Иду

Глава 1

Сегодня я никуда не спешу. Нет, немного не так: «сегодня» слишком большое, непредсказуемое, наверняка разобьется на разные части, в которых будет и спешка, и заботы, и тревоги. Я не спешу сейчас, в какой-то неведомый момент времени - неведомый потому, что пока не имеет окончания. Он уже возник, я в нем и никуда не спешу, но сколько продлится «не спешу», мне неведомо. Я постараюсь, чтобы момент обрел протяженность и длительность, потому, первым делом, долой телефон. Он проводник тревог, прародитель забот и проблем, нарушитель тишины и покоя, способный скомкать хранимый мной момент, когда я никуда не спешу, и выбросить в урну несбыточных планов. Я остаюсь без связи с привычным миром, с которым всегда на расстоянии звонка, но такова плата за момент. Зато теперь момент только мой - отдав связующую нить, на время пока неизмеримое, имеющее начало, но не конец - я купил себе его. Мой момент. Никто не позвонит и не напишет, не прервет его течение. Чудное ощущение, но я им наслаждаюсь.

Движение и взгляд. Нельзя стоять, ноги сами ведут меня к какой-то цели, их цели, не моей, они создают движение, передвигают меня в пространстве, за это требуют какой-то смысл – тоже плата. Я даю им цель в качестве смысла, но полагаюсь в выборе цели на них самих. Тройка-Русь и пара ног, несите меня… вперед. У самурая есть путь, я же довольствуюсь направлением. Вперед и только вперед и не так важно, что «вперед» извилисто, богато поворотами, развилками и обходами. Как писал Жюль Верн, «капитан Гаттерас неуклонно стремился к северу». Печальная история о покорителе Северного полюса, потерявшего разум, но не утратившего направление… Пронзительная книга, в подростковом возрасте потрясшая воображение – сейчас боюсь ее открывать, чтобы не нарушить очарование из прошлого. Не знаю, где мой север и чего я там ищу, но куда-то я иду.

Взгляд. Люблю небо и его высь, люблю деревья и листву, вечно перешептывающуюся с ветром, люблю отблески солнца в оконных стеклах, но пока мой взгляд прикован к земле. Верх, право, лево, всё здесь, совсем рядом, но очи опущены долу. Не из смущения или страха, ни того, ни другого нет в помине, хотя нет, страх всё же есть – засмотреться и увлечься, и потерять отведенный мне момент. Окрест великое множество домов изящной и не очень архитектуры, природа оживает после холодной зимы и пестрит красками, люди освобождаются от меховых коконов, обретая привычный вид и красоту - подняв глаза, легко потеряться, утонуть в потоке чужого движения. Я берегусь от сторонних мыслей, не даю глазам пищи – подобно канатоходцу, рискующему в любую секунду потерять равновесие и улететь… почему канатоходцы улетают вниз, как мертвые птицы? Хрупкие создания, живущие балансом - неверный шаг и ты срываешься в последний полет. Потому что весь смысл - в жизни: пока она есть, есть и баланс… или всё наоборот, и баланс первичен?

Мои шаги верны, я иду фарватером из серого асфальта. Я не могу с него упасть, я уже внизу – ниже неба, домов и деревьев, но если подниму голову, то не удержу мой момент, растворюсь в нахлынувших впечатлениях. Земля под ногами устойчива, она монолит и якорь, не порождает стремлений и ненужных размышлений. Голова чиста, ток мыслей тих и неспешен, можно почти насладиться безмятежностью – почти, потому что наслаждение тоже опасно, тоже может сбить с пути. Достаточно почувствовать уют. Наверное, не очень подходящее слово, «уют» предполагает статичность, стены и потолок, плед, глинтвейн и полумрак, но что поделать, если дорога без цели и конечного пункта дарит мне уют.

Асфальт по идее безвестного гения, создавшего его, задумывался единым и неделимым слоем поверхности куда-то устремленной дороги. Дорога может быть прямой и извилистой, любой, даже кривой, но ее защитный панцирь, серый, как мгла асфальт обязательно ровный и стремительный, геометрически выверенный. По первоначальной задумке. В неидеальном, зато реальном мире, вместо зеркальной глади волны, провалы и трещины. Чистый хаос. Я думаю о бесконечной длани великана, испещренной великим множеством изломов и линий - линий огромной великанской жизни. Я крошечным муравьем ползу по ней, боясь поднять голову, отмечая каждый изгиб, каждую черточку. Раздолье для практикующего хироманта, столько тайн и закоулков, внезапных виражей предначертанной, но неуловимой судьбы - мне же совсем не нравится ощущать себя букашкой, исследователем чужих папиллярных узоров. И воображение уносится на полюс, может Северный (снова здравствуй, капитан Гаттерас!), может Южный (до новых встреч, капитан!), для меня они близнецы, хоть и географические антиподы. Безбрежный океан глубокого белого минуса, без намека на присутствие глуповатых пингвинов, вечно косплеящих американского Чарли Чаплина, или милых сердцу русского человека снежных мишек - а как без них разберешь на который из полюсов тебя занесло? Ни указателей, ни верстовых столбов. И обыденная серость асфальта превращается в выжигающую белизну, глазам почти больно, они захлебываются в одном единственном цвете без берегов, границ и оттенков, полная дезориентация в пространстве тянет рассудок на дно. На помощь приходят расщелины, прорехи во льду, оставленные гигантами (а кем еще?) зарубки на хладном теле вечной мерзлоты. Зубастые, ощетинившиеся острыми краями разломы, провалы и пропасти, что ведут прямиком в застывший ад, но дают взгляду зацепиться хоть за что-то, вынырнуть из ослепляющей пелены. Я бреду как в бреду, укутавшись в безмолвие, ловлю прорехи в белом полотне, обхожу их стороной, натыкаюсь на новые изъяны полюсного бытия, маневрирую, пытаясь остаться в родной мне плоскости, не променять горизонт на влекущую вниз вертикаль.

Всхлип ребенка. Тихий, но громогласный в немой тиши Северной окраины (или Южной оконечности), его достаточно, чтобы нарушить уединение разума, а ледяной монохром обратно нарядить весной и заковать в асфальтовую броню. Смертельные расщелины вновь становятся всего лишь рытвинами на дороге, а броня словно побита в сотне безжалостных баталий, укрывшихся от внимания дотошных историков. Младенец хнычет, молодая мама ищет правильные интонации, слова и доводы пока бессильны, зато сокрытая в звуках нежность убаюкивает и дарит блаженный покой. Даже мне, случайному прохожему, что идет через Северный и Южный полюс, минуя осмысленные цели и внятные маршруты.

Огибаю коляску, что эвакуировала меня из снежного плена, рассеянно улыбаюсь девушке, что владеет волшебным даром – зачаровывать разновозрастных несмышленышей двусложными материнскими мантрами. «Баю-бай». Малыш затихает, а я ложусь на прежний курс, следую путями асфальта.

Секундная стрелка наматывает время на ось бытия. Или небытия. Почему антагонисты так схожи? Мои умные часы настолько умны, что обходятся без стрелок и осей. Пиксели перемигиваются с байтами, экран рисует и перерисовывает числа, зачем-то делит часы на минуты. 10:58. Здесь время не живет, ему не задержаться среди призрачных пикселей, оно чуждо диодам. Уцепилось в сумасшедшую секунду, без устали вертящую «солнышко» на размеченном римскими символами циферблате… не уцепилось, оседлало, конечно, оно на кончике стрелки, летит и летит вперед по замкнутому кругу - лишь седая история идет по спирали, вечно же юное время зациклено в плоскости, прикрытой закаленным стеклом, защищенным от царапин.

Магия «механики», клетка для четвертого измерения. Я не рискую запирать всемогущее время в шестеренки и пружины, лучше пусть умный электронный прибор и дальше делит часы на минуты. 10:59. Время здесь не живет, иначе бы оно сломалось через мгновение, когда придет черед делить две единицы на два нуля. Мне хорошо и без времени, пусть таймер замрет, а вселенная перестанет тикать. И наступит тишина. Очень-очень деликатная, меж двух секунд, той, что уже прошла и той, что еще не наступила. Ее деликатность в возможности подождать, дать мне долгий-долгий миг, без протяженности и обязательного финала. Следующая секунда непременно случится, но я должен проскользнуть между Прошлой и Следующей, потому что никуда не спешу. Мне уже не надо туда, где я был, и я не спешу туда, где буду. Дорога из серого асфальта не ведет меня никуда. И негде. И никогда. И если я сумею схватит и удержать это ощущение хоть на один не-миг, я обязательно что-то узнаю, обязательно что-то пойму.

Но прохудившееся небо роняет капли дождя, шумит ветер, хлопают раскрывающиеся зонтики, и тишина испаряется вместе с ненаступившим волшебством. Это ничего, значит, еще не время для не-мига. Впереди еще много не-времени для не-мига - ведь я никуда не спешу.