И пошла писать губерния...

Глава 1 Прокурорский надзор

Дела прокурорского надзора Смоленского окружного суда. Песочного цвета бумажные папки с вычурным печатным шрифтом на конец 19 века, и тёмно-зелёные, подписанные от руки, в начале века 20-го. Сколько же всего разного-интересного кроется в их бумажном чреве. Тут уж, как говориться, каждой твари по паре. И тебе воры с мошенниками, и грабители с убийцами, и политические в наличии.

Помощник акцизного надзирателя 2-го округа Смоленской губернии Василевский получил сведения, что в сельце Тестове Красноболотовской волости Дорогобужского уезда в доме мещан Милеевых устроена тайная винокурня. Нагрянув 19 марта 1874 года в Тестово с полицейскими, Василевский действительно обнаружил целый винокуренный завод, устроенных братьями Василием, Владимиром и Фёдором Милеевыми в огромном подвале под сараем на дворе их жилого дома. Выдала преступное предприятие высокая дымовая труба, шедшая прямо от земли у одной из стен оного сарая и заведённая через стену жилого дома в трубу русской печи на кухне. В том же сарае обнаружена 20-ти вёдерная бочка с бардой. Неподалёку от неё находился скрытый вход в подземелье. В том подвале с бревенчатыми стенами, потолком и земляным полом был обнаружен полицейскими винокуренный завод со всем необходимым для производства вина оборудованием.

На допросе в окружном суде помощник акцизного надзирателя Василевский заявил, что с полицейскими они застали винокурню в работе. «Затор только что был отворён, даже сусла ещё были не совсем разработаны, паровик и печь горячие. Два квасильных чана с бражкой в последовательном брожении суточной и двухсуточной спелости. Перегонный аппарат, правда, был в бездействии». Также Василевский добавил, что у отца Милеевых в Ельне был в недалёком прошлом свой винокуренный завод.

Пётр Степанов, также выступивший свидетелем на суде, показал, что Василий Милеев не раз закупал у него большие объёмы ржаной муки (до 32 пудов), отговариваясь, якобы мука нужна для пропитания работавших на него плотников. По показаниям других свидетелей полугар у Милеевых постоянно покупали мещанка деревни Михайловки Дорогобужского уезда Анна Салелкина и Евдокия Филипповна Тетерина. Однако их вину суд доказать так и не смог. К штрафу был осуждён принявший на себя всю ответственность Василий Андреевич Милеев. Чтобы понимать объёмы производимого на подпольном заводе вина, скажем, что штраф был выставлен Милееву в сумме по тем временам астрономической: семнадцать тысяч восемьсот девяносто три рубля 50 копеек, из которых 35 рублей 10 копеек — тройная цена патента, 5 674 рубля 50 копеек стоимость акциза и 11 049 рублей собственно штраф в двойном размере акциза на выкуренное и реализованное хлебное вино.

У Владимира Семеновича Высоцкого есть замечательная «Песенка ни про что или что случилось в Африке». Но вот что касаемо тезиса «что в лоб ему, что по лбу, всё едино» тут бы с ним вряд ли согласился бельский мещанин Иван Петрович Каптелов. По лбу это больно и даже где-то обидно. Ну да обо всём по порядку.

Во второй половине марта 1882 года на пристани города Белый Смоленской губернии загружались для похода в Ригу барки местного купца Синягина. Караван он собрал немаленький, поэтому разные барки грузили разные артели. В одной из них были бельские мещане Иван Петрович Каптелов, Захар Тихонович Заренбин, Андрей Николаевич Здонский, Иван Петрович Шевельков и Василий Михайлович Шевельков. А вот вторая артель состояла полностью из крестьян Бельского уезда, и руководима была крестьянином деревни Крылово Алексеем Осиповым. Мещане таскали хлеб на барку по широкой доске, кою после работы оставляли на пристани. А вот 17 марта доску они на месте не нашли. Каптелов углядел знакомую доску у артели Осипова, и без слов попытался её забрать. После чего незамедлительно получил по лбу берёзовым колом, взыграла в оппонентах вечная нелюбовь деревенских к городским.

На следующий день полицейский надзиратель 2-й части города Белого составил протокол об избиении крестьянами артели Осипова Ивана Каптелова. По словам свидетелей, упавшего от удара колом по голове Иван Петровича ещё долго пинали и били дрекольем артельщики Алексея Осипова. Спрошенный Осипов не желая выдавать виновного, показал полицейскому, что драка действительно началась из-за доски, а вот кто приголубил Каптелова колом по голове, он, Осипов, не видел. Уездный врач Максимилиан Дейч, обследовав Ивана Каптелова в присутствии понятых безземельного крестьянина Будинской волости Василия Семёнова и крестьянина Егорьевской волости деревни Толстяков Нила Егорова, выдал заключение о лёгком вреде здоровью потерпевшего. Рана находится на палец выше переносья, S-образной формы с неровными краями, высотой около ¾ вершка и шириною не более 1/8 вершка. Проникает же оная рана, по словам уездного врача, вглубь до лобной кости.

К 25-му марта, исполняющий должность судебного следователя 14 участка Смоленского окружного суда Краевский уже имел полное представление о случившемся. В протоколы были занесены показания самого Каптелова (бельский мещанин, 48 лет, малограмотный, православный, не судимый, проживает во 2-й части Белого в собственном доме), его коллег по артели грузчиков Василия Михайловича Шевелькова (50 лет, православный, малограмотный, не судим, проживает во 2-й части Белого в собственном доме), Ивана Петровича Шевелькова (24 года, православный, малограмотный, не судим, проживает во 2-й части Белого в собственном доме) и Андрея Николаевича Здонского (22-х лет, православный, неграмотный, не судим, проживает во 2-й части Белого в собственном доме). Все они в один голос утверждали, что Каптелов был прав в своём требовании вернуть широкую доску, ибо без неё работа артели по загрузке очередной барки Синягина встала бы. Но вот виновного в нанесении раны Ивану Петровичу бельские мещане назвать не могли. Кто их там лапотных разберёт.

Имя вредителя назвала, к большому удивлению следователя Краевского, жена Ивана Каптелова Татьяна Петровна (46-ти лет, неграмотная, не судима, православная). Вот уж действительно, язык до Киева доведёт. В доме бельской мещанки Марфы Ильиничны Колесниковой проживает Василиса Гаврилова, которая рассказала Татьяне об избиении её мужа. В тот день она, как и всегда, просила милостыню на пристани, и видела, как Иван Каптелов получил колом по голове. А вечером того же дня ей назвал имя преступника её зять Ефим Лукьянов. Ударил колом по голове Каптелова якобы крестьянин Покровской волости Бельского уезда Павел Фокин. Ефим на допросе эту информацию следователю не подтвердил, сказав, что не был в тот момент на пристани и не видел, кто ударил Каптелова. На запрос следователя Краевского Покровское волостное правление в лице волостного старшины Тихона Борисова и писаря А. Болдина донесло окружному суду, что Павел Фокин получил паспорт для проживания в городе Риге и ушел вместе с караваном купца Синягина.

Собрав все показания, следователь Краевский направил дело в Смоленский окружной суд, написав в заключении, что просит закрыть дело о нанесении лёгких телесных повреждений Ивану Петровичу Каптелову за недостаточностью улик. Однако прокурор окружного суда вернул дело на доследование, указав следователю, что по букве закона при невозможности определить лицо нанесшее ранение, ответственности подлежат все участники драки. Краевский снова взялся за Алексея Осипова. Тот же «на голубом глазу» врал, что не знает большую часть своих артельщиков, ибо набирал их уже на пристани Белого. Вытянуть из артельщик Осипова Краевский смог, помимо Павла Фокина, имя только одного грузчика крестьянина Покровской волости Бельского уезда Андрея Евдокимова. Этот двадцатичетырёхлетний мужик в недавнем прошлом был судим за кражу в городе Риге. Но и он, как оказалось, уплыл с караваном Синягина. Дело зашло в тупик. Через пару лет вялотекущего следствия прокурорский надзор закрыл-таки дело за недостаточностью улик.

10 мая 1892 года в местечко Починок Смоленской губернии прибыл неизвестный человек. Явившись к приставу 1-го стана Ельнинского уезда Прокоповичу, он представился коллежским советником Павлом Александровичем Козловским. В удостоверение своей личности предъявил билет, выданный Брянским уездным полицейским управлением 20 ноября 1891 года сроком на 1 год за номером 139. Прожив в Починке три дня, назвавшийся Козловским выехал, а 27 мая явился в губернском городе Смоленске к приставу Подлуцкому, предъявив те же документы. И затерялся в большом городе. Полицейским расследованием было установлено, что под именем коллежского советника Козловского скрывается персидский подданный Николай Иванович Керимов, состоящий под гласным надзором Брянского полицейского управления. Вскоре Керимов был обнаружен проживающим в Смоленске на Верхне-Донской улице в доме Иванова. Персидский подданный Николай Иванович Керимов, 43-х лет, привлечён к суду постановлением прокурора Смоленского окружного суда согласно статье 977 Уложения о наказаниях за проживание в Ельнинском уезде и городе Смоленске по чужим документам.

2 января 1893 года отставной бомбардир Гаврила Иванов, церковный сторож села Городец Юхновского уезда ушел после обеда из дому, сказав жене, что отправляется в деревню Малое Виселёво (Хохловку) в гости. Вернулся он ещё засветло, пребывая в испуганном и встревоженном состоянии. Жене своей Федосье Семёновой Гаврила поведал, что в гостях у отставного рядового Андрея Иванова при большом скоплении народа он поссорился с жителем Малого Виселёво Спиридоном Ивановым, который в непотребно пьяном виде взялся выгонять его из избы. Когда Гаврила выходил, подскочивший сзади Спиридон ударил его кулаком в затылок, от чего отставной бомбардир упал и сильно ударился боком о притолоку двери. Через несколько дней, а именно в пятницу Гаврила отправился в Юхнов для получения пенсии и подачи жалобы мировому судье на Спиридона Иванова. Вернувшись из города на следующий день, он пожаловался жене, что очень устал и «ноги у него подламываются». Испивши колодезной воды, Гаврила улегся на лавку, на которой и пролежал пару дней, ничего не ев и жалуясь на боль в груди и особенно в правом боку. 14 января отставной бомбардир Гаврила Иванов умер.

На следующий день в Городец явился Аксиньинский волостной старшина Емельян Егоров. С крестьянами деревни Костюков Сергеем Дмитриевым, Иваном Никифоровым и Григорием Григорьевым они застали над телом умершего церковного сторожа рядом с безутешной вдовой ещё и бьющегося в истерике Спиридона Иванова. Тот крестясь бил поклоны в сторону красного угла и, вытирая сопли, голосил, мол Гаврила Иваныч, друг любезный прости меня грешного, помнить тебя буду как родного отца. Узнав от вдовы о новогодней стычке в Хохловке, волостной старшина долго не думал. И тело умершего Гаврилы и плачущего Спиридона отвезли в Юхнов.

Только 8 февраля 1893 года, собрав повестками в селе Климове всех свидетелей, судебный следователь 19 участка Смоленского окружного суда начал расследование. Федосья Семёнова утверждала, что муж её умер именно от травм, полученных при падении от удара в затылок от Спиридона Иванова. Мол, Гаврила человек был порядочный, не буйный, водки не пил, отличался завидным здоровьем. Во всём виноват чёртов Спиридон. Показания крестьянки Варвары Козьминой из села Городец о том, что пьяный Гаврила простудился, возвращаясь из Костюково, где оставил лошадь, одолженную для поездки в Юхнов, она опровергала. Ничего подобного я ей не говорила, уверяла вдова. День был морозный, ну дак и муж мой, Гаврила свет Иваныч одет был как надо. Полушубок, тулуп, валяные сапоги. Варька-злодейка на Гаврилу моего наговаривает, потому что сын её на дочке Спиридона Иванова женат.

30-летний запасной рядовой Андрей Иванов крестьянин деревни Малое Виселёво Рупосовской волости Юхновского уезда подтвердил следователю, что в его избе на второй день Нового года собралась большая компания. Играли на гармошке, пели и танцевали. После обеда пришёл церковный сторож села Городец Гаврила Иванов, присел на лавку и закурил трубку, наблюдая за весельем. Он был частым гостем у Андрея, любил выпить, но в этот раз был трезв. А вот явившийся вскоре после него Спиридон Иванов, пьян был до изумления. Что там в его затуманенной голове перемкнул «зелёный змий» неизвестно, но Спиридон взялся гнать Гаврилу из избы, мол, портит оный Гаврила всё веселье. Хозяин усадил дебошира на лавку, а Гаврила встал и пошёл к выходу. Он уже был у самых дверей, когда Спиридон прыгучим барсом рванул с лавки и ударил церковного сторожа кулаком в затылок. Гаврила упал и сильно, аж треск по избе пошёл, ударился о притолоку. Спиридона тут же вытолкали за дверь, а Гаврила Иваныч, посидев немного на лавке, ушёл домой.

Хотя крестьянство и почитало Спиридона Иванова виновным в гибели церковного сторожа села Городец, оформивши все показания, судебный следовать 24 февраля 1893 года написал заключение, в котором снимал со Спиридона обвинение в нанесении смертельных побоев. К делу прилагалось заключение судебно-медицинского вскрытия, по которому Гаврила Иванов умер от болезни легких, которая, видимо, давно уже прогрессировала. Тем и объяснялись его жалобы на боль в груди. Прокурор Смоленского окружного суда статский советник Эдмонд Юльевич Вейцлер постановление судебного следователя 19 участка утвердил.

12 августа того же 1893 года во второй части города Белого в трактире бельского мещанина Ивана Григорьевича Татарского, что во 2-й части города Белый, крестьянин Бельского уезда Пётр Иванович Иванов, он же Тевиленков, позволил себе в пьяном виде площадную брань в адрес Государя Императора. За что был трактирными служителями доставлен к частному приставу. Тот составил рапорт о происшествии и отправил его для разбирательства в Смоленский окружной суд. Дело как особо важное сразу попало под прокурорский надзор.

Из статистического листка прокурора Смоленского окружного суда:

Петр Иванович Иванов (он же Тевиленков), 50 лет, место рождения: деревня Аксёнино Бельского уезда; постоянное место жительства: деревня Потеряловка Городковской волости Бельского уезда; рождение: законное; звание: крестьянин; русский, православный; женат на крестьянке Марии Афонасьевой, имеется пятеро сыновей, из которых четверо живут при нём, и двое замужних дочерей; занятие или ремесло: хлебопашество; степень имущественного обеспечения: два надела и пять десятин собственной земли в деревне Потеряловке; неграмотный; за границей не был; обвиняется по статье 246 уложения о наказаниях в оскорблении Его Величества; преступление совершено в городе Белом Смоленской губернии единолично; находится по месту проживания под надзором полиции.

Больше месяца в окружном суде думали-рядили, чтобы вынести пьянице и буяну такой приговор: арест на семь дней при волостном правлении.

Не давало скучать господину прокурору окружного суда и Смоленское уездное по воинской повинности присутствие, периодически подкидывая для разбирательства дела уклонистов от воинской службы. Вот, например. 3 апреля 1900 года Смоленская городская управа препроводила в Смоленское уездное по воинской повинности присутствие список ратников ополчения 2-го разряда, подлежащих по смене семейного положения причислению в 1-й разряд. Среди прочих был показан смоленский мещанин Александр Яковлевич Курков 1897 года призыва. Основанием для его причисления в 1-й разряд ратников ополчения было указано рождение в его семействе двух братьев: Николая, подлежавшего призыву в 1900 году и Якова 1882 года рождения. На запрос присутствия городская управа показала, что Николай и Яков Курковы внесены в посемейные списки по сообщения от 1899 года, сделанному Управлением смоленского мещанского старосты. Ранее же, как указывали члены городской управы, она не имела сведений о рождении младших Курковых.

Из призывного списка 1897 года видно, что Александр Яковлевич Курков показан в нём единственным сыном в семье, и на этом основании воспользовался льготой по призыву и по вытянутому жребию зачислен в ратники ополчения. Хотя по своему семейному положению должен был быть отправлен в войска. Так как по законам Российской Империи зачисление в военную службу лиц, ранее освобождённых от службы, а также их наказание за уклонение от воинской повинности согласно Уложению о воинской повинности, может последовать только по решению судебной инстанции, то рапорт уездного по воинской повинности присутствия о возбуждении дела согласно статье 389 Устава о воинской повинности в отношении Александра Яковлевича Куркова был направлен в Смоленский окружной суд.

Политика, ох и неблагодарное дело. А делать нечего, дела против государства курирует прокурор окружного суда. Кого только не затянуло в водовороты революционной борьбы. Не избежали этого даже ученики флёновского сельскохозяйственного училища, что открыла княгиня Мария Клавдиевна Тенишева. Дело было в деревне Раздорово Смоленского уезда. Сотский Новиков (один из низших чинов полиции на селе. Свои обязанности исполнял, как правило, безвозмездно, в порядке натуральной мирской повинности.) явился в Раздорово к десятскому (выборное должностное лицо из крестьян для выполнения полицейских и различных общественных функций. Обычно избирался на 10 дворов.) переговорить об исправлении дорог. Нежданно-негаданно, можно сказать, прям откуда ни возьмись, в разговор должностных лиц влез сынок десятского Михаил Емельянов, ученик флёновского сельхозучилища. Сей распропагандированный балбес заявил бате и его гостю, что инструкция о содержании в порядке сельских дорог давно устарела. Да и вообще, вещал молодец, полиция, духовенство и чиновничество живет только трудом крестьян. На глазах впавшего в ступор отца и уже роющего землю копытом сотского, почуявшего политическое дело, Мишка вынул из сундука написанную от руки прокламацию и вручил её Новикову для ознакомления. При этом пытался растолковать старшему товарищу, что освобождение крестьян от крепостной зависимости было, якобы, достигнуто бунтом. Вот и сейчас тем самым бунтом крестьяне смогут отобрать у помещиков землю и, поделив её промеж собою, зажить счастливо. Новиков поинтересовался, мол, «…это где же ты, злодей, набралси таких идей?…» счастливый Мишка сказал, что в его училище много ходит таких прокламаций.

Надо ли говорить, что в самом скором времени Михаил Евдокимов оказался в камере судебного следователя, а рядом за столом товарищ прокурора окружного суда уже оформлял дело прокурорского надзора. Шмыгая носом, Михаил объяснил судебным чинам, что переписал прокламацию с подлинника, взятого у его одноклассника Дмитрия Зыкова. Вызвали на допрос Зыкова. Тот рассказал, что печатную прокламацию нашёл на Риго-Орловской железной дороге, когда заменял на дежурстве мать свою — барьерную сторожиху. Перечислил он и фамилии учеников, которым давал прокламацию читать — Сафонов, Давыдов и Алексеев. Антипка же Киселёв взял прокламацию и цельную неделю у себя держал. Из Киселёва вытрясли ещё несколько фамилий. Прокламацию читал ученик Аникеев, а также Антип показывал листовку ученицам Селивёрствовой и Дороновой. Михаил Емельянов, Дмитрий Зыков и Антип Киселёв привлечены к ответственности в качестве обвиняемых по 2-й части 251 статьи Уложения о наказаниях. Копия с дела направлена Министру юстиции.

А дальше закружило-понесло… «Вихри враждебные веют над нами…» Злые завихрения Русско-японской войны и первой русской революции так всё перепутали в судьбах смолян, так закрутили некоторых из них, что смешали всех и вся. А иногда из этих вихрей вылетала и шальная пуля, бьющая точно в цель.

С середины марта 1903 года крестьянин деревни Гороховка Хохловской волости Смоленского уезда Василий Егорович Егоров стал работать на катушечной фабрике Гернгарди в Смоленске. Двадцатисемилетний крестьянин быстро попал под влияние социалистов-революционеров, организовавших среди рабочих фабрики свою ячейку. В первых числах апреля Егоров был задержан полицией за хранение и распространение запрещённой литературы.

Из статистического листка прокурора Смоленского окружного суда:

Василий Егорович Егоров, 27 лет, место рождения: д. Гороховка Хохловской волости Смоленского уезда; рождение: законное; проживает: д. Гороховка, на катушечной фабрике Гернгарди с марта 1903 года; крестьянин, великоросс, православный; женат, имеет двух малолетних детей, жена и дети живут в деревне; степень имущественного обеспечения: у отца его три надела пахотной земли в д. Гороховка; грамотный, закончил в 1891 году двухклассное министерское училище в имении Вонлярово; задержан за распространение и хранение запрещённой литературы в г. Смоленске; задержан под своим именем.

После дачи показаний следователю Егоров продолжал жить и работать на фабрике под особым надзором полиции. А прокурор окружного суда статский советник Дмитрий Петрович Стремоухов тем временем запрашивал Министерство внутренних дел, а что собственно делать с этим олухом. К злостным революционерам его отнести нельзя. Из Министерства внутренних дел ответили, что по всеподданнейшему докладу господина Министра юстиции Государь Император Высочайшим повелением назначил наказание Василию Егорову в три месяца тюремного заключения и год под гласным надзором полиции в Гороховке. Посадили Егорова в тюрьму в декабре, а уже к окончанию своего трёхмесячного заключения он сдал прокурору окружного суда тех, кто на фабрике Гернгарди его распропагандировал. Под арестом оказались работник фабрики Константин Станиславович Шупорис, который и ввёл Егорова в антиправительственное сообщество. Раза три Егоров ходил с Шупорисом на сходки на которых присутствовали другие рабочие фабрики Гернгарди и некоторые рабочие с завода купца Будникова.

Оказавшийся в тюрьме 26 апреля 1905 года Шупорис, поначалу себя виновным не признал. Однако к 4 мая вызвал товарища прокурора надворного советника Николая Николаевича Чебышева на разговор. В беседе Шупорис рассказал, что ещё в 1901 году познакомился с бывшим студентом Василием Клестовым, который стал давать ему разную литературу, в том числе и нелегальную. Однако вскоре отец его, Шупориса, найдя у сына запрещённые книжки, наказал его и общение с Клестовым прекратилось. Весной 1903 года рабочий фабрики Гернгарди Василий Константинович Леонов познакомил Константина Шупориса с сыном смоленского банкира Максимилианом Эдуардовичем Швейцером, который просил называть его «Павел Иванович». Именно Швейцер, познакомившись через Шупориса с Василием Егоровым, стал снабжать последнего нелегальной литературой и деньгами. Через Егорова назначались сходки, которые Швейцер проводил на Московском шоссе близ Смоленска. В начале июня 1903 года Швейцером был организован «Солдатский праздник», проведённый неподалёку от летних полковых лагерей 1-й пехотной дивизии. На «Солдатском празднике» присутствовали кроме Швейцера и Шупориса рабочий Тимофей Гаврилович Суслов, Рахиль Цигельман, известная в революционных кругах под псевдонимом «Анна Ивановна». Рабочий Андрей Андреев привёл на сходку около десятка своих коллег. Также присутствовало около сотни солдат разных полков. Для них была приготовлена закуска, которой распоряжался солдат Невского полка Нисель Дайновский. Все речи на «Солдатском празднике» носили антиправительственный характер.

В виду чистосердечного признания Константина Шупориса выпустили из тюрьмы под особый надзор полиции. В тюрьме же оказались рабочие Тимофей Суслов, Андрей Титов и рядовой Невского полка Нисель Дайновский. По розыску Максима Швейцера выяснилось, что он за границей. Рахиль Цигельман скрылась ещё в 1903 году, когда проходила обвиняемой по делу мещанина Берестянского и крестьянина Яночкина.

В начале 1905 года в вяземской тюрьме на свидании с братом Николаем был задержан полицейскими Анатолий Николаевич Медведков. Задержан был за передачу брату нелегальной литературы и пары стальных пилок. Николай пытался передать на волю через брата пару писем, которые Анатолий при задержании попытался съесть. Однако же один из городовых, прибывших по просьбе начальника тюрьмы вместе с частным приставом, схватив Медведкова за горло, проглотить письма не дал. Вся нелегальная литература, а также найденные при обыске камеры Николая Медведкова записки были отправлены начальнику Смоленского губернского жандармского управления генерал-майору Громыко. Большой жандармский начальник, изучив бумаги, порешил, немного-нимало, что вскрыта нелегальная организация, целью которой была организация покушения на Государя Императора. Подозревать начальника жандармского управления в употреблении «палёного» коньяка было бы, наверное, глупо. Тут скорее всего вступает в игру литраж употреблённого генералом Громыко янтарного напитка.

Итак, помощник начальника губернского жандармского управления подполковник Гладышев получает приказ о начале охранного расследования в отношении братьев Николая и Анатолия Медведковых. Гладышев ничтоже сумняшеся приписывает к «организации» Медведковых двух их двоюродных братьев и проходившую по сводкам жандармов революционерку Ольгу Дмитриеву. Однако ж дело застопорилось. Сидевший в вяземской тюрьме за революционную деятельность Николай Медведков, выслушав Гладышева, выразился в том ключе, что, мол, вы мундиры голубые «совсем ухи объелись?» И отказался по новому делу с кем бы то ни было общаться. Братец его Анатолий, посаженный после памятного свидания в соседнюю камеру, признал свою вину только в хранении нелегальной литературы. И мило улыбаясь помощнику начальника жандармского управления, предлагал поискать улики о создании организованного преступного сообщества. Скрытое наблюдение за двоюродными братьями Медведковых не дало никаких результатом. Законопослушные обыватели и только.

Всё время расследования Гладышева Анатолий Медведков бомбардировал все губернские инстанции прошениями о переводе в тюрьму губернского города. Я, мол, там живу, почему же меня держат в Вязьме? И ведь добился перевода. А на второй день пребывания в тюрьме Смоленска написал начальнику тюрьмы прошение с просьбой собрать консилиум врачей для обследования состояния его здоровья. Вяземские, мол, доктора его не устраивали, а вот медикам из губернского города он полностью доверяет. И эскулапы признали здоровье Анатолия Николаевича Медведкова совершенно подорванным. По медицинским показаниям он не мог содержаться в тюрьме. Вскоре его и выпустили. А через месяц подполковник Гладышев направил дело Медведковых прокурору Смоленского окружного суда с просьбой о закрытии за недостаточностью улик.

25 июля 1905 года в местечке, называемом смолянами Новая Ямщина, неподалёку от летних лагерей 1-й пехотной дивизии в заросшем кустарником овраге обнаружен труп неизвестного с двумя огнестрельными ранениями. Следствие установило, что погибший — Хаим Иоселевич Адаскин, 17-ти лет, смоленский мещанин. По словам его брата Нисона, Хаим 24 июля около четырёх часов пополудни ушел из дома получить деньги с должников — лавочников в Новой Ямщине. Уездный врач Рутковский, производивший вскрытие, установил, что Хаим Адаскин погиб от сквозного пулевого ранения в районе крестца, в результате которого была разорвана левая подчревная артерия. Вторая рана оказалась касательной. Из-за характера ранений следствие не смогло определить из какого оружия был застрелен молодой еврей.

Вы спросите, а почему это убийство попало в дела прокурорского надзора. Всё дело в событиях 24 июля 1905 года, состоявшихся неподалёку от воинских лагерей. Именно в тех местах Максимилиан Швейцер проводил «Солдатский праздник» от партии социалистов-революционеров. Вот и теперь эсэры собрались в том же месте и взялись вести агитацию среди нижних чинов. Но то ли не на тех напали, солдатики оказались верными присяге, то ли забыли главное, что было у Швейцера на «Солдатском празднике» — организовать закуску для нижних чинов. Ротные фельдшеры Нарвского пехотного полка Алексей Вихорев и Александр Барышников перед вечером доложили дежурному по полку капитану Дашкову, что в овраге за лагерями собралась сходка подозрительных людей. Оные молодые люди зазывают к себе солдат, читают им какие-то прокламации и склоняют к неповиновению начальству, уверяя, что если несколько человек взбунтуются, то полк на театр военных действий на Дальний Восток не пошлют. Капитан Дашков приказал поручику Беляеву и зауряд-прапорщику Мельникову взять по полуроте солдат, и на месте сходки задержать все принимавших в ней участие нижних чинов. Полуроты развернувшись в цепь, с двух сторон подошли к месту сходки, задерживая всех встреченных молодых людей и барышень на своём пути. Всего было задержано 24 человека, препровождённых после под конвоем в Смоленское губернское жандармское управление. Поручик Беляев и зауряд-прапорщик Мельников утверждали, что в сторону солдат некоторые убегавшие в овраг революционеры стреляли из револьверов. На это Беляев приказал троим нижним чинам из своей полуроты открыть ответный огонь. Произошло всё это около восьми часов вечера. А утром неподалёку в овраге был найден труп Адаскина. Поначалу военное начальство отказалось указать фамилии стрелявших солдат.

Ходивший из Новой Ямщины за своими лошадьми Шлёма Буркевич показал следователю, что видел, как нижние чины у оврага гонялись за каким-то молодым человеком, после чего раздалось несколько выстрелов. На вопрос Буркевича, что, мол, происходит, проходившие мимо солдаты отвечали, что кто-то из солдат то ли подстрелил, то ли убил еврея. Задержанные на сходке Татьяна Костюшко, Татьяна Жмуркина и Люба Фрадкина показали следователю на допросе, что пока они находились под охраной военных, какой-то солдат, краснорожий, полный, по-видимому выпивший, хвастался своим сослуживцам, что застрелил убегавшего еврея. Я, говорит, ему кричу, чтобы он стоял, а он всё бежит. Я выстрелил, он упал, даже через голову перекувыркнулся…». На запрос судебного следователя командир 3-го Нарвского пехотного полка ответил, что дознания среди нижних чинов кто стрелял произведено не было. Однако только рядовой Даниил Николенко предъявил дежурному по полку капитану Дашкову свою винтовку без двух патронов в обойме.

Судебный следователь по важнейшим делам по окончании следствия в своём заключении по делу просил прокурора окружного суда передать дело по подсудности в управление смоленского уездного воинского начальника для направления в органы военного суда. Но наказания для Николенко не последовало. Вместо этого в газете «Днепровский вестник» был опубликован приказ по Нарвскому полку, в котором командир полка объявлял нижним чинам за службу «спасибо» и награждал денежными премиями Вихорева, Барышникова и некоторых других солдат, отличившихся при разгоне сходки революционеров. Благодарности от командира полка получили капитан Дашков, поручик Беляев и зауряд-прапорщик Мельников.

А в губернском городе Смоленске всё неспокойней. И уже гремит над вокзалами железной дороги «Варшавянка» — объявили забастовку железнодорожные служащие. 13 октября 1905 года к рядовым 306 Ковровского пехотного полка Андрею Панькину и Михаилу Горохову обратился товарный кондуктор станции Смоленск Риго-Орловской железной дороги Иван Васильевич Татаринов. Сей муж попытался объяснить нижним чинам, присланным усилить силы полиции и станционных жандармов в борьбе с забастовщиками, что цель забастовки — улучшить положение крестьянства. Поэтому солдаты, как выходцы из того же сословия, должны не разгонять, а сплотиться с бастующими и поддержать требования революционных масс. Выслушав кондуктора, солдаты, плюнув, послали Татаринова по всем известному адресу, тому который все знают, но никто дойти не может. Иван Васильевич тоже туда идти не захотел, а стал выискивать себе нового собеседника. И обратился с тем же посылом к одному из проходивших по перрону унтер-офицеров Ковровского полка. На его беду унтер Петр Михайлович Абрамович оказался выходцем из дворян Воронежской губернии. Ухватив кондуктора за ворот форменной шинели, дворянин поволок пропагандиста к станционному жандарму. И вот уже подполковник Гладышев подшивает протоколы допросов в новое «охранное следствие». Однако 2 ноября 1905 года дело в отношении Татаринова было закрыто прокурором Смоленского окружного суда.

Жуткая всё ж таки штука эти революционные вихри. Крутят-мутят-вертят людьми, не взирая на сословную принадлежность, чины и вероисповедание. 20 октября 1905 года толпою демонстрантов была разгромлена тюрьма в Вязьме Смоленской губернии. Предводительствовали демонстрантами два артиллерийских офицера Кошкин и Кордымов. Толпой из тюрьмы выпущены двое политических арестантов и четверо следственных. По распоряжению воинского начальства офицеры были арестованы и содержались на смоленского гауптвахте. Следствие по этому делу было поручено исполняющему должности следователя по важнейшим делам Громову. Тот, однако, не спешил исполнять свои прямые служебные обязанности, и даже не перевёл Кошкина и Кордымова с гауптвахты в тюрьму. Смоленский губернатор обратился к прокурору Московской судебной палаты с просьбой повлиять через прокурора смоленского окружного суда на Громова.

Пробным шаром от московских чиновников был телеграфный запрос к смоленскому прокурору Стремоухову о переводе в тюрьму задержанных офицеров. Тот отвечал, что не может добиться от начальника артиллерии Гренадерского корпуса разрешения на этот перевод. Прокурор Московской судебной палаты обратился к Министру юстиции с просьбой заменить следователя Громова, так как из Смоленска пришли сведения о том, что оный Громов по заступлении на свою нынешнюю должность имеет тесные сношения с людьми из революционных партий. Следователь по важнейшим делам открыто говорит, что разгром вяземской тюрьмы есть лишь один из актов освободительной борьбы и задержанные вожди сего погрома должны подлежать амнистии. По делу о попытке избиения евреев в Смоленске группой прогрессистов, руководство которой приписывают смоленскому купцу Рыжикову, следователь Громов во всеуслышание заявлял о своём мнении об аресте купца Рыжикова и содержания его в тюрьме до конца следствия.

Московский прокурор указывал и на бурную личную жизнь следователя Громова. Ещё на прежней своей должности в Нижегородской губернии Громов имел связь с крестьянкой, с которой вне брака прижил несколько детей. Эту женщину он перевёз с собой в Смоленск. Смоленский прокурор докладывал в Москву, что Громов часто пьянствует и в пьяном виде с револьвером гоняется за своей гражданской женой, угрожая убить её или отправить назад в Нижний Новгород по этапу. В отношении следователя по важнейшим делам Громова Министерство юстиции начало расследование, подключив к нему и жандармское управление.

17 марта 1906 года в половину четвёртого пополудни в Смоленске на Большой Вознесенской улице у Дворянского пансиона выстрелом из револьвера в спину был убит помощник начальника Смоленского губернского жандармского управления подполковник Михаил Кузьмич Гладышев. По словам очевидицы преступления смоленской мещанки Марфы Лаврентьевны Васильевой, убийца (молодой человек, русской наружности, среднего роста, в чёрном утеплённом пиджаке, чёрном же картузе и русских высоких сапогах) после выстрела бросил оружие на землю и убежал в сторону Малой Вознесенской. Раненый Гладышев смог пробежать несколько десятков шагов, преследуя убийцу и сделать по нему два выстрела из своего «Браунинга». После чего без сознания упал на крыльце Дворянского пансиона. Помощник воспитателя Дворянского пансиона Чернецкий вместе со сторожами Касьяновым и Николаевым занесли Гладышева в пансион, но через пару минут жандармский подполковник скончался. Немногочисленные свидетели (кучер Петра Петровича Рачинского крестьянин Дорофей Павлович Зуев, почтальон Антон Степанович Цыкота, курьер Смоленского окружного суда Василий Иванович Иванов) видели бежавшего по Малой Вознесенской и Николаевской улицам молодого человека. Марфа Васильева и отставной штабс-ротмистр Алексей Бонифатьевич Щуко описывали также убегавшего от места преступления мужчину лет тридцати, с короткой бородой, в коротком, коричневого цвета пальто. Но сообщник ли это преступника или просто испуганный свидетель, спешивший удалится подальше от места убийства, следствию установить не удалось.

Судебный следователь Захаревич, опросив под протокол свидетелей и обследовав место преступления, усердно взялся за поиски. Через пару дней в губернском городе появились печатные прокламации от партии социалистов-революционеров, в коих говорилось, что Гладышев был приговорён эсерами к смерти за репрессии в Рославльском уезде, которыми он руководил в конце 1905 года. Исполнил же приговор один из членов летучего отряда боевой дружины северо-западного областного комитета партии эсеров. Смоленское жандармское управление под руководством генерал-майора Громыко в ход следствия не вмешивалось, предпочитая вести какие-то свои тихие игры.

23 марта на Большой Благовещенской улице на окне кондитерской Ранфта была взорвана петарда. Прибежавший на место городовой Алексей Кондратьев задержал, показавшегося ему подозрительным, ученика 4-го класса гимназии Мечислава Аниховского. У него был изъят револьвер «Бульдог», заряженный тремя боевыми патронами. В полицейской части Аниховский повинился и назвал имена своих сообщников. По нескольким адресам в городе полицией были произведены обыски, изъята нелегальная литература, прокламации социалистов-революционеров и холодное оружие. Но привязать вскрытую ячейку эсеров к убийству Гладышева не получилось, у всех членов группы на момент совершения преступления было железное алиби. Захаревич показал свидетелям все имевшиеся у полиции фотографические карточки членов партии эсеров, но ни в ком не опознали убийцу.

Следствие продолжалось более полутора лет, после чего следователь Захаревич запросил у прокурора окружного суда закрытия дела, так как следствие «исчерпало все возможности к раскрытию личности убийцы подполковника Гладышева». Дело отправилось в архив, приказом окружного прокурора вещественные доказательства по делу (револьвер и пуля, извлечённая при вскрытии из тела Гладышева) были уничтожены. Однако ещё не раз пришлось прокурорским сдувать архивную пыль с этой толстой папки. Уже в 1909 году ожидавший отправки на каторгу в московской пересыльной тюрьме Павел Казаков (из крестьян деревни Малая Стодолица Полцевской волости Рославльского уезда, осуждён за антиправительственную деятельность на 12 лет каторжных работ) сообщил тюремному надзирателю, что его сосед по камере Дмитрий Яковлев (из крестьян Юхновского уезда Смоленской губернии Покровской волости деревни Темникова, 20 лет каторги) хвастался, что это именно он, приехав в Смоленск из Москвы, застрелил помощника начальника жандармского управления. Но показания Казакова не подтвердили другие его сокамерники, а по фото Яковлева не смогли опознать свидетели, ссылаясь на давность лет, прошедших с момента совершения преступления.

21 апреля 1910 года крестьянин деревни Лозынь Спасской волости Смоленского уезда Василий Михеевич Горбачёв поведал новому начальнику смоленских жандармов полковнику Иваненко, что сидел в смоленской пересыльной тюрьме в одной камере с ельнинским мещанином Владимиром Ивановичем Милеевым. Этот социалист-демократ рассказал ему, что именно ему выпал жребий расправиться с Гладышевым. Жандармами был послан запрос в тюрьму, начальник которой категорически заявил, что никогда политический заключённый не мог быть посажен в одну камеру с уголовником, которым и является Горбачёв. Соответственно никакими тайнами Милеев с Горбачёвым поделиться не мог.

А делу Гладышева всё не лежится спокойно на архивной полке. В начале января 1911 года на имя смоленского полицмейстера приходит анонимное письмо, в котором в убийстве подполковника Гладышева обвиняется наборщик Иван Иванович Гырлин. На этот раз доследование поручают полицейскому надзирателю смоленского сыскного отделения Владимиру Ивановичу Грундулю. Тот выяснил, что семья Гырлиных давно уже под наблюдением смоленских жандармов, так как считается неблагонадёжной. Жандармы познакомили сыскаря с делом 1908 года. Старший брат Ивана Пётр Иванович Гырлин совместно с нелегальным Александром Сидорком 1 ноября 1908 года убили городового 3-й части Смоленска Петра Пивоварова. При попытке их задержания на квартире Сергеенкова в доме Михайловой на Митропольской улице ранили стражника Щукина и городового 2-й части Яцутина, после чего сбежали в Поречье. Там имели перестрелку с городовыми и полицейскими стражниками, в которой были убиты. Но найти доказательства причастности Ивана Гырлина к убийству подполковника Гладышева не смог ни Грундуль, ни жандармы.

В губернском жандармском управлении Грундуль смог выяснить, что в убийстве Гладышева подозревался в ходе охранного расследования смоленский мещанин переплётчик Владимир Фролович Иванов. Доказать, что он убийца жандармы не смогли и Иванов был выслан в отдалённую губернию на поселение в административном порядке.

В ноябре 1913 года содержащийся в Екатеринославской губернской тюрьме Михаил Игнатьевич Акимов признаётся в убийстве Михаила Кузьмича Гладышева и пристава города Рославля Клетина. И снова нужно проверять показания очередного политического арестанта. 13 декабря 1913 года товарищ прокурора Екатеринославского окружного суда Жигачёв снял показания с Михаила Акимова. Оный арестант, рассказывая об убийстве подполковника Гладышева постоянно именовал того полковником и начальником смоленского жандармского управления, путался в дате убийства. По его словам, он, Акимов и его подельник Василий Чекалдин привели приговор партии социалистов-революционеров северо-западного округа летом 1905 года. Застрелили они Гладышева якобы на берегу Днепра. Также были несоответствия и в показаниях об убийстве пристава Клетина. Смоленские следователи запросили из Екатеринослава новый допрос Акимова, но получили ответ из тюрьмы, что арестант Михаил Игнатьевич Акимов умер от туберкулёза в тюремной больнице 14 февраля 1914 года.

10 ноября 1907 года в 17 часов вечера, перед всенощной, целая банда грабителей, вооружённых маузерами и бомбами, напролом шла на Крыпецкий монастырь, будучи уверена, что здесь им не дадут отпора. И действительно, они встретили в стенах монастыря только невооружённых сторожей и беззащитных иноков числом 12—15 человек, собиравшихся идти ко всенощной. Расправиться с последними было не трудно, несколько выстрелов из револьверов, и защитники монастыря лежали на земле бездыханными трупами. Группа политссыльных латышей-националистов (примерно 11 человек) совершила налёт на известный Савва-Крыпецкий монастырь с целью ограбления. По ходу дела революционеры в масках, вооруженные маузерами и бомбами, убили 2 монаха, 2 работника, послушника и слепого звонаря, который успел набатом оповестить окрестных крестьян, тем самым сорвав планы боевиков. Впоследствии террористы были задержаны, а некоторые убиты в перестрелках. Одного из них отряд псковских стражников настиг в двух верстах от Торошино, он долго отстреливался из пулемёта и погиб от взрыва двух бомб, в которые попала пуля стражника.

7 декабря 1907 года прокурор Смоленского окружного суда получил уведомление от прокурора Псковского окружного суда, в котором указывалось, что одна из подозреваемых по делу о нападении на Крыпецкий монастырь, известная в организации латышских националистов под кличкой «жена трёх мужей», проживает неподалёку от села Болтутино Ельнинского уезда у некого Велина, называя себя «Эльзой». Псковский чиновник также прислал в Смоленск фотографическую карточку, на которой оная Эльза запечатлена в компании неизвестных мужчины и женщины. Пристав третьей части города Смоленска докладывал прокурору окружного суда, что высланная из Прибалтийского края Екатерина Страутман (она же Швита-Дами, она же Трайс-Виру, тридцати лет, блондинка, в очках, коротко стриженая, худощавая, среднего роста) некоторое время проживала в Смоленске на Тюремной улице в доме №8. Перебравшись к Велину в Болтутино с целью, якобы, изготовления и продажи коровьего масла, ожидала получения денег от своих родственников и пробыла у Велина около месяца.

По сведениям полиции Страутман посещала некая Эльза Мурник (она же Мария Земид, она же «Саша»). Эльза была арестована в деревне Аняково Болтутинской волости Ельнинского уезда в доме землемера Луки Хрисаненко. На стук в дверь землемер, вооружившись «Маузером-С96» (опять Маузер, как и у нападавших на монастырь националистов), попытался оказать сопротивление. Однако, взведя курок, не снял пистолет с предохранителя. Вломившиеся в дом полицейские, опасную игрушку отобрали и всеми доступными средствами (кулаки, сапоги, приклады винтовок и ножны шашек) разъяснили Хрисаненко, что мешать полиции дело гиблое. Мурник отвезли в Смоленск, а Лука был оставлен в Аняково. В розыск был объявлен работник Велина рижский мещанин Белоглазов (19-ти лет, шатен среднего роста, пострижен в скобку, глаза карие), который за день до ареста Эльзы уехал вместе с Екатериной Страутман по слухам в Минскую губернию.

Интересна переписка псковского и смоленского прокуроров. Жаждущий крови псковитянин, официально запрашивает смоленского коллегу возбуждено ли дело против землемера Луки Хрисаненко, который пытался оказать сопротивление чинам полиции. Николай Николаевич Чебышев, прокурор Смоленского окружного суда, в своём ответе вопрошает, а за что, собственно, привлекать к уголовной ответственности дурака-землемера, которому вскружила голову смазливая латышка. Вся его вина заключается в том, что во время ареста он стоял с поставленным на предохранитель пистолетом у дверей своего дома. На руках у смоленского прокурора и так масса политических дел.

На фоне революционных безобразий в конец распоясались и обыкновенные уголовники. В 11 часов вечера 22 ноября 1907 года неизвестные вломились через кухню в дом владелицы имения Спасское Краснинского уезда Марии Ивановны Высотской. Хозяйка с двумя служанками Ириной Петровой и Фёклой Куприяновной Грузенковой закрылись на замок в господской спальне. Нападавшие, числом судя по голосам трое, попытались дверь взломать, требуя отдать все деньги и угрожая зарезать женщин в случае отказа. Дверь не поддалась, и грабители, забрав с собой много разных вещей, удалились. Оказалось, что похищены: два самовара, шуба, офицерская шинель, овчинная полость, несколько пар валенок, всего на общую сумму в 60 рублей.

Через пару дней лесник землевладелицы Азанчеевой Осип Барышев донёс в полицию, что на утро после ограбления Спасского видел в своём лесу греющихся у костра троих мужиков, у которых было несколько объёмных мешков. В одном из них лесник узнал знакомого ему крестьянина Петра Фёдоровича Грузенкова. Краснинская полиция на основании этих сведений решила, что злоумышленники направились в губернский город, о чём и сообщили смоленскому полицмейстеру. Уже 7 декабря в Смоленске был задержан Пётр Фёдорович Грузенков, который сознался в ограблении имения Высотской и назвал своих подельников — крестьян Сергея Петровича Романенкова и Виктора Егоровича Абраменкова. По словам Грузенкова, большую часть награбленного они сбыли в Лубне лавочнику Алексею Павловичу Щепилло. У лавочника урядник обнаружил два самовара, часы, подушку, шубу и ботинки. Офицерская шинель и овчинная полость были уже проданы цыгану Абраму Цыбульскому, который по требованию урядника вещи тотчас возвернул.

На допросах грабители рассказали, как дошли до жизни такой. Грузенков и Романенков всё лето работали в Смоленске на кирпичном заводе. В начале осени стали ходить искать работы по имениям Краснинского уезда, но безуспешно. Там же к ним присоединился Абраменков. Рассудив промеж себя, крестьяне решили совершить ограбление. По дороге в Краснинский уезд остановились в Лубне у лавочника Щепилло. В одном из имений Краснинского уезда увели лошадь из конюшни, но её пришлось отпустить, так как была та скотина больной да хромой. Вернулись в Лубню, где Алексей свет Палыч посоветовал им переключиться на кражу коров и даже выдал для этого верёвку. Шайка направилась в Спасское, но замок на дверях хлева не поддался. Тогда горе-разбойники и вломились в господский дом. После грабежа по пути в Лубню остановились в Перховичском лесу, где их видел лесник Барышев. В Лубне пробыли два дня, получив от Щепилло водку, колбасу и другие съестные припасы. За украденные у Высотской вещи лавочник заплатил каждому из крестьян по 60 копеек серебром.

Алексея Щепилло полиция привлекла было в качестве обвиняемого за укрывательство разбоя и скупку краденного. Но тот выкрутился, рассказав, что 22 ноября к нему на постоялый двор пришли Грузенков, Абраменков и Романенков. Взяли продуктов и водки на рубль пятьдесят. Так как денег у них не оказалось, предложили купить имевшиеся у них вещи. Лавочник заплатил за предложенное ему 13 рублей 50 копеек.

Смоленский окружной суд привлёк крестьян деревни Мальцева Мерлинской волости Краснинского уезда Петра Фёдоровича Грузенкова 25-ти лет, Палкинской волости деревни Аушково Сергея Петровича Романенкова 39-ти лет и Каблуковской волости деревни Дмынич Виктора Егоровича Абраменкова 21-го года в качестве обвиняемых по делу о разбойном нападении на усадьбу Марии Ивановны Высотской. 12 марта 1909 года по решению суда каждый получил по три года тюремного заключения. А вот Щепилло был полностью судом оправдан. Грузенков за отличное поведение был в октябре 1911 года освобождён досрочно. А вот Абраменкову в тюрьме не сиделось.

10 июня 1911 года Виктор Абраменков сбежал из куреня «Токовый» Николаевского исправительного отделения города Екатеринбург. Был пойман, но уже 31 июля удрал с уличных работ из куреня «Затоковый». Был переведён в Илецкое исправительное отделение где и просидел аж до 21 августа 1914 года.

В Империи идёт борьба с незаконным самогоноварением и без акцизной торговлей спиртными напитками (с 1896 года установлена государственная монополия, как-никак), и на стол прокурора окружного суда попадают и такие дела.

Штатный контролёр Смоленского акцизного управления Жук 11 марта 1909года проводил проверку по заявлению крестьянина деревни Чистяки Богородицкой волости Ивана Семёновича Павлюченкова, который обвинял в незаконной торговле хлебным винном своего однодеревенца Артёма Ивановича Павлюченкова. Крестьянин деревни Конюхово Богородицкой волости Смоленского уезда Семён Фомич Моисеенков при опросе показал, что сам никогда у Артёма Павлюченкова водки не покупал. Но как-то раз, играя в карты в доме Ивана Семёновича Павлюченкова с Дмитрием Гусаровыми и с хозяином дома, так распалились в азарте, что решили «сбрызнуть душу казёнкой». Гусаров сбегал во двор Артёма Павлюченкова и вернулся с запечатанной бутылкой «красноголовки». Дмитрий Иванович Гусаров поведал акцизному чиновнику, что водку ему вынесла невестка Артёма Павлюченкова Татьяна Антоновна.

О неоднократной покупке казённого вина бутылками и полубутылками в доме Артёма Павлюченкова дали показания Конон Михайлов, Пётр Владимиров и Иван Семёнович Павлюченков. Вино им продавал как сам Артём, так и его родственники мать Варвара Алексеевна, жена Ефросинья Осиповна и невестка Татьяна Антоновна. За бутылку платили по 55 копеек, и пустую посуду заносили обратно в дом Артёма. А вот крестьяне той же деревни Яков Ефимович и Борис Яковлевич Медведевы никогда водки у Павлюченкова не покупали, да и никогда про ту торговлю и не слышали. Борис Медведев с гордостью заявил контролёру Жук, что водки не пьёт вовсе.

Спрошенная контролёром акцизного управления Варвара Алексеевна Павлюченкова показала, что в доме её живут неотделённые сыновья Артём и Федор со своими жёнами. Водки более двух бутылок в казённой лавке она в дом никогда не покупала за ненадобностью. По словам Варвары, в Чистяках процветает беспробудное пьянство, и часто соседи усиленно пристают с просьбой продать бутылку-другую. По доброте душевной уступаю, мол, водку в запечатанной таре страждущим соседям. Слова Варвары Алексеевны подтвердила и жена Артёма Ивановича Ефросинья Осиповна. Артём и Фёдор Павлюченковы в своих показаниях также открещивались от продажи казённой водки соседям, но признавали, что не раз с оными соседями ту водку распивали у себя на дворе или в домах своих однодеревенцев.

На заседании 17 ноября 1909 года Смоленский окружной суд нашёл, что по показаниям свидетелей казённую водку своим соседям продавала лишь только Варвара Алексеевна Павлюченкова. Она и была присуждена к штрафу 10 рублей в пользу казны. При несостоятельности платежа — к трём дням тюрьмы. Артём Иванович, Фёдор Иванович, Татьяна Антоновна и Ефросинья Осиповна Павлюченковы по суду были признаны оправданными.

В мае месяце 1917 года владелец имения Хотеево Дубровской волости Поречского уезда Павел Александрович Гедеонов раздал свою пахотную землю окрестным крестьянам, оставив себе небольшой надел. Но и это его не спасло. В 9—30 утра 4 июня 1917 года Гедеонов в передней своего дома обсуждал стоимость аренды сенокосных лугов со своим бывшим управляющим Тимофеем Васильевым и ещё одним крестьянином. В этот момент в дом ворвались трое неизвестных, двое из которых схватили присутствовавших при разговоре горничных и третий из револьвера крупного размера застрелил Тимофея Васильева и несколько раз выстрелил в Гедеонова.

На звук выстрелов из внутренних комнат выбежала жена Гедеонова Любовь Никаноровна, и ОТКРЫЛА ЧАСТЫЙ ОГОНЬ ПО НАПАДАВШИМ ИЗ КАРМАННОГО «БРАУНИНГА». Налётчики почли за лучшее ретироваться, и, выбежав из дома, скрылись в саду. На свою беду в это время через балконную дверь в сад выбежала гостившая у Гедеоновых жена московского нотариуса М. И. Дудкина. Она столкнулась лицом к лицу с убегавшими бандитами и была застрелена.

Тяжело раненый Гедеонов прожил после нападения около пяти часов, успев рассказать начальнику уездной милиции Буглеву и своему зятю доктору Михаилу Семёновичу Зезюлинскому, что нападавшие были не местными. 5 июня в саду Гедеоновых саженях в двухстах от дома был обнаружен труп одного из нападавших. Его, раненого Гедеоновой в бедро, застрелили подельники, сняв с убитого сапоги. Местные органы милиции так и не смогли установить личности нападавших на Хотеево. В начале августа 1917 года потомственная дворянка Любовь Никаноровна Гедеонова, проживающая в Смоленске на Большой Вознесенской улице в доме Вагишева пишет прошение прокурору Смоленского окружного суда, в котором просит прислать для помощи в расследовании судебному следователю 2-го участка Поречского уезда кого-нибудь из смоленских следователей и агентов сыскного отделения. На прошении синим карандашом надписано «Лично сообщить просительнице о невозможности передачи дела. Судебный следователь по важнейшим делам.»

Глава 2 Смоленская "Анна Каренина"

Этот стон у нас песней зовётся… Песней о человеческой жадности, подлости и равнодушии, и в то же время песней о всепоглощающей любви и самопожертвовании. И вся эта какофония чувств произошла в небольшом губернском городе Смоленске в середине 19 века. До написания «Анны Карениной» Льву нашему Николаевичу ещё более 15 лет, а над Днепром уже бурлят нешуточные страсти. Но начнём мы, мой дорогой читатель, со скорбного события, каковое закрутило-завертело карусель судебных разбирательств вокруг богатого наследства.

Итак, 25 марта 1867 года около 12 часов пополудни в номере №31 гостиницы Мамонтова, что у Москворецкого моста, после тяжёлой и продолжительной болезни скончался отставной капитан князь Василий Петрович Друцкой-Соколинский-Ромейко-Гурко. Полицией эта смерть была признана естественной, так как князь более года болел водянкой и сопутствующими ей сердечными припадками. 31 марта Московской палате гражданского суда женой действительного статского советника Екатериной Павловной Забелло явлено духовное завещание князя, составленное в её пользу.

«…действительная статская советница Екатерина Павловна Забелло в последние годы моей жизни со мной разделяла все труды, ходила за мной в моих тяжких …, и потратила на меня всё своё состояние, доходившее, как объявляю я по совести, до шестидесяти тысяч рублей серебром. В вознаграждение ей Екатерине Павловне Забелло за все понесённые труды и потери завещаю я всё своё благоприобретённое движимое имущество, какое где-нибудь и когда-нибудь окажется… а равно в усадьбах моих в селе Солошине Смоленской губернии Духовщинского уезда и при сельце Петропавловском, Терпилово тож Калужской губернии Мещёвского уезда… мой конский рысистый завод в полном его составе, находящийся при селе Солошине, отделение завода при сельце Петропавловском. Также отказываю в вечное владение госпоже Забелло благоприобретённую землю, находящуюся в городе Смоленске на Поповом поле в 3-й части города, как необходимую принадлежность конского завода с выстроенными на земле этой конюшнями и флигелями для конюхов.» Составленное отставным юнкером Трифоновым в гостинице Мамонтова 25 марта завещание было подписано князем Василием Петровичем и свидетелями: священником Соловьёвым, подполковником Заваровым, доктором 4-й московской гимназии Поляковым и присяжным стряпчим Постниковым 31 марта завещание было засвидетельствовано московскими судебными чинами.

13 апреля Екатерина Павловна представила завещание в Смоленскую палату уголовного и гражданского суда для распоряжения о приведении означенного завещания в исполнение. Также 11 сентября к возмещению в Смоленске были представлены три векселя за подписью князя Василия на общую сумму в 40 00 рублей серебром. Однако, когда становой пристав Духовщинского уезда в присутствии члена дворянской опеки Лабута и назначенного оной опекой опекуна имения подпоручика Берестовского приступил 9 июля 1867 года к описи движимого имущества умершего князя в сельце Солошине вместе с прибывшим наследником поручиком князем Петром Петровичем Друцким-Соколинским-Ромейко-Гурко и его поверенным Орловским, управляющий имением мещанин Павлов заявил, что подполковник Заваров сказывал ему, якобы духовное завещание и другие документы, составленные от имени покойного князя, подложные и за участие в их составлении он, Заваров, получил от Забелло вексель на 1500 рублей. Этот рассказ Заварова слышал также и дворянин Самуйло. Сведения о подложности завещания духовщинский исправник отправил прокурору смоленского окружного суда. На столе у прокурора уже лежала докладная записка прямого наследника князя Василия Петра Петровича Друцкого-Соколинского-Ромейко-Гурко в каковой сей достойный муж выражал сомнения в подлинности завещания и векселей и просил провести дознание. Такая же записка была направлена князем Петром и прокурору Московской судебной палаты. В смоленском городовом управление действительно был представлен к возмещению вексель на 1500 рублей, выданный госпожой Забелло подполковнику Заварову. Имперская бюрократия и при производстве судебного следствия дело отнюдь не быстрое, так что только 22 апреля 1868 года к допросам свидетелей приступил судебный следователь 7-го участка города Москвы коллежский советник Муликовский. Ему нужно было расписать по часам последний день жизни князя Василия в гостинице Мамонтова, тот самый день, когда было подписано духовное завещание, а также собрать информацию о совместной жизни князя и сбежавшей от мужа действительной статской советницы Екатерины Забелло и их финансовых отношениях. А если учесть, что большинство свидетелей проживало в Смоленской и Калужской губерниях, Муликовскому данное расследование не внушало большого энтузиазма. Начал следователь с опроса персонала гостиницы Мамонтова и проживавших в Москве свидетелей, заверивших завещание князя. Также у московского нотариуса Ратькова нужно было выяснить всё о трёх бессрочных векселях на имя Екатерины Забелло на общую сумму в 40 000 рублей серебром.

И всё же, дорогой мой читатель, давайте отвлечёмся от бумаг судебных, и поговорим немного о любви. В 1856 году на должность адъютанта при военном губернаторе Смоленской губернии генерал-лейтенанте Николае Александровиче Ахвердове поступил поручик Рижского драгунского полка князь Василий Петрович Друцкой-Соколинский-Ромейко-Гурко. И видимо на каком-то из больших балов молодой князь повстречал свою любовь, тридцатиоднолетнюю жену действительного статского советника Екатерину Павловну Забелло. Инспектор смоленской врачебной управы Франц Степанович Забелло был старше своей жены на двадцать два года, и к 1856-му году имел двух сыновей. От блестящего кавалерийского офицера жена штатского генерала Екатерина Павловна потеряла голову, ушла от мужа и, поселившись отдельно, полностью отдалась любовной страсти. Общество конечно же осудило молодых людей, но пока им благоволил губернатор Ахвердов, влюблённые могли не обращать внимание на злые шушуканья за спиной. Но всё течёт, всё меняется. Генеральствующий грузин стал сенатором и выехал из Смоленска в столицу, а князь Василий, потеряв должность, увёз возлюбленную в своё калужское имение село Петропавловское. И жили они долго и счастливо, так мне хотелось бы закончить это повествование, да куда там.

Как выяснилось князь был не очень рачительным хозяином, и много раз занимал деньги у своей Екатерины. Екатерина Павловна как могла пыталась заставить Василия Петровича заниматься своими имениями, с её подачи был уволен управляющий имением Петропавловское Иван Ефимович Каришевский, но как говориться, не в коня корм. Хотя свой рысистый конный завод и весь скот в сельце Солошине князь Василий госпоже Забелло продал, но она не захотела оформлять своё владение оным. Любовь, господа мои, любовь. Но жизнь она как зебра, полоска белая, полоска чёрная. В 1864 году тяжело заболел сын Екатерины Павловны Степан Францевич Забелло, каковой по болезни был отчислен из 3-го Московского юнкерского училища. Екатерина уехала из Калужской губернии в Москву для лечения сына. Князь Василий переехал в Солошино Духовщинского уезда. Но уже на следующий год ей пришлось бросить все свои дела и мчаться в Смоленск. Тяжело заболел князь Василий. Несколько месяцев князь пролежал в доме своей матери Ольги Ивановны Новицкой, но смоленские врачи ничем помочь больному не смогли. А деньги для поездки в Москву на лечение пришлось искать госпоже Забелло. Ни мать, ни брат Пётр денег князю Василию одолжить не захотели. Екатерине Павловне удалось занять 1000 рублей у падчерицы помещика Гедеонова Екатерины Алексеевны Макаровой, да и то под залог Попова поля. А Попово поле, дорогой мой читатель, это большое пустопорожнее место в третьей части губернского города за церковью Петра и Павла, то самое место, где нынче находится железнодорожный вокзал. И князь Пётр в семидесятых годах содрал с городской управы немаленькую компенсацию за отчуждение этого участка под вокзалы и железнодорожные пути.

Итак, Екатерина Павловна находит деньги на лечение и увозит князя Василия в Москву. После консультаций с профессором Иваном Петровичем Матюшенковым, пара поселилась на даче Дмитриевской в Сокольниках. Через месяц переехали на дачу Попова. На природе князю стало лучше, но осенью 1866 года Екатерина Павловна перевозит возлюбленного в номера Мамонтова. Для князя был снят одноместный номер в два окна, в котором перегородкой была выделена тёмная спальня. При князе Василии с мая месяца находились Екатерина Павловна Забелло с сыном Степаном и дворянин Пятницкий. 21 марта 1867 года князь Василий подписывает три векселя на общую сумму в 40 000 рублей серебром, которые заверяются в маклерской книге нотариуса Ратькова. Заёмное письмо на эту сумму было заверено надзирателем 3-го квартала Мясницкой части города Москвы капитаном Егором Фёдоровичем Шульцем. В ночь с 24 на 25 марта князь, почувствовав себя гораздо хуже, попросил вызвать священника. Пётр Тимофеевич Соловьёв священник церкви Святого Георгия что на Яндове исповедовал и отпустил грехи князю. Рано утром был вызван отставной юнкер Трифонов, который со слов князя Василия написал духовное завещание, которое князь Василий подписал при свидетелях.

Возвернёмся к сухим следственным делам. 24 июня 1868 года в Пятницком частном доме в присутствии товарища прокурора Московского окружного суда следователь Муликовский опрашивал поручика князя Петра Петровича Друцкого-Соколинского-Ромейко-Гурко. Заметьте не допрашивал, а опрашивал, почему князь не был приведён к присяге. Пётр свет Петрович никого не обвинял в подложном составлении духовного завещания своего покойного брата, но обращал внимание следствия на факты, каковые заставляют его прийти к убеждению, что завещание и векселя подложны. Во-первых, с начала 1861 года появляются акты в пользу госпожи Забелло: сохранная расписка на 25 000 рублей, каковая, как выяснилось написана собственноручно дворянином Дмитрием Евсигнеевичем Шванским, о чём оный дворянин заявил 10 и 20 октября 1867 года в Смоленской палате уголовного и гражданского суда. В суде Шванского попросили воспроизвести расписку, и подчерк его полностью совпал с оригиналом. Во-вторых, Пётр Петрович просил обратить особое внимание на ограбление сельца Петропавловское юнкером Степаном Францевичем Забелло. Об этом безобразии князя Петра также проинформировал дворянин Шванский. Упоминал князь и акт, составленный духовщинским уездным исправником и представителем дворянской опеки, со слов управляющего имением Солошино Духовщинского уезда смоленского мещанина Алексея Ивановича Павлова. Показания Павлова подтвердил и дворянин Семён Бонифатьевич Самуйло. Который якобы тоже слышал хвастовство подполковника Заварова о векселе от Забелло на 1500 рублей. Дальше князь Пётр просто скатился в пошлую мелочность. Ему, мол, как единственному и законному наследнику князя Василия Екатериной Забелло не представлено никакой описи имущества, оставшегося после смерти брата. А имущество было, якобы князь Василий уезжал в Москву на дормезе, гружёном большим количеством сундуков и чемоданов. Но судебным приставам Екатерина Павловна Забелло указала в гостиничном номере для описи только грязное бельё. А ведь именно сейчас, вещал князь Пётр, ведётся переписка по удовлетворению иска надворной советницы Екатерины Афанасьевны Верещагиной по сохранной расписке князя Василия на 3000 рублей. Вспомнил Пётр Петрович и богатую ильковую шубу Василия Петровича, каковая так и не была найдена. И конечно же сиятельный князь не забыл потоптаться на истории любви своего «горячо любимого брата» (не забываем, что денег на лечение Василия Петруша не дал ни копейки) и генеральши Забелло. Мол, не было у Екатерины Павловны по уходу от мужа никаких серьёзных денежных сумм, полностью за свой счёт содержал её Василий Петрович. А в последнее время и вовсе князь к Екатерине охладел и часто удалялся в село Солошино. Пётр Петрович был крайне раздосадован тем, что Екатерина Павловна Забелло самолично не сообщила ему о смерти брата. О скорбном событии князь узнал во время своего пребывания в имении жены в Области Войска Донского на берегу Азовского моря. Сначала ему поведал новости из столицы генерал Пилсудский, а немного позже пришли известия от Духовщинского уездного предводителя дворянства Константина Александровича Апухтина и уездного исправника Николая Фёдоровича Беллинсгаузена.

Персонал гостиницы Мамонтова, коридорных и ночного швейцара, следователь Муликовский допрашивал, почему-то в присутствии князя Петра. А как же тайна следствия, воскликнем мы? И вот уже в мыслях появляются первые сомнения, а всё ли честно у нас со следствием. Коридорные Нестор Михайлов, Сергей Емельянов и помогавший им мальчик Герасим Леонтьев практически единогласно показали, что номер покойного князя находился прямо напротив буфета, в котором они находились безотлучно. А буфет в гостинице Мамонтова снабжён большой стеклянной дверью, и коридорные могли видеть всех, кто приходил к князю. Также коридорные под присягой показали, что священник Соколов не появлялся в гостинице утром 25 марта, а приехал только вечером на панихиду. Да и юнкера Трифонова гостиничные служители в тот день утром не наблюдали. Что показательно, и 21 марта, в день, когда были подписаны векселя, коридорные никого в коридоре с маклерской книгой не видели. А вот ночной швейцар гостиницы Мамонтова бессрочноотпускной унтер-офицер 10-го Ингерманландского гусарского полка Николай Тихонович Андреев показал, что священника привезли ночью и прошёл он в гостиницу через чёрный ход. И рано утром 25 марта отец Пётр приходил в гостиницу. Нет, дорогой читатель, никто не тряс кулаками перед носом коридорных и требовал от них правды, никто. Их просто отпустили. Но в деле имеются ещё и показания портнихи Татьяны Соколовой, которая с самой осени помогала ухаживать за князем госпоже Забелло. Она показала, что весной 1868 года её нашли в Москве трое неизвестных мужчин и предлагали очень хорошие деньги, если Соколова на следствии расскажет историю выгодную князю Петру Петровичу. Татьяна отказалась. И как мы видим не всех свидетелей смогла подкупить шайка Петра Друцкого-Соколинского. А что это именно спаянная сходностью интересов шайка вы, дорогой читатель, увидите по мере нашего повествования.

Проверило следствие и книги публичного нотариуса г. Москвы Ратькова. В книге за 21 марта чин по чину указаны 3 векселя за номерами 492 (на 15000 рублей), 493 (на 15 000 рублей) и 494 (на 10 000 рублей). Имеются все нужные подписи князя Василия Петровича и приписка, что деньги получены князем Друцким-Соколинским-Ромейко-Гурко от Екатерины Павловны Забелло наличными деньгами. По показаниям нотариуса Ратькова, для заверения векселей он посылал в номера гостиницы Мамонтова своего писца мещанина Алатырцева с маклерской книгой.

Вызванный к следователю подполковник Заваров смог внятно объяснить происхождение векселя на 1500 рублей. 200 рублей Екатерина Павловна Забелло взяла у подполковника в долг на похороны князя Василия, а 1200 рублей покойный князь был должен Заварову за порубку леса в его, Заварова, имении в Духовщинском уезде для устройства поташного завода.

Поняв, что с наскоку дело не разрешить, князь Пётр уехал из Москвы в Смоленскую губернию. Но сидеть сложа руки в своих духовщинских имениях не стал. Видимо с его подачи смоленская палата уголовного и гражданского суда провела почерковедческую экспертизу подписей князя Василия Петровича на духовном завещании и векселях в пользу Екатерины Забелло через сличение подписей князя на бесспорных документах. Надо ли говорить, что несколько учителей чистописания смоленских гимназий и чиновников Казначейства и Государственного Банка признали подписи князя Василия на духовном завещании, векселях и старой сохранной расписке на 25000 рублей в пользу госпожи Забелло спорными. Правда вот передачу конного рысистого завода и всего рогатого скота в имении Солошино никто оспорить не мог. Посему 9 июня 1867 года поверенный Екатерины Павловны Забелло некто Мейердорф приехал в Духовщину для оценки и распоряжения этим имуществом. Немец оказался достаточно боязливым, и, остановившись в Духовщине на постоялом дворе, начал наводить справки о сельце Солошине и его обитателях. Мейердорф выяснил, что в селе уже несколько дней кутит князь Пётр вместе со своими друзьями Шванским, Самуйло и Пятницким. Буквально вчера у него в гостях побывали духовщинский исправник и уездный предводитель дворянства. Также удалось вызнать, что Пётр Петрович выслал на дорогу солошинских крестьян с приказом «схватить заезжего немца и привести в Солошино». Убоявшись за свою жизнь, поверенный поспешил уехать из Духовщины. Также он сообщил Екатерине Павловне, что князь Пётр подарил двух рысаков с конного завода какому-то высокопоставленному чиновнику из Департамента юстиции в Санкт-Петербурге.

Основные свидетели обвинения проживали постоянно в Смоленской губернии, следователю Муликовскому пришлось составлять для них опросные листы и передавать свидетелям через смоленских судебных следователей. Это была обычная практика того времени, не разъезжали судебные чиновники по командировкам, дорого сие. Опросники были совсем небольшие, всего-то на пару страничек, однако, если управляющий Павлов и дворянин Самуйло просто ответили на вопросы московского следователя, параллельно обвиняя Екатерину Забелло в корыстолюбии, в проживании за счёт князя Василия и в непорядочности, то дворянин Дмитрий Евсигнеевич Шванский, сорока двух лет от роду, православный, приложил к опроснику ещё и некий отзыв аж на десять листов. «Расписывая ручку», сей «достойный представитель дворянского сословия» ударился в такие воспоминания, что французские гламурные романы отдыхают. Давайте, дорогой читатель, посмотрим, как сей «сладострастный прыщ» описывает знакомство его с Екатериной Павловной Забелло. «…я возвращался вместе с князем Василием из клуба. Идя с ним под руку, он пригласил меня зайти к его любовнице Екатерине Павловне Забелло. Удивясь этому эксцентрическому предложению князя, в столь поздний час ночи, я долго не решался зайти, но когда вспомнил, что Екатерина Забелло так прославлена в Смоленске своим соблазнительным поведением, что имя ея у всех на языках, что все вокруг провозглашают её эмансипированной женщиной, которая так часто меняет своих прелестников, то я из любопытства решился зайти. Проходя мимо её квартиры (она жила в Смоленске напротив дома Звягина), я взглянул на окна, в них не было света. Князь слегка постучал в окно, тотчас же вышла молодая прекрасная девушка и отворила калитку во дворе. Мы вошли. Обогнув угол налево, мы вошли в дом через заднее крыльцо. Князь оставил меня в зале одного, а сам скрылся. Я остался впотьмах. … Я оставался в каком-то неловком положении, но тут раздался знакомый мне звук серебряных шпор (князь тогда служил адъютантом при военном губернаторе). Князь, не говоря ни слова, схватил меня под руку и увлёк в спальню генеральши Забелло. Она была раздета и лежала в постели. На столе стояла лампа с матовым колпаком и разливала таинственный свет на обнажённые плечи и грудь Екатерины Павловны (от ведь как романтичен, собака!). Она лежала в очаровательно- грациозном положении, облокотясь головою на свою голую руку. Пряди волос падали в беспорядке на обнажённые плечи. Разоблачённая грудь колыхалась, как волны утихающего моря. Одним словом, она поразила меня.» И дальше в том же духе.

По словам Шванского, Екатерина Павловна желала видеть его у себя на квартире едва не каждый день, просила заходить запросто. Вскоре он стал, якобы, «домашним человеком» для госпожи Забелло. Не будем разбирать прочие «влажные мечты» дворянина Шванского, понаписал он в своём отзыве на десяток дуэлей. Якобы, князь при нём раздевался в спальне Екатерины Павловны и ложился с ней в постель. Вся беда, что в своём опусе Шванский, помимо романтических воспоминаний, описывает Екатерину Забелло как «…женщину, которая сладким коварством, самой святотатственной хитростью и отвагою чуть не увлекла его, Шванского, на край пропасти». Дмитрий Евсигнеевич указывает на то, что все эти десять лет, Екатерина Павловна жила за счёт князя Василия, не имея никаких средств к существованию. Что расписку от 25 января 1861 года написал не князь Друцкой-Соколинский–Ромейко-Гурко, а вовсе даже он, дворянин Шванский, под диктовку Екатерины Забелло, как некий образец. Из чего выходило, что и подпись князя Василия на оной расписке есть подделка. Также Шванский упомянул о некоем письме, писанным Пятницким под диктовку князя Василия брату своему Петру, в каковом больной князь утверждал, что не хочет выдавать в пользу Екатерины Павловны Забелло и её сына Степана каких бы то ни было денежных актов, как бы они его об этом не просили.

Тут нужно, кстати, обратиться к опроснику дворянина Пятницкого, который утверждал в письменном виде, что братья Василий и Пётр не общались около 12 лет. И Пётр Петрович навестил брата, уже больного, только в доме их матери Ольги Ивановны. Да и то, как мы помним, не захотел помочь деньгами на лечение в Москве, каковые изыскивала Екатерина Павловна. Да и Шванский писал в своём отзыве, что братья виделись только в доме матери своей. Упирал так же Пятницкий на то самое, заветное, письмо, в каковом князь Василий, якобы, уведомлял брата Петра о том, что не будет выдавать никаких денежных документов на имя госпожи Забелло.

Надо сказать, что вся пошлость и гадость службы судебного следователя заключается в том, что сей чиновник, разбирая дело, должен проверить все версии и предположения, какими бы бесчестными они не были. Мы уже с вами, дорогой читатель, видим, да, думаю, и Муликовский понимал, что не побоюсь этого слова шайка лжесвидетелей, собравшаяся вокруг князя Петра Петровича, всеми правдами-неправдами пыталась оболгать, обесчестить и унизить Екатерину Павловну Забелло. И во всей этой грязи в поисках истины предстояло копаться следователю Муликовскому и товарищу прокурора Орловскому. На допросе Екатерины Забелло судебным чинам нужно было выяснить, как происхождение сохранной расписки от 1861 года на 25 тысяч рублей серебром, так и предсмертных векселей, подписанных князем Василием. А также разобраться, владела ли Екатерина Павловна Забелло денежными средствами с которых могла кредитовать своего любовника.

На допросе 30 сентября 1868 года Екатерина Павловна Забелло показала, что ей 43 года, веры православной, жена действительного статского советника, проживает временно в Москве в гостинице Мамонтова (1 квартал Пятницкой части), знает языки русский и французский. На вопрос о наличии у неё денег госпожа Забелло представила рядную запись из которой было видно, что перед свадьбой своей дочери помещик поручик Павел Егорович Соколовский передал ей в приданное денежного капитала 8 715 рублей серебром, бриллиантов и других галантерейных вещей на 2200 рублей серебром, платья и мебель на 6 314 рублей серебром. В общей сумме приданное составило 17 715 рублей серебром или 62 002 рубля ассигнациями. Также Екатерина Павловна утверждала, что на свадьбу ей преподнёс в подарок 10 000 рублей серебром её дядя со стороны матери генерал-лейтенант Николай Андреевич Реад. С этим утверждением следствие поспорить не могло, так как погибшего на Крымской войне боевого генерала допросить было невозможно.

Утверждение Шванского о написании им сохранной расписки Екатерина Павловна категорически отрицала, призвав в свидетели бывшего мосальского городничего майора Николая Петровича Бахметьева, каковой зимой 1861 года лично заверил писанную собственноручно князем Василием расписку в Мосальском городском правлении с приложением печати. Эти сведения судебному следователю также предстояло проверить. Много чего интересного о князе Петре Петровиче поведала судебным чиновникам Екатерина Павловна. Вовсе не по своей воле в конце лета уехал из Москвы дворянин Пятницкий. Как выяснилось, он состоял в тайной переписке со Шванским, докладывая через него князю Петру все перипетии жизни князя Василия и Екатерины Павловны, параллельно пытаясь выкрасть долговые расписки князя госпоже Забелло. Сейчас же, в 1868 году, князь Пётр Петрович всеми возможными способами разоряет имение Солошино Духовщинского уезда, чтобы не было возможности с его доходов возместить представленные Екатериной Павловной векселя на 40 тысяч рублей серебром. От генеральши Забелло следователь и товарищ прокурора с удивлением узнали, что имение Петропавловское Калужской губернии было заложено в 1867 году за 10 тысяч рублей некоему помещику Чехочёву. Деньги были нужны на продолжение лечения князя Василия, но большая часть суммы была удержана Московской палатой гражданского суда по запретительным статьям, ибо князь Василий был много кому должен. Тут же прояснилась и судьба той самой ильковой шубы за которую так ратовал князь Пётр. Меховое изделие было продано в Москве через контору некого Дорфнера, так как после конфуза с Петропавловским на лечение князя требовались деньги и немедленно. Каковой факт вскоре и подтвердил владелец конторы Дорфнер, представив судебному следователю финансовые документы.

Смогла Екатерина Павловна уличить во лжи и дворянина Шванского. Как мы помним Дмитрий свет Евсигнеевич утверждал, что сохранная расписка от 12 января 1861 года написана вовсе не князем Василием, а им Шванским собственноручно. Московским чиновникам Екатерина Павловна Забелло указала, что Шванский находится под гласным надзором полиции за растрату, произведённую им в столичном отделении Государственного банка. И в расходной книге Духовщинского полицейского управления имеется собственноручная Шванского роспись о получении им 5 января 1861 года кормовых денег лично.

16 ноября 1868 года был допрошен квартальный надзиратель 3-го квартала Мясницкой части города Москвы капитан Егор Фёдорович Шульц, каковой подтвердил, что ему в квартал принесли для заверения руки князя Василия Друцкого-Соколинского-Ромейко-Гурко заёмное письмо в каковом, указывалось, что вместо предыдущего письма на 30 000 рублей серебром, князь выдаёт Екатерине Павловне Забелло новое заёмное письмо на 40 000 и оформляет векселя на эту сумму. Без самого князя квартальный надзиратель не имел права заверять документы, поэтому Шульц отправился в номер 31 гостиницы Мамонтова, взяв с собою печать квартала, где князь Василий слово в слово пересказал ему содержание заёмного письма и объяснил происхождение лишних 10000 рублей. Эти деньги накопились процентами от его, князя Василия, неплатежей Екатерине Забелло в течение многих лет.

В Калуге по опросному листу из Москвы был опрошен отставной майор Николай Петрович Бахметьев, бывший в 1861 году Мосальским городничим. Он подтвердил, что зимой 1861 года, проезжая в Москву по подорожной смоленского губернатора, князь Василий и Екатерина Павловна Забелло останавливались в Мосальске. В городническом правлении князь собственноручно написал закладную расписку на 25 000 рублей, каковая и была заверена городничим приложением печати. Сей факт могут подтвердить чиновник Пётр Иванович Ивановский и судебный пристав Пучковский, на 1868 год — столоначальник полицейского управления города Медыни. Копию расписки, как положено было, Бахметьев отправил в губернское правление через Мосальскую почтовую контору.

Проверяя сведения, полученные от свидетелей, Муликовский заметил странную закономерность. Большинство свидетелей со стороны Петра Друцкого-Соколинского в настоящий момент состоят у него на службе, мало того, и Шванский, и Пятницкий в своё время находились под следствием и были осуждены один за растрату, другой за игру в штосс. В конце 1868 года в Москву пришло сообщение от смоленских следователей, что Шванский, явясь на квартиру к Екатерине Павловне Забелло в пьяном виде, при свидетелях, титулярном советнике Василии Сабуняеве и чиновнике Ксенофонте Глебове, пал на колени перед Екатериной Павловной, прося у неё прощения за все те мерзости и подлости, каковые он ей сделал в деле с князем Петром. Генеральша Забелло послала пьяного Шванского …к князю Петру.

Ещё 8 декабря 1867 года Смоленская палата гражданского и уголовного суда приказала духовщинскому полицейскому управлению передать Екатерине Павловне Забелло рысистый и рогатый скот из имения Солошино. Судебные чиновники проверили жалобу генеральши о том, что в Солошино от недостаточного и дурного корма происходит падёж скота. Екатерина Павловна перевела полученную живность в арендованное ей сельцо Девочкино Духовщинского уезда. Тут, кстати, мы сталкиваемся с правовым казусом. Как мы помним, в 1866 году князь Василий продал свой рысистый завод и весь рогатый скот за 15 000 рублей серебром Екатерине Павловне. Она же до самой смерти князя не оформила купчей крепости, и поэтому князь велел внести рысистый конный завод в Солошино и его филиалы в Петропавловском Калужской губернии и на Поповом поле в губернском городе Смоленске в своё духовное завещание. И вот тут и случился конфуз. Отказать во владении проданным скотом судебные чиновники Смоленска Екатерине Павловне не смогли, но вот всё недвижимое имущество, перечисленное в завещании, оказалось предметом уголовного разбирательства и было передано в управление дворянской опеки.

Между тем как Екатерина Павловна, так и подполковник Заваров и поверенный Постников передали следователю Муликовскому всю имеющуюся у них переписку князя Василия. А вот князь Пётр Петрович упоминавшееся выше письмо от брата своего о финансовых документах в пользу генеральши Забелло следствию передать не захотел. Упирал князюшка на то, что получил письмо из рук Пятницкого более чем через месяц после смерти князя Василия, и явление сего письма нанесло бы урон чести князя Петра Петровича Друцкого-Соколинского-Ромейко-Гурко. Надо сказать, что князь Пётр вёл себя достаточно своеобразно. В начале 1869 года он продал лесную дачу при сельце Михайловке и собирался выехать за границу, о чём московским следователям сообщила Екатерина Павловна. Князя попросили задержаться до полного выяснения обстоятельств уголовного дела.

Их, эти самые обстоятельства, в своём отзыве смоленской палате уголовного и гражданского суда подробнейшим образом расписал товарищ прокурора Орловский. Своим смоленским коллегам московский чиновник указывал, что показания Самуйло, Шванского, Пятницкого и Полякова никакими более сведениями не подтверждаются. Все свидетели со стороны обвинения либо напрямую работают на князя Петра, либо имеют с ним давнее знакомство. Также было указано, что половина тех свидетелей в своё время находились под следствием и отбывали тюремные сроки. Не подтверждаются и сведения об охлаждении чувств князя Василия к Екатерине Павловне. Из их переписки складывается абсолютно другое впечатление. Показания же госпожи Забелло подтверждаются сведениями, полученными из других, независимых источников и большого количества опрошенных свидетелей. Проведённую же в Смоленске экспертизу почерка князя Василия московские судебные чины посчитали непрофессиональной. Исходя из вышеизложенного следователь Муликовский и товарищ прокурора города Москвы Орловский предлагают смоленской палате уголовного и гражданского суда закрыть дело «за неимением состава преступления».

Однако позиции князя Петра Петровича в губернском городе Смоленске были весьма сильны и устойчивы. Смоленская палата уголовного и гражданского суда провела закрытое заседание, на котором рассмотрела резоны, выдвинутые московским следователем. Оные резоны смоленских чинуш не убедили. И упирая на результаты почерковедческой экспертизы, а также «на неистребование к делу судебным следователем от князя Петра Петровича Друцкого-Соколинского-Ромейко-Гурко письма от покойного князя Василия, переданное означенному Петру Петровичу дворянином Пятницким…» отправила уголовное дело в Москву на доследование. Также в Смоленске выразили удивление, почему свидетели, подписавшие духовное завещание князя Василия, проходят по делу в качестве свидетелей, а не обвиняемых. Думается мне, судебный следователь Муликовский «добрыми и нежными» словами поминал смоленских коллег, получив назад девятисотстраничный том уголовного дела.

И, как говорится, на следаке «повис глухарь». В 1870 году Муликовский попытался предъявить обвинение Заварову, священнику Соколову и другим фигурантам дела, но люди оказались вполне себе понимающими в закоулках имперской судебной системы. На допросах Заваров и компания все обвинения в свой адрес отвергли, и завалили судебного следователя отличными аттестатами и послужными списками. В январе 1872 года Муликовский вызвал на допрос Екатерину Павловну, но вместо неё 2 февраля в Пятницкую часть приехал её сын Степан. Который сообщил следователю, что матушка его, жена действительного статского советника Екатерина Павловна Забелло умерла. Общение со Степаном Францевичем оказалось долгим, в результате чего Муликовский узнал много чего нового из жизни смоленской глубинки. Как выяснилось, ещё в 1868 году князь Пётр Петрович «за труды» в деле с Забелло подарил дворянину Шванскому село Беловатое и хутор Романово. Эту информацию Степану сообщил смоленский помещик Алексей Гедеонов, по словам Шванского «старик всегда ревностный к чести и правде». И вот к нему-то и явился Дмитрий Шванский, прося об услуге. На Дмитрии Евсигнеевиче долгов было, что блох на дворовой барбоске, и он слёзно просил Гедеонова, чтобы купчую крепость с князем Петром оформила падчерица Гедеонова Екатерина Макарова. Девица отказалась от такой сомнительной чести, даже не вышла к гостю. Точно не известно, возможно и невозможность обратить подарок в звонкую монету подкосило здоровье Дмитрия Шванского, каковой в 1869 году отдал Богу душу.

Надо вам сказать, дорогой мой читатель, имперская судебная система на слово Степану Францевичу Забелло не поверила. Пришлось предоставлять следственным органам удостоверение от пристава 3-го стана Духовщинского уезда Смоленской губернии в каковом «чёрным по белому» с приложением казённой печати сообщалось, что жена действительного статского советника Екатерина Павловна Забелло скончалась 21 сентября 1871 года в селе Лосеве Духовщинского уезда, на кладбище какового села и была погребена 27 сентября.

К 1873 году у Муликовского просто опустились руки, дело не двигалось. 2 ноября Московский окружной суд указал судебному следователю 7-го участка города Москвы Муликовскому на его медлительность в деле Екатерины Забелло. 15 февраля 1874 года прокурором московской судебной палаты дело было передано временному следователю по особо важным делам Реутскому. Да и тот всё что смог сделать, это попытаться закрыть дело «за отсутствием состава преступления и смерти главной обвиняемой». Дело закрыли только в 1876 году.

Глава 3 Иван Семёнов сын Екимов, рецидивист

25 января 1875 года помощник пристава 1-ой полицейской части губернского города Смоленска около половины восьмого вечера составлял протокол со слов временно отпускного рядового Василия Ефстафьева. Тот, шмыгая носом и разя перегаром, разъяснял, что, приехавши в Смоленск из Чащино Духовщинского уезда, утром познакомился с временно отпускным рядовым Иванам Екимовым. Тот позвал его к своей сестре пить водку. Так Ефстафьев оказался в деревне Силино Солдатской слободы в доме бессрочноотпускного рядового Лариона Меркулова.

Полицейский чин тяжко вздохнул. Ну, сколько вас таких уже на моей памяти было, пьяниц, и сколько ещё будет. Водки вам, идиотам, выпить негде и не с кем. Кабаков вам в городе мало. А потом являетесь в часть, размазывая сопли, а то и кровь по харе, да голосите, что вас ограбили. Если уж «нехороший человек» тебя в толпе выделил, да зовёт не пойми куда водку пить, то значится у тебя на роже аршинными буквами написано, что ты не откажешься, что казённое вино тебе ближе матери родной. Тяжко вздохнул помощник пристава, и вновь обмакнул перо в чернильницу.

В доме Меркулова новые знакомцы знатно нажрались. Екимов раз сбегал за добавкой. Но, как всегда бывает, водка кончилась раньше, а желание выпить осталось. Ларион Меркулов, пришедший в часть вместе с Василием, ревел ярмарочным медведем, что Ефстафьев сам отдал часы Екимову, чтобы тот сбегал и оные заложил. Полицейский от него только отмахнулся. Знаем мы, мол, Ваньку Екимова, сидел он уже за кражу один раз. Видать, опять за старое взялся. По словам духовщинского крестьянина у него пропали серебряные часы с цепочкой, кожаный бумажник, а в нём, не много ни мало, двадцать пять рублей ассигнациями. Проспавшись, Ефстафьев не увидел в доме своего нового знакомца, и отправился в полицию. А с ним и Меркулов увязался. Ларион всё орал, что часы Васька сам отдал, а денег от него никто и не видел. Ведь ежели б деньги были, на хрена часы закладывать. Купили б ещё водки, вот и вся недолга.

Пока протокол, то да сё, десятские приволокли из Солдатской слободы Екимова. Был он сильно пьян, но на ногах держался и говорил более-менее связно. Да, взял часы у Ефстафьева, так он сам их мне совал, когда водка кончилась. Иди, мол, заложи, только не меньше чем за семь рублей. Я и побёг. Целовальник в кабаке часы брать не захотел, ему по закону не положено, а Егорка Васильев знакомец мой старый взял за три рубля. Я с водкой к Лариону домой вернулся, а там уже и нет никого. А потом десятские заявились. У Екимова при обыске нашлось только пятьдесят копеек, каковые и вернули Ефстафьеву. Ваньку отправили в арестный дом при земской управе, а остальных по домам.

Полицейское следствие было недолгим. Допросили Кондрата Егорова, того самого целовальника, да Егора Васильева, который показал, что часы он взял в залог за данные Ивану Екимову три рубля серебром. Оформив все протоколы, пристав передал дело на рассмотрение по подсудности мировому судье. В качестве свидетелей в камеру мирового судьи Александра Васильевича Рачинского были вызваны Ларион Меркулов, жена его Елизавета Семёновна Меркулова, она же сестра обвиняемого Ивана Екимова, целовальник Егоров и Егор Васильев. Судья Рачинский, рассмотрев материалы дела и выслушав свидетелей, пришёл к выводу, что обвинить Екимова в краже нельзя. По законам Российской Империи вменить в вину Ивану свет Семёновичу можно лишь укрывательство вырученных за заложенные часы трёх рублей. Кражу двадцати пяти рублей у Ефстафьева доказать не удалось, да и не нашли ни в доме Меркулова, ни у самого Екимова этот самый бумажник с деньгами. Присудил мировой судья Ивану Екимову три месяца тюрьмы. А тот собственноручно, грамотный ведь как-никак, бывший старший писарь 6-й артиллерийской бригады, накатал апелляционную жалобу в Съезд мировых судей. А ведь зря он это сделал, ох зря. И такая тут канитель завертелась.

Съезд перед рассмотрением апелляции запросил у всех мировых судей сведения о Иване Семёновиче Екимове. И тут выяснилось, что суд по делу Ефстафьева уже третий в нелёгкой судьбе Екимова. Дальше господа Съезд и разбираться не стали. А стоило бы покопаться в законах Империи, стоило. По мнению Съезда мировых судей, под председательством А. Н. Вонлярлярского Иван Екимов попадает под действия закона о рецидивистах. Так как судился в третий раз за одинаково преступление — кражи. Мировым судьям он теперь не подсуден, и дело его нужно передать прокурору Смоленского окружного суда. Прокурор, чиновник всё ж таки с юридическим образованием, должен бы был разобраться, что там нагородили выборные мировые судьи. Но и он подошёл к делу спустя рукава. Не изучив материалы уголовного дела, отписал оное судебному следователю для предварительного следствия.

Следователь отправился в арестный дом при земской управе, решив для начала поговорить с обвиняемым. Там ему рассказали, как Екимов отреагировал на решение Съезда мировых судей. А Ванька взялся буянить. Ломал нары в камере, орал благим матом, бился с разбегу в запертые двери. Сторож Александров, решив урезонить буяна, открыл двери камеры. Пред ним предстал Иван свет Семёныч, почему-то одетый в пиджак другого заключённого, и грустным голосом поведал, что как-то скучно ему тут сидеть. Пошли, мол, дорогой вертухай, посмотрим, что за контингент у вас в женской камере обитает. Вы представьте себе какая у этого человека была харизма, сколько личного обаяния, что сторож повёл его на смотрины в женскую камеру. Бабы, мягко говоря, охренели от появления в дверях двух мужиков, стоявших в обнимку и в громко обсуждавших их достоинства и недостатки. Екимов заявил, что и тут всё не так как надо, и двери женской камеры закрылись. А Ванька приказал Александрову вести его до ветру на двор управы. На резонный вопрос, а чем собственно его параша в камере не устраивает, Екимов заявил, что надоело ему это вонючее ведро хуже горькой редьки. Хочется ему в нормальном сортире посидеть. И ведь уговорил сторожа, уговорил паразит! А на дворе управы Екимов рванул в ворота быстроногим сайгаком. Поняв, что остался в дураках, Александров завопил и кинулся вдогон. За ним побежали и несколько десятских, что были в тот момент в управе. Догнать долго не могли, настигли только на крыльце дома Лариона Меркулова. Екимов понуривши голову сидел на ступеньках, тяжко вздыхая. Нету, мол, никого дома, а я так спешил.

Следователь с санкции прокурора окружного суда перевёл Иван Екимова в Смоленский тюремный замок, что называется, от греха подальше. А сам взялся изучать материалы уголовного дела. И тут же нашёл нестыковки. Рецидивистом по закону мог быть объявлен человек, трижды судимый за одно и тоже преступление, и трижды отбывший срок наказания. А Иван Екимов сидел в тюрьме всего лишь один раз. Судом по краже у некого Мальцева он был оправдан. Написав заключение по делу, следователь с лёгким сердцем вернул его мировому судье. Тот, также легко впаял Ивану те самые три месяца тюрьмы, тем более, что Ванька уже в тюремном замке и обретался.

Полностью отбыв срок наказания, Иван Семёнович Екимов был выпущен под особый надзор полиции. Но, то ли надзор был действительно «особый», то ли у полиции дел без Ваньки хватало, но в самом начале 1876 года Екимов из Смоленска испарился. У смоленских полицейских не было про Екимова никаких вестей. Хотя человек с похожими приметами был подозреваемым в нескольких мошенничествах в среде богатых евреев Могилёвской губернии. Он же подозревался в убийстве еврея, торговавшего золотыми украшениями.

Подозрения к делу не пришьёшь. А высокий, рыжебородый голубоглазый мужчина, лет тридцати пяти, с большой лысиной, появился на улицах уездного города Дорогобужа. Да-да, это и был Иван Екимов. Но в каком виде. Шапка-пирожок из бобра, дорогое драповое пальто, высокие сапоги в гармошку. Дорогобужские обыватели принимали его, то ли за богатого купца, то ли вовсе за дворянина-помещика. А Екимов ходил по трактирам, пил чай, да внимательно приглядывался к трактирным приказчикам да сидельцам. В одном из трактиров его узнал бывший сослуживец по 2-й батарее 6-й артиллерийской бригады Ермолай Самойлов. Слово за слово, этим самым по столу, Ермолай проставился водкой за встречу. Ему Иван рассказал, что служит у богатого помещика и в Дорогобуже по его делам.

А вот Иуде Яковлевичу Хомичеву, приказчику в трактире купца Трофима Дмитриевича Елисеева Ванька рассказал совсем другую историю. Заявился он в трактир ближе к девяти часам вечера, спросил чаю. Потом, разговорившись с приказчиком, рассказал оному, что является сыщиком, присланным Смоленским полицейским управлением для розыска церковных вещей и денег, украденных из церкви Святого Николая в Офицерской слободе. И есть, мол, уже у него сведения, что некий еврей Янкель здесь в Дорогобуже хранит у себя покраденное. Показал он приказчику и красивые бумаги с большими сургучными печатями. Совсем не зря присматривался Иван Екимов к трактирным приказчикам. Выбрал именно того, кто был неграмотен. Переночевав в комнате при трактире, сыщик выпил чаю, перекусил и отправился, как он сказал Иуде, на разведку. Все его расходы просил записать за ним, после окончания миссии он лично сходит с приказчиком к исправнику, и тот оплатит все расходы. Вернулся после полудня, весь из себя довольный. Сказал, что всё нашлось у Янкеля в подвале, еврей и его пособники арестованы. Но ниточки дела ведут в Смоленск, и ему нужно срочно отправить несколько писем. А для этого он попросил у приказчика рубль медью и рубль серебром. Иуда вроде как заколебался, деньги как-никак, но сыщик его уговорил, оставив в залог свои красивые бумаги с печатями. Получив деньги, гость ушёл в город, чтобы уже никогда не вернуться. Ждал его Иуда до утра, а потом отправился в полицию.

А надзиратель 1-й части города Дорогобужа Василий Сергеевич Крапухин уже снимал показания с отставного рядового еврея Янкеля Мануиловича Хотискара. Ему неизвестный, рыжебородый лысый хорошо одетый господин высокого роста, голубоглазый, предлагал намедни купить у него бочку сельдей, ящик конфект и пуд чухонского масла. Янкель ему ответил, что он в своей лавке таким товаром не торгует, но может свести господина с Лейзером Петрейко, которого этот товар может заинтересовать. Встреча состоялась на следующий день у Янкеля дома. После долгих препирательств, Лейзер попросил принести несколько сельдей из бочки для образца. Господин ушёл и вернулся лишь после обеда, принеся завёрнутый в мочало пяток селёдок. Качество товара Петрейко устроило, и он согласился купить бочку за 9 рублей 50 копеек серебром. Рыжий незнакомец сказал, что доставит бочку в лавку Петрейко и попросил руль пятьдесят авансом. Мялся Лейзер долго, но деньги всё ж таки дал. После чего продавец уехал на извозчике, чтобы никогда уже не вернуться.

Иуда Хомичев поведал полицейским свою историю от сыщика из Смоленска, который должен был арестовать какого-то Янкеля за кражу церковных вещей. Хотискар возопил громче иерихонских труб, что он честный торговец, и это его обманули и его друга Лейзера Петрейко обокрали. Иуда предъявил надзирателю красивые бумаги, оставленные в залог рыжебородым. Это оказались ремесленные свидетельства на некого калужского мещанина Мухина, проживающего в Рославле Смоленской губернии.

Через неделю Иван Семёнов сын Екимов был задержан десятскими на ярмарке в городе Ельне за бездокументность. К тому времени в Дорогобуже Ермолай Самойлов уже дал показания, полиция уже знала кто таков рыжебородый. Екимова из Ельни переправили этапом в Смоленск. У судебного следователя Иван Семёныч очень быстро сознался в двойном мошенничестве в Дорогобуже. Ну, очень уж быстро. Видимо хотел побыстрее сесть в тюрьму, чтобы не проявились его могилёвские художества. Мошенничество вроде и копеечное, два рубля двадцать семь копеек забрано было у Иуды Хомичева, да руль пятьдесят у еврея Петрейко. Но срок Екимов получил вполне себе реальный.

Глава 4 Полицейский урядник

Разбирая фонды мировых судей Смоленского уезда можно познакомиться с работой и полицейских урядников, которым предписывалось «охранять общественное спокойствие и следить за проявлением каких бы то ни было действий и толков, направленных против правительства, власти и общественного порядка». По указанию станового пристава урядники проводили предварительное следствие, опрос свидетелей и выясняли всё факты по жалобам, поступившим в уездную полицию.

Перенесёмся читатель в год 1888. Засыпаны глубоким снегом окрестности Хохлова, стоят трескучие морозы. 29 января крестьянин деревни Лявщина Хохловской волости Минай Алексеев с жителями Куцовщины Лукьяном Ларионовым, Бонифатием Ивановым и Савелием Егоровым отправились на санях в лесную дачу владельца сельца Тростянки дворянина Ивана Михайловича Энковича. На природе пейзане не шашлыки жарили, а, взявшись за остро наточенные топоры, быстренько нарубили воз берёзовых дров. Выехав на проезжую дорогу браконьеры, а как их ещё называть, столкнулись нос к носу с сыном владельца лесной дачи Василием Ивановичем Энковичем. В руках сын дворянский держал охотничье ружьё, чем крайне напугал Бонифатия с Савелием. Они почли за лучшее сбежать и быстренько скрылись в лесной чаще.

Сын дворянский взялся обвинять крестьян в краже леса, упоминая, что, мол, уже не в первый раз происходят налёты на лесную дачу Энковича. Мужичье отвечало в том духе, что зима морозная, избы топить нечем, а в этом месте они первый раз. Вон вокруг сколько леса, авось от вас не убудет. Василий свет Иваныч приказал ехать в Тростянки и объясняться с его отцом. Минай с Лукьяном набычились, да и потянули топоры из-за поясов. Хотя и вооружённый, молодой Энкович ушёл с дороги в снег на обочину, матеря собеседников на чём свет стоит. Доберётся, мол, до вас становый пристав, я вас иродов знаю и с превеликим удовольствием заложу. Сани тронулись с места, но тут до крестьян дошёл смысл сказанного дворянином. Минай натянул вожжи, и с топором в руках выскочил с саней. Лукьян замешкался. Энкович, видя злую физиономию Алексеева, выстрелил из ружья в сторону саней. Весь заряд утиной дроби пришёлся в затылок и шею Ларионову. Минай запрыгнул обратно на сани и погнал лошадь в сторону своей деревни.

1-го февраля Лукьяна Ларионова обследовал уездный врач Рудковский. Ларионову очень повезло, что воротник овчинного тулупа был поднят, а меховая шапка надвинута пониже. На небольшом расстоянии и утиная дробь могла наделать дел. А так всего несколько дробин пробили овчину и застряли неглубоко в коже. Ларионов и Алексеев обратились к становому приставу с жалобой на Энковича, мол, бродит по лесу, что твоё привидение, да ещё и в людей из ружья стреляет ни за что, ни про что. Урядник 2 участка 1 стана Смоленского уезда Михайла Нестеров начал предварительное расследование. Василий Энкович подтвердил, что стрелял из ружья в Ларионова. Но он рассказал о постоянном воровстве леса из лесной дачи Тростянок, из-за которого ему приходится постоянно обходить владения отца своего. Расхищение леса подтвердили Иван Михайлович Энкович и проживающий там же в Тростянках дворянин Дмитрий Петрович Худолеев. Младший Энкович рассказал уряднику, что стрелял дабы отпугнуть воров, кинувшихся на него с топорами.

Бонифатий Иванов показал, что в лесной даче Энковича 29 января был, но лес не воровал и, увидев вооружённого дворянина, убежал. Савелий Егоров вообще всё отрицал. Нигде не был, ничего не слышал и не видел, знать ничего не знаю. Энковичи подали жалобу мировому судье о воровстве леса крестьянами. Мировой судья 4-го участка приговорил Миная Алексеева, Лукьяна Ларионова, Бонифатия Иванова и Савелия Егорова к штрафу в три рубля шестьдесят копеек каждого, а также к аресту на семь суток. Дело о стрельбе Василия Энковича передано в съезд мировых судей. Тут уж взыграло у старшего Энковича. В апелляционном отзыве он указал, что считает штраф, присуждённый крестьянам, и вовсе мизерным, так как лесу у него за эту зиму уворовано, по его мнению, аж рублей на 70 серебром. На четырёх страницах самым убористым подчерком Иван Энкович обвиняет крестьян в круговой поруке, укрывательстве лесных воров и много в чём ещё. Из этого делает вывод, что ежели Минай Алексеев и Лукьян Ларионов скрывают имена своих подельников, то и отвечать за весь порубленный лес должны они. Тем более, что урядник, обследовав лесную дачу, сделал вывод, что лес срублен в одно время и вывозился не на одних санях. И ведь съезд мировых судей согласился с его доводами. Жалобу Ларионова оставили без рассмотрения, решение мирового судьи отменили, а Минаю и Лукьяну присудили штрафу на 49 рублей 20 копеек серебром. Однако вот тут нашла коса на камень. Становый пристав Неверович смог получить с Алексеева и Ларионова только 18 рублей денег, которые и передал Энковичу. Оставшуюся сумму ни он, ни сменившие его на этой должности его Келес и Арбузов взыскать с крестьян не смогли. Ещё в 1894 году Иван Михайлович Энкович пишет прошения в Смоленский уездный съезд об этих деньгах.

Конец августа, на полях кипит работа. Владелец сельца Рагозино Григорий Афанасьевич Заколишин заявил в полицию, что в ночь на 26 августа с его луга было похищено 8 коп сена общим весом до 120 пудов. Заколишин оценивал украденное сена в сумму около сорока рублей серебром. След телег, на которых увезли украденное сено, вёл от луга Заколишина мимо сельца Тростянки в лесную дачу владельца Тростянок Петра Павловича Телеснина. В оной даче Нестеров сено и обнаружил. Опросив хозяина и жителей Тростянок, урядник стал подозревать в краже жителей деревни Даньково Хохловской волости Прокопа Уколова, Федота Макарова, Евдокима Герасимова и Артёма Маркелова. В этот август вышеназванные крестьяне нанялись с половины к Телеснину и ночевали у него во дворе. По свидетельству жительницы сельца Тростянок Макриды Андреевой и её мужа Прокофия Васильева половинщики куда-то уезжали со двора Телеснина рано утром. Однако после опроса Телеснина, который заявил, что половинщики ночевали в закрытом снаружи сарае и выехать никуда не могли, свидетели показания поменяли.

Вроде бы тупик. Но урядник при осмотре места преступления проявил недюжинную наблюдательность. У одной из телег, на которых увезли украденное сено, задние колёса были в ходу шире передних. Также правое заднее колесо той телеги было укреплено металлической шиной. Телега Евдокима Герасимова полностью попадала под это описание. Хотя работники Телеснина в один голос утверждали, что никуда не отлучались и сена не воровали, урядник Нестеров доложил о результатах расследования становому приставу, а тот отправил дело мировому судье 4 участка Смоленского уезда. Мировой судья приговорил всех подозреваемых к трём месяцам тюрьмы. Мужички скинулись и наняли поверенного, который отправил апелляционный отзыв в съезд мировых судей. Но и оный судебный орган под председательством Александра Николаевича Вонлярлярского встал на сторону Заколишина и приговор мирового судьи утвердил.

И снова январь, но уже 1889 года. И снова наш знакомый урядник Нестеров идёт по следу. След этот санный, ведёт от ляда лесной дачи вдовы действительного статского советника Софьи Владимировны Муравьёвой, что неподалёку от сельца Пелетчино (Пелещино) к деревушке Ёловка всё той же Хохловской волости. Сторож ляда Муравьёвой крестьянин деревни Клычево Лобковской волости Григорий Сергеевич Лыбин заявил полицейскому уряднику о краже с ляда нескольких возов выкорчеванных пней. По рапорту Нестерова след привёл напрямую ко двору одного из жителей Ёловки Лукьяна Митрофанова. Вот тут я Михайле Нестерову не поверю, места проезжие, вряд ли можно так определиться с санным следом. Тут тебе рядом, и деревня Маньково, и господский дом Маньково, и одна из дорог на село Рай, и дорога в сторону Лубни через Хлясино. Есть у меня большое подозрение, что Лукьяна кто-то из деревенских просто сдал. Ну как бы то ни было, Нестеров с понятыми крестьянами деревни Коробово Силаем Евдокимовым и Иваном Николаевым да с полесовщиком Лыбиным нагрянули на двор к Лукьяну Митрофанову. На дворе у Митрофанова обнаружено два воза пней, часть из которых уже была поколота на дрова. Самого Лукьяна дома не оказалось, сестра его Софья про пни ничего сказать не могла. Нестеров прошёлся по всей Ёловке. Урядник с понятыми обнаружили пни с ляда Муравьёвой и у Бориса Яковлева, и у Корнея Ермолаева. Полесовщик признал пни за похищенные, мол, по породе деревьев подходят.

Борис Яковлев заявил Нестерову, что купил означенные пнёвья у Ивана Трофимовича Протасова, проживающего в Смоленске в собственном доме у Одигитриевской церкви. А вот Корней Ермолаев признался, что воз пней привёз с Александровского ляда господина Энгельгардта, где накопал пни без дозволения хозяина. То же про найденные у него пни заявил и Лукьян Митрофанов, спрошенный на следующий день урядником.

В апреле мировой судья 4 участка разобрал дело о краже пней с ляда Муравьёвой. Свидетель Протасов объяснил, что действительно позволил на своей лесной даче Яковлеву и Ермолаеву подбирать на дрова макушки и сучья. Но вот корчевать пни не разрешал. Свидетели со стороны обвиняемых показали, что видели, как Мирофанов и Ермолаев везли на санях пни со стороны Александровского и их путь проходил мимо лесной дачи Муравьёвой. Мировой судья принял во внимание, что следы вели от ляда Муравьёвой в Ёловку, и что пни тождественны по породе деревьев и способу корчевки пням с того же ляда, приговорил Лукьяна Митрофанова 24-х лет, Корнея Ермолаева 22-х лет и Бориса Яковлева 50-ти лет за кражу к трём месяцам тюрьмы каждого. Помимо этого, Лукьян Митрофанов оштрафован в пользу госпожи Муравьёвой на 1 рубль серебром, с Ермолаева взыскали 50 копеек, а с Яковлева 2 рубля. На обвиняемых возложили также и вознаграждение свидетелю Лыбину в размере 2 рубля 40 копеек.

В марте 1889 года десятский деревни Кловка Яков Борисович Солодков заявил приставу 1-го стана Смоленского уезда, что им замечена постоянная ночная торговля в трактире купца Рожнова. Оную торговлю ведёт крестьянин Семён Семёнов. Все увещевания десятского Семёнов пропускал мимо ушей, продавая по ночам водку страждущим. Было такое, что Семёнов совместно со своим племянником попытались кулаками объяснить десятскому не лезть в чужие дела. Приехавшему в Кловку Нестерову Солодков свои сведения о незаконной ночной торговле подтвердил, добавив, что своих часов у него нет и ориентировался он по времени на часах в трактире, висевших над стойкой. Якобы время на них было уже около часу ночи. Семён Семёнов заявил уряднику, что вовсе не час ночи был на часах. Десятский заходил к нему в трактир около девяти часов вечера. В качестве свидетелей этого Семёнов назвал смоленских мещан Илью Денисова и Ивана Иванова. Проживающих в Кловке, крестьян деревни Глушицы Хохловской волости Василия Петрова с братом его, имени которого Семёнов не знает, безземельного крестьянина Хохловской волости Николая Нилова и приказчика трактирного заведения в Глушицах Солнцева.

Алексей Прокофьевич Солнцев объяснил уряднику Нестерову, что по приезду в Смоленск бывает в заведении Рожнова в Кловке, но никого из названных Семёновым людей не знает. Не видел он в бытность свою в феврале в трактире и десятского Солодкова. Илья Денисов и Иван Иванов смогли лишь сказать, что в мясоед в феврале допоздна засиделись в трактире Рожнова, и да, приходил десятский спрашивал у Семёнова время. Тот ему ответил, что около 12 часов. Семёнов же стоял на своём, времени было 9 вечера. Остальных названных трактирным сидельцем свидетелей Нестеров найти не смог. По сведениям десятского деревни Глушицы Фёдора Антипова Василий и Филипп Петровы уехали на заработки. Где обретается Николай Нилов вообще никто в округе не знал. Все эти сведения Нестеров доложил приставу 1 стана, а тот отправил дело на рассмотрение мировому судье. Судья 5-го участка Смоленского уезда Александр Николаевич Вонлярлярский приговорил безземельного крестьянина Дубосищенской волости Ельнинского уезда Семёна Семёнова к штрафу в 25 рублей. Семёнов потратился на юриста, и тот в апелляционной жалобе в съезд мировых судей разнёс решение мирового судьи в пух и прах. Всё по мнению поверенного было не так в том решении, начиная с того, что по закону штрафам подвергаются хозяева заведений, а отнюдь не сидельцы. Так же юрист опротестовал применённую к Семёнову 41 статью Уложения о наказаниях, указывая что поздняя торговля попадает под статьи 511 и 615 Уложения о питейных сборах. А те статьи и вовсе не распространяются на заведения для продажи напитков в уезде, да ещё и на большой проезжей дороге. Также представитель Семёнова указывал на предвзятое отношение к тому десятского Солодкова, спевшегося с конкурентом Рожнова, виноторговцем, державшим в Кловке винную лавку. Съезд мировых судей приговор по делу Семёнова отменил.

Да не Нестеровым единым, что называется, есть в делах мировых судей и упоминания о других урядниках. 25 апреля 1889 года полицейский урядник 3 участка 1 стана Смоленского уезда Гуторев проводил расследование в деревне Холм катынской волости по заявлению крестьянина Ивана Родионова о краже у него трёх пудов свиного сала. Родионов рассказал уряднику, что сало было похищено у него из незакрытых сеней без взлома. В какой день Иван уточнить не может, так как хватился сала только 1 апреля в Вербную субботу, когда обнаружил пропажу двух живых курей со двора. Оные куры были проданы крестьянином той же деревни Холм Константином Никитиным еврею в селе Ольше. Никитин сознался в краже сала и курей. Он дал Родионову расписку в том, что заплатит ему к 1 июня 1889 года 23 рубля, лишь бы тот не заявлял в полицию о краже. 4 апреля жена Родионова Фиона Васильевна увидала на деревенской улице собак, таскающих куски сала. С отставным рядовым Сергеем Емельяновым она отправилась по деревне искать сало. Искомое было обнаружено в гумне крестьянина Тимофея Исидорова. В рогожном мешке было около 20 фунтов, которые Фиона забрала домой. Непонятно только одно, почему, имея на руках расписку Никитина, Родионов таки заявил в полицию о краже?

Константин Никитин в краже двух кур и сала у Родионова обвинил свою тёщу крестьянку деревни Старины Катынской волости Соломониду Сафонову, проживающую ныне в деревне Куприно. Мол, неумная старуха приволокла краденное к нему в амбар, когда его Никитина дома не было. Узнавши по возвращению о краже, Константин обругал тёщу последними словами и приказал унести сало куда подальше. Что бабка и сделала. Про курей же Соломонида сказала зятю, что они её собственные и он может их продать. Это подтвердила, и жена Константина Никитина Василиса Лаврентьевна. На допросе Соломонида Сафонова созналась в краже сала и кур, прибавив, что ни Константин Никитин, ни её дочь Василиса в краже участия не принимали. Мировой судья приговорил крестьянку Соломониду Сафонову за кражу свиного сала и кур у Ивана Родионова к тюремному сроку в три месяца.

Полицейские урядники не только проводили дознания по разным делам, но и обеспечивали безопасность на общественных мероприятиях. Но, по-видимому, не всегда успешно. Тот же Гуторев в рапорте докладывает приставу 1 стана Смоленского уезда, что на ярмарке в сельце Вонлярово крестьяне деревни Мирское Верховской волости Поречского уезда Данила Иванов, Емельян Иванов и Матвей Григорьев учинили по пьяному делу буйство, ругню площадной бранью и безобразную драку. В той драке сильные побои получил крестьянин той же деревни Григорий Антипов. Свидетелями по этому делу Гуторев указывал старосту имения Вонлярово Ивана Ивановича Капмана и крестьян деревни Мирское Филиппа Демьянова, Евдокима Сергеева и Ефима Федосеева. 26 января 1890 года мировой судья на выездном заседании в Новоселье приговорил буянов к штрафу в 11 рублей каждого.

Глава 5 С какой стороны посмотреть

И ведь правильно люди говорят «…с какой стороны посмотреть…» Выходит иногда так, что даже взгляд с другой стороны улицы может поменять восприятие вроде бы и вовсе простого дела. Хотя, возможно, многое зависит ещё и от тех людей, которые, собственно, глядят. Давайте я вам расскажу одну историю, а вы уж сами решите, чей взгляд был правильный.

Перенесёмся мы с вами, дорогой мой читатель, в далёкий уже 1895 год. 2 апреля, первый день Светлого Христова Воскресенья, губернский город Смоленск, Офицерская слобода, Большая Никольская улица, дом за номером 24. Собственный дом жены потомственного почётного гражданина Анны Авксентьевны Смирновой. В день светлого праздника собралась в её доме интересная компания. Сыновья Анны Авксентьевны Яков и Аполлон подвизались на ниве актёрства, вот и в гости к ним зашли люди, близкие к театральным кругам Смоленска. Николай Владимирович Ларионов, выступавший на театральной сцене под псевдонимом Лирский, его отец, Владимир Петрович Ларионов, в молодости тоже игравший на сцене, а ныне коллежский секретарь. Отставной подпоручик артиллерии Николай Константинович Вонлярлярский, дворянин Витебского уезда Станислав Ксаверьевич Вериго. Последним в дом Смирновых явился девятнадцатилетний сын дворянина Оршанского уезда Витебской губернии Станислав Иосифович Рачинский. Мужскую компанию разбавляли сама Анна Авксентьевна и две её дочери, девицы на выданье.

По случаю праздника стол был накрыт богатый, и к началу пятого по полудни, когда события на Большой Никольской рванули вперёд со скоростью хорошо пришпоренного рысака, богемная компания была в хорошем подпитии. Вполне возможно, что ежели не были наши театралы под влиянием зелёного змия, и события разворачивались бы совсем по-другому. Если бы да кабы.

Итак, в начале пятого часа внимание компании в доме Смирновой привлек шум на улице. Прильнувши к окнам, пьяные гости и хозяева увидали, как от соседнего дома Маслова городовой в одном мундире и трое артиллерийских солдат волокут в извозчичью пролётку молодого человека в одной нижней рубахе и полосатых штанах. А тот, пытаясь вырваться, извивается в руках патруля аки тот угорь на сковородке и голосит на всю Офицерскую слободу «…караул, убивают, помогите!!!» И вот тут на глазах пьяной богемы задержанный вырвался из рук солдат и рухнул на мерзлую апрельскую землю, а раздосадованный городовой решил, что хорошим пинком поможет дебоширу таки оказаться в пролётке. Но в глазах актёра Лирского всё это выглядело совсем по-другому. Имперская реакция, в лице злобно оскалившегося городового, тяжёлым кованным сапогом топтала рвущегося к свободе молодого человека. Тупая серая солдатская масса, затюканная офицерами, помогала представителю имперской реакции задавить свободолюбивые порывы народа. И Лирский бросился спасать парня из рук полиции.

Из рапорта полицейского городового 2-й части города Смоленска Лаврентия Черкасова «…тогда мы опять начали поднимать его в пролётку. В это время выскочил из дома Смирновой небольшого роста светловолосый молодой человек, как позже выяснилось актёр Лирский, и бросился ко мне со словами „Ты как, сукин сын, смеешь убивать человека?“ На это я ему ответил, что вовсе никого не убиваю, а по долгу службы беспорядок должен прекратить. „Ах, ты сволочь эдакая, ещё разговаривать тут будешь (здесь он прибавил несколько нецензурных выражений) “, после чего со всего маху ударил меня по лицу…» Разбушевавшегося актёра попытались оттащить от городового солдаты, но к нему подоспела помощь в лице братьев Смирновых. Завязалась общая свалка, в которой один из братишек заехал-таки по уху городовому, который в это время пытался запихнуть задержанного в пролётку. Второй братец тож рвался «приласкать» полицейского чина, но его удержали патрульные солдаты. Но вот с крыльца дом Смирновой раздалось громкое скандирование «Вонляр, Вонляр!!! Ты наш чемпион!» Что-то в этом духе орали сестры Смирновы с примкнувшими к ним дворянами Рачинским и Вериго. Анна Авксентьевна поддерживала гостей и дочек из открытого окна. А к общей свалке приближался вразвалочку саженного росту черноволосый бугай, с плечами, не во всякую дверь проходящими. Отставной подпоручик-артиллерист Александр Вонлярлярский сразу склонил чашу весов в пользу богемы. Министерство внутренних дел и военное ведомство на его фоне выглядели уныло, хотя и набирали в артиллерию немаленький народ.

В это время актёр Лирский в барсовом прыжке умудрился сорвать шапку с городового, как он потом объяснял, чтобы знать номер этого неадекватного слуги закона, и с добычей кинулся в дом Смирновых. Городовой Черкасов погнался было за воришкой, но был остановлен ударом Вонлярлярского кулаком по макушке, после чего на время выпал из реальности. Надо вам сказать, что всё это время задержанный городовым молодой человек сидел в пролётке в полном охренении, и выпученными глазами смотрел на разворачивавшееся на улице побоище. Нет, совсем не из-за высоких моральных качеств, вовсе нет. Английским бульдогом в него вцепился извозчик, не давая сбежать. Почему и от чего извозчик проявил такую лояльность к власти, я вам расскажу чуть позже. Но факт остается фактом, не убёг задержанный.

А имперская реакция в то время получила подкрепление. По словам театралов, строевым шагом, сотрясая булыжную мостовую, к дому Смирновой приближался подпоручик 4-й батареи 3-й резервной артиллерийской бригады Александр Николаевич Карабанов. Всем своим видом, стально-серым офицерским пальто, бархатными черными петлицами и околышем фуражки с алыми выпушками, встопорщенными усами, начищенными до зеркального блеска сапогами, офицер поддерживал городового и патрульных солдат. Как объяснял сам Карабанов, он просто шёл после службы к себе на квартиру, когда увидел в безобразной свалке на улице нижних чинов 3-й резервной артиллерийской бригады. Подозвав к себе бомбардира-начальника патруля, подпоручик поинтересовался, а что, собственно, происходит. Тот разъяснил, что находясь в патруле солдаты помогают городовому погрузить на извозчика пьяного буяна и нарушителя спокойствия. А вот те гражданские господа пытаются этому помешать. В этот момент к Карабанову подбежал Вонлярлярский и попытался увещевать офицера не вмешиваться, упирая, большей частью на корпоративное содружество, я, мол, тоже артиллерийский подпоручик, пусть и в отставке. Однако Карабанов увещеванию не внял, и приказал бомбардиру привести из казармы 5-й батареи, что была расположена неподалёку в Офицерской слободе, всех свободных нижних чинов, чтобы задержать «всех гражданских штафирок, что препятствуют наведению порядка городовым». Бомбардир рванул к казарме с низкого старта.

Очухавшийся к тому времени Черкасов вместе с одним из патрульных, поднявшись на крыльцо дома Смирновой, стучал в двери с требованием вернуть свою шапку. Дверь не поддавалась, подпёртая изнутри телами дворян Рачинского, Вериго и актёра Лирского. А из окна потомственная почётная гражданка Смирнова материла городового почище чем любой в лоскуты пьяный смоленский сапожник. В порыве гнева Черкасов ответил ей тем же и пригрозил кулаком. Да так умудрился завернуть на великом и могучем, что дочери Смирновой немедленно попадали в глубокий обморок, а сама Анна Авксентьевна немедленно захлопнула окно, от греха подальше. По показаниям Смирновой и других единственным цензурным словом в тираде городового было «социалисты». Тут на сцене появляются полтора десятка нижних чинов артиллерии. Под руководством Карабанова солдатики быстро скрутили мешавших наведению порядка «гражданских шпаков», и подпоручик мог спокойно отправляться отдыхать после службы к себе на квартиру. А вот городовому Черкасову покой в этот вечер только снился.

То ли голову ему надуло без головного убора, как мы помним, умыкнутого актёром, то ли помутился немного разум полицейского после могучего удара потомка немецкого рыцаря фон Лера, но повёл Лаврентий получившуюся кавалькаду из задержанных и солдат-артиллеристов вовсе даже в 1-ю полицейскую часть, прямо через центр губернского города. Причём, дворяне Рачинский и Вериго совместно с актёром Лирским, покинули гостеприимный дом Анны Авксентьевны, и, видимо, из солидарности с задержанными братьями Смирновыми и отставным поручиком, сопровождали колонну, периодически понося площадной бранью городового со товарищи. То ещё было путешествие.

Его благородие пристав 1-й части Смоленска титулярный советник Иван Александрович Подлуцкий, удивлённо разглядывал ввалившуюся на двор его части кавалькаду, во главе с городовым, что показательно, другой части, 2-й, смог только вопросить «это как же ж, вашу мать, извиняюсь, понимать?» Черкасов попытался внятно доложить ситуяйцию, но из его сообщения Подлуцкий уловил только одно, что безобразия произошли в Офицерской слободе, которая относится ко второй полицейской части. Дальше его пожелания городовому были и вовсе уж непечатными, так что здесь мы их приводить не будем. Общий посыл был тот, что, веди уж ты, городовой, всех задержанных во вторую полицейскую часть, да побыстрее. И пришлось Черкасову со всей его гомонящей поклажей тащиться через весь Смоленск на Духовскую улицу в родную вторую часть.

Пристав 2-й части Смоленска коллежский секретарь Василий Петрович Богдановский не сказать, что был рад явлению Черкасова с задержанными. Но, работа есть работа. Черкасов с патрульными были посажены писать рапорта о случившемся, артиллеристы отправлены к себе в казарму. А вопящих о притеснениях со стороны полиции театралов переписали, да и отпустили с Богом. Никуда не денутся, однако. Обиженные до глубины души представители богемы, вернувшись в дом Смирновой, уселись писать жалобы всем подряд. И генерал-губернатору, и смоленскому полицмейстеру, и приставу 2-й части. Тайный советник Василий Осипович Сосновский, он же смоленский губернатор, поступил один в один как нынешнее руководство губернии. Заявил, что дело на его личном контроле, да и отправил весь ворох жалоб и рапортов смоленскому полицмейстеру. Коллежский секретарь Константин Августович Тиде, повздыхав, взялся изучать полученные документы, как никак с его подчинённым происшествие случилось. На беду, попались ему изначально жалобы мадам Смирновой с богемными её гостями. Почитав сии бумаги, полицмейстеру впору было бы биться головой об лакированную дубовую столешницу, взывая к Господу Богу. Из жалоб господ театралов выходило, что жуткого типа, городового Черкасова, не то что на улицы города выпускать нельзя, а и вовсе следовало держать на пудовой цепи в казематах смоленской крепости. По Смирновой со товарищи выходило, что пьянющий городовой, расхристанный, без шинели и шашки, в сопровождении не менее пьяных артиллеристов-патрульных, играли в аглицкую игру футбол перед домом Смирновой, используя в качестве мяча голосящего о пощаде молодого человека. Оный валялся на мёрзлой земле в одном нижнем белье. И все его стоны и крики не могли разжалобить чёрствых сердец служителей закона, закованных в грубое сукно мундиров. Клацая полуметровыми клыками, Черкасов ломился в двери дома Анны Авксентьевны, загибая такие матерные рулады, что невинные девицы, дочери Смирновой попадали в обморок. И чтобы вернуть их к жизни пришлось потратить полпуда ароматических солей и пару литров забористого нашатыря. Досталось от обиженной богемы и подпоручику Карабанову. Мол, и ругался непотребно, и рукоприкладствовал.

Однако ж вот, вот, бальзам на душевные раны смоленского полицмейстера. Рапорт пристава 2-й части Богдановского, в котором он описывает участкового городового Лаврентия Черкасова, как верного государевой присяге служаку. В строевом отношении сей городовой подтянут и опрятен, в службе рьян. Не замечен в нарушении законов Российской Империи, а также в употреблении алкоголя. На участке пользуется уважением среди обывателей. Рано ещё господину Тиде разбивать головой дубовую столешницу, ой рано. А вот и рапорт городового Черкасова о происшедшем, да протокол допроса во 2-й полицейской части крестьянина деревни Киселёво Хохловской волости Смоленского уезда Лазаря Павловича Николаева. Изучив сии документы, полицмейстер тут же выписал отпуск в Смоленский окружной суд для проведения предварительного следствия по делу о нападении и оскорблении словесно и действием на городового Черкасова и чинов воинского патруля.

Что вычитал в документах полицмейстер я напишу чуть позже, а пока, дорогой читатель, позвольте мне небольшое лирическое отступление. Уже больше пяти лет я изучаю в Государственном архиве Смоленской области дореволюционные документы по городу Смоленску и Смоленскому уезду, благо в Хохловской волости оного уезда проживала большая часть моих предков. Достаточно часто в городе Смоленске попадаются упоминания о выходцах из Хохловской волости, что мне приятно. Оно, с одной стороны и понятно, ведь к концу 19 века разросшаяся Хохловская волость с юго-запада граничила с губернским городом. Чтоб было понятно, нынешний район улицы Кловской, это в 19 веке деревня Кловка Хохловской волости Смоленского уезда. Не так часто, как хотелось бы встречаются в документах упоминания о моих дальних и близких родственниках. Чтоб было понятно, один из моих многочисленных двоюродных братьев со стороны отца, к сожалению, безвременно нынче нас покинувший, звался Роман Иванович Николаев. А отец его, дядя Ваня, муж старшей сестры моего отца, родился как раз в деревне Киселево, тогда Хохловского сельского совета Смоленского района. Мало того, в начале 20-го века с Николаевыми из Киселёво породнились и предки моей матушки, Бариновы-Бережковы из деревни Чаусы Хохловской волости.

Как видите, крестьянин деревни Киселёво Хохловской волости Смоленского уезда Лазарь Павлович Николаев мне вроде, как и не чужой. Это я к тому, что Смоленск всё-таки большая деревня. А вот протокол допроса Лазаря мне хотелось бы разобрать отдельно. Есть, есть там много чего интересного. Приступим, благословясь.

В своих показаниях Николаев указывает, что уже больше тридцати лет проживает в Офицерской слободе, работая ломовым извозчиком. Соответственно на заработки в губернский город он ушёл из Киселёва практически сразу после реформы 1861 года. Но вот и первый нюансик, пишется он до сих пор крестьянином деревни Киселёво. А значит записан в Запрудненское сельское общество Хохловской волости, и имеет в пользовании участок пахотной и огородной земли у деревни Киселёво. Сей участок, а это около четырёх с половиной десятин земли (около 5 гектаров) Лазарь может как сдавать в аренду кому-нибудь из своих однодеревенцев, получая за аренду деньгами или натуральным урожаем. А возможно участок обрабатывает кто-то из многочисленных родственников Лазаря Павловича, отдавая часть урожая по договорённости. Неплохое подспорье, надо сказать. И хлеб, и огородня, а может и пенька, ежели на части надела Николаева разбит конопляник. Кстати конопляники в Запрудненском обществе упоминаются не единожды. Итак, наш препарируемый далеко не беден.

Из протокола мы знаем, что снимает Лазарь двухкомнатную квартиру с кухней и чуланом в многоквартирном доме Троицкого №35 на центральной улице Офицерской слободы. Мало того, показания Лазаря подтверждаются подписями его жены и крестьянки деревни Арефино Хохловской волости Смоленского уезда Ольги Семёновны Ореховой. Она, квартируя в чулане квартиры Лазаря Николаева, служит у него прислугой. Неплохой такой ломовой извозчик, держащий в квартире прислугу, а? Интересный дядька, ничего не сказать. А вот дальше, как пишут авторы детективов, придётся «прокачать на косвенных». Для этого процитируем показания Лазаря Павловича. «…городового Черкасова знаю, как участкового, в нашей Офицерской слободе. Черкасов нередко заходил ко мне за разными справками о месте жительства разных лиц, как человек новый, недавно назначенный в нашу местность, в которой я живу более 30-ти лет». Во, как интересно. Не успел городовой получить должность, как тут же уже знает к кому обратиться за сведениями. А не полицейский ли осведомитель наш Лазарь свет Павлович? Ох, всё-таки интересный дядька, очень.

За сию лирику прости меня, дорогой читатель. Возвращаемся к фактам, изложенным городовым Черкасовым и Лазарем Николаевым, что и подвигли смоленского полицмейстера обвинить гостей Смирновой в нападении на представителей власти. Итак,…

Напоминаю, на дворе 2 апреля 1895 года, первый день Пасхи, Светлого Христова Воскресения. Та широта, с каковой смоляне отмечали, да и отмечают праздники, должна была привести все наличные силы городской полиции в полную боевую готовность. Так оно и было в тот день. Лаврентий Черкасов с самого утра патрулировал вверенный ему участок — Офицерскую слободу. Но Пасха в тот год была ранней, морозило, и большинство обывателей отмечали праздник в теплоте своих домов. Не было на улицах Офицерской слободы никаких нарушений порядка и прочих непотребств. К трём часам пополудни, вбивший в своём патруле ноги в задницу, Черкасов решил зайти в гости к своему знакомцу Лазарю Николаеву в дом Троицкого на Большой Никольской улице. Тот гостю обрадовался, пригласил к столу. Нет, ничего не подумайте. И Лазарь, и Черкасов упирают на то, что угощение состояло лишь из чая с калачами, свежими бубликами, меда и замечательного земляничного варенья. Да, из той самой земляники, собранной по лету на склонах Попова рва, что неподалёку от Киселёва. Не держал Лазарь Николаев водки на квартире, мол, доктор запретил выпивать по состоянию здоровья. Ничего такой ломовик, у доктора наблюдается?

Как бы там ни было, Черкасов за столом у Николаева наслаждается покоем, ароматным чаем да вкусными заедками. И вот около четырёх часов внимание городового и хозяина квартиры привлёк шум на улице. Нет, дорогой читатель, это не тот шум, что всполошил гостей Анны Авксентьевны Смирновой, хотя и источник этого шума находился как раз на той стороне улицы, возле дома Маслова. Видать, гудели театралы по полной. А вот прильнувшие к окнам городовой с ломовиком, наблюдали такую картину. У дома Маслова остановилась извозчичья пролётка. Извозчик повернулся к седоку, видимо, требуя оплату проезда. Позже в полицейской части этот извозчик рассказал, что взял двух пьяных молодых людей у публичного дома «Париж» (в светлый праздник, прости Господи, и такое непотребство). Одного высадил на Козловском переулке, получив за проезд четвертак, а другого повёз в Офицерскую слободу по указанному адресу к дому Маслова. И вот, как только извозчик потребовал оплаты проезда в сорок копеек, молодой пассажир как взбеленился. Несколькими молодецким ударами он свалил извозчика с козел, спрыгнул из пролётки сам на него, и взялся вытирать о транспортника ноги. А творящий непотребство пассажир был хорошо известен городовому Черкасову. Портной Петр Павлович Блинников, двадцати четырёх лет, крестьянин деревни Доньково (привет снова Хохловская волость), проживающий в Смоленске на Сенной площади в доме Бузинова. А известен сей индивидуум был в полиции именно своими буйными выходками в Офицерской слободе. В доме Маслова проживала его маменька Анна Гавриловна Блинникова. Проживала с молодым любовником, от которого прижила года три назад младенца. Вот обиженный Петруша и взял за правило по пьяному делу являться к маменьке на квартиру и учинять буйство. Несколько раз был задержан полицией за то, что с ножом гонял по двору дома Маслова маменькиного любовника.

Черкасов прекрасно понимал к чему всё идёт, да и избиение извозчика следовало немедленно прекратить. В одном мундире, оставив на квартире Николаева шинель и шашку, Лаврентий кинулся на улицу выручать избиваемого извозчика. В подворотне дома Троицкого прятались от прохладного апрельского ветра чины воинского патруля, бомбардир Иван Васильевич Фурзиков с двумя канонирами, Степаном Максимовичем Шишкиным и Максимом Васильевичем Серко. Их Черкасов и позвал пособить в успокоении буйного портного. Пётр Блинников, углядев несущуюся к нему через улицу столь представительную делегацию, понял, что пора «делать ноги». Использовав избитого извозчика в качестве трамплина, он кенгурячьими прыжками ринулся к дому Маслова, собираясь укрыться в квартире маменьки. И ежели б его ловил только воинский патруль, дело могло бы выгореть. Не стали бы солдаты ломиться во все квартиры дома, разыскивая убежавшего преступника. Но городовой Черкасов точно знал в какой именно квартире искать буяна. И вот уже брыкающегося Петрушу, успевшего оставить пальто в маменькиной прихожей, патрульные с городовым выносят на руках к извозчичьей пролётке, чтобы отвезти в полицейскую часть. Блинников орёт на всю Большую Никольскую «КАРАУЛ, СПАСИТЕ, УБИВАЮТ!!!». Ну а дальше вскипел «разум возмущенный» в пьяных головах гостей мадам Смирновой, и началось описанное выше безобразие.

Вёл дело судебный следователь по городу Смоленску Смоленского окружного суда коллежский асессор Александр Николаевич Гриненко. Допросы, протоколы, повестки, постановления. Тянулось следствие аж до конца июля. А вот в конце июля господин судебный следователь явился с заключением по делу к прокурору Смоленского окружного суда статскому советнику Эдмонду Юльевичу Вейцлеру. Доложил следователь выводы по законченному предварительному следствию, и сели оба судебных чина обдумать сложившееся положение. С одной стороны, всё вроде бы понятно. Есть рапорт городового Черкасова, подтверждённый показаниями свидетелей, из которого ясно видно, что актёр Ларионов-Лирский, братья Смирновы и отставной подпоручик Вонлярлярский совершили нападение на находящихся при исполнении служебных обязанностей городового и чинов военного патруля. И грозит им за это не мало, лишение чинов и званий, поражение в правах, да и ссылка аж за Урал-камень. А некоторым так и вовсе каторга. Но есть и другая сторона вопроса. Оное нападение ни много ни мало бунт против представителей власти, почти революция. А это при всеобщей огласке удар по имиджу как губернии, так и господина губернатора.

Одна голова хорошо, две лучше, а три, и вовсе Змей Горыныч. Посчитав так, взял господин статский советник Вейцлер пухлую папку с делом под мышку, и вместе с судебным следователем отправился к полицмейстеру Тиде. Было господам чиновникам об чём подумать. Было. С одной стороны, конечно, произошло недоразумение. Но ведь избиение городового и чинов военного патруля было. И дело можно раскрутить по полной. Но, осудив по всей строгости закона буйных театралов, можно получить не хилый такой социальный взрыв в среде богемы и прочей интеллигенции. А в головах этих самых интеллигентов бродила жуткая смесь из идей народничества и прочего социализма. Да ещё занесённые из гнилой Эуропы всякие Карлы, Марксы, Фридрихи и прочие Энгельсы с их «Капиталами», да ещё и господин Ульянов с его коммунистическими идеями. Совсем не зря ругал гостей Смирновой городовой Черкасов социалистами. Хотя в своём рапорте городовой утверждал, что и слова такого не знает по собственной малограмотности. И спустить дело на тормозах, обозвав недоразумением, тоже не вариант. Ведь может тогда случиться такое, что городовому на улицы города Смоленска и не выйти будет. Каждый второй обыватель решит для себя, что может отвесить служителю порядка затрещину али ещё какую оплеуху. Так что буйных гостей мадам Смирновой нужно наказать, но с правильной формулировкой, да ещё и в рамках требований Свода Законов Российской Империи.

И надо отдать должное господам чиновникам, удумали, сочинили. Следователю Гриненко было поручено составить новый опросный лист для подпоручика Карабанова и патрульных солдат. Оный лист он отправил, видимо с кое-какими разъяснениями, судебному следователю Рузского уезда Московской губернии. Всё дело в том, что 3-я резервная артиллерийская бригада с начала лета была передислоцирована в летние лагеря у села Клементьева Рузского уезда. Смоленский следователь, вроде как бы и вовсе ни при чём, новые показания с артиллеристов снимал следователь Рузского уезда.

26 августа 1895 года в Смоленске состоялось закрытое заседание Смоленского окружного суда. Рассмотрев дело о нанесении оскорблений действием и словами городовому Черкасову и чинам военного патруля, господа судьи закрыли уголовное дело за недостаточностью улик. Рапорт Черкасова и показания Лазаря Николаева остались в деле без изменений, но вот в новых показаниях подпоручика Карабанова и патрульных Фурзикова, Шишкина и Серко ни словом не упоминалось о нанесении каких-либо побоев городовому. Да был всеобщий ор, гам и оскорбления, но ни Боже мой, никакого рукоприкладства. Вот на основании разночтений в показаниях потерпевших уголовное дело окружным судом и было закрыто. Тотчас же суд рассмотрел дело о пьяном буйстве, непристойном поведении и нарушении общественного порядка Вонлярлярского, Ларионова-Лирского, братьев Смирновых, Рачинского и Вериго. Все они были признаны виновными и оштрафованы на очень приличные суммы в пользу казны. За оскорбления городового была оштрафована и Анна Авксентьевна Смирнова, жена потомственного почётного гражданина.

Вот что непонятно из дела, так это как был наказан «камень преткновения» тот самый пьяный портняжка Пётр Блинников из-за которого и начался весь этот сыр-бор.

Глава 6 Развесёлая пасха 1889 года

Живущие в Волковом переулке губернского города Смоленска к 1889 году уже и вспомнить не могли, когда и по какому поводу поссорились отставной рядовой Устин Герасимов и, снимавшая соседнюю с ним квартиру в доме Макаревского, крестьянка Екатерина Филипповна Романова. Наверное, для них повод на тот момент был более чем весомый. Немало лет прошло со времени той ссоры, а Устин Герасимов ничего не забыл. И, заложивши за воротник, шедший в свою квартиру отставной рядовой, устраивал под окнами Романовой буйство. Орал, ругался непотребно, громко рассказывал проходящим по Волковому переулку обывателям и прочим соседям, какая, понимаешь, Катька Филиппова нехорошая женщина. Эти его буйства подхватили и подросшие сыновья Устина. Сложилась у Герасимовых, можно сказать, некая семейная традиция, по пьяному делу устраивать скандалы под окнами квартиры Романовой

Апофигеем ентого безобразия стал первый день светлого праздника Пасхи, 9 апреля 1889 года, когда Устина обнаружили под окнами Романовой в луже крови с разбитой головой. Неравнодушные прохожие занесли отставного рядового в его квартиру, где он и рассказал родственникам, что Катька-стерва набросилась на него, мирно идущего домой, с тяжёлой кочергой, понося последней площадной бранью. Ну выпимши был, не без этого, но ведь не повод же это в светлый праздник да по голове. На следующий день сыновья отвезли Устина в земскую больницу, где он и пролежал около двух недель. А выйдя из больнички сразу отправился во вторую полицейскую часть с жалобой. Полицейские чиновники разбираться не стали и, ничтоже сумняшись, передали дело на рассмотрение мировому судье. А чего там расследовать, и так всё ясно. Мировой судья 1-го участка Лесли выслушал стороны, но так ничего и не понял. Романова утверждала, что пьяный в лоскуты Устин, матерясь на чём свет стоит, лез к ней в квартиру, разбил окно, пытался ухватить за разные места, и чтобы прекратить безобразие и защитить себя она его и ударила кочергой по голове. Запутали мирового судью и свидетели обвинения. Авдотья Леонова утверждала, что Романова, выскочив на крыльцо ругала непотребно Герасимова и ударила его кочергой по голове. А вот Борис Моисеевич Новиков утверждал, что при ссоре Авдотьи не было во дворе, а сам он не видел била ли Романова Устина или нет.

Так как обвиняемая ничем свои действия оправдать не смогла, и опираясь на показания свидетельницы Леоновой мировой судья Лесли приговорил Екатерину Филипповну Романову к аресту при земстве на две недели за нанесения оскорблений словесно и действием. Однако уже через пару дней в съезд мировых судей поступила апелляционная жалоба от Романовой. В ней она указывала, что мировой судья 1-го участка приговорил её на основании крайне шатких показаний единственной свидетельницы, тогда как с её стороны как свидетели защиты не были вызваны смоленские мещане Гаврила Иванович и Агафья Ивановна Переслегины и солдат Борис Новиков, проживающие на Георгиевской улице в доме Зубовой. Так же не были учтены мировым судьёй и многочисленные полицейские протоколы о буйстве и оскорблениях Устином Герасимовым её, крестьянки Романовой. Приговор мирового судьи 1-го участка съезд мировых судей отменил.

Пасха 1889 года надолго запомнилась во 2-й полицейской части Смоленска. 12 апреля явился в часть домовладелец с улицы Загорной, что на Рачевке, Александр Яковлевич Краснопольский. Оный господин жаловался на своего соседа по улице Павла Афанасьевича Харитонова, который устроил у своего дома качели. Та качель привлекла к себе множество пьяного народа, и стоит на улице шум, гам да прочее непотребство. Да и само сооружение внушает опасность для проходящих мимо обывателей. И настолько господин Краснопольский был убедителен, что с ним для разрешения вопроса была отправлена крайне представительная делегация. Помощник частного пристава, городовой Минаев и шестеро солдат 14-й роты Нарвского пехотного полка во главе с ефрейтором Меером Сориным, назначенных в наряд по поддержанию общественного порядка, явились к дому Харитонова. На качелях катались дети с Загорной улицы, а большое количество нетрезвого народа наблюдало за ними, комментируя довольно громко и большей частью нецензурно. Качели представляли собой несколько жердин, увязанных за верхушки шатром и верёвки с перекладиной, на которой, собственно и катались дети.

Осмотрев качели, помощник пристава решил, что сделаны они из гнилого материала и представляют опасность для детей, да и устраивать развлечение на улице Харитонов не имел права без разрешения земства. Городовой Минаев велел хозяину дома качели разобрать, причём высказал это в таких выражениях, что пьяный Харитонов разрыдался, плюнул на сапог городовому (хорошо не в физиономию) и убежал куда-то в сторону Рачевского ручья. На защиту мужа встала Наталья Егоровна Харитонова, которая высунувшись из окна чуть не по пояс, взялась материть городового и патрульных солдат, да таками словами, что дала бы фору любому пьяному извозчику. Солдаты таки сломали качель под матерный аккомпанемент вздорной бабы. Вот только очень зря городовой отвесил леща бегавшему возле качелей сыну Харитоновых.

Вот уж было развлечение собравшейся на улице толпе. Беременная Наталья грудью встала на защиту обиженного отпрыска. С коромыслом в руках она гоняла по двору патрульных солдат. Куда там окинавским мастерам ко-будо с их цепами для рушения риса, ручками от жерновов, вёслами и прочими подручными средствами. В руках разбушевавшейся русской бабы, коромысло — оружие массового поражения, что на себе и ощутили патрульные нарвцы. Много чему их учили в Русской Императорской Армии, но вот у смирять вздорных баб эти воины не умели. Почему и разбегались по улице, почёсывая ушибленные места. Положение спас городовой Минаев, которому по службе было положено уметь останавливать буйных обывателей. Отобрал он у Натальи Егоровны коромысло, да и унёс его с собой в качестве вещественного доказательства. Толпе было приказано разойтись и не нарушать общественный порядок.

Тот же мировой судья Лесли приговорил Павла Афанасьевича Харитонова к штрафу в пользу земства в сто рублей, а ежели у него не найдётся таких денег, к аресту при земстве на срок в полтора месяца. Наталью Егоровну Харитонову судья приговорил к двум месяцам ареста. Однако ж у Харитоновых нашёлся знающий поверенный в делах, который подал апелляционный отзыв в съезд мировых судей, где указал, что мировой судья не вызвал свидетелей от защиты, и опирался только на показания полицейских и патрульных солдат. Мещане Григорий Петрович Ермолаев (Вылупова улица дом Куприянова), Сидор Ильич Худоложкин (Озерищенская улица дом Голёнкина), Варвара Прокофьевна Бомина (Загорная улица собственный дом) а также дворянин Василий Дмитриевич Каверзнев (Духовская улица собственный дом) показали, что никто солдат не бил. Качели сделали дети, они же и катались на них. А что вскоре собралась у качелей толпа, так в том нет вины Харитоновых. Наталья Егоровна Харитонова ругалась на городового и солдат, но только после того как городовой ударил её сына. Также Харитонова подала жалобу смоленскому генерал-губернатору, в которой обвиняла городового Минаева в рукоприкладстве к ней, беременной женщине.

Съезд мировых судей отменил приговор мирового судьи Лесли, Харитонов получил неделю ареста при земстве, а жена его была по суду полностью оправдана.

Глава 7 На Сорокинском базаре шум и тарарам...

В начале нашего повествования, дорогой мой читатель, я себе позволю немного переиначить Владимира Семёновича, хотя кто-то говорит, что слова народныя. И всё-таки:

А на Сорокинском базаре шум и тарарам

Продается все, что надо, барахло и хлам

Бабы, тряпки и корзины, толпами народ

Бабы, тряпки и корзины заняли проход…

Брюква, дыни, простокваша, морс и квас на льду

Самовары, щи и каша — все в одном ряду…

Ой, ратуйтя, граждани хорошия

Из карману мне, бля, вытащили гроши

Ну так табе и надо, не будь такой болван…

Вот поверьте, ни разу не сочиняю, все так и было на базарной площади села Сорокино Добрянской волости Краснинского уезда. Вот тут кто-то на кого-то орёт благим матом, бабы визжат, несколько мужиков тащат избитого в кровь однодеревенца к телеге его матери, конно-полицейские стражники под командой частного пристава пытаются заломить руки десятку молодых парней. Таки да, вполне себе абнакнавенная русская ярмарка. И гроши вытащили, точно-точно вам говорю, мамаша Васьки Кудрячёва Настасья Михеева голосила так, что на сорокинской церкви купол шатался, а в деревне Кутькове в версте от Сорокино на речке Мерейке поднялась такая волна, что чуть не смыла водяную пильню на окраине. Ну да давайте обо всём по порядку.

Во субботу 8 июля 1911 года на Петров пост, в самый день памяти преподобной великомученицы Февронии была в селе Сорокине ярмарка. На каковую явился из Красного, где проживал, безземельный крестьянин деревни Заходы Палкинской волости Василий Яковлевич Кудрячёв совместно с матерью своей и сестрой. Сестрица разложила на телеге посуду на продажу, а Василий принялся взывать к ярмарочному люду, нахваливая лошадь, которую хотел продать. И вскоре сторговался за 28 рублей с каким-то местным крестьянином. Дело было сделано и решил Василий прогуляться до сорокинской пивной в компании знакомых мужиков. Однако на выходе с базарной площади на дороге в сторону Кутькова к Кудрячёву подошли толпой молодцы из деревни Малеево, в компании с в зюзю пьяным краснинским кузнечным подмастерьем Алексеем Рядчиковым, и потребовали прогуляться с ними до ближайшего леса. Василий свет Яковлевич, понимая, что прогулка сия может выйти боком, категорически отказался, после чего мгновенно получил по голове колом от некоего Василия Маслёнкина. Кудрячёв попытался убежать, но был схвачен малеевцами. Маслёнкин замахнулся вторично, но кол у него отобрал один из знакомых избиваемого, крестьянин деревни Хильчиц Фёдор Ананьев. Пока шестидесятилетний Ананьев тягался за палку с двадцатичетырёхлетним Васькой, толпа малеевцев избивала пойманного Кудрячёва всем, что было под рукой, включая по словам очевидцев деревянные и железные трости (мажоры деревенские, так их растак). Избиение остановили только полицейские стражники под руководством пристава первого стана Краснинского уезда титулярного советника Николая Петровича Кулагина. Буянов повязали, а избитого Василия Кудрячева отнесли на телегу к егойной матери, вскоре после чего вся округа узнала о пропаже пятидесяти с лишком рублей и кожаного бумажника.

На следующий день в Красном уездный земский врач Алекскандр-Мечислав Людвигович-Францевич Мыслицкий насчитал на голове и руках Кудрячева около пятнадцати лёгких ран и опухолей, включая резаную рану ножом на подбородке, в результате чего сделал вывод, что, хотя все раны носят лёгкий характер, но по их совокупности можно утверждать, что нападавшие причинили Василию Яковлевичу Кудрячеву тяжкие телесные повреждения, хотя и не несущие опасность для жизни. Основываясь на врачебном заключении пристав Кулагин быстренько составил предварительные протоколы допроса потерпевшего, его матери, трёх свидетелей и почему-то кузнечного подмастерья Алексея Васильевича Рядчикова, каковой на «голубом глазу» утверждал, что вчера на ярмарке был пьян до изумления и ничего не помнит, да и с легким сердцем переслал дело о нанесении побоев на сорокинской ярмарке приставу второго стана губернскому секретарю Михаилу Васильевичу Виноградову. Все подозреваемые, мол, проживают в пределах 2-го стана Краснинского уезда, тебе и карты в руки дорогой Михаил Васильевич. Под раздачу, естественно, ну не самому же его благородию по крестьянским избам шоркаться, попал полицейский урядник Палкинской волости Демьянов. Вот он-то весь август месяц носился быстроногим сайгаком по волости, собирая показания со свидетелей и обвиняемых. Семён Николаевич Шабентов, тридцатидвухлетний крестьянин деревни Сидорович Палкинской волости показал, что прогуливался с Василием Кудрячевым по сорокинской ярмарке, когда на Василия безо всякой причины напали малеевцы. Платон Сергеевич из деревни Хильчиц рассказал уряднику, что самой драки не видел, а когда прибежал на шум, застал своего однодеревенца Фёдора Ананьева с колом в руках. Тот ему объяснил, что этой палкой только что малеевцы, в том числе и Васька Маслёнкин, избили в кровь Василия Кудрячёва. Шестидесятичетырёхлетний Василий Ананьев показал, что точно видел у Кудрячёва кошелёк с деньгами, так как тот на ярмарке вернул ему долг в один рубль. Крестьянин деревни Шилово Парфён Никодимов рассказал полицейскому, что в тот день Василий предложил ему сторожить яблоневый сад, взятый в аренду его отцом Яковом Кудрячёвым. И вот во время этой беседы неизвестные ему, Парфёну, молодые люди набросились на Василия и стали его избивать. От греха шиловский крестьянин убежал аж к телеге матери Кудрячёва, куда вскоре и принесли окровавленного Ваську. Очнувшись, Кудрячёв на вопрос матери ответил, что деньги 51 рубль 30 копеек пропали вместе с кошельком. По именам нападавших Парфён не знает, но точно знает, что они из Малеева, Великолесья и кто-то из Хильчиц. Все свидетели упоминали в толпе малеевцев пьяного подмастерья краснинского кузнеца еврея Шахмана Алексея Рядчикова, но бил ли он Кудрячева, никто и не заметил. Также свидетели не заметили, лазил ли кто-нибудь у потерявшего сознание от побоев Кудрячёва по карманам.

Нападавшие своей вины не отрицали, но все как один выкатили в своё оправдание такую историю. «Сидели, пили в разнобой, мадеру, старку, зверобой…» Нет конечно, дорогой читатель, в пивной лавке села Сорокино вряд ли было что-то крепче пива, но деревенская молодёжь имеет свойство и пивом нарезаться «до поросячьего визга». А тут ещё мужичок из Сидорович Данила Филлипов начал насмехаться. Мол, вы тут пиво глыщете, а Васька-то Кудрячёв уже толпу собирает, да вам, братовьям Маслёнкиным, рожи-то начистить готовится. Смотрите, как бы и всем остальным «за кумпанию» не перепало. Предупреждённые таким образом, малеевцы ушли из пивной и уселись на зелёной травке у выхода с базарной площади в сторону Кутьково. Вскоре появился Кудрячёв во главе толпы здоровенных мужиков, и стал ругаться на Василия Маслёнкина. Так как тот не реагировал на площадную брань, Васька замахнулся палкой. Тут уж Маслёнкин не стерпел и, бросившись прыгучим барсом на матершинника, огрел его колом по голове. Такой вот «затаившийся лось, агрессивный барсук», куда там самураям с их иайдо. Какие там бамбуковые синаи и прочите боккены, малеевский Васенька, сидючи на заднице ровно, враз выпрыгнул и приголубил соперника по головушке трёхаршинным берёзовым колом (210 с лишком сантиметров ежели что) толщиной в полтора вершка (почти 7 см.).

Для частного пристава главное что? Правильно, что своей вины обвиняемые не отрицают. Оформив все протоколы и прочие постановления, отобрав у преступников подписки о невыезде, господин Виноградов передал дело судебному следователю Смоленского окружного суда по Краснинскому уезду. Разобрав присланные бумаги, коллежский асессор Павел Игнатьевич Грабя-Мурашко первым делом приказал установить за обвиняемыми гласный надзор полиции. И 11 сентября в своей камере в уездном городе Красном начал допросы потерпевшего и свидетелей. У частного пристава свои документы, а у судебного следователя свои бланки, протоколы и прочие постановления. Василий Яковлевич Кудрячёв, 20-ти лет, православный, проживающий в городе Красном свои показания подтвердил, указал по именам нападавших, пояснив также, что «недопонимание и злоба» промеж ним и братьями Маслёнкиными началась после того, как он, Василий, охраняя яблоневый сад в имении Малеево, взятый в аренду отцом его, прогнал из оного сада братьев Василия и Григория Маслёнкиных. Деньги 51 рубль 30 копеек были в кошельке светлой кожи, за какой отдано было в лавке в Красном 90 копеек. Хильчицкие старички Василий и Фёдор Ананьевы Авраменковы подтвердили свои показания. Василий, мол, драки совсем не видел, но про деньги в кармане у Кудрячёва знал. Фёдор Ананьевич как мог пытался урезонить малеевцев, даже отобрал кол у Васьки Маслёнкина, да рази ж толпу остановишь. Но чтобы кто-то из малеевских по карманам у побитого Васьки лазил, того не видали. Показания свои подтвердили и Платон Сергеевич Старовойтов из Хильчиц, и Парфён Никодимов из деревни Шилово и Семён Николаевич Шабантов из Сидорович Палкинской волости.

Повторный врачебный осмотр, назначенный судебным следователем на 1 октября, подтвердил нанесение тяжкого вреда здоровью Василия Яковлевича Кудрячёва без угрозы его жизни. Впереди следователя Грабя-Мурашко ждали допросы обвиняемых. Василий Захарович Маслёнкин, 24-х лет, православный, холостой, от воинской повинности освобождён по льготе (как старший сын в семье), нанесение побоев Василию Кудрячёву 8-го июля 1911 года на ярмарке в селе Сорокине подтвердил, но в своё оправдание рассказал всю ту же «сказку» об агрессивных намерениях сторожа батькиного яблоневого сада. Тем же отговаривались двадцатилетние малеевские жители Никон Максимович Точилин и Герасим Петрович Сентеров. Младший брат Василия Григорий Маслёнкин слово в слово повторил показания своего старшего родственника. Все обвиняемые, включая и кузнечного подмастерья Алексея Рядчикова, утверждали, что Кудрячёв гнусно ругался и «во злобе великой» замахнулся на старшего Маслёнкина палкой. В камеру следователя по повестке не явился только крестьянин деревни Великолесья Палкинской волости Филипп Дмитриевич Григорьев. Посланный для отыскания оного волостной урядник Сакулин, выяснил, что учинивший «по предварительному сговору с другими лицами и действуя с оными сообща…» нанесение тяжких телесных повреждений Григорьев, уже второй год как служит городовым на пороховом заводе Виннера, что на станции Саблино Санкт-Петербургской губернии. Вот ведь какой «оборотень в погонах», как весело в отпуску отдыхает на родной стороне! И полетела повестка в Санкт-Петербургскую полицию для вручения оной по принадлежности. Столичные чины уж сами разберутся, через кого бумагу доставить на пороховой завод.

Тут-таки следователь решил опросить того самого Данилу Филиппова, какой по утверждению обвиняемых, рассказал им о готовящемся Кудрячёвым нападении на садовых воров Маслёнкиных. Но Данила Филиппович Тарабучкин, крестьянин деревни Сидорович Палкинской волости Краснинского уезда, 27-ми лет, православный, малограмотный и не судимый своё присутствие в пивной лавке села Сорокино 8 июля полностью отрицал. «Не был, не был, не был, не был, даже рядом не стоял…»

Казалось бы, простое и понятное дело неожиданно затянулось. Григорьев всё не ехал и не ехал в уездный городок Красный Смоленской губернии, от примирения сторон, устроенного следователем 31 июля 1912 года (уже год тянется следствие), Василий Кудрячёв категорически отказался. На этом же заседании выяснилось, что неизвестно куда пропали Алексей Рядчиков и Григорий Маслёнкин. Полицейский урядник смог добиться от родных Григория, что уехал он в стольный град Петербург. А явочным порядком вскоре был добыт и адрес, с которого письма летят в деревню Малеево старому Захару Маслёнкину. Каковой совместно с женой своею Варварой Егоровной на допросе у следователя сына своего младшего хвалил, только что елеем не обливал. С детства мальчик рос добрым да умным, грамоте обучался, всё больше на удовлетворительно. Нет и нет, никаким болезням, солнечным ударам не подвергался, головой не бился. Половым излишествам не предавался и рукоблудием не занимался. Это я вам подлинный протокол привожу, хотите верьте, хотите нет. Водку пил, но до пьяна не напивался.

А обвиняемые разбегаются, что твои тараканы. В столице полиция так и не смогла найти Алексея Рядчикова. Был прописан в доме 19 на Гаванской улице, да съехал, а куда не известно. А урядник Сакуев в очередной свой приезд не нашёл в Малееве Герасима Сентерева. Достойные доверия люди подсказали полицейскому, что убежал Герасим в Петербург к дружку своему Григорию Маслёнкину. В Санкт-Петербургское сыскное отделение направлен запрос на розыск в столице и окрестностях обвиняемых Маслёнкина, Сентерова и Рядчикова. В Шлиссельбургский окружной суд летит опросный лист, в каковом судебного следователя просят снять показания с городового порохового завода Виннера Филиппа Дмитриевича Григорьева, и если он признает себя виновным в нанесении тяжких телесных повреждений Василию Кудрячёву, отобрать у него подписку о невыезде и сообщить о закрытии следствия и передаче дела товарищу прокурора Смоленского окружного суда. А как же Сентеров и младший Маслёнкин, дорогой следователь? Двадцатисемилетний Филипп Григорьев вины своей не признал, отговорившись пьяным состоянием. Кто именно Кудрячёва бил тоже не видел, народу вокруг много было.

А столичные сыщики уже трясут за грудки дворника дома номер 30/19, что на углу Рождественской улицы и Суворовского переулка. Тот и не отрицал ничего. Жил тут смоленский паренёк Гришка, помощником дворника как раз устроился. Прописан был, всё чин чинарём. Заглянули сыскари в домовую книгу, и поняли, почему на все запросы смоленского следователя из столичного адресного стола направляли отрицательный ответ. Прописан был Григорий Захаров сын, по справке Палкинского волостного правления, в каковой он записан не Маслёнкиным, а по отцу Захаровым. Вот и верь теперь в людей, особливо в волостных писарей. А сейчас уехал Гришка на казённый пороховой завод, что на станции Саблино, тама трудится.

И снова летят повестки на пороховой завод Виннера Григорию Маслёнкину и Герасиму Сентерову, который, как выяснилось, тоже пристроился на работу в оборонное предприятие. Павел Игнатьевич его высокоблагородие следователь Грабя-Мурашко, думается мне, собрал всю свою ненормативную лексику, поминая чёртовых малеевцев, когда получил с порохового завода Виннера прошение. Мол, так и так, повестки ваши мы получили, но так как проживаем нынче аж за 700 вёрст от уездного города Красного, то ко времени указанном в повестках явиться не можем. В следствие этого, а также за неимением денег на дорогу, просим Ваше Высокоблагородие поручить допросить нас на заводе следователю Шлиссельбургского уезда.

Но наш смоленский следак «воробей битый» и на мякине его не проведёшь. 22 декабря 1912 года, через полтора года следствия, судебный следователь Смоленского окружного суда Грабя-Мурашко оформляет постановление. Так как на примирительное заседание в камеру судебного следователя не явились ни пострадавший, ни ответчики, каковые не представили о причинах своей неявки никаких оправдательных документов, а также в виду категорического отказа Василия Яковлевича Кудрячёва от примирения, следствие по сему делу считать оконченным и передать дело товарищу прокурора Смоленского окружного суда.

Конечно вопросов больше чем ответов. Рядчикова ведь так и не нашли, что ж его заочно судить будут? Тем более что он в своих давних показаниях от всего открещивался, и предъявить ему можно только бегство из-под гласного надзора полиции. Да и самое главное, озаботятся ли высокие судебные чины, присудив наказание за нанесённые тяжкие побои, взысканием с нападавших пропавших пятидесяти одного рубля тридцати копеек для возвращения потерпевшему. Что-то мне подсказывает, что и думать забудут.

Глава 8 Дрожки в ночи

Тиха украинская ночь, но сало надо перепрятать. Простите, дорогой читатель, но что-то я не с того начал. И рассказать хотел вовсе не про Вкраину-окраину, а про Смоленск. С другой стороны, Николай Васильевич, это наше всё, так почему бы и не начать рассказ в подражание классику. Итак, на дворе одна тысяча осьмсот шестьдесят седьмой год.

Тиха и темна октябрьская ночь в губернском городе Смоленске. Ближе к полуночи весь город на холмах погружён во тьму. Лишь редкие фонари на улицах и фасадах домов горят неярким мерцающим светом. В высоком бархатно-чёрном небе серебряными гвоздиками рассыпались далёкие звёзды. Дремлют старые башни древней крепостной стены. Кажется, что даже разделяющий город на две неравные части старина Днепр-Славутич заснул. В ночной тиши не слышно плеска его зеленоватых вод. Вязкая ночная тишина убаюкивает даже тех, кому по обязанностям должно ночью бодрствовать — будочников и сторожей. Всё тише стук колотушек, уже не горят окна в будках на перекрёстках. Завернувшись в плащ туманной дымки, старуха ночь незримо и неслышно шествует по мощёным мостовым, убаюкивая обывателей тихим шепотом. Спите, спите, завтра будет новый день. День полный забот и суеты. А сейчас спите. Только проказник ночной прохладный ветерок гоняет клок сена по Торговой площади, называемой в народе Толкучей.

Но, чу, что за гомон, топот и прочий крик? Приглядимся, читатель. Нет, это, конечно, не вселенское светопреставление, не разбой и не грабёж. Нет, дорогой мой читатель, это всего лишь царёв кабак, что на Торговой площади в полуподвальном этаже дома господина Глуховского. А у того кабака широко известные в узких кругах Ямской слободы двоюродные братья Вахтеровы, Федька да Филька, с неизменным их спутником Максимкой Макаренковым. Беда у мужиков, не рассчитали свои возможности в потреблении казённого хлебного вина, и таперича даже три невысокие ступеньки, что ведут из подвала на площадь, для них преграда. Уже который раз не стоящая на ногах троица, пытаясь преодолеть сволочные ступеньки, скатывается вниз и барахтается на площадке у кабацких дверей, матерясь на чём свет стоит. Водочка она сильнее любого здорового мужика. Но вот Федька, самый крупный из компании, наплевав на гордость, пополз по ступенькам окарачь. И, поди ж ты, смог преодолеть непреодолимое, стоит себе, качается, держась за резной столбик навеса, что над кабацким крыльцом. Вдыхает полной грудью прохладный ночной воздух. А вот и родственник его с кумом по ступеням выползают. Наш смоленский человек он всё победит, со всем разберётся, в каком состоянии он бы не был.

— Кум, а кум, — вся троица утвердилась в вертикальном положении, придерживаясь друг за дружку и столбики крыльца, — Максим, сльшь, нет?

— Ась, — мутный взгляд Макаренкова, блуждавший по просторам Торговой площади, попытался сфокусироваться на спрашивавшем его Вахрушеве, который Фёдор. Филипп, тот просто стоял с закрытыми глазами, покачиваясь, как та берёзка на ветру.

— Вот ответь мне, кум Максим, чем это казённое вино лучше того, что бабка Агафья делает?

— Какая Агафья, с Рачевки? — призадумался тщедушный Макаренков, — та, что в конце Окопной улицы живёт? Ох, знатная баба, знатная. А зад какой, так бы и ущипнул.

Максим аж на месте подпрыгнул от возбуждения, но его восхищённые вопли были оборваны злым рыком Вахтерова.

— Кой хрен с Рачевки? С нашей Ямщины, бабка Агафья, чёрт глумной.

— Аааа, и чего, та бабка?

— Водка, говорю, ейная, что хуже казённой?

— Нет, ну ты чего, ничуть не хуже. Хрен знает, на чём она её настаивает, но ядрёная.

— Зачем же ты нас сюда притащил? Дошли бы до бабки Агафьи, у неё бы и выпили?

— Э нет, кум дорогой, нам же выпить захотелось ещё на мосту через Днепр, а этот кабак самый ближайший оказался. А до Ямской слободы ещё было переть и переть, да всё в гору, — язык у Максима заплетался по пьяному делу, но смысл он таки смог донести до Вахрушева. Тот в задумчивости покачал головой, пытаясь найти логические бреши в кумовом ответе. Но тут его размышления были прерваны самым неожиданным образом. Еле стоящий на ногах Филипп, отпустил поддерживавший его крыльцовый столбик и заорал благим матом:

По деревне Киселевке Проходили три девчонки, Ой, горюшко-горе, Проходили три девчонки.

Под зеленой ракитой Нашелся убитый, Ой, горюшко-горе, Нашелся убитый.

Он личиком пригожий, Наверно, прохожий, Ой, горюшко-горе, Наверно, прохожий.

На троечке быстрой Становой едет пристав, Ой, горюшко-горе, Становой едет пристав.

А за ним и в тулупах Десятские лупят, Ой, горюшко-горе, Десятские лупят.

А за ними на паре — Полицейские хари, Ой, горюшко-горе, Полицейские хари.

Орал Филька немузыкально, но с большим энтузиазмом. Войдя в раж, взялся размахивать руками в такт песне и даже приплясывать на месте, мелко перебирая непослушными ногами на глазах у изумлённых собутыльников. Это-то его и подвело. Оступившись, певец потерял равновесие, и, свалившись вниз, пересчитав все ступени, всем телом ухнул в двери кабака. Фёдор кинулся вниз по ступенькам помогать брательнику. На площадке у дверей, пытаясь поднять барахтавшегося Филиппа, вот ведь действительно пьяному море по колено, сверзился, все ступени почитай головой пересчитал, а хоть бы хрен, даже царапины нет, Федька услышал скрип проезжающих мимо дрожек и стук железных ободов колёс по булыжникам мостовой. В хмельном тумане, что колыхался в голове Вахтерова, вдруг появилась чёткая мысль «А чего это не слышно топота копыт?» Но зелёный змий взмахнул хвостом, и мысль пропала. Когда Вахтеровы, качаясь как моряки на палубе при шторме, поднялись по ступенькам, они застали Макаренкова в полной прострации. Выпучив глаза глядя в сторону Петербургской улицы, Максим широко крестился, бормотал под нос молитву напополам с матерщиной.

— Ты чего это, кум? — прислонив Фильку к столбу крыльца, вопросил Фёдор.

— Погляди-ка, дрожки проехали, — проблеял Макаренков.

— И чего мне на них глядеть? Я кучер, вообще-то, днями на тех дрожках езжу да кобыле под хвост гляжу. Чего дрожки-дрожки? Ну, проехали и проехали.

— Дык это, кум, в оглоблях-то два мужика. А сзади, не поверишь, бесёнок, дрожки подталкивает.

— Ну, вот ты и допился до чёртиков, Максим, — тяжело вздохнув, Фёдор вернул в вертикальное положение, сползавшего по столбу Фильку.

— Да я тебе точно говорю, чертёнок. Чёрный, мохнатый, с рожками. Когда мимо меня проезжали, он мне подмигнул, пятачком так смешно пошевелил и хвостом помахал. Не веришь, давай догоним, сам увидишь, — и Макаренков побежал в темноту, волоча за собой обалдевшего Федьку. Оставшийся один прислонённый к столбику Филипп, обиженно замычал. Что ж вы, мол, ироды, меня тут одного бросили, а сами побежали искать чего интересного, хотел выговорить он друзьям. Но получилось выдать лишь негромкое обиженное мычание. Набычившись, Филипп оттолкнулся от столба и неверным шагом отправился за друзьями, понемногу набирая скорость. Федька с Максимом тем временем, топоча подкованными сапогами по мостовой, голося «Стой», догоняли тихо едущие дрожки. Макаренков, телом вполовину субтильнее Вахтерова, а потому более быстрый, догнав коляску, попытался ухватиться за верх сидения, но промахнулся и ухнул физиономией плашмя на камни мостовой. Видя падение друга, Федька взревел беловежским зубром и наддал. Оббежав коляску слева, Вахтеров всем телом навалился на оглоблю, вырвав её из рук молодого паренька.

— Тппрууу, залётныя!

На Фёдора смотрели две пары испуганных серых глаз. Паренёк лет пятнадцати и субтильный мужичок с пегой клочковатой бороденкой были настолько похожи, что сразу становилось понятно — отец и сын.

— Вы чего ж это, православные, в лошадок играете посреди ночи? — хмель из Федькиной головы после пробежки выветрился, но ещё не совсем.

— А тебе какое… -пискнул было в ответ срывающимся фальцетом мужичок, но аж подпрыгнул на месте от крика подошедшего Макаренкова: — А чертёнок где?

Максим, размазывая рукавом по физиономии уличную осеннюю грязи и кровь из разбитого носа, вид имел и вовсе пугающий. А тут ещё такие вопросы.

— Да уймись ты, пьянь, — зло перебил собутыльника Вахтеров, — мальчонка тут вам дрожки помогал толкать. Куда делся?

— Какой мальчонка, — не унимался Макаренков, — бесёнок. Я за задник хватаюсь, а он меня копытом да по харе.

— Цыть, тебе сказано, — отмахнулся Вахтеров, — где третий?

— Вдвоём мы только, я да сын вот, Игнат, — мужик переводил испуганный взгляд с Вахтерова на Макаренкова. Паренёк же только согласно качал головой. Тут в ночи вновь раздался топот, и что-то тяжёлое врезалось в зад коляски. Его степенство Филипп Владимирович Вахтеров пожаловать изволили. Свалившийся на мостовую Филька, матерился громко и смачно. Федька бросился поднимать двоюродного братца, а Максим пристально разглядывал пегобородого.

— Феденька, это ж Колька Папков, у нас в слободе в соседнем доме обретается. Где дрожки украл, ирод?

— Чего украл? Чего украл, сразу украл. Кум мой, Иван Синяев попросил продать, дрожки эти, будь оне неладны. Тут вот рядом, на Митропольской улице из заднего двора выкатил, мы их к себе в Ямщину и потащили.

— Разворачивай оглобли, — рявкнул Фёдор, одновременно пытаясь удержать в вертикальном положении еле стоящего на ногах Фильку, — в часть поедем. Нехай там разбираются.

Кряхтя Папковы развернули коляску и поволокли к мосту через Днепр.

— Помогли б, хоть, — проблеял старший Папков.

— Щаз тебе, — рассмеялся Вахтеров, — скажи спасибо, что со мной кнута нет. Ух, я б вас да приголубил, кнутиком-то. Ннооо, залётные.

Разя перегаром и матерясь, странная кавалькада по мосту пересекла Днепр, не найдя, кстати, на нём постового городового, и по Армянской набережной вдоль старой крепостной стены потащилась к Загорной улице, где находилась 2-я полицейская часть города Смоленска. Дежуривший в ту ночь помощник пристава подпоручик Николай Матвеевич Ильницкий от перегара ночных визитёров малость осоловел, но дело свое он знал чётко. Записав данные Вахтеровых и Макаренкова, он отправил пьянчуг по домам и вплотную занялся Николаем Варсонофьевичем Папковым. Тот показал, что записан мещанином уездного города Духовщины, пятидесяти лет от роду, православный, под судом и следствием не был. Живёт в Ямской слободе, перебивается чёрной работой и иногда кучерит. Дрожки ему вывез с заднего двора дома на Миропольской улице кум его Иван Яковлевич Синяев. Встретились они днём на Торговой площади, пили водку в кабаке, потом чай в трактире. Синяев все уши Папкову прожужжал, что хочет продать дрожки. Приходи, мол, вечером да забирай. Вот они с Игнашкой, с сыном значить, и пришли к Ивану на квартиру, что у церкви Божьей Матери. Тот свёл Папковых на Митропольскую, где с заднего двора какого-то дома выкатил эти самые дрожки. Даже подмогнул тянуть их до Днепра. А тут на Толкучей площади эта пьяная компания. Чей дом на Митропольской не знает, но показать по месту сможет.

Несмотря на тёмную ночь, Ильницкий с двумя городовыми повёл Папкова на квартиру к Синяеву. Поднятый с постели Иван, долго тёр глаза, пытаясь понять, чего от него хотят полицейские. Ну, да, знает он Папкова. Лет пятнадцать — больше назад крестил в Духовщине его дочь. Какие-такие дрожки? Знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Свистит как дышит Колька, паразит. Помощник пристава приказал подчинённым отвести Синяева в часть да посадить под замок, а сам с Папковым отправился на ВерхнеМитропольскую улицу искать дом, откуда были взяты дрожки. Папков уверенно указал на небольшой деревянный двухэтажный особнячок Романовского неподалёку от Армянской улицы, после чего был отведён в полицейскую часть и заперт под замок до утра.

По утру пристав 2-й части Николай Тихонович Максимов отправил невыспавшегося Ильницкого снова на Митропольскую. Жена титулярного советника Агафья Васильевна Ратушная, живущая в доме Романовского сказала полицейскому чиновнику, что её пролётка стоит на заднем дворе. Когда же дрожек за домом не обнаружилось, дородная мадам попыталась включить режим «корабельной сирены», пугая своими воплями окрестных котов и жителей. Помощник пристава как мог успокоил даму, объяснив, что дрожки стоят во дворе 2-й полицейской части, и она их может легко забрать, если признает своими. В полиции Ратушная опознала свою пролётку, оценила её в 150 рублей серебром, а из предъявленных к опознанию подозреваемых, узнала только Синяева. Он, мол, муж её наёмной кухарки Елены Владимировой, частенько бывает на квартире в доме Романовского. Пристав составил протокол, и отправил всех троих подозреваемых в краже к мировому судье, по подсудности, так как стоимость украденного меньше трёхсот рублей. Мировой судья, ознакомившись с полицейским протоколом, отобрал с подозреваемых подписки, да и отпустил тех по домам под надзор полиции. А дело отписал судебному следователю для проведения предварительного следствия.

Следователь ознакомился с делом, допросил подозреваемых, и понял, что ничего не понял. Кто-то из них врёт, но вот как это выяснить. А дел у него в работе и так «выше крыши». Заманчиво было обвинить во всём Папкова с сыном, раз уж их задержали с дрожками, но по простому пути судебный чин не пошёл. А послал запрос судебному следователю Духовщинского уезда, с просьбой выяснить моральный облик и Папкова, и Синяева. Ответ пришёл лишь через месяц. Судебный следователь Константинович сообщал, что жители деревни Мальцево Подолецкой волости Духовщинского уезда характеризуют Папкова только с положительной стороны. Ни в каком криминале он замечен не был. А вот Синяева никто уже и не помнит, уехал он в Смоленск около пятнадцати лет назад. И снова ничего не понятно. Решив вновь допросить подозреваемых, следователь вызывает их к себе в камеру повестками через полицейскую часть. К назначенному сроку явился лишь один Николай Папков. И малолетний Игнатий Папков, и Иван Синяев исчезли. Чтобы не убёг и Папков, судебный следователь, получив санкцию мирового судьи, закрывает Папкова в Смоленский тюремный замок. А в это время во все концы Смоленской губернии летят запросы с приметами бежавших от следствия Ивана Синяева и Игнатия Папкова.

Через два месяца мировой судья 1-го участка города Смоленска приговорил Николая Варсонофьевича Папкова за кражу дрожек титулярной советницы Ратушной к четырём месяцам тюрьмы, с использованием в общественные работы. Только в конце следующего 1868 года нашли Синяева. Рапорт о нём прислал смотритель Краснинского тюремного замка, случайно увидев ориентировку в уездном полицейском управлении. Оказалось, что Иван свет Яковлевич, поняв, что дело пахнет керосином, пустился в бега. А в городке Красном сообразил, что на своих двоих далеко не убежишь. Взял да свёл с коновязи у местного трактира жеребца. Уже в Зверовичах был задержан десятскими и отправлен в Красный. У мирового судьи выяснилось, что украденный конь очень породистый и жутко дорогой. И получил Иван Синяев три года тюрьмы за кражу. По требованию смоленского мирового судьи Синяева этапировали в Смоленск, где он получил к своему сроку ещё пять месяцев за кражу дрожек. И заметьте, никакого поглощения меньшего срока большим. Будет сидеть Синяев всё, что заработал. С исполнительным листом от смоленского судьи уехал Синяев снова в Краснинский тюремный замок.

Игнашку Папкова отловили только в 1871 году в Рославле. Рославльский уездный исправник арестовал его как праздношатающегося и беспаспортного. Отправили паренька в губернский город, где мировой судья впаял ему всё те же пять месяцев тюрьмы, и, перекрестившись, закрыл это дело, столько лет тянувшееся. А по смоленским кабака и трактирам Максим Макаренков ещё долго рассказывал, как получил по физиономии копытом от настоящего чёрта.

Глава 9 И пошла писать губерния...клады, кости и руда

Дорогой мой читатель хотелось бы снова поговорить с тобой о кладах в Смоленской губернии. И не только о знаменитых гнёздовских курганах, хотя и их нельзя обойти вниманием. С Гнёздова позволь мне и начать сей рассказ. Перенесёмся в год одна тысяча осемьсот семидесятый от Рождества Христова, на земли дворянской девицы Елизаветы Кардо-Сысоевой, что в девяти верстах от заставы губернского города Смоленска. Вообще-то с Кардо-Сысоевыми связан у меня один интересный случай, больше имеющий отношении к казусам российской судебной системы. 1855 год, между Уфиньей и Корытней на Краснинском большаке ограбили и избили дворовую женщину госпожи Кардо-Сысоевой. Отобрали деньги и какие-то вещи её госпожи, которые дворовая куда-то там несла. Становой пристав произвёл следствие. По описанию нападавшего нашёл похожего мужика и устроил у него обыск в доме. Ни вещей, ни денег не нашёл. Однако приказал сотскому доставить мужичка в Смоленск для суда. И укатил в город. Сотский повёз односельчанина в суд. Уж не знаю о чём они там гуторили, но конвоируемый попытался сбежать. Сотский как мог его ловил. И поймал. В порыве к свободе преступник наш искусал сотскому все руки. Да до крови, вот ведь паразит эдакий. Вердикт суда: в ограблении дворовой женщины госпожи Кардо-Сысоевой «оставить в подозрении», а за покусание рук сотскому отправить в арестантские роты гражданского ведомства на один год и девять месяцев. Во, блин, дают!!!

Ну да мы отвлеклись. 11 июля вблизи казарм Орловско-Витебской железной дороги (можно сказать кладообразующего предприятия Смоленской губернии) рабочие брали балласт для продолжения строительства железнодорожных путей. Склон одного из курганов обвалился, явив мужикам заржавленный медный котелок с мелкими костями внутри. Также в оном котелке обнаружилось медное колечко с пластинкою и две медные же «спички». Через несколько минут ремонтный рабочий крестьянин деревни Нивищ Боровской волости Смоленского уезда Демьян Аксёнов, раскапывая обвалившийся склон, обнаружил глиняный горшок, в котором также были кости и пепел. Вскоре в том же кургане откопали ещё один медный котелок. Но рабочим, копавшим камень для строительства рядом с тем курганом, повезло в тот день много больше. Вырыли они большую кость с насыпанными внутрь древними серебряными монетами и серебряными же украшениями.

Смоленские мужички люди ушлые да домовитые, посему попытались получить от находок максимальную выгоду, частью рассовав серебришко по карманам, частью продав служащим при станции Смоленск Орловско-Витебской дороги машинисту Шустеру, помощнику его Ямбургу и обер-кондуктору Бельдюкевичу. Но всё ж таки до уездного полицейского управления сведения о кладе дошли. И уже 15 июля пристав 1-го стана Смоленского уезда произвёл дознание, отобрав у рабочих помимо медных котелков и разбившегося глиняного горшка три целых серебряных монеты, 53 треугольных серебряных обломка, судя по всему тех самых «резан», восемь серебряных и двадцать три стеклянных бусины-крали. Также были запротоколированы медное колечко, сломанная пуговичка и две медные монеты с ушками. О покупке некоторых вещей из клада служащими железной дороги приставом было сообщено в рапорте на имя начальника жандармского управления на железной дороге капитана Сосионкова, который вскоре представил смоленскому губернатору ещё две серебряные монеты. Среди найденного крестьяне упоминали также небольшой серебряный браслет, но заявили, что он был в таком ветхом состоянии, что рассыпался прямо у них в руках.

11 августа 1870 года смоленский губернатор отправил клад в столицу в распоряжение Археологической комиссии. Оная комиссия оценила находки в 10 рублей, каковые и были направлены казначейской ассигновкой в Смоленск 27 ноября. Но только в апреле следующего года деньги, за вычетом 15 копеек за пересылку, были переданы в Смоленское уездное полицейское управление для выдачи «по принадлежности». Из материалов дела только одно остаётся непонятным, кому именно было выдано вознаграждение. Возможно дворянской девице Кардо-Сысоевой, как владелице земли где найден клад, а возможно и нашедшим ценности крестьянам. Тайна сия велика есть.

Ровнёхонько через два года, 11 июля 1872 года клад, найденный крестьянами при распашке в Ельнинском уезде, всколыхнул сонный уездный городок. Самый серьёзный шторм бушевал в уездном полицейском управлении. Тут надо немного разъяснить диспозицию. С 3 мая текущего года уездный исправник Хоменев самоустранился от службы, переложив обязанности на своего помощника. Видимо тяготы и скука полицейской работы в мелком уездном городке толкнули исправника в объятия «зелёного змия». Ельнинское уездное полицейское управление худо-бедно работало без чуткого руководства своего начальника. И тут грянуло. Хотя ничто не предвещало. Пристав первого стана Ельнинского уезда представил в управление при собственноручно составленном рапорте клад мелкой серебряной монеты допетровского чекана общим количеством аж 1753 штуки. Помощник уездного исправника Сумило-Самуйло поступил, как и подобает правильному чиновнику Российской Империи, а именно обратился к «руководящим документам». Где в части первой 539-ой статьи Х тома Свода Законов Российской Империи и в прилагаемых к оной «Правилах о находках, была чётко прописана дальнейшая судьба найденного серебра.

Пересчитав и взвесив серебряную «чешую», полицейские чиновники отобрали 10 монеток в качестве образца для отправки смоленскому губернатору. По правилам клад должен был быть передан на хранение в уездное казначейство, а так как монеты чекана после ХIII века не считались по закону археологической редкостью (вот так да?), то уездное полицейское управление должно было организовать торги по продаже найденного клада, для чего нужно было трижды оповестить всех желающих в губернии через «Губернские ведомости» и изустно обывателей уездного городка Ельня. И так бы оно и произошло, но слух о найденном кладе вырвал из объятий Бахуса уездного исправника. Каковой субъект явился в полицейское управление и принялся командовать. Ничего, мол, в казначейство не передавать, весь клад отправить губернатору, а до отправки хранить два фунта сорок пять с половиной золотников серебра в денежном ящике управления. А раздолбай пристав первого стана должен немедленно начать новое дознание, и представить для отправки губернатору полный рапорт о точном месте находки клада и лицах его обнаруживших. В пьяном угаре наорав на подчинённых, исправник вернулся к бутылке с полугаром.

Судя по всему, за пару месяцев отсутствия начальства на рабочем месте, уездные полицейские отвыкли от такого с собой обращения. И взыграло, и закипело. Помощник исправника Сумило-Самуйлло накатал губернатору такой рапОрт о кладе, что служить исправнику Ельнинского уезда долго бы не пришлось. А «ценные указания» пьяного начальства полицейские чиновники при всём желании выполнить бы не смогли. У уездного полицейского управления не было средств для отправки клада в губернский город, ни на обеспечение должной охраны ценностей в пути. Да и просто положить древние монетки в денежный ящик управления, как приказывал исправник, не представлялось возможным. Хоменев как-то позабыл, что неделю назад своим распоряжением, видимо не выходя из запоя, разрешил двенадцатидневный отпуск приходорасходчику управления столоначальнику Лебедеву. А тот не озаботился передачей денежного ящика кому бы то ни было, да и вовсе унёс с собой ключи от железного сундука. В результате серебро принял под свою ответственность секретарь уездного полицейского управления Белошицкий, а в канцелярию смоленского губернатора было отправлено десять монеток при рапорте о найденном кладе и о бесчинствах уездного исправника, подписанном Белошицким и Сумило-Самуйло.

Канцелярией губернатора десять «чешуек» были отправлены в столицу в археологическую комиссию. Члены каковой были просто счастливы. Ведь в представленных образцах оказались монеты Ивана Грозного, Фёдора Иоанновича, Бориса Годунова, Лжедмитрия Первого и Михаила Фёдоровича. В Смоленск было послана ассигновка на полтора рубля за десять монет, и просьба губернатору узнать у нашедших клад крестьян, не продадут ли оные оставшиеся 1743 серебрушки за 100 рублей серебром. Ох, «товарищи-учёные, Евклиды драгоценные, Ньютоны ненаглядные», правильно про вас писал Владимир Семёнович, «замучились вы с цифрами, запутались в нулях…» Да за эти сто рублей четверо крестьян деревни Галашино Дубосищенской волости сами вам эти монеты в столицу принесут, пешком.

Переписка канцелярии губернатора с ельнинским уездным полицейским управлением затянулась. Только в мае следующего 1873 года в Смоленск пришёл подробный рапорт с описанием места находки клада на землях деревни Галашино, неподалёку от леса помещицы Марфы Ивановны Кузеневой и речки Волости. К рапорту была приложена расписка находчиков клада, крестьян Ивана Лазарева, Григория Васильева, Федота Наумова и Макара Пименова об их согласии продать 1743 серебряных монеты допетровского чекана Императорской Археологической комиссии за сто рублей серебром. В двадцатых числах июля в губернский город доставили и сам клад. В январе 1874 года в ельнинское уездное казначейство поступила ассигновка на 100 рублей серебром для выдачи галашинским крестьянам. И только 4 мая 1874 года новый помощник уездного исправника Попов отправил в Смоленск рапорт о выплате причитающегося вознаграждения находчикам клада за вычетом двух с полтиной рублей за пересылку. О судьбе Хоменева, Сумило-Самуйло и Белошицкого мне, к сожалению, ничего узнать не удалось.

В конце мая 1879 года в столичный департамент общих дел Министерства внутренних дел Российской Империи поступило прошение от вяземского мещанина Ивана Лютова, каковой сообщал об открытом им кладе и просил разрешения его выкопать. Чиновники даже и не удивлялись, ибо хорошо знали, что широка Россия, и дураков в ней видимо не видимо. Посему, заметив на прошении отсутствие гербовых марок, положили дело под сукно. Отписав, однако ж смоленскому губернатору, что прошению Ивана Родионовича Лютова, проживающего в Вязьме на Калужской улице в доме Перина, ход дан не будет, пока он не представит в Министерство гербовые марки на один рубль 20 копеек серебром, либо квитанцию от казначейства о внесении этих денег. О чём и просили губернатора уведомить Лютова через полицию. 19 июня вице-губернатор Хрущов подписал отпуск из канцелярии смоленского губернатора, в коем приказывал вяземскому уездному исправнику довести информацию до Ивана Лютова, а также провести дознание об открытом им кладе. И уже 28 июня гербовые марки были присланы из Вязьмы в Смоленск.

А Министерство внутренних дел не могло ответить Ивану Лютову, не имея никаких сведений по делу, кроме его прошения. Чиновники писали смоленскому губернатору, губернатор отписывал вяземскому исправнику, а исправник всё проводил и проводил дознание. И только в середине сентября на стол губернатора лёг подробный рапорт о вяземском кладе. Исправник Исаков сообщал, что проживающий в Вязьме отставной штабс-капитан Винтер, в прошлом 1878 году составил сообщество по поиску кладов из семи человек. Каждый внёс в общую кассу по 100 рублей. Винтер показывал всем перешедший ему от умершего брата документ, якобы являвшийся списком с некоей медной доски, на которой были указаны приметы зарытых под Вязьмой кладов. В тексте указывалась пустошь Хмелевки и некие «пограничные ямы». Восемь дней поисков и раскопок ничего не дали, и концессионеры решили, что документ Винтера не более чем вымысел. Почему Иван Лютов так уверен в том, что сможет отыскать клад, вяземский исправник не знает.

После обширной переписки с канцелярией смоленского губернатора департамент общих дел Министерства внутренних дел Российской Империи дал разрешение вяземскому мещанину Ивану Родионовичу Лютову отыскивать клад, соблюдая условия, оговоренные в законах Империи. Более никаких сведений о кладе Ивана Лютова в архивных документах не имеется.

В конце мая 1883 года крестьяне деревни Захарино Владимировской волости Смоленского уезда при полевых работах нашли в принадлежащей им земле клад серебряных монет допетровского чекана весом 2 и 3/8 фунта (чуть больше килограмма). Буквально на следующий день клад купил за 35 рублей священник села Владимирское Евграф Зысков. Надо сказать, прогадали находчики, ежели смотреть на ельнинский клад 1872 года примерно того же веса, прогадали. Да не в том суть. Уже 25 мая пристав 2-го стана Смоленского уезда доложил уездному исправнику о проведённом дознании, а также о том, что он, пристав, обязал священника Зыскова представить купленное серебро исправнику. 30 мая исправник рапортом доложил губернатору о кладе, но присовокупил, что монеты оказались 15 века, и на основании пункта 16 статьи 539 Х тома части 1 свода законов Российской Империи оставлены в распоряжение священнику. 14 июня смоленский губернатор письменно известил о находке министерство внутренних дел и Императорское Русское Археологическое обществ, сославшись на те же статьи закона. А 23 июня в канцелярию смоленского губернатора пришёл запрос из Императорской Археологической комиссии, каковая просила прислать найденный клад в столицу, ссылаясь на параграф 6 Высочайше утверждённого положения об этой самой комиссии и циркуляр министра внутренних дел от 31 июля 1882 года.

Делать нечего, приказом губернатора клад у священника Зыскова изъяли и отправили в Санкт-Петербург. Каково же было удивление губернских канцеляристов, когда в конце августа из Археологической комиссии сообщили, что никакого клада они до сих пор не получили. Вице-губернатор Хрущов, как следует подумав, решил, что виновата как всегда почта. Управляющему почтовой частью по Смоленской губернии был отправлен из канцелярии губернатора отпуск аж на трёх листах, общим смыслом крайне простой, посылка от губернатора почтой принята, по адресу до сих пор не пришла, ищите. Начальник смоленских почтарей связался со столичным почтамтом. Столичная почтовая контора к концу сентября донесла до смоленских коллег, что посылка и депеша её сопровождающая от смоленского губернатора прибыли в Санкт-Петербург, и через 6 отделение доставлено по адресу и под расписку передано коллежскому секретарю Савенкову, каковой имеет честь служить в Императорском Русском Археологическом ОБЩЕСТВЕ, адрес и наименование какового и были указаны на посылке. Об эдаком форс-мажоре канцелярия смоленского губернатора и уведомила Императорскую археологическую комиссию. И всё для того, чтобы получить в октябре ответ, что найденные у деревни Захарино серебряные копейки великих князей московских Ивана Третьего и Ивана Четвёртого не имеют большой нумизматической ценности и могут быть переданы священнику Зыскову. А ведь прав был Его Благородие господин смоленский уездный исправник, стоило ли огород городить?

Смоленщина всегда находилась в зоне рискованного земледелия, но иногда бывало и радовали крестьян урожаи. Вот и в августе 1883 года на поле при деревне Большие Деревенщики Полежакинской волости для сбора «урожая» вышло практически всё свободное население. Ведь порадовала земелька местных крестьян ни много ни мало серебришком, да в большом количестве. Пахал, значицца, мужик местный Артемий Ульянов надел свой под озимые. Ан в борозде-то большие беленькие монетки углядел, аж 10 штук. Потом вокруг ишо мелких насобирал. А уж опосля, как мужики да бабы на поле-то высыпали, монетки те да пособрали, так на безмене-то три фунта серебра и намерили.

31 августа 1883 года Дорогобужское полицейское управление рапортом доложило смоленскому губернатору о найденном кладе, и представило в качестве образца десяток разнообразных монет. Клад полиция собиралась оставить находчикам, как в законе прописано. Однако ж через неделю дорогобужские стражи порядка получили грозную депешу из Смоленска, в каковой им указывалось на невнимательность в плане изучения новых постановлений Государя Императора и Правительствующего Сената, а также имелось требование прислать весь найденный клад в губернский город для отправки в археологическую комиссию. 1 октября клад, отобранный полицейскими у местного помещика Николая Михайловича Огдановича (интересно сами ему крестьяне серебро принесли, или просто первым подсуетился выкупить клад), был доставлен в Смоленск. Общим весом клад оказался три русских фунта, а счётом 2780 мелких монет и 2 крупных (вот так так, а где ж ещё десяток крупных? Что в первом рапорте дорогобужской полиции прописаны? Непорядок!) Клад был отправлен в археологическую комиссию, каковая не признала за русскими серебряными копейками и двумя польскими монетами большой нумизматической ценности. Огдановичу было предложено через канцелярию смоленского губернатора передать клад для переплавки на Монетный двор. За то Императорская Археологическая комиссия предлагала помимо стоимости собственно серебра, заплатить владельцу клада ещё треть сверху. Николай Михайлович дал дорогобужскому исправнику подписку о согласии, и 1 февраля 1884 года получил в дорогобужском казначействе 58 серебряных рублей (стоимость преданного на монетный двор серебра) и 19 рублей 37 копеек ассигнациями (вознаграждение от археологической комиссии 20 рублей, за вычетом расходов на пересылку). А какую сумму помещик заплатил крестьянам Больших Деревенщиков за найденный клад, тайна сия велика есть.

Год 1884, поздняя осень, «грачи улетели, лес обнажился, поля опустели…» И вот на фоне тихой осенней хандры у дочери умершего священника села Бабыново Юхновского уезда Смоленской губернии Марии Александровны Соколовой вдруг прорезалась тяга к эпистолярному жанру. Ничего против этого увлечения поповны я сказать не могу, и почерк у девицы красивый да разборчивый, но вот адресатом своим выбрала она самого генерала Козлова, московского обер-полицмейстера. Да и тема письма не самая распространённая в Империи. Объявила Мария Александровна, что знает об неудавшихся поисках клада, зарытого поляками, отступавшими от Москвы в Смутное время. А также имеются у неё точные сведения о месте, где можно выкопать искомые 30 с лишком миллионов в золоте и серебре. А вот владелец описи клада дополнительных сведений не имеет, а посему его розыски закончились ничем. Опись клада передавалась, мол, из поколения в поколение в каком-то шляхетском роду в Варшаве, но по подавлению польского мятежа 1861 года досталась какому-то военному. У него бумаги то ли украл, то ли унаследовал его денщик, каковой продал их нынешнему владельцу за небольшую сумму, нужную для возвращения домой. Также в письме своём Соколова просила полицмейстера писать ей лично на почтовый адрес, ибо считала, что вся местная полиция продажна и не чиста на руку.

Естественно у чиновников московской полиции своих дел хватало, поэтому письмо с должной припиской отправили в канцелярию смоленского губернатора. Юхновский уездный исправник получил вскоре приказ разобраться, какими-такими эфемерными кладами дочь священника отвлекает от дел московского обер-полицмейстера. В начале января 1885 года полицейский чин доложил в губернию, что никакими достоверными данными о кладе Мария Александровна Соколова не располагает и заявление ея не заслуживает доверия. Но очень похоже, что девица действительно не доверяла местной полиции, ибо продолжила марать бумагу в попытках достучаться до московского обер-полицмейстера. На сей раз пытаясь заинтересовать высокого чина, поповна приложила к письму собственноручно писанную копию описи клада. Давайте и мы приобщимся:

«Всей казны было серебром и золотом общим счётом: 9073 подводы. И сам я поехал Великопольский король сего месяца июня, 7-го дня из Московской столицы в Калужские ворота можайскою дорогою самою средней и приехал в Можайск 19 числа июня. И оттуда поехал в Смоленск старой дорогою. Лошади все у меня выпали, и велел я русским людям сделать на Кунним бору на суходолии каменную плотину и повелел копать её секретно; а в неё в середину положил я аспидную доску 2 сажени, а на ней написать, где и что я положил казны от Москвы до Можайска. И повелел я на конце каменной плотины на западную сторону копать яму глубоку четырёхугольную, а по яме поверх положить обруб дубовый, чтобы не обвалилась земля. В той яме поставил 6 котлов серебра казны, а покрыть дубовыми досками и велел угольями засыпать, а сверх угольев землёю…»

Вот честное слово хотел все две страницы переписать, но эдакий бред даже читать не могу. Далее всё в том же духе, котлы, курганцы, речка Морщёвка, серебро и золото вёдрами. Причём рыли и строили для «польского короля» почему-то русские люди.

Обер-полицмейстер понял, что просто так не отделается, и, ежели исходить из последующих писем девицы Соколовой, отписал ей. В коем письме перенаправил поповну смоленскому губернатору, предложив именно тому, генералу Кавелину, рассказать все подробности по кладу, и тогда губернатор смоленский соблаговолит обратить свой взор на Марию Александровну и займётся поисками клада. Соколова наточила перья и рассказала в письме всё. Мол, клад закопан у села Николо-Лопатна, каковое ныне не существует. Но ежели проехать по Московско-Брестской железной дороге до станции Мещерская, первой на запад после Вязьмы, пройти около десяти вёрст от станции, то у села Спас-Телепнёво можно найти место, называемое Старина. Вот там-то на мокром лугу у гремучего ключа и закопан клад. А ежели мне не верите, писала поповна, то можете запросить опись клада у Якова Михайловича Толетаго, проживающего в Смоленске на Кадетской улице. Похоже в отчаянье была девица, сдавала все «явки и пароли». А под конец письма и вовсе взялась угрожать губернскому начальству. Мол, ежели не примете меры к разысканию великого богатства, то по весне я сама пойду искать, так как уже выяснила, что местность сия находится в имении вяземского купца Гайдукова, недавно её купившего.

И губернатор понял, что одними уговорами дочь поповскую не остановить. В мае 1885 года Юхновский исправник отобрал от Марии Александровны Соколовой подписку, о чём и доложил письменно губернатору. Самой подписки в деле не сохранилось, но думается мне, что это было доведение до Соколовой запрета на любое кладоискательство, согласно Законам Российской Империи.

Насколько всё-таки проще полицейским и другим чиновникам в Смоленской губернии было общаться с военными, пусть и отставными. Всё четко, по Уставу, на ать-два, нале-ВО кругом, под барабанный бой шагом АРШ! Нанятые числящимся в запасе армейской кавалерии генерал-майором Яковом Дмитриевичем Броневским плотники при ремонте приходской школы в селе Николо-Погорелом, копая ямы под столбы, обнаружили клад. Броневский серебро изъял, взвесил (оказалось 19 унций аптекарского веса), пересчитал (1688 штук) и представил 28 января 1885 года в дорогобужское уездное полицейское управление. Чины уездной полиции показали свою осведомлённость в новых постановлениях Правительства, что касаемо кладов, и переслали всё серебро смоленскому губернатору. И 9 февраля клад уехал в столицу к Императорской Археологической комиссии. Комиссия признала русские копейки из клада не имеющими нумизматической ценности и приговорила их к отправке на монетный двор, но в целях поощрения находчиков кладов к представлению оных губернскому начальству отправила в Смоленск ассигновку на 37 рублей 75 копеек серебром (сумма вдвое превышавшая стоимость собственно серебра, как металла в кладе). Сии денежные средства должны были быть вручены генерал-майору запаса ежели он решит оставить клад в ведении археологической комиссии. Учёные мужи также объявляли смоленскому губернатору, что готовы незамедлительно вернуть клад владельцу, если он возымеет желание оставить себе древние монеты. 6 апреля 1885 года генерал-майор Броневский дал становому приставу подписку в том, что отказывается от приза, простите, клада, и берёт деньги. Каковые и получил 13 апреля в дорогобужском казначействе. Ать-два, левой!

Надо отметить, что учёные члены Императорской Археологической комиссии не зря мазали толстый слой чёрной икры (о красной икре в то время в столицах Центральной России практически никто и не знал) на ситный хлебушек с маслом. Все находки древностей в Империи отслеживались. Единственно, что бывало с «небольшой» задержкой. 6 мая 1888 года в канцелярии смоленского губернатора зарегистрировано входящее письмо от Археологической комиссии следующего содержания:

Господину Смоленскому Губернатору

Из появившегося в газетах известия видно, что в Рославльском уезде, Краснозаборской волости, около деревни Доброносич в 1885 году производилась раскопка курганов, при которой найдены разные украшения, кольца, головные металлические уборы, серебряные монеты и тому подобное.

Будучи по Уставу своему (2 часть 1 тома Свода Гражданских Законов по прод. 1886 г.) обязана следить за всеми делающимися в Государстве открытиями предметов древности, Императорская Археологическая комиссия считает долгом обратиться к Вашему Превосходительству с покорнейшей просьбою сообщить ей: кем, с чьего разрешения и на чьей земле производились означенные раскопки и куда поступили древности, найденные при производстве оных.

Кроме того, комиссии весьма желательно получить ещё сведения, на чьей земле находятся упоминаемые в том же газетном известии два древних кладбища по обе стороны дороги, ведущей из села Краснозаборье в Рославль, и не представляется ли возможности представить на рассмотрение комиссии древние вещи, найденные на этих кладбищах.

За подписью председателя комиссии и делопроизводителя»

В Смоленске, конечно подивились, всё ж таки три года прошло, но приказ рославльскому исправнику отправили, выяснить и доложить. Исправнику понадобился ровно месяц, чтобы прояснить картину. Копал у деревни Доброносич действительный член Императорского Московского Археологического общества Владимир Иванович Сизов. По представлению бывшего смоленского губернатора Сизову было оказано содействие со стороны пристава 1-го стана Рославльского уезда Руклевского. А все найденные при раскопках древности Сизов увёз с собой в Москву. Также исправник подтверждал, что на земле крестьян деревни Доброносич имеются два древних кладбища, как и несколько древних курганов близ села Кузьмищи, но никаких древностей там не было найдено. О чём 15 июня 1888 года было сообщено Археологической комиссии.

Иногда диву даёшься, какие образованные и знающие люди служили в уездной полиции. 12 июля 1889 года дорогобужский уездный исправник доложил губернатору, что на 16 версте почтовой дороги из Дорогобужа в Ельню, по правую сторону возле кладбищенской часовни, крестьянин Озерищенской волости деревни Пензева Алексей Осипов при копании могилы для умершего обнаружил глиняный горшок с отбитым горлом, наполненные серебряными монетами древнего чекана. Монеты разного размера и формы, потянули на 1 унцию 6 драхм аптекарского веса. В рапорте исправника-нумизмата указывается, что он определил некоторые монеты как принадлежащие ко времени княжения князя Игоря, частью к царствованию Михаила Фёдоровича Романова. В канцелярии губернатора поступили, как положено по постановлениям, весь клад отправили в Археологическую комиссию, снабдив описанием места и времени находки. В столице с мнением дорогобужского исправника не согласились, не найдя среди ста тринадцати серебряных копеек никаких особо древних и ценных. Смоленскому губернатору учёные мужи предложили передать сей клад на хранение в смоленский историко-археологический музей, а в дорогобужское казначейство выслали ассигновку на 3 рубля, для поощрения крестьянина Алексея Осипова.

Да и не только полицейские в нумизматике соображали. Вот вы, дорогой читатель, смогли бы очистить от ржавчины медные монеты? Нет, не заходя в специальный магазин за нужной химией, а дома, на коленке. Сумлеваюсь я, как сказали бы смоленские крестьяне. А вот Кирей Семёнов из сельца Узкое Радичской волости Рославльского уезда смог. Мужичок сей 24 января 1890 года копал яму для нужника в имении титулярного советника Фрола Ильича Постовского. И выкопал истлевший глиняный горшок с совершенно заржавленными монетами. Насчитав их в общей сложности 64 штуки, крестьянин загорелся желанием узнать-таки их номинал и принадлежность ко времени. Забросив ставшую ему мало интересной яму, мужичок поспешил домой, опустил монеты в щёлок и засунул в топящуюся печь. Ржавчина с монет отошла и в руках Семёнова оказались екатерининские пятаки.

В деревне слухи распространяются очень быстро, да ещё и обрастают совершенно немыслимыми подробностями. К тому времени, как в Узкое явился за кладом уездный исправник, по окрестным деревням ходила байка, что Кирей-то вырыл на подворье Постовского под пуд золота да серебра. И помещик Фрол Ильич заявил уездному исправнику свои права на найденный клад. Думается мне господа ох…, удивились сильно, когда крестьянин передал им сорок семь медных монет. Больших, красивых, но медных. Остальные 17, как объяснил Кирей он раздал, ага так мы и поверили, друзьям и прочим знакомым. Исправник отправил монеты в Смоленск, а чиновники канцелярии губернатора запросили столицу, стоит ли заморачиваться с высылкой в археологическую комиссию екатерининских пятаков. На что в начале марта получили ожидаемый ответ, нет, мол, спасибо, такого добра у нас тут много.

А вот 22 серебрушки, найденных у селения Пенеснарь Владимирской волости Смоленского уезда крестьянином деревни Хохлово Касплянской волости Поречского уезда Прохором Селивёрстовым в столицу таки поехали. Как и 173 серебряных копейки, выпаханные у деревни Антоновки Столбовской волости Гжатского уезда крестьянином Александром Ивановым. По описанию уездного исправника с одной стороны на монетках Георгий Победоносец, а на другой надпись «царь и князь великий Иван всея Руси». И если Прохору Селивёрстову археологическая комиссия монеты вернула, как не имеющие археологической ценности (в Хохлово за получение монет дали подписку полиции родители Прохора Селивёрст Марков и Степанида Андреевна), то в Гжатское полицейское управление пришли шесть рублей серебром для выдачи Александру Иванову.

В год этот тысяча восемьсот девяностый большой «урожай» серебра собран был на полях Духовщинского уезда. В июне на поле возле деревни Шейнино Присельской волости крестьянский мальчик Киприан Леонов во время пахоты нашёл глиняный кувшин с тремястами двадцатью восемью серебряными монетами времён Бориса Годунова и царя Фёдора Иоанновича. Старики говорили, что саженях в ста от того поля на берегу реки Хмости была когда-то старая усадьба. В октябре Духовщинскому исправнику пришли из столицы 17 рублей серебром для «выдачи по принадлежности». И в том же октябре в деревне Старозавопье Суетовской волости, копая картофель на своём огороде, 25 серебряных старых монет разного размера нашла крестьянка Аксинья Ильина. О каковой находке было доложено в губернский город.

В мае-июне 1892 года в Волочковской волости Дорогобужского уезда проводил раскопки штатный член Императорской Археологической комиссии А. А. Спицын. В доме земского начальник 4-го участка Дорогобужского уезда отставного поручика Ивана Петровича Лесли сей учёный муж оставил два ящика с находками. Уехал археолог буквально «в день», не оставив земскому начальнику никаких инструкций, куда находки переправить. Через месяц Лесли, озабоченный судьбой артефактов, попросил смоленского губернатора запросить Археологическую комиссию. И только в августе через дорогобужскую транспортную контору ящики Спицына были отправлены в адрес комиссии наложенным платежом. А адрес совершенно замечательный: Санкт-Петербург, здание Императорского Зимнего Дворца. Ведь состояла Императорская Археологическая комиссия по Министерству Императорского двора.

В августе 1892 года крестьянин деревни Рибшево Почречского уезда Егор Дормидонтов получил из Императорской Археологической комиссии 2 рубля 50 копеек серебром за найденные им на огороде пять монет 18 века: одну рублёвого достоинства, две пятнадцатикопеечные и две десятикопеечные.

В начале ноября 1893 года полицейский урядник 7-го участка Смоленского уезда Чаплин, доложил уездному исправнику Фёдору Никитьевичу Путято о находке им, Чаплиным на земле крестьян деревни Ракитня Катынской волости 75-ти серебряных монет старого чекана. Не по наслышке зная специфику работы полицейских урядников (есть у меня статейка на эту тему), с трудом я верю, что сам полицейский откопал клад, да ещё и не у себя на огороде. Или поймал кого-то «на горячем», или находчики- крестьяне решили, что уряднику будет проще общаться с государственными органами. Как бы там ни было, старинные монеты уехали в столицу к Археологической комиссии, чтобы уже в декабре вернуться обратно в Смоленск. Учёные мужи искренне благодарили губернатора за присылку клада, но разъясняли, что солиды города Риги и ливонские монеты времён королевы Христины не имеют археологической ценности. С отпуском от 11 декабря 1893 года клад передан смоленскому уездному исправнику для передачи находчику.

Год 1894-й в плане отыскания кладов начался в Смоленской губернии не плохо. 21 апреля крестьянин деревни Михайловка Катынской волости Пимен Михайлов выкопал у себя на огороде триста девяносто три старинные серебряные монеты, каковые 5 мая были отправлены в столицу. А вот дальше «земля рожала» медь времён Екатерины Великой, причём пудами. Крестьянка деревни Вешек Михайловской волости передала в Гжатское уездное полицейское управление три пуда с лишком медных пятаков 1785, 1787 и 1795 годов чекана. Исправник уведомил о том смоленского губернатора, и своей властью вернул клад находчице. В том же мае в Духовщинском уезде в деревне Варнавичи Никоновской волости крестьянин Лазарь Иванов выкопал пуд шестнадцать фунтов медной монеты у себя на огороде. Уездный исправник доложил о кладе в Смоленск и передал четыреста шестьдесят шесть монет на хранение в Духовщинское уездное казначейство. В июле месяце сто восемьдесят восемь медных монет нашла на своём участке крестьянка деревни Холмец Полежакинской волости Дорогобужского уезда Аксинья Сергеевна Козлова. Об этом «медном изобилии» было отписано Императорской Археологической комиссии, каковая вежливо от кладов отказалась, но присовокупив, что ежели находчики захотят сдать монеты на Монетный двор, то смогут получить стоимость меди. Вскоре с мест пришли уведомления, что крестьяне пожелали забрать кладовые монеты.

В июне месяце в Смоленск пришли 15 рублей 50 копеек за серебро Пимена Михайлова и уведомление о выдаче открытого листа нашему старому знакомцу учёному секретарю Императорского Российского Исторического музея В.И Сизову для проведения раскопок в Смоленской губернии. О чём канцелярия смоленского губернатора уведомила всех уездных исправников, приказав оказывать всемерную помощь археологу.

В начале июля около деревни Фотина Ивановской волости Сычёвского уезда крестьянином Исаком Михайловым и запасным фельдфебелем Игнатом Матвеевым была выпахана из земли глиняная кубышка с тремястами серебряными монетами древнего чекана. За которые Археологическая комиссия переслала в Сычёвское полицейское управление в августе месяце 10 рублей серебром.

27 сентября крестьянин деревни Куприяново Кикинской волости Юхновского уезда Ефим Григорьев подправлял пришедшую в ветхость избу. На помощь призвал сей рачительный хозяин отставного рядового из деревни Болваново той же волости Ельпифифора Кириллова, каковой, копая яму под столб, разбил лопатой глиняный горшок. Из ямы крестьяне вытащили и передали уездному исправнику 3 фунта 16 золотников серебряной монеты. Дальше всё как положено по закону, плечо-вокзал-родина, извините, конечно же рапорт губернатору-посылка в столицу- и деньги от археологической комиссии. Надо сказать неплохо мужички заработали на ремонте хаты, сорок семь рублей серебряной монетой и 20 кредитными билетами (стоимость переданного на Монетный двор серебра).

А ещё 28 мая смоленскому губернатору из Археологической комиссии прислали циркуляр для публикации в «Губернских ведомостях» и, по возможности, в других печатных изданиях губернии. Императорская Археологическая комиссии сетовала, что множество древних вещей металлических, костяных и стеклянных, найденных при разных обстоятельствах, выбрасываются находчиками, не представляющими их истинной ценности. Таким образом для науки гибнет бесследно масса драгоценных древних памятников старины. Посему Императорская комиссия имела объявить:

— Все находки, представленные непосредственно или через уездное и губернское начальство, всегда оплачиваются, причём выше стоимости материала, из которого сделаны найденные предметы;

— Даже малоценные по материалу находки старых предметов должны быть сберегаемы и затем представляемы местному начальству, так как они могут оказаться немаловажными в научном отношении.

Вместе с тем Императорская Археологическая комиссия считала нужным напомнить, что раскопка курганов, могильников и городищ на казённых, государственных и общественных землях с целью кладоискательства не допускается и преследуется по закону. Раскопки разрешаются только по особому сношению с Археологической комиссией и только тем лицам, каковые этими раскопками преследуют научные цели и уже опытны в их производстве.

В мае 1895 года в Смоленск снова приехал на раскопки В.И Сизов, имеющий на руках открытый лист от Императорской Археологической комиссии на проведение раскопок в Смоленском и Духовщинском уездах. А в июне дорогобужский уездный исправник прислал смоленскому губернатору четыреста тридцать монет 17 века, за каковые их находчик крестьянин деревни Хорошенок Суткинской волости Яков Иванович Русаков уже в октябре того же года получил 13 рублей 80 копеек.

8 июля канцелярия губернатора зарегистрировала рапорт Юхновского уездного исправника о находке одного и пяти восьмых фунта серебряных монет при полевых работах в деревне Коноплёвке Ольховской волости. Однако в деле о кладах 1895 года нет документов о выдаче вознаграждения Наталье Васильевне Чубыкиной, которая эти монеты и нашла. Отказалась Археологическая комиссия и от клада в 450 медных пятикопеечных монет 1759 и 1796 годов чекана, найденных в селе Несонове Рославльского уезда крестьянкой Фионой Филипповой. Ей через полицию было объявлено, что при желании можно получить стоимость меди, передав монеты на Монетный двор. Однако сведений о решении Фионы мы не имеем.

А вот крестьяне деревни Салово Лобковской волости Смоленского уезда, передавшие смоленскому уездному исправнику через лобковского церковного старосту дворянина Иосифа Франскевича 3200 серебряных монет в стеклянной бутылке, найденных у церкви села Лобково 21 декабря при копании могилы, свои 59 рублей 12 копеек получили. Пусть и в июле следующего года. Хотя слова в отписке Археологической комиссии «для выдачи по принадлежности» оставляют вопросы. Мог и священник деньги за клад забрать.

26 мая 1896 года дорогобужский уездный исправник при рапорте своём отправляет в губернский город 1769 мелких серебряных монет и небольшой глиняный кувшин, найденные крестьянином деревни Каськово Озерищенской волости Анисимом Никитиным у себя на огороде. И уже в конце июля оный Анисим получает у исправника 38 рублей 65 копеек, присланных из столицы. А вот Степану Егорову из деревни Семёново Присельской волости Духовщинского уезда повезло меньше. Приехал он с работников в лес за дровами в конце сентября, да углядел в лесной чаще ель, расщепленную ударом молнии. По народным поверьям под таким деревом обязательно клад должен лежать. Лопаты на телеге не оказалось, и Степан взялся разрывать землю вокруг ёлки топором, вскоре обнаружив среди древесных корней заржавленную, но целую шашку с медной рукоятью. Каковую и представил уездному исправнику в Духовщину. Тот приказал уряднику опросить семёновских стариков, что было раньше на месте того леса. Выяснилось, что в 1812 году по тем местам проходили французы. С этой информацией духовщинский уездный исправник передал шашку через смоленского губернатора в Смоленский историко-краеведческий музей.

Год от рождества Христова одна тысяча осемьсот девяносто восьмой ничем примечательным в плане кладов в губернии отмечен не был. Снова в Смоленском и Духовщинском уездах копал старые курганы учёный секретарь Сизов, да Яков Глебович Митрохин в селе Слободка Юхновского уезда рыл погреб в своём саду, а вырыл 182 медные монеты времён Екатерины Первой, каковые через губернатора и отправлены были Археологическую комиссию. И тишь сия стояла аж до 1902 года. Разъезжал по губернии с открытым листом на раскопки Владимир Иванович Сизов (в 1902 году копал и в Смоленсколм, и в Духовщинском и в Вяземском уездах), да в Гнёздово проводил раскопки с разрешения Археологической комиссии ревизор Риго-Орловской железной дороги С. И. Сергеев.

И только в 1902 году земля Смоленская порадовала искателей древностей находками, но не серебром да золотом, а вовсе даже костью. Зато какой! Индрик-зверя откопали, мамута шерстяного. После всех грозных предписаний из столицы и от губернатора не очень понятно, на каком основании вяземский мещанин Николай Тимофеев в мае 1902 года проводил раскопки на берегу речки Брехоти близ деревни Конышино Вешковской волости Юхновского уезда. Но победителей не судят. А шкелет раскопали знатный. Часть рога с отломанным концом весом в 30 фунтов, толщиною в 4 вершка и длиной в полтора аршина (бивень, похоже). Да ещё часть верхнего слоя того бивня в три четверти аршина длиной да в пять вершков шириной. А в береговых отложениях уже маячила лопатка индрик-зверя в аршин шириной, да длиной в 20 вершков. Однако становый пристав, осознав всю историческую и археологическую важности находки, раскопки приостановил. Найденный части отправили губернатору вместе с рапортом юхновского исправника. Губернатор доложил министру внутренних дел Империи о находках и запросил инструкций, одновременно приказав юхновскому уездному полицейскому управлению обеспечить надзор за местом раскопок.

Прослышав про находки в Юхнове, решил не отставать и сычёвский уездный исправник. У него на руках оказался двухпудовый кусок бивня, длиной около 2-х аршин, найденный крестьянином Хотьковской волости деревни Кашутихи Сергеем Ивановичем Пегушевым. Отдавая кость исправнику ушлый Пегушев, заявил, что ему предлагали за бивень 25 рублей, но раз «сторичекая ценность», то он желал бы получить за находку гораздо больше. Ещё крестьянин поведал полицейскому чину, что выше деревни по течению реки Вазузы имеется под водой большой круг, собранный из вбитых в дно дубовых кольев и залитый сверху чем-то белым, толь цементом, толь известью. А ещё выше по течению лежит на дне много «чёрного дуба». На Вазузу был послан из столицы сотрудник Императорской Археологической комиссии С. И. Сергеев.

И из Ельнинского уезда донесли губернатору, что на землях деревни Александровки Даниловской волости в полуверсте от реки Десны при разработке залежей фосфорита на аршинной глубине были найдены позвоночные кости какого-то «допотопного животного» и две части окаменелого птичьего клюва. Но в начале августа от Министра внутренних дел пришло уведомление, что Императорская Академия наук сообщила в МВД, что персонал Зоологического и Геологического музеев весь до последнего человек в командировках, и на раскопки в Смоленскую губернию приехать не может. В свете чего, и охранять места раскопок не имеет смысла. О чём губернатор и сообщил уездным исправникам. Но всё же научный интерес победил в губернском начальнике, и он 14 августа 1902 года отписал о всех трёх находках княгине Марии Клавдиевне Тенишевой. Конечно же княгиня проявила интерес, и для проведения дальнейших раскопок был направлен Иван Фёдорович Барщевский, член Императорских и учёных обществ: Географического, Археологического, Естественно-исторического, Фотографического, Поощрения художеств, а также Архивной комиссии. Смоленский губернатор Николай Александрович Звегинцов приказал всем уездным исправникам оказывать Барщевскому всемерное содействие.

Что и в каких количествах Иван Фёдорович выкопал в уездах Юхновском да Ельненском доподлинно не известно, но вот о судьбе мамонтова клыка из Сычёвки мы можем поведать. 21 августа сия кость была прислана в Смоленск, причём сычёвский уездный исправник просил возместить ему 7 рублей за пересылку двухпудового раритета. Бивень отправили, судя по всему, в историко-краеведческий музей Смоленска, и о находчике забыли более чем на год. Но не таков оказался Сергей свет Иваныч, чтобы упустить из рук денежку. В декабре 1903 года через сычёвского уездного исправника в канцелярию смоленского губернатора поступило прошение Пегушева, каковой, наняв стряпчего, чтобы всё чин по чину, просил губернские власти оплатить найденный им «допотопный клык» или вернуть таковой ему, как находчику. Ну и всё та же песня от сычёвского крестьянина, мол, предлагали мне за кость 25 рублёв, но я, как человек и патриот не чуждый пониманию исторической ценности передал находку властям. Доложили губернатору, который выразил мнение, что 25 рублей для сычёвского мужичка слишком жирно. И в сычёвское уездное полицейское управление от канцелярии губернатора отправили 5 рублей для выдачи Пегушеву. И тот их взял, плетью обуха не перешибёшь.

Надо сказать, что не только «допотопной костью» был славен год 1902-й от Рождества Христова. В том же Сычёвском уезде на огороде Александра Семёновича Григорьева при хуторе Лобаны Никитской волости, арендатор боровский мещанин Иван Ефимович Шустов в начале мая выкопал с пятивершковой глубины глиняный горшок с пятикопеечными монетами чекана Елизаветы Петровны и Екатерины Великой. Каковой клад (145 медных монет общим весом 18 фунтов) был направлен губернатору. Однако уже в августе вернулся к уездному исправнику для выдачи находчику, как не имеющий археологической и нумизматической ценности.

Ну и «вишенкой на торте» в том суетливом году было обнаружение в Бельском уезде залежей железной руды. Бельское уездное полицейское управление доложило в губернский город, что в пределах Батуринской волости 1 стана по берегам реки Кокошь от деревни Подселицы до деревни Закополье крестьянами обнаружен пласт, по-видимому железной руды до 4 вёрст длиной и около 100 сажен шириной. Руда расположена гнёздами по 50 квадратных сажен, и толщиною до трёх с половиной вершков. Смоленский губернатор запросил у Калужско-Смоленкого окружного горного инженера прислать инженера-геолога для проведения разведки. Чиновник Министерства земледелия напрягаться не стал, и попросил прислать образец руды для исследования. Получив просимое, 9 октября дал заключение для смоленского губернатора, что представленная железная руда с берегов Кокоши «среднего качества, от 40 до 45 процентов содержания железа». А при отсутствии чугуноплавильных заводов вблизи этой местности разработка месторождения не имеет практического значения.

В год 1903-й в разных уездах Смоленской губернии проводили раскопки по открытым листам Императорской Археологической комиссии ревизор движения Риго-Орловской железной дороги С. И. Сергеев (Гнёздово), наш старый знакомый учёный секретарь Российского исторического музея В. И. Сизов и действительный член Калужской учёной архивной комиссии С. С. Жданов (Ельнинский уезд). Из архивных дел ГАСО, к сожалению, ничего не известно о результатах их раскопок.

1905-й, грозный, бурный, тяжёлый. На Дальнем Востоке продолжается неудачная для России русско-японская война, по всей Руси Великой гоняет «вихри враждебные» первая русская революция, а в уездах Смоленской губернии бушуют и вовсе религиозные страсти. Да было б с чего…

17 апреля неподалёку от деревни Маньшино Соколино-Субботниковской волости Сычёвского уезда в месте, называемом местными «Ручейка», крестьянин Степан Никитич Шендриков разглядел торчащий из земли толстый конец какого-то бревна. Хочется спросить у сего Степана, ну надо оно тебе, торчит и торчит? Иди вон к посевной готовься, дел во весне у крестьянина невпроворот. Так нет же ж. Позвал Степашка на помощь отца своего Аникиту, да с ним вместе то бревно и выкопал. Одно за другое, и нашли копатели тех брёвен аж семь штук. И находка эта взбудоражила всю деревню. За пару дней вырыли ещё около десятка толстых брёвен из топкого места, да ещё больше оставили в земле, немного расчистив. Брёвна были уложены вдоль берега Вазузы в три ряда, в тридцать аршин по длине. Между рядами в заруб вставлены поперечные брусья. Никто из маньшинских стариков, даже девяностотрёхлетний дед Степана Шендрикова Михаил Никитич, не смог вспомнить и разъяснить, что сие есть такое и для чего. Порешили, что сделаны эти срубы были задолго до основания деревни Маньшино. Вызвали станового пристава, показали находку, и всё бы на том, но… «По Рассее слух пошёл, Николай с ума сошёл…» Простите мне, читатель, сию припевку, но уж очень она в тему.

В окрестных деревнях со скоростью степного пожара распространился слух, что не просто так взялись копать землю на Ручейке маньшинские мужики. Мол, вдова Евгения Ивановна Шендрикова на второй день Пасхи слышала Глас, каковой и заставлял её идти в Ручейку. Выкопают изначально семь брёвен, а потом найдётся гроб. На допросе приставу Шендрикова сие подтвердила, но клялась, что глас услышала уже после начала раскопок. Но вся беда в том, что на Ручейку, место топкое, с многочисленными подземными ключами, кто-то подкинул небольшую иконку Божией Матери «Живоносного Источника». И началось на Ручейку настоящее паломничество, ну а где паломники, там церковь и пожертвования собирает. Становый пристав голос себе сорвал, убеждая приходящих к иконке крестьян, что никакая она не «чудом обретённая», а купленная в соседнем Казанском мужском монастыре, да и не старого письма вовсе. Да бестолку. Стояла на камне иконка, а перед ней большая медная кружка для пожертвований, и нескончаемым потоком шли к иконке окрестные крестьяне. Священник села Соколино Николай Назаревский клятвенно обещал приставу забрать иконку и кружку в храм, но так этого и не сделал. Уездный исправник, сообщив рапортом губернатору, просил через Консисторию запретить священнику Назаревскому поддерживать нелепые слухи. Канцелярия губернатора отписала Епископу Смоленскому и Дорогобужскому Петру о чудных делах в Сычёвском уезде, но чем дело кончилось мы не знаем.

Копает курганы в Гнёздово по открытому листу член-сотрудник Императорского Санкт-Петербургского института И. С. Абрамов, а из Сычёвки летит губернатору новый рапОрт от исправника. В песке на берегу Днепра крестьяне деревни Рылькова Воскресенской волости нашли некие золотистые блёстки. А пристав 1-го стана Сычёвского уезда сумел уверить исправника, приведя мнение некоих местных «специалистов», что это есть верный показатель присутствия золота в землях уезда. О чём исправник и доложил в Смоленск, приложив пробу песку с «блёстками». Камергер Двора Его Императорского Величества действительный статский советник Николай Иосафович Суковкин, рявкнул так, что стены в сычёвской полиции задрожали. Расследования сии, писал в отпуске своём губернатор, дело сугубо частных лиц, а у него как у губернского начальства, да и у сычёвского исправника, по нынешним временам имеются более насущные проблемы.

Скучновато как-то без клада, дорогой читатель? И он таки нашёлся. Вернее сказать, о нём вспомнили. Крестьянка деревни Болдырева Морозовской волости Вяземского уезда Мария Петрова, обрабатывая собственное поле, в мае 1904 года разбила плугом горшок с древней мелкой серебряной монетой. И было оной по счёту аж 1775 штук. Дальше всё как положено по Закону: деревенская старшина-становый пристав-уездный исправник-губернатор-археологическая комиссия. Шаг влево, шаг вправо, ну да вы поняли. Столичные учёные не признали за кладом большой нумизматической и археологической ценности, но и обратно в Смоленск для передачи находчику не отправили. И тут в феврале 1905 года на сцене впервые появляется «ейный муж», Елизар Степанов. Каковой всё время не покладая рук трудится на седельно-шорной фабрике Тиля и компании, что в Москве по Мало-Троицкому переулку. Елизар в своём прошении смоленскому губернатору, денег не пожалел и нанял стряпчего, всё красиво написано и со всеми полагающимися гербовыми марками, выразил крайнюю озабоченность судьбой найденного женой старого серебра, и попросил большое смоленское начальство выдать ему в Москву справку, где находится его клад. Не получив ответа на первое прошение, Елизар Степанов не опустил руки, и 2 апреля канцелярия смоленского губернатора зарегистрировала его второе письмо. Но только в сентябре в столицу был направлен запрос о судьбе вяземского клада. Профессора из археологической комиссии быстренько признали русские серебряные копейки 16—17 веков не имеющими нумизматической и исторической ценности, и отправили клад в Смоленскую губернию для выдачи находчице. К ноябрю посылка добралась до Вязьмы, но почему-то во всех бумагах оную сопровождавших указывалось количество в 1375 монет. Странно, конечно, аж четыреста серебрушек пропало, но клад Мария Петрова приняла под расписку у станового пристава. Значит так оно и дОлжно.

Не знаю, как именно снимал стресс Камергер Двора Его Императорского Величества действительный статский советник Николай Иосафович Суковкин, смоленский губернатор «по совместительству», но думается мне под конец 1905-го закрывался он где-нибудь в кабинете с бутылкой французского коньяка, и наслаждался тишиной и покоем. Мнение моё, не факт, что правильное, возможно клевещу я на записного трезвенника, но я бы так и сделал. Ведь год выдался «не приведи Бог». В ноябре месяце помимо рэволюционеров, крестьян и прочих просителей на бедолажную губернаторскую голову обрушился ещё и преосвященный Пётр епископ Смоленский и Дорогобужский. И его просьбой манкировать было никак нельзя. 30 ноября епископат уведомил канцелярию губернатора, что в селе Рыбках Дорогобужского уезда находится упразднённый деревянный храм постройки 1713 года. По ветхости крайней строения причт и церковный староста предполагали оный разобрать, благо в селе построена новая каменная церковь. Однако Императорское Московское Археологическое общество просило оставить старое здание нетронутым, как имеющее большое археологическое значение. В Рыбках взвыли воймя, указывая Духовной Консистории на большие расходы по содержанию в благопристойном виде нового каменного храма. На запрос смоленских священников из Москвы ответили, что по закону поддержание древних церквей находится в ведении губернатора. О чём епископ Пётр без задержки сообщил Суковкину.

Знакомое нынче всем и каждому выражение «денег нет, но вы держитесь», в те времена в моду ещё не вошло, и камергер Двора по размышлению своему решил убить двух зайцев разом. Хочет Московское Археологическое общество сохранить старую деревянную развалюху в Рыбках, так пускай за то и заплатит. Естественно на страницах обращения от смоленского губернатора к председательше общества графине Прасковье Сергеевне Уваровой лился елей и высыпались тонны розовых лепестков, но посыл был крайне простой. Не найдёт ли возможным Императорское общество оказать помощь по сохранению деревянного храма в Рыбках, желательно деньгами. Графиня Уварова сей запрос высокомерно проигнорировала. На нет и суда нет, решил губернатор и забыл про дорогобужское село. В сентябре уже 1907 года епископ Пётр Николаю Иоасафовичу про Рыбки напомнил, мол, хотелось бы какое-никакое вспомоществование на содержание объекта старины получить. Ответ смоленского губернатора был кратким и чётким, графиня Уварова отказалась финансировать старый храм, и в распоряжении губернатора никаких средств на поддержание археологического памятника не имеется.

Весной 1907-го года в канцелярию губернатора летели рапорты не только об удачно проходящей посевной, но и о выпаханных на полях Дорогобужского и Духовщинского уездов кладах старинного серебра. У деревни Быково Красно-Болотовской волости Дорогобужского уезда некто Денис Иванович Холопенков распахал на своём поле горшок с древней монетой (1 и 7/8 фунта чистого веса). Один фунт десять лотов и полтора золотника мелкой монетой сдал в закрома родины, простите в Духовщинское полицейское управление крестьянин деревни Фёдорово Зимицкой волости Трофим Ильич Якушев. Буквально через пару дней в Каменке Тяполовской волости местный мальчишка нашёл горшочек с серебром. А в самом начале лета приставу 2-го стана Рославльского уезда некто Виктор Андреевич Селивёрстов из села Рогнедино принёс кусок «золотой» руды. Эдакой жёлтой субстанции, как утверждал мужичок у него в «анбаре» собрано до 3 пудов весом. И ежели по проверке выясниться, что это золото, то находчик готов передать руду государству за соответствующее вознаграждение. Канцелярия губернатора направила образец окружному инженеру горного округа в Калугу, откуда в конце июля пришёл ответ, что сие есть серный колчедан, продаётся который в Москве по 20 копеек за пуд. Духовщинские клады с Императорской Археологической комиссии были признаны не имеющими нумизматической ценности и возвращены находчикам, однако за передачу кладов властям Холопенков был поощрён суммой в 1 рубль 50 копеек, Якушеву вместе с кладом выдали ещё 2—50, а вот Николаю Евсееву из Каменки сверх найденного горшочка серебра пришёл всего полтинник.

В погоне за старым серебром не отставали от людей и твари дикие бессловесные. Не верите? А зря. 27 июля 1907 года крестьянин Ильинской волости деревни Пнёво Тихон Лазарев грёб сено на арендованном лугу в пустоши Холтомино Щучейской волости. И там на лугу на нарытой кротом земле, а вы не верили, обнаружил большую старую серебряную монету по виду не русскую. Находкой Тихон похвастался перед проходившим мимо Фёдором Тихоновым, и вскоре ушёл с покоса домой. Тихонов же рыскучим волком побежал к владельцу луга Максиму Ефимову. Ты, мол, Максимка на печи спишь-сопишь, а на лугу твоём арендатор серебро на ровном месте подымает. И Федька с Максимкой побежали на пустошь. На следующий день Тихон Лазарев нашёл арендуемый луг во многих местах перекопанным, да благо сено было уже скошено. Крестьяне оне, конечно, землицу рыть умеют, но не археологи. Ещё парочку монет разглядел глазастый Тихон на поле. Но деревня, она и есть деревня, слух пошёл, и вскоре щучейский урядник Касаткин отобрал у всех кладоискателей их находки. На круг вышло 21 штука больших серебряных монет, каковые и были отправлены в Смоленск. И больше об этом кладе в документах смоленского губернатора никаких упоминаний нет.

Год одна тысяча девятьсот девятый от Рождества Христова в губернии дюже странным выдался. То в начале февраля месяца города Старой Руссы Новгородской губернии старший городовой Пётр Фёдоров то ли перебрав полугара, то ли обо что головушкой приложившись, взялся доказывать непосредственному начальству, то бишь частному приставу да полицмейстеру, что точно знает место близ города Смоленска в имении помещицы Безобразовой, где зарыт особо ценный клад. Полицейское начальство в Старой Руссе от слов Петрова сильно возбудилось и принялось сочинять запрос в Министерство внутренних дел, благо не самому государю-императору. Из департамента общих дел запросили Николая Иоасафовича Суковкина о его мнении по сему поводу. Камергер Двора потребовал у смоленского уездного исправника информацию об имении госпожи Безобразовой. И отписался в столицу, что близ губернского города Смоленска имения помещицы Безобразовой не имеется.

То исполняющий должность вяземского уездного исправника, состоящий при Министерстве внутренних дел статский советник Ростислав Фёдорович Благонравов решил козырнуть своими знаниями в хитрой науке нумизматике. Так и докладывал губернатору, что, мол, не просто клад старых монет выпахала у себя на поле крестьянка деревни Жипино Чепчуговской волости Ефросинья Афанасьева, а вовсе даже серебряные копейки времён царствования Государей Михаила Фёдоровича и Алексея Михайловича. Каковые 2 фунта 90 золотников серебра 17 века хранятся в вяземском полицейском управлении до дальнейших распоряжений. И распоряжение из Смоленска последовало. Камергер Двора Его Императорского Величества приказал Благонравову за свой счёт отправить клад в Санкт-Петербург в Императорскую Археологичексую комиссию, и ежели таковая найдёт возможным оставить находку у себя, то принять причитающиеся к выплате крестьянке Афанасьевой денежные средства. Как бы сейчас выразилась молодёжь, ибо не фиг козырять знаниями.

А вот духовщинский уездный исправник коллежский советник Александр Петрович Рудольф службу знал и губернское начальство почитал, посему все 17 монет рублёвого достоинства 18 века, отобранные у крестьянина деревни Братовиц Шиловичской волости Тараса Ипатова, отправил в Смоленск, сопроводив подробным рапортом. Всё в рапорте четко и понятно, имеется у Ипатова работник крестьянин деревни Руплена той же волости Дмитрий Иванович Казицкий. Каковой 13 мая при распашке огорода Ипатова и нашёл 7 больших серебряных монет. Пришедший на зов Тарас, в прямом смысле копнул глубже и нашёл черепок с ещё пятнадцатью рублями. От Ипатова Казицкий получил 5 монет в качестве вознаграждения за находку, каковые ко времени встречи со становым приставом, а именно к 3 июня, уже израсходовал. Рублевики из Смоленска съездили в столицу, и вернулись, хотя и не в полном составе. В начале июля Тарас Ипатов получил под расписку 12 монет и 5 рублей серебром за оставленные в Археологической комиссии.

В июле месяце полицейскому уряднику Верховской волости Поречского уезда пришлось по всей деревне собирать 25 серебряных монет, найденных мальчишками у дороги на деревню Тароевщину. Польские и прусские монеты 17 века съездили в Санкт-Петербург, и, признанные не имеющими нумизматической ценности, вернулись к деревенским мальчишкам уже в октябре.

Не только в Духовщинском уезде кладоискательством промышляло разное зверьё. В деревне Самоскли Ивановской волости Сычёвского уезда в хлеву крестьянина Василия Яковлева две свиньи, проникшись видимо тягой к археологическому поиску, раскопали земляной пол, выдав «на-гора» около десятка больших медных монет. Хозяин хрюшек раскопки продолжил. Проявил мужичок напор, энергию и тягу к неизведанному, разрыл у себя в хлеву ямищу 2 на 2 аршина да с аршин глубиною, ставши обладателем пуда с лишком чеканенной меди. Сей «трудовой подвиг» произошёл в последних числах сентября, но в деревне все про всех всё знают. И уже 15 октября исправник 3-го участка 1-го стана Сычёвского уезда Кудряшов снимал показания под протокол с Василия Яковлева. Каковой находку клада признал, для передачи по начальству 343 пятикопеечных медных монеты и 22 двухкопеечных безоговорочно выдал, упирая на свою неграмотность и незнание законов Империи, особо указывая, что зачинщиками всех этих незаконных археологических раскопок были именно свиньи, чтоб им пусто было. Урядник при понятых денежки пересчитал, взвесил (оказалось 2 пуда и 4 с тремя четвертями фунта), составил все нужные протоколы и озадачил сотского телегой для доставки клада в уездное полицейское управление. Исправник Михаил Николаевич Баранцов посмотрел на здоровенную кучу меди, и решил, что всю эту гору он отправлять в Смоленск или ещё куда бы то ни было не будет. Для образца столичным археологам смоленскому губернатору были высланы всего 4 монеты. А в первой декаде ноября Михаил Николаевич приказал уведомить Василия Яковлева, что он может забрать свой клад, так как он был признана столичными учёными не имеющим археологической и нумизматической ценности.

Вряд ли смоленский губернатор самолично вычитывал все периодические издания, изыскивая упоминания о делах в Смоленской губернии, был, видимо, к этому делу приставлен особый чиновник. Как бы там ни было, но до сведения господина Суковкина дошло, что в московской газете «Раннее утро» опубликована заметка об открытии огромного клада старинной золотой и серебряной монеты в деревне Силенки Сосницкой волости. Юхновскому уездному исправнику полетел суровый разнос в письменном виде, с приказом всё выяснить, пресечь, описать и доложить «куды следоват», а именно господину губернатору. Почему это губернатор должен узнавать о происходящем в губернии со страниц московских газет, а исправник о кладе стоимость в три тысячи восемьсот рублей по начальству не докладывает? Заметочка в газете и была-то на три десятка строчек, а ажиотаж в Смоленске да в столице вызвала совершенно небывалый. Уж так высокохудожественно автор заметки расписывал перипетии отыскания клада в 15 фунтов золотой монеты времён царя Михаила Фёдоровича, помимо такого же количества серебра и меди, с таким знанием дела, как будто сам держал в руках «треугольные» серебрушки первого царя династии Романовых.

Получив такое послание от начальника губернии, Юхновский исправник неделю, не меньше как мне думается, пил беспробудно. На карьере можно было ставить жирный крест. Но, взявши себя в руки, а также ноги в те же руки, отправился в Силенки. Выяснив у крестьянской старшины все обстоятельства, отправился полицейский чин в самый большой храм Юхнова ставить пудовую свечу. Хотя, наверное, главное действующее лицо этой аферы замордовал за мильоны погибших нервных клеток. Выяснилось, что никакого клада в деревне не было и нет. Крестьянин Илья Никитич Обыденников, местная беднота-голытьба, еле-еле сводил концы с концами. У сельского общества набрал кредитов для пропитания семейства, а в отработку взялся построить на пустопорожнем месте, указанном сельским старостой, новую избу. И так уж его жисть-жистянка замордовала, что в буйную головушка пришла хитрая «мысля». Не достроивши избу, пропал из Силенок Илюха аж на целую неделю. А вернувшись в родимую избу, рассказал парочке друзей, что на том самом месте, указанном ему старостой, нашёл большой котёл с драгоценной старинной монетой. Как и положено по закону сдал Обыденников находку в Гжатское казначейство. И оценили там клад аж в 3 800 рублей серебром. И теперь ожидает Илья Никитич решения властей о выплате ему законной третьей части.

В деревне слухи расползаются быстро. И вот уже священник приходской церкви делится информацией с Юхновским благочинным, тот ещё с кем-то. Так и добралась информация о кладе до московской газеты. А в это время Обыденников понабрал в сельской лавке продуктов да одёжи в кредит под будущее вознаграждение аж на 11 рублей.

Во всей этой истории крайне интересна реакция Императорской русской археологической комиссии. Напомню, заметка была опубликована 1 октября. Губернатор отправил запрос в Юхнов уже 6-го. Юхновский уездный исправник, пока поправлял нервы сорокоградусной, пока выяснял обстоятельства дела, рапорт в Смоленск отправил только 19 октября. Так вот, запрос от столичных археологов на предоставление от смоленского губернатора золотых монет, видимо голландских или венецианских червонцев, и серебряных треугольных монет, видимо шведских или русских четвертаков (вот ведь шельмецы, раскатали «научную губу») времён царя Михаила Фёдоровича был отправлен только 5 ноября. Канцелярии губернатора пришлось составлять отписку в столицу, объясняя, что находка клада всего лишь деревенские слухи.

И если бы этим всё закончилось. «Акулы пера», судя по всему, вошли во вкус, и в ноябре месяце то в московском «Русском слове», то в «Смоленском вестнике» начали появляться заметки о найденных кладах. Губернатор Суковкин письменно выразил недоумение краснинскому исправнику, как мимо него, исправника, прошла информация о находке 280-ти серебряных монет 1776 года чекана в деревне Лошаково Ивановской волости. Коллежскому советнику Константину Августовичу Тиде пришлось браться за перо, и объяснять Его Высокопревосходительству, что не всякому печатному слову нужно верить, ибо в пределах Ивановской волости Краснинского уезда деревни Лошаково не существует.

А в редакции «Смоленского вестника» решили не давать спокойной жизни Гжатскому уездному исправнику. Канцелярия губернатора прислала титулярному советнику Митрофану Николаевичу Неклюдову вырезку из номера 262 от 27 ноября 1909 года, в которой, ссылаясь на некого господина И. С. Бабанова, журналюги утверждали, что в деревне Сидорово Колочской волости у многих крестьян имеются золотые наполеондоры 1809 года чеканки. Неклюдов поступил, как и полагается правильному чиновнику. Утверждает начальство, что есть золото, значит нужно проверить. А вдруг чего и не доглядели господа становые приставы. Каковым и разослал запросы в письменном виде. Оба двое приставов к Новому году письменно уведомили начальника, что Колочской волости ни в одном из станов Гжатского уезда обнаружено не было. Лишь пристав 1-го стана губернский секретарь Андрей Петрович Сорнев, видимо в приступе служебного рвения, отыскал деревню Колочская Слобода, в каковой никто из крестьян и слыхом не слыхивал об Наполеоне и золотых монетах его имени. Оная переписка и была переправлена смоленскому губернатору.

Такой год не мог закончится без скандала. Каковой и случился, вроде и не большой, но долгий и нудный, как зубная боль. 16 сентября 1909 года начальник Витебского отделения Московско-Рижского жандармского полицейского управления железных дорог прислал в адрес смоленского губернатора клад, найденный 5 сентября на 566 версте линии Риго-Орловской железной дороги телеграфными рабочим и подробные протоколы об обстоятельствах сей находки. Рабочие 6-го телеграфного участка устанавливали новые столбы вдоль линии железной дороги в 3-х верстах от станции Гнёздово. Руководил партией осмотрщик телеграфа Гангус. Один из рабочих крестьянин Поречского уезда Касплянской волости деревни Гапоново Павел Конашков нашёл ёмкость с кругляшами белого цвета и разноцветными бусинами. Прибежавшие на радостные крики коллеги Конашкова нагребли из ямы серебряных кружков кто сколько смог. Радости от находки не было предела, и кто-то из рабочих похвастался проезжавшему мимо старшему дорожному мастеру Петру Григорьевичу Павлову, каковой, доехав до Смоленска, доложил в жандармское управление станции.

Разобраться с этим делом было приказано унтер-офицеру Семёну Семченкову, какового, «заинструктировав до слёз», посадили на маневровый паровоз и отправили в Гнёздово. Как на месте выяснил жандарм, большинство найденных монет и предметов у работников выкупил телеграфист Гангус. Сам же телеграфист упирал на то, что собирал ценности только с целью передачи их по начальству. Где ласковыми уговорами, где угрозами, но к вечеру Семён Семченков собрал и привёз в Смоленск в общей сложности: 476 целых древних монет, 292 половинки оных, синий камень величиной с крупный орех, 2 кольца и некоторое количество стеклянных разноцветных бусин. Гангус вернулся к месту проживания в Витебск и взялся за перо. И своему начальству, и начальнику Витебского жандармского железнодорожного управления телеграфист написал объёмные рапорта, где упирал на свою главенствующую роль как в нахождении клада, так и в сохранении его для передачи по начальству, и заканчивались сии опусы нижайшей просьбой представить его, Вильгельма Александровича Гангуса, надсмотрщика 6-го телеграфного участка, к положенной по закону награде.

Далее всё пошло, как и положено по закону. Клад уехал в столицу в археологическую комиссию. В Эрмитаже крайне обрадовались смоленским находкам, и перечислили в смоленское казначейство 120 рублей. В смоленских газетах вышли заметки о награждении находчика Конашкова. А «Смоленский вестник» и Гангус выписывал. И уже летит в Смоленск к губернатору прошение Вильгельма Гангуса о разделе вознаграждения, так как Конашков копал именно под руководством телеграфного надсмотрщика, и именно он, Гангус, принял все меры к сохранению клада и передачи его властям. Таковое же прошение оказалось на столе начальника Витебского отделения Московско-Рижского жандармского полицейского управления железных дорог. На запрос из канцелярии губернатора железнодорожные жандармы отвечали, что по показаниям унтера Семченкова, Гангус скупил большинство монет ещё до прибытия полиции, и при требовании выдачи ценностей долго мялся и возражал. Нет к телеграфному надсмотрщику у жандармов никакого доверия. Витебскому полицмейстеру был прислан от смоленского губернатора отпуск, в каковом была просьба довести Вильгельму Александровичу Гангусу, проживающему в Витебске, по Большому Синякову переулку в собственном доме, что право свое на вознаграждение за находку клада у станции Гнёздова он должен доказать в судебном порядке в полугодовой срок после объявления о награждении. Параллельно со взятием от Гангуса подписки о доведениии до него условий смоленского губернатора витебские полицейские отобрали у телеграфного служащего полтора рубля серебром, так как жадина Вильгельм не наклеил на прошение губернатору положенные по закону гербовые марки.

Гангус направил прошение мировому судье в Смоленск, а Конашкову тем временем от канцелярии губернатора было объявлено, что и он для получения денег должен представить решении судебного учреждения о праве на получение вознаграждения за находку клада. Бюрократия в чистом виде, ведь все документы о находке клада находятся в канцелярии губернатора. Но крестьянин Касплянской волости должен обратиться к земскому начальнику той местности где был найден клад для разбора дела, после чего запросить канцелярию губернатора о выдаче копий протоколов о нахождении клада у станции Гнёздово. Что Павел Конашков и сделал, получив в итоге решение земского начальника 2-го участка Смоленского уезда о признании его права на получение вознаграждения от Императорской Археологической комиссии. Да и то, было это сделано только в марте 1911 года, после решения мирового судьи в Смоленске об отказе в вознаграждении Гангусу.

В начале апреля 1910 года смоленский губернатор отказал крестьянам деревни Кощино Дубосищенской волости Ельнинского уезда Филиппу Петровичу Шаманскому и деревни Колычева Богородицкой волости Смоленского уезда Денису Ильичу Сивакову искать клад за Молоховскими воротами губернского города, ибо циркуляр Министерства внутренних дел Российской Империи за номером 25 от 27 ноября 1886 года клад искательство безусловно запрещает.

Апрель в плане кладов и связанных с этих проблем стал очень напряжённым для смоленского уездного исправника. 10 апреля рабочие землевладельца имения Прудков Михаила Алексеевича Рожнова выпахали на поле кувшин со старинными серебряными монетами, каковой и передали хозяину. С кладом Рожнов отправился в Смоленск, но отнюдь не к губернскому начальству, а вовсе даже к серебряных дел мастеру Скворцову. Но, не зря говорится, что знают двое, то знает свинья, и вскоре на пороге господского дома в Прудках оказался полицейский урядник с резонным вопросом «Где деньги, Билли?» Извините меня, но Роберт Льюис Стивенсон отличный писатель, а мультфильм «Остров сокровищ» один из моих любимых. Рожнов только в ответ руками развёл, мол, продано всё, имею право. Как выяснилось из ответного спича урядника, никаких таких правов, окромя обязанностей по доставке кладов губернскому начальству хозяин Прудков иметь не может, а об его самоуправстве будет доложено куды следоват. Но бумажная волокита, она и в полиции бумажная волокита. И только 17 мая 1910 года в дверь квартиры смоленского мещанина Ивана Макаровича Скворцова, что в доме Мертенса, настойчиво постучали. Скворцов проблем с законом иметь не хотел, посему всё честно рассказал, и передал полицейским два фунта 39 золотников старинного серебра, каковое он купил у владельца Прудков за 22 рубля. Клад уехал к Археологической комиссии в столицу, чтобы всего 10 монет остались в закромах Эрмитажа. Остальное серебро с присовокупленными за взятые монеты двумя рублями были возвращены в Смоленск.

А 16 апреля во «Всеобщей газете» в Санкт-Петербурге была напечатана небольшая заметка о находке полного скелета мамонта в деревне Зенкове Стражинского уезда Смоленской губернии. Уже этот самый, прости Господи, Стражинский уезд должен был насторожить чиновников канцелярии губернатор, но доисторический индрик-зверь был губернскому городу сильно нужен. И смоленскому уездному исправнику надворному советнику Ивану Александровичу Подлуцкому пришлось отписываться, что по проведению дознания ни в деревне Зенково Катынской волости, ни в других населённые пунктах уезда о находке скелета мамонта никто ничего не знает.

12 мая в лавке Фрейдовича в Рославле городовым 3-й части города Ноздрёвым при попытке продажи 33-х старинных серебряных монет был задержан рославльский мещанин Семён Андреевич Прокофьев. Пойманный на горячем, Сеня только и мог на допросе у надзирателя Савицкого кричать, что монетки не его. Брат его Андрей выпахал у себя на огороде в деревне Верхней Осиновке Рязановской волости целый кувшин. А он, Семён, зашёл в лавку Фрейдовича только чтобы узнать, что за монеты и сколько стоят. 18 мая урядник 16 участка Рославльского уезда Полевик провёл в Верхней Осиновке дознание, и изъял у Андрея Андреевича Прокофьева 782 монеты, а также кувшин в котором оные были найдены. Из этого количества Императорская Археологическая комиссия отобрала всего три монеты, за которые и заплатила 1 рубль серебром. В сентябре месяце клад вместе с компенсацией вернулся к Андрею Прокофьеву.

Абсолютно непонятно, почему в сентябре месяце в канцелярию смоленского губернатора явился некто Захар Львович Шинкарёв. Сей достойный крестьянин деревни Сутоки Хлыстовской волости Оршанского уезда предъявил губернатору десять больших и 46 малых серебряных монет, найденных им на своём огороде. Чем находчик руководствовался, привезя клад в Смоленск, он так чиновникам канцелярии объяснить и не смог. Посему, дав Шинкарёву «направляющего пинка» в сторону дома, смоленские чиновники отправили клад в Могилёв, снабдив соответствующим отпуском к тамошнему губернатору.

Похоже у смоленских газетчиков были осведомители получше, чем у самого губернатора. Поэтому о кладе старых серебряных монет в деревне Семенцово Сычёвского уезда губернатор узнал из одного из мартовских 1912 года номеров «Смоленского вестника». Уездному исправнику был направлен отпуск с требованием разобраться и представить в губернский город найденные ценности. Как выяснил старший полицейский урядник Черняк, хуторянин деревни Семенцов Милюковской волости Сычёвского уезда Пётр Николаев нашёл на своём перепаханном поле истлевший бычий рог, наполненный старыми серебряными монетами, коих по счёту оказалось 340 штук. Не зная, что делать с находкой, Николаев отправился в Милюково-Мальцевское кредитное товарищество, где председатель совета товарищества Иван Петрович Байков посоветовал ему найденные монеты частным лицам не продавать, а придержать у себя клад для передачи в какой-либо музей или археологическое общество. Николаев ушёл домой, а Байков не смог устоять, и поделился новостью со смоленскими журналистами, подставив таким образом местную полицию.

Уряднику Пётр Николаев выдал по счёту 315 монеток, объяснив, что 25 штук взял у него непременный член Сычёвской землеустроительной комиссии губернский секретарь Алексей Филиппович Зеленин, якобы для отправки в музей Санкт-Петербурга. Из Сычёвки клад был переправлен в Смоленск, где по договорённости с губернатором перед отправкой в столицу был осмотрен Смоленской учёной архивной комиссией. То ещё, надо сказать заведение. Основанная в 1908 году, только в 1912 комиссия запросила у губернатора разрешения знакомиться с кладами, найденными в губернии, перед отправкой в Императорскую Археологическую комиссию. Учёная комиссия, изучив сычёвский клад, просила губернатора ходатайствовать перед столичными профессорами об оставлении в смоленском музее хотя бы части оного. Клад уехал в столицу и пропал. А с июля месяца пороги сычёвского уездного полицейского управления принялся оббивать Пётр Николаев, требуя вернуть его серебро, или хотя бы прояснить его судьбу. Естественно хуторянин был послан по известному маршруту, пиши, мол, губернатору, клад ему отослали. Малограмотный Пётр договорился с кем-то из местных чиновников, и в губернский город полетело его прошение с просьбой разъяснить судьбу клада. Только 11 октября Императорская Археологическая комиссия отправили клад в адрес смоленского губернатора для выдачи находчику, присовокупив, что смоленская учёная комиссия может напрямую договориться с Петром Николаевым о приобретении нужных ей монет. А вот о монетах, забранных господином Зелениным, нет никакой информации.

22 апреля того же 1912 года брянская мещанка Ефимия Константиновна Арестова копала свой огород в деревне Дуброво Кирилловской волости Рославльского уезда. В земле оказалась коробка с разными монетами белого цвета с «нерусскими надписями». 2 мая 25 монет и коробку Ефимия передала в Рославльское уездное полицейское управление. 22 сентября Императорская Археологическая комиссия вернула клад польских и прусских шестигрошевиков в Рославль, заплатив рубль серебром за взятую для коллекции Эрмитажа монету. Но чтобы вернуть клад и отдать тот самый рубль смоленской и брянской полиции пришлось искать Ефимию Константиновну Арестову почти целый год, до конца лета 1913, когда её таки обнаружили проживающей у мужа-столяра на станции Жуковка Брянского уезда.

В начале сентября сычёвский уездный исправник доложил в Смоленск о кладе из восьмиста восьмидесяти медных пятикопеечных монет чекана 18 века. 2 пуда 30 фунтов меди были найдены ещё в мае крестьянином деревни Завидово Ярыгинской волости Семёном Трофимовичем Соколовым. Цельное лето, цельное лето таил хитрован Семён свою находку. Однако ж становый пристав свою работу знает. Из Сычёвского полицейского управление отправили в Смоленск для ознакомления всего 3 монеты, каковые после ознакомления в Смоленской учёной архивной комиссии, были направлены в столицу с вопросом «а оно вам надо?» К концу октября выяснилось, что не надо, за отсутствием археологической ценности. Сычёвскому исправнику был отписан приказ вернуть клад находчику.

16 ноября 1912 года гжатский уездный исправник доложил смоленскому губернатору, что помимо картофеля на своём огороде крестьянка деревни Большие Бережки, Зарубы тож Субботниковской волости Пелагея Леонова выкопала россыпь старых серебряных монет в 13 с четвертью золотников весом. Деревня сия расположена на правом берегу Гжати, в 37-ми верстах от уездного города, докладывал полицейский чин, и старики в той деревне давненько говорили о кладе, зарытом в Смуту. Как бы там ни было, клад из 85 серебрушек чекана от Ивна Грозного до Василия Шуйского отправился в столицу. В запасники Эрмитажа члены Императорской Археологической комиссии забрали всего одну монету, перечислив за неё в смоленское казначейство рубль серебром. А клад был возвращён смоленскому губернатору для выдачи по принадлежности.

29 мая 1914 года полицейский урядник Воскресенской волости 2-го стана Юхновского уезда Карпович в деревне Черево той же волости составил протокол о передаче по начальству крестьянином Василием Ивановичем Байковым 179 медных монет пятикопеечного достоинства времён царствования Екатерины Второй. Оные на огороде 25 апреля выпахала жена Байкова Анна Матвеевна. Весь клад весом в 25 фунтов юхновские полицейские отправили смоленскому губернатору. Но смоленская учёная архивная комиссия особой ценности за кладом не признала, и к декабрю месяцу медь вернулась в Черево к находчикам Байковым.

А вскоре всем обывателям Смоленской губернии стало не до кладов. Загремело над городами «Вставай страна огромная, вставай на смертный бой, с тевтонской силой тёмною, с проклятою ордой…» Бросив пахоту, тысячи мужиков надели серые шинели и ушли воевать.

А всё-таки было бы очень интересно узнать, что же за десять лет раскопок нашёл в уездах Смоленской губернии учёный секретарь Сизов, какого-такого индрик-зверя раскопал на берегах юхновской речки Барщевский, куда отправил монетки из клада сычёвский чиновник Зеленин, али вовсе присвоил?

Глава 10 Во дворцовом селе Поречье. Убийство гусара.

«…чернь дворцового села Поречье в ночь на 18 февраля сего 1773 года впала в неуправляемое буйство. Явившись в питейный дом, называемый Мамонтов, что на берегу реки Гобзы, оная чернь избила смертным боем целовальника и разнесла по брёвнышку сам питейный дом. Посланного для выяснения поверенного питейного сбора Василия Попова с двумя депутатами толпа встретила на мосту через Гобзу, била дубьём смертным боем. После сбросили на лёд реки. Явившись к дому Поречской питейной конторы толпа черни в буйстве своём пыталась, сломав ворота проникнуть в питейную контору. Во дворе питейной конторы толпою был бит до смерти гусар Тома Васильев, служивший при Поречской питейной конторе. Зачинщиками сего безобразия считаю мещан дворцового села Поречье Григория Зайцева, Василия Антонова, Тихона Теленева, Никиту Козлова и Якова Кочетова…»

Такое донесение получил поверенный Смоленской губернии питейных и иных сборов Расторгуев от управляющего Поречской питейной конторой Василия Ивановича Нерослева. Расторгуев немедля доложился смоленскому губернатору генерал-майору Текутьеву. У Тимофея свет Петровича аж парик дыбом встал от возмущения. Грохнул он кулаком по столу и приказал, мол, пресечь, расследовать, наказать и впредь не допущать. В дворцовое село Поречье была отправлена воинская команда сержанта штатной роты Смоленского пограничного батальона Афанасия Грудавнина. Земскому же старосте было приказано отправить тело убиенного гусара Васильева в губернский город для проведения медицинского обследования.

Облечённый полномочиями сержант, явившись в Поречье, был готов встретить явное и тайное противление от земской власти, в том числе и от земского старосты. Думал Афоня так же, что долгонько придётся разыскивать указанных в доношении Нерослева мещан. Однако земский староста Михаил Исаков сын Вдовенков по первому же спросу представил пред светлы очи начальника воинской команды всех поименованных в доносе управляющего питейными сборами мещан. Все ни были готовы давать показания. Никто не скрылся от правосудия. Вот это крайне озадачило сержанта Грудавнина. Как-никак не только в буйстве обвиняются люди, а в убийстве государева гусара, служившего при питейной конторе. Дружно Зайцев со товарищи давали показания в земской избе, утверждая, что не разносили в дребезги питейный дом, именуемый Мамонтов. Не били ни целовальника оного кабака, ни поверенного Попова с помощниками. И вовсе не ломились в закрытые ворота питейной конторы, собираясь выволочь оттудва Нерослева да и предать лютой казни. Ничего подобного не было в Поречье в ночь с 17 на 18 февраля. И слова их подтвердил и земский староста, который при большей части происходящего, как оказалось, присутствовал.

Крайне озадаченный сержант сходил на берег Гобзы, посмотрел на стоящий там питейный дом. И нашёл его Грудавнин вполне себе в отличном состоянии. Как не стонал целовальник о погроме и разграблении, да о понесённых им побоях, никаких следов сего присланный из Смоленска проверяющий не обнаружил. Гнул свою линию и поверенный Нерослев. Ломилась, мол, толпа черни в ворота питейной конторы, била смертным боем гусара Тому, от чего он и скончался. Весь март и апрель пытался разобраться Грудавнин в произошедшем, да не смог. Вернулся в Смоленск ни с чем. Доложился губернатору, передал в его канцелярию протоколы допросов всех фигурантов дела. А у генерал-майора Текутьева ещё одна напасть. По медицинскому осмотру тела гусара Васильева выходило полное непотребство. Учёные дохтура твёрдо утверждали, что никаких следов множественных побоев на теле гусара не обнаружено. То бишь, никакая взбесившаяся толпа его не месила и дубьём не потчевала. Убит Тома Васильев был всего одним сильным ударом по голове. Череп его был проломлен сзади за левым ухом одним ударом либо полена, либо обуха топора. Ищите, мол, господа сыщики среди подозреваемых левшу, да и весь сказ медицинский.

И отправил смоленский губернатор в стольный град Санкт-Питерсбурх для Правительствующего Сената пространный доклад, в коем утверждал, что, не смотря на все проведённые следственные действия, не может губернское начальство определить виновных в смерти гусара Томы Васильева. Ссылался Текутьев на кадровый голод, на отсутствие в губернии подготовленных для ведения следствия людей. Вполне себе возможно, что и эта докладная повлияла на то, что Сенат и Государыня Императрица решили проблему радикально, 12 декабря 1774 года отправив Тимофея Петровича в отставку с пожалованием ему имения в Городокском уезде Полоцкого наместничества.

А тем временем матушка Императрица провела губернскую реформу, и в 1775 году в Смоленске появился новый губернатор — Александр Иванович Глебов. В 1775 г. он был членом комиссии, судившей Пугачева и его сообщников, и 2 апреля того же года назначен генерал-губернатором Белгородской и Смоленской губернии с оставлением в должности генерал-кригскомиссара, от которой был освобожден только через полгода (3 октября). Вместе с новым губернатором в Смоленске оказался присланный Сенатом для проведения расследования по делу Томы Васильева премьер-майор Лебедев. Пока суть да дело, пока Лебедев знакомился с материалами расследования, получал инструкции от Глебова, наступил год 1776-й, и Поречье указом Императрицы из дворцового села стало городом.

И вот всё в той же большой и светлой земской избе, ныне гордо именуемой городским магистратом (когда ещё новое здание построят), в присутствии бургомистра премьер-майор Лебедев допрашивал подозреваемых. Понимавший толк в тонкостях следствия сенатский назначенец изначально попытался выяснить обстоятельства дела у доносчиков. Но тут его ждало разочарование. В Поречской питейной конторе Лебедеву сообщили, что Василий Иванович Нерослев, бывший поверенный выслужил срок своего контракта и убыл из Поречья в неизвестном направлении. В документах питейной конторы был он записан как коломенский купец 2-й гильдии. А вот в Коломну он уехал, али ещё куда, то никому не известно. Выслужив свой контракт убрался в неизвестном направлении и целовальник питейного дома, именуемого Мамонтов Корней Подаленин. Оставалось премьер-майору общаться только с Зайцевым и его компанией, а также с бывшим земским старостой Вдовенковым.

Снявши кафтан по августовской жаре, премьер-майор Лебедев в алом камзоле и рубахе с белоснежными кружевами по вороту голодным тигром кружил вокруг сидящего на табурете Григория Зайцева, бомбардируя его каверзными вопросами.

— Ну, друг ситный, обскажи нам, как всё было в ту ночь 17 февраля.

— Твоё высокоблагородие, дык ведь уж как три года прошло. Разве ж всё упомнишь, — Григорий, тридцатисемилетний плотно сбитый мужик пожал плечами.

— Не крути мне тут, Гришка, не крути, — рычал майор, — все твои показания вон там на столе у канцеляриста есть. Всё что рассказывал Грудавнину, всё записано. Пой, ласточка, и не дай тебе бог чего переврать.

— Врать не буду, что упомню расскажу. Первая неделя Великого Поста шла. Весь тот день мы всей кумпанией были на Гобзе, на пристани значить у смоленского мещанина Василия Хлебникова. Обработанную пеньку принимали, да в анбары сносили.

— Кто мы? Сколько вас было там?

— Так, твоё высокоблагородие, значиться я с братьями Иваном да Степаном, Васька Антонов, Тишка Теленев, Никитка слышь ты Козлов да Кочетов Васька. Вот всех нас значить того, семь рыл. А как работу закончили, так Варфоломей, сын Хлебникова, нам тридцать копеек-то и заплатил. Братовья мои свой гривенник забрали, да и по домам. А мы порешили от трудов праведных душу вином хлебным повеселить. Оно хорошо с устатку-то, да. Собрались, значить, идти в Мамонтов питейный дом, он там на берегу Гобзы недалече. А Никита и говорит, чего, мол, там в кабаке пить. Чарку выпил, да и стоишь как столб. Пошли, мол, говорит ко мне в избу-то. И посидим, как люди, и закуски к вину соберём. На том и порешили. Пока у Козлова стол собирали, Тишку Теленева в питейный дом и послали, за водкой-то, вот. Сидим мы, слышь-ка, за столом, каша ячменная, да с конопляным маслицем в чугунке дымиться, огурчики солёные, яблочки мочёные, капустка хрусткая, квашеная, прям из кадушки, да ведь с клюковкой. Слюни аж текут. А ещё на каждого да по паре окушков сушёных, в соляных-то разводах. Ох, я тебе, твое высокоблагородие скажу, какие окушки в Каспле-то ловятся. Ох, не окушки, каркодилы. В речку без подштанников не заходи.

— Хватит про рыбу мне тут разглагольствовать! — премьер-майор аж оскалился, — Дальше что было?

— Дык я ж и говорю. Сидим мы, слюни пускаем, облизываемся, а водку Тишка всё не несёт. Уж решили не случилось ли чего. Яшка-то Кочетов и вовсе говорит, что, мол, оскоромился Теленев, водку, знать, общественную выдул, да и идти к нам боится. Я ему возражаю, мол, не такой Тихон Лаврентьич человек, хоть и молодой ишо, чтоб кумпанию без законного расслабления оставить. Случилось, видать, чего. Идём, говорю, поищем. У Никиты и фонарик с сальной свечкою нашёлся. Так мы по улице до самого кабака и дошли. Нет нигде Теленева. А в питейном дому дверь изнутри заперта, да слышно изнутри гремит что-то. В общем, шум, гам, грохот и прочие метания. Мы стучаться, да где там. Васька Антонов за ту дверь дубовую и взялся. Ты не гляди, что он ростом не вышел, пониже нас всех будет. Зато плечами не в кажную дверь пройдёт. Принамерился он к дверям, да их вместе с запором да петлями из обсады-то и выдрал. А в кабаке-то, мать честная! Мы как зашли, так и оху…

— Что? — рычит премьер-майор

— Дык, оно того, удивились жутко. Всё перевёрнуто, поразбросано, а целовальник с каким-то медным ковшом на длинной ручке гоняет нашего Тишку, что твою муху. Да ещё и голосит так, что уши закладывает. Чего-то про то, что Тимофеев братец старший ему уже больше полтинника должен. Теленев к нам за спины спрятался, а Антонов сидельца-то кабацкого споймал, ковш тот меднай в угол закинул, да и держит. Корней, говорю, паскуда ты эдакая…

— Как ты назвал государственного служащего? — в голосе Лебедева столько льда, что аж по углам магистрата-земской избы иней образовался. Гришка, правда, очень быстро нашёлся:

— Это, говорю, Корней, мол, господин царский целовальник, мы ж к тебе зачем человека посылали? Чтобы он посредством покупки хлебного вина, пополнил государеву казну. А ты, пад.. ну, короче, денежка-то у Тишки обчества, не мог он тебе её просто так за братневы долги отдать. Как Кочетов целовальника отпустил, тот снова в ор, да за кочергу и схватился. Васька у него её отобрал, да узлом и завязал… На шее у этого кабана.

Последние слова Зайцев пробормотал себе под нос, так что никто и не разобрал.

— Налили мы себе штоф водки. Ты, твоё высокоблагородие не подумай чего, всё чин-чинарём. Наливали чарной меркою, шештнадцать копеек на столе оставили, всё как нужно.

— А целовальник что же?

— Дак он под столом лежал. Его верно этот, как дохтура говорят, удар хватил, от избытку чувств. А мы пошли к Никите в избу. Дверь кабацкую Васька назад прислонил, всё как надо. Выпили, значить, закусили, снова налили. Хорошо сидели, душевно. Долго ли коротко ли, а явился к Козлову в дом земский староста Михайла Вдовенков, с родственником своим Данилою да с писарчуком земским, имени которого я и не ведаю. Вы, говорит, учинили погром в питейном доме, собирайтесь, пойдём в земскую избу спрос чинить с вас. Мы ему, мол, Михайло Исакыч, выпей с нами, закуси, а там уж и пойдём. Он, правда, не побрезговал, яблоко мочёное схрумкал, большой он до них любитель, да. Но всех нас, кумпанией, повёл по улице в земскую избу, сюда вот, значить. А на мосту через Гобзу дорогу нам заступил этот, как его бишь, упал намоченый, Василий Пантелеич Попов с двумя ишо людями из питейной конторы. Кричит, вот все оне кричат почему-то, как будто нельзя спокойно сказать. Так вот, кричит, мол, я этих вот мещан забираю в питейную контору, Нерослеву на суд да расправу, за разбитый Мамонтов кабак. Староста Вдовенков ему и отвечает, что нет и всё тут. Оне, мы значить, мещане дворцового села, и власть над ними одна — земский староста да Смоленской дворцовой волости поверенный Григорий Моисеевич Кислов. А у Нерослева власти над нами нет. И мимо Попова идёт, да плечом его с дороги отдвигает. А тот толь подсклизнулся, то ли на ногах по-пьяни не стоял, а через перила моста на лёд Гобзы и свалился. Те двое, что с ним были, кинулись на речку, его стало быть поднимать. А бить полномоченного с сопровождающими, никто не бил. Не было такого, Богом клянусь. Идём мы всей кумпанией в земскую избу, да вся беда, что дорога мимо питейной конторы. А из её ворот как выскочит Корней, целовальник тот значить. Схватил Тишку за грудки и давай его бить да во двор питейной конторы волочь. А сам фонарями всю улицу освещат.

— Какими это фонарями, ты что несёшь, Зайцев? — удивился премьер-майор

— Да под обоими глазами у него знатные синяки были, да и нос распух. Вот он ими и светит. А тут и Нерослев, Василий Иваныч подбежал, и тоже Тишку бить-тащить взялся. На суд кричит, за погром, бунт против власти и долги. Вдовенковы быстренько Теленева у них из рук отняли. Михайла Исакович Нерослеву тож сказал, что нет тут над нами его власти, не может он полномоченный питейной конторы мещан дворцовой волости судить да наказывать. Нерослев в крик, мол, всех засужу и тебя староста тоже. Я ему, Нерослеву, и говорю, что по Поречью уже из-за вас, мол, питейных сборов и пройти уже нельзя, хватаете честной люд почём зря, утонуть вам Василий Иваныч в речке Яике, что Государыня повелела нынче Уралом звать.

— Чего ты ему сказал? В каком Урале, — глаза Лебедева стали и вовсе круглыми от удивления.

— Да так, к слову пришлось. А на крик да гам уже и народ с окрестных домов сбегаться стал. Кто с топором, кто с багром.

— Это ещё зачем?

— Дык ночь на дворе. А тут шум да крик. Подумалось мещанам, что пожар случился. Вот кто с чем подсоблять и побежали. А тут вот такая толпа, да все кричат. Стали люди слушать, да мнение своё высказывать. Зашумел народ, заволновался. А Нерослев Корнея в охапку, да за ворота питейной конторы и убёг. Там ещё какой-то сидел, в собачьем треухе, в епанчу завёрнутый. Всё трубкой дымил. Дак вот и он ушел внутрь, да ворота запер. Вот так всё и было, ей Богу, как на духу обсказал, твоё высокоблагородие.

Показания Зайцева подтвердили не только его сокумпанейцы, но и Вдовенковы с земским писарем. До конца сентября пробыл Лебедев в Поречье, но в расследовании так не на шаг и не продвинулся. Так ни с чем в Смоленск и уехал. В губернском городе Лебедев докладывал результаты расследования уже новому губернатору — Дмитрию Васильевичу Волкову. Тот отправил в Правительствующий Сенат подробный доклад, упирая на то, что убийцу гусара Томы Васильева выявить не удалось. В ответном послании господа сенаторы предложили выдержать всех фигурантов дела под арестом в течение месяца и отправить их на церковное покаяние. Волкову сей приговор показался слишком суровым, и в своём отпуске Поречскому городовому магистрату он предлагал арестовать Григория Зайцева и прочих мещан на две недели при магистрате, и продержав на хлебе и воде, отправить на церковное покаяние. Поречский бургомистр же сделал всё по-своему. Отсидели Зайцев, Кочетов, Теленев, Козлов и Антонов в холодной всего по неделе.

Убийство гусара Томы Васильева, служившего при Поречской питейного сбора конторе, так и осталось нераскрытым. А в 1777 году в городе Поречье вновь объявился коломенской 2-й гильдии купец Василий Иванович Нерослев. В будущем оный Нерослев смог даже стать городским бургомистром. Но это уже совсем другая история.

Глава 11 Во дворцовом селе Поречье. Тарушкины и не только...

Фонд Поречского городового магистрата не такой уж и большой. Всего-то около трёх с половиной десятков дел. Но вот что интересно, чаще всего в этих делах встречается фамилия мещан и купцов Тарушкиных. То ли род был действительно большой и разветвлённый, то ли у этих самых Тарушкиных сутяжничество было в крови. Как бы там ни было, решив разобраться в жизни и чаяньях жителей Поречья конца 18 века от Тарушкиных никуда не деться. Хотя есть и немного сведений о других обывателях города. А чаянья и заботы у них самые что ни на есть обыденные: земельные дела, дела торговые, наследство и других денежные заботы. Да не будем голословными, а перейдём к архивным документам. Итак.

17 октября 1778 года. В городовом магистрате допрашивают поречского купца 3-й гильдии Трофима Корниловича Тарушкина по челобитной поречского же мещанина Фёдора Яковлевича Тарушкина. Фёдор объявил, что ещё отец Трофима Корнила Иванович Тарушкин обманом завладел землёй мещанина Якова Тарушкина, что на Большой Смоленской улице у рынка по левую руку супротив двора мещанина Василия Вольного. Мало того уже Трофим Тарушкин выстроил на этой земле гумно и прочие амбары. В ответ на обвинение в захвате земли Трофим Корнилыч представил в магистрат партикулярные заемные письма от Якова Тарушкина на 25 рублей, на рубль пятьдесят копеек, на два рубля да на руль пятьдесят ещё. На последнем письме рукою Корнилы Тарушкина было приписано, что Яков Тарушкин взял у него в долг ещё семьдесят копеек. В ответ на это Фёдор Тарушкин заявил, что знает от отца и матери своих лишь об одном заёмном письме на рубль пятьдесят копеек, по которому Корнила с Яковом договорились об уступке на 9 лет части земли для постройки гумна. Городовой магистрат указал купцу Трофиму Тарушкину, что заёмные письма не зарегистрированы в канцелярии крепостных дел, а соответственно Корнила Тарушкин не заплатил по ним положенных пошлин. С Фёдора же бургомистр затребовал все уставные бумаги на означенный участок земли, которые оный Фёдор вскоре и представил.

По началу тяжбы примирить купца с мещанином не смогли ни просьбы бургомистра, ни церковное увещевание. Но по указу от 1762 года земля была передана мещанам Поречской дворцовой волости в вечное пользование, и не могла быть ни продана, ни заложена. По указанию годового магистрата участок земли был возвращён Фёдору Яковлевичу Тарушкину. По тому же приказу купцу Трофиму Тарушкину было дано распоряжение убрать с земли гумно и амбары. Тут уж Трофим, по-видимому тряхнул мошной и смог договориться с Фёдором об оставлении построек на месте и аренде земли впредь.

В 1776 году указом Государыни Императрицы дворцовое село Поречье стало именоваться городом. В том же году мещанин Игнатий Андреевич Тарушкин записался в купцы 2-й гильдии, но вскоре тяжко заболел. После его смерти вторая жена его Анна Львовна представила в городовой магистрат духовное завещание, подписанное Игнатием. По тому завещанию ей с сыном её от Игнатия Тарушкина Яковом отходила большая часть торговли, большой дом с хоромным строением и садом, а также множество икон в золотых и серебряных ризах, собранных ещё отцом Игнатия Андреем Гурьевичем Тарушкиным. Детям от первого брака Андрею и Татьяне по завещанию было оставлено совсем небольшое имение. Купеческий 2-й гильдии сын Андрей Игнатьевич Тарушкин подал в Поречский городовой магистрат жалобу, в которой называл духовное завещание своего отца подложным. Больше всего он упирал на то, что по завещанию платежи и проценты по долгу Игнатия на 1200 рублей серебром, взятому у городового магистрата, раскладывались на Андрея и мачеху поровну, вне зависимости от полученного наследства. Так, мол, отец поступить с детьми своими не мог. На сторону Андрея стали коломенский 2-й гильдии купец Василий Иванович Нерослев, бывший ещё в недавнее время управляющим Поречской питейной конторой, и поречский купец Игнатий Белокопытов. Белокопытов утверждал, что не раз просил Игнатия Тарушкина перед смертью переписать завещание, но ему мешали Анна Львовна и её отец купец Лев Мелюков. Оный Мелюков поклялся на Священном Писании в городовом магистрате, что присутствовал при подписании духовного завещания и всё происходило по закону. Большой вес в городе Поречье имел тот купец Мелюков, раз городовой магистрат склонился на его сторону и признал законным завещание Игнатия Тарушкина.

В следующий раз имя Андрея Игнатьевича Тарушкина всплывает в документах Поречского городового магистрата уже в январе 1791 года. Ему уже 32 года, записан как поречский мещанин, вовсе не купец, по словам священника соборной Рождественской церкви Андрея Зазыбина к причастию бывал. А вот в деле был замешан не очень красивом. Подал Тарушкин городничему секунд-майору Якову Титовичу Соколовскому донос на Поречской штатной команды сержанта Илью Семёновича Голышева. Мол, оный Голышев взятки берёт с поречских купцов. Например, за неопечатывание городских общественных бань, что должно было быть сделано по приказу городничего. Сержант по приказу Соколовского наказан палками. Обиженный Голышев развил бурную деятельность по выяснению личности доносчика и в поисках доказательств своей невиновности. И, надо сказать, преуспел и в том и в другом. В конце года привёл к городничему свидетелей, которые подтвердили его невиновность во взяточничестве. В магистрате указали сержанту на Андрея Тарушкина как на доносчика. Тот всё отрицал. Но десятский Матвей Дмитриевич Сарацинов подтвердил, что именно Тарушкин доносил городничему на Голышева.

Оставим пока род Тарушкиных, и обратимся к другим представителям поречского купечества. Эти господа тоже отжигали, дай Бог всякому. Как-то при исполнении служебных обязанностей Поречский уездный казначей секунд-майор Авраам Антонович Пирнов ущемил права купца Фаддея Сергеевича Антонова. Вместо того, чтобы подать официальную жалобу в магистрат, Антонов как-то вечером вломился на квартиру казначея в доме Семёна Петровича Куршина. И взялся незваный гость материть уездного казначея, поминая всех его предков аж до седьмого колена. По словам свидетелей, гостевавших в тот вечер на квартире Пирнова регистратора казначейства Мануила Ломова, подканцеляриста Григория Морозова и мещанина Куркина, был купец в своей брани крайне изобретателен и зол. В горячности обещался купец Антонов дойти даже до начальника Смоленского наместничества Платона Юрьевича Храповицкого. Только общими усилиями выставили матершинника из квартиры на улицу. Пирнов подал жалобу в городовой магистрат, а уж бургомистр приложил все усилия к примирению сторон. Купец с уездным казначеем подписали церковное увещевание, которое словом Божьим призывало их забыть обиды и примириться.

В 1793 году жаловалась в городовой магистрат поречская мещанка вдова Анна Ерьевна по мужу Щукина. Обвиняла она купца Петра Христофоровича Велишева в блудной жизни, да ни с кем нибудь, а с её дочерью Пелагеей. Приходит, мол, оный Велишев к ним домой, дурит голову девице обещаниями жениться. А тем временем во блуде прижили купец с Пелагеей сына Алексея. Явился Христофорыч как-то и вовсе пьяный, обматерил вдову, да и завалился с дочерью её в постель. Не снесла оскорблений Щукина, подговорила квартировавших у неё солдат Шлиссельбургского пехотного полка, которые и отволокли невменяемого Велишева в магистрат. У бургомистра сержант Фёдор Иванович Завьялов показал, что Велишев не раз пил с ним водку и говорил, что возьмёт замуж Пелагею лишь тогда, когда получит в приданое не менее пятисот рублей. Щукина написала жалобу с просьбой к магистрату заставить купца взять в жёны Пелагею или выплатить ей 50 рублей серебром. Пётр Христофорыч поведал бургомистру, что в свои 25 лет Пелагея блудно жила не только с ним. Прижила девица детей и с капитаном Углицкого пехотного полка Масленниковым и с поречским мещанином Тихоном Андреевым. Дети эти были переданы на воспитание разным людям, но вскоре умерли. Магистрат решением своим обязал купца Велишева взять в жёны Пелагею Щукину, а при нежелании вступить в брак заплатить ей 50 рублей серебром. Пришлось купцу тряхнуть мошной и дело закончилось мировым соглашением. Велишев же по приказу городового магистрата был отправлен на покаяние в Поречское духовное правление.

Вернёмся всё-таки к нашим баранам, простите, к Тарушкиным. Одна тысяча семьсот восьмидесятый год на дворе. Поречский купец 2-й гильдии Пётр Никитович Тарушкин желает аж на шесть ближайших лет вступить в казённые и партикулярные подряды, а также в питейные сборы. Перед государством за него поручаются купцы дворцового села Поречье Фаддей Антонов, Михайла Лабановский, Александр Мамонов, Андрей Тарушкин, Михаил Емельянов и Яков Жилин. Ух и развернулся наш Пётр Никитич, ух и разухабился. Помимо поречских откупов взят на три года был питейный дом в Невеле, в Сураже на один год. Но, то ли переоценил купец свои возможности, то ли конкуренты ножку подставили, к 1785 году Пётр Тарушкин полностью разорился. И по заявлению в поречский городовой магистрат от вышеназванных поручителей, доверие купцов полностью и окончательно утратил. Собранный для отправки в Ригу на барках товар был конфискован в счёт долгов даже не самого Петра, а вовсе даже сына его Дмитрия Петровича. Беда, беда, огорчение.

Тут на авансцену выступает знакомый нам уже Василий Иванович, нет не Чапаев, а Нерослев. Ему Пётр Тарушкин должен вообще запредельные деньги, 900 рублей серебром. И терять свои капиталы Нерослев не собирается. Всеми правдами-неправдами на пристани села Борода собирается большой караван от Тарушкина с хлебом и пенькой для отправки в Ригу. Исходя из места формирования караван был не очень чтоб легальный. В Ригу купцы отправляли товар с пристаней Поречья, где караваны оценивали и брали государеву пошлину. Но вот если уж не везёт, так не везёт. 25 декабря 1785 года, перед самой отправкой каравана, злобным Змеем Горынычем налетел на пристань села Бороды секун-майор Твардовский с внезапной проверкой. Товар Тарушкина был арестован, сгружен с барок на берег и для охраны выставлен воинский наряд. О незаконном караване Твардовский доложил в магистрат, который начал проверку. Нерослев понял, что может остаться без денег, и приложил массу усилий к оправданию действий Петра Тарушкина. Для начала нужно было спасать хлебный товар, сброшенный на открытый берег. По указанию городового магистрата хлеб счётом сто девять кулей да льняное семя счётом в двадцать четыре куля и другой разный хлебный товар перенесён в амбары священника села Борода Егора Елеева. В Бороду для проверок зачастили ратманы, да и сам бургомистр несколько раз приезжал. Но дело тянулось всё равно долго. И вот только к концу июня 1786 года магистрат дал разрешение Петру Никитовичу Тарушкину забрать из амбаров Елеева товар, так как по осмотру чинами магистрата выяснилось, что большая его часть из-за хранения по указанию секунд-майора Твардовского на берегу реки на открытом воздухе пришла в негодность, а попросту говоря сгнила. Тарушкин в три дня забрал товар, погрузил на баржи и умотал в сторону Прибалтики. Вскоре Нерослев получил свои долги да с процентами, а Пётр Никитович Тарушкин запросил в Смоленской казённой палате квитанции об уплате им всех откупных платежей. Квитанцию купец получил, значит с долгами перед государством полностью рассчитался. И уже в Поречском городовом магистрате могли забыть о Петре Тарушкине и его не очень приглядных делах, но тут грянуло.

Магистрат начал бомбардировать жалобами гжатский мещанин Иван Григорьевич Ноздрин, представитель гжатского купца Ивана Олонкина и московского Гаврилы Протопопова, которые вскладчину содержали в городах Витебске и Полоцке Полоцкого наместничества питейные откупные сборы. То бишь были людьми уважаемыми и крайне зажиточными. Просто так на их мнение, что называется, с прибором не положишь. А дела выходили крайне интересные. Как выяснилось, помимо каравана Тарушкина, на пристани села Борода в тот далеко не замечательный день секунд-майор Смоленского гарнизонного батальона Макар Твардовский арестовал ещё и большую партию овса, собранную Ноздриным для отправки в Поречье для каравана купцов Олонкина и Протопопова. Слушать объяснений быдла грозный военный чин не стал, и свалив весь товар вместе, поставил для охраны солдат. В лето 86 года, получив разрешение магистрата забрать товар в Бороде, Тарушкин выгреб из амбаров весь хлеб, включая и овёс Ноздрина. Продал в Риге с большим прибытком, да и смог разобраться со всеми долгами. Теперь же Ноздрин от имени Олонкина и Протопопова требует возместить ущерб. Бургомистр Поречья рвет на голове волосы да вопиёт «Где эта сволочь?», имея в виду Петра Тарушкина естественно. А в ответ тишина, сообразительный Никитич из Риги в Поречье не вернулся. Жалобы Ноздрина летят в стольный город Санкт-Петербург (в них помимо обвинений в адрес Тарушкина, ещё и озвучены претензии к бездействию Поречского городового магистрата), а бургомистр Поречья только разводит руками да приговаривает: «Ай да Тарушкин, ай да сукин сын!»

Глава 12 Одна униформологическая редкость или сколько ел военнопленный Отто Бюлинг

«Копия шифрованной телеграммы, полученной из Санкт-Петербурга 26 июля 1914 года

Все Германские и Австро-Венгерские подданные, числящиеся на действительной военной службе, считаются военно-пленными и подлежат немедленно аресту; в дальнейшем с ними надлежит поступать по указанию военного начальства; запасные чины также признаются военно-пленными и высылаются из местностей Европейской России и Кавказа в Вятскую, Вологодскую и Оренбургскую губернии; из Сибири в Якутскую область. Арестованные с уликами в шпионстве предаются суду, арестованные лишь по подозрению в шпионстве, но без определённых улик, немедленно высылаются в упомянутые губернии; мирно занимающиеся австрийцы и германцы, находящиеся вне всякого подозрения, могут оставаться в своих местах и пользоваться покровительством наших законов или выехать за границу. Семьи высылаемых австрийцев могут следовать за ними. Австро-венгерским и Германским консулам разрешается выехать на родину, если против них нет указаний на участие в шпионстве; в последнем случае они не выпускаются, а сведения о них сообщаются Министерству Внутренних Дел для надлежащих сношений. Все вопросы о консульских полномочиях разрешаются Министерством Иностранных Дел, куда и надлежит обращаться при возникновении недоразумений. Австрийские и Германские дезертиры, водворённые до войны, остаются на прежнем основании с усилением надзора за ними. №402 Министр Внутренних Дел Маклаков.

Дешифровал: Правитель Канцелярии Смоленского Губернатора Н. Ф. Яблонский» (ГАСО, фонд 1289, опись 1, дело 481, лист 1)

На следующий день, 27 июля 1914 года телеграммой начальник Санкт-Петербургского военного округа приказал военнообязанных всех воюющих против Антанты государств, проживающих на территории Смоленской губернии (в Санкт-Петербургский военный округ на 1914 год входили Поречский, Бельский, Духовщинский, Сычёвский и Дорогобужский уезды Смоленской губернии) отправлять в Петербургскую крепость, откуда они распоряжением окружного штаба будут пересылаться на временный сборный пункт округа в Вологду. Наряд для сопровождения партий назначается уездными воинскими начальниками, руководствуясь Положением о сопровождении нештатных команд. Телеграмма подписана генерал-майором Ермолаевым, начальником штаба округа. (ГАСО, фонд 1289, опись 1, дело 481, лист 4) В тот же день смоленский губернатор действительный статский советник Дмитрий Дмитриевич Кобеко получил подобный запрос из штаба Московского военного округа. Начальнику Смоленского губернского жандармского управления указано «…сообщить надлежащие сведения по содержанию оных телеграмм в отношении военнообязанных австрийцев и германцев, проживающих в Смоленской губернии». (ГАСО, фонд 1289, опись 1, дело 481, лист 6)

28 июля 1914 года в Штаб корпуса жандармов в Санкт-Петербург полетела шифрованная телеграмма от начальника Смоленского губернского жандармского управления полковника Астафьева. «999 Большое число задерживаемых Германско и Австрийско подданные состоят Ландвер Ландштурм относится ли к ним термин запасные распоряжением Губернатора задерживаются мною все военнообязанные включительно Ландштурм». Смоленские жандармы начали работать, судя по всему, край не продуктивно. (ГАСО, фонд 1289, опись 1, дело 481, лист 7)

29 июля в канцелярии смоленского губернатора расшифровали новую телеграмму из столицы:

«Дополнение телеграммы номер 402 уведомляю ввиду призыва Австрией и Германией всех способных носить оружие все Австрийские Германские подданные мужского пола восемнадцати до сорока пяти лет должны считаться военнопленными и подлежат немедленному аресту и высылке в места, указанные телеграммой 402, за исключением состоящих на действительной военной службе, которые должны содержаться под стражей и с коими в дальнейшем надлежит поступать указанием военного начальства. Те из упомянутой первой категории лиц, благонадёжность коих, по Вашим сведениям, не подлежит никакому сомнению, могут, с согласия военного начальства, оставаться на свободе в месте их жительства наблюдением полиции и с отобранием подписки невыезде; заведомо больные и неспособные военной службе аресту и высылке не подлежат; документы на отлучку за границу германцам и австрийцам выдаче не подлежат; вопрос отсрочки высылки разрешается Вами соглашением военного начальства. №434 Подписал: За Министра Внутренних Дел Товарищ Министра Джунковский». В тот же день телеграмма передана в губернское жандармское управление для исполнения. (ГАСО, Фонд 1289, опись 1, дело 481, лист 9)

30 июля в Смоленск прислал телеграмму и Главный Начальник Минского военного округа. Генерал, помимо прочего, просил применять меры к высылке для австрийских подданных-славян с необходимой осторожностью. Ещё большую осторожность требовалось применять в отношении подданных союзных и нейтральных государств. Генерал барон фон Рауш требовал применения оговоренных выше мер в отношении Смоленского, Краснинского и Поречского уездов, входящих в Минский военный округ. Телеграммой от 2 августа Джунковский оговорил ещё одно исключение из правил. По просьбе французского посольства оное исключение касалось уроженцев Эльзаса и Лотарингии, которые смогут представить в консульства Французской республики надлежащие доказательства своего французского происхождения. В тот же день Министр Внутренних Дел Российской империи уведомил смоленского губернатора, что «…проживающие в пределах Империи австрийские подданные славянских народностей могут ныне же быть принимаемы в русское подданство в порядке статьи 848 Свода Законов». Для чего вышеназванные просители должны представлять в канцелярию губернатора прошения с оплаченным гербовым сбором. Однако в ночь на 4 августа в телеграмме Товарищ Министра МВД Джунковаский строго оговорил, что австрийские подданные из чехов и галичан могут возбудить ходатайство о принятии в русское подданство только если они не подозреваются в шпионстве и за них ручаются галицко-русское или чешское благотворительные общества. 14 августа 1914 года благонадёжным русинам, чехам и сербам из числа военнообязанных австрийских подданных, давших честное слово и подписку не покидать Россию без разрешения, не предпринимать ничего идущего во вред Российской Империи и передавать в компетентные органы все сведения, приходящие им с родины, разрешается жить в избранных ими местностях, пусть даже и вблизи театра военных действий. Об этом смоленскому губернатору в телеграмме сообщил Товарищ Министра Внутренних Дел. (ГАСО, фонд 1289, опись 1, дело 481, лист 11,16,18,19,26)

Телеграммой от 6 августа 1914 года генерал-лейтенант Виктор Николаевич Минут, начальник штаба Минского военного округа приказал всех военнопленных германцев и австрийцев из Краснинского, Смоленского и Поречского уездов, высылаемых за Волгу, сосредотачивать у смоленского уездного воинского начальника. 7 августа из столицы приказали направить военнопленных из Смоленска в Москву, как указано начальнику Александровской железной дороги «…в свободных составах, приспособленных вагонах». Но 13 августа начальник штаба Московского военного округа прямо скажем огорошил и начальника смоленского гарнизона и прочих гражданских чиновников губернии. Военное ведомство оставило за собой право распоряжаться только военнопленными, взятыми в плен на полях сражений. В пределы Московского военного округа будут направляться пленные с Северо-Западного фронта со сборных пунктов Виленского, Волковысского и Витебского. Общим сборным пунктом для них назначена Москва, откуда они распоряжениями военного начальства будут распределяться в места постоянного квартирования. Что касается военнообязанных австрийских и германских подданных, задержанных распоряжением МВД, то они должны оставаться в его ведении и высылаться за Волгу распоряжением гражданских властей. (ГАСО, фонд 1289, опись 1, дело 481, лист 21—22,29)

В этом обмене телеграммами между гражданским и военным ведомствами случались и казусы. Начальник смоленских жандармов полковник Астафьев послал запрос Верховному Главнокомандующему, возможно ли возвращение уже высланных подданных враждебных России стран в места постоянного пребывания. На что получил ответ, что каждый такой факт должен происходить только с непосредственного разрешения Верховного. В отношении ещё не выселенных приказано принять самые строгие меры наблюдения за их деятельностью, не допуская никаких послаблений. Ответственность возложена на высших чиновников губернии. Телеграмма была подписана «Медведев». Приказам-то Астафьев внял, но осмелился вновь запросить Главный Штаб, а кто, собственно, этот самый Медведев, запрос был к Верховному Главнокомандующему Великому Князю Николаю Николаевичу? Ответ поступил из Виленского губернского жандармского управления, мол, телеграмма за номером 24694 подписана исполняющим должность Начальника Штаба Двинского военного округа на театре военных действий генерал-майором Медведевым. Смоленский полковник сим и удовлетворился. (ГАСО, фонд 1289, опись 1, дело 481, лист 37,39,40)

Как будто российские военные и правоохранительные органы совсем забыли про воюющую с нами Турцию. Но нет, смоленский губернатор отношением своим от 27 октября 1914 года сообщил начальнику Смоленского губернского жандармского управления, что товарищ Министра Внутренних Дел Джунковский телеграммой предписал цензорам Минского военного округа задерживать и препровождать в ближайшее губернское жандармское управление всю корреспонденцию турецких консульских чинов. Телеграммой от 10 февраля 1915 года Джунковский уведомил смоленского губернатора, что приём телеграмм от военнообязанных австрийцев, венгров, германцев и турок может производится только с разрешения полиции. О чём губернатор и уведомил начальника смоленских жандармов, присовокупив, что при возникших сомнениях у начальников городской или уездной полиции, оные чиновники должны обращаться за разъяснениями именно к нему, полковнику Астафьеву. (ГАСО, фонд 1289, опись 1, дело 481, лист 41,45)

«ПРАВИЛА

об отпуске военнопленных на сельскохозяйственные работы

(Установлены ВЫСОЧАЙШЕ утверждённым 28 февраля 1915 года журналом Совета Министров)

1. Независимо от представления военнопленных на казённые или общественные работы в порядке, одобренных Советом Министров 7 октября 1914 года, правил, устанавливается отпуск военнопленных на сельскохозяйственные работы с соблюдением нижеследующих правил (ст. ст. 2—12)

2. Сельским хозяевам предоставляются, на определённых настоящими правилами условиях, для производства работ в районах, не входящих в театр военных действий и в местностях, особо указываемых подлежащей военной властью, военнопленные по преимуществу не немецкого и не мадьярского происхождения.

3. Предоставляемые на сельскохозяйственные работы военнопленные передаются военным Начальством в распоряжение тех губернских земских Управ, а при отсутствии соответствующих заявлений со стороны последних, также в распоряжение уездных земских управ, которые возьмут на себя распределение означенных военнопленных между нуждающимися в их труде сельскими хозяевами.

4. Губернские или уездные земские управы (ст. 3) желающие получить в своё распоряжение военнопленных для сельскохозяйственных работ подают о сем не позже, как через две недели по издании сих правил, а за сим в сроки, устанавливаемые Военным Начальством, надлежащее заявление местному Губернатору, указывая в сём заявлении, на основании предварительных соглашений с отдельными сельскими хозяевами:

а. железнодорожные станции или пароходные пристани, где будут приняты военнопленные;

б. срок их прибытия;

в. число военнопленных для каждого пункта приёма и для каждого с… утрачено… отдельно (не более 1000 человек на губернию);

г. время, на которое требуются военнопленные и;

д. лиц, уполномоченных земской управой на приём военнопленных в каждом пункте.

5. Полученныя заявления (ст. 4) Губернатор сообщает немедленно со своим заключением в Главное Управление Генерального Штаба которое удовлетворяет такие заявления в пределах фактической к тому возможности, уведомляя Губернатора об отправке военнопленных в каждый пункт их сдачи, о числе их и о предположительном времени прибытия, с указание места, откуда отправка последует;

6. Военнопленные могут быть предоставляемы в распоряжение земских Управ лишь в том случае, если единовременно в каждом пункте (ст. 4 п. в) управа принимает их партиями по возможности не менее 100 человек и если срок, на который требуются военнопленные (ст.4 п. г) представляется достаточно продолжительным (по возможности не менее трёх месяцев). Со времени передачи военнопленных земским управам Военное ведомство снимает с себя обязанность по их содержанию и последнее относится на счёт их заработка.

7. Принятые земской управой в своё распоряжение военнопленные могут быть предоставляемы сельским хозяевам исключительно на работы за плату, размер коей, за время нахождения военнопленных на работах, устанавливается подлежащею земскою управою (ст. 3). Из означенной платы не менее половины выдаётся на руки военнопленным, с отметкою о выданной сумме в заводимой для каждого военнопленного особой рабочей книжке, а остальная часть поступает на возмещение расходов, производимых земством, в связи с приёмом и содержанием военнопленных, и на покрытие издержек по охране военнопленных (ст. 8 п. г и ст. 9). Могущий при этом образоваться остаток поступлений, равно как заработная плата, удержанная от отдельных военнопленных, в виду их нерадивости или по другим причинам, распределяется земской управой, по окончании работ, меду заслуживающими поощрения военнопленными.

8. Земские Управы, принимающие в своё распоряжение военнопленных (ст. 3), обязаны:

а. озаботиться незамедлительной доставкой военнопленных на работы;

б. обеспечить содержание военнопленных и медицинскую им помощь со времени приёма их до передачи в отдельные хозяйства;

в. Иметь наблюдение за получение военнопленными продовольствия, по возможности, на равне с нижними воинскими чинами, а также одежды и обуви, необходимых для сохранения их здоровья, и за санитарным их состоянием в местах работ;

г. Обеспечить средства на наём, в случае надобности, сторожей для охраны военнопленных и

д. возвратить военнопленных, по первому требованию Военного Начальника, в пункты их приёма.

9. Общее руководство охраною военнопленных вверяется чинам местной полиции, в помощь которой нанимаются, в мере действительной необходимости, распоряжением губернского начальства, за счёт средств, указанных в статье 5 и пункте г статьи 8, особые сторожа.

10. Земские управы могут командировать своих уполномоченных в места отправки военнопленных (ст. 5) для непосредственного выбора отдельных лиц, каковые представляются, за сим, земским управам на общем основании настоящих правил, буде Военное Начальство не встретит к тому каких-либо особых препятствий;

11. В местностях, где не имеется земских учреждений (ст. 3), настоящие правила применяются, если все указанные в них обязанности земских управ могут быть приняты на себя губернским начальством, без особых на ото ассигнований из средств казны;

12. Ближайшие указания по применению сих правил земские управы получают от Губернаторов, а сии последние за разъяснением возникших недоразумений обращаются к Военному Начальству.

С подлинным верно: Старший Помощник Правителя канцелярии Смоленского губернатора

надворный советник Тимофей Афанасьевич Душак». (ГАСО, фонд 11289, опись 1, дело 481, лист 58—59)

И всё ж таки к 1916 году большие военные начальники Российской Империи кое-что поняли. В марте 1916 года Главный начальник Минского военного округа на театре войны прислал смоленскому и калужскому губернаторам нижеследующие телеграммы. «СЕКРЕТНО. ГУБЕРНАТОРАМ СМОЛЕНСКОМУ И КАЛУЖСКОМУ

В дополнение к №83 от 5 февраля сего года предлагаю Вашему Превосходительству, в возможно кратчайший срок, удалить за пределы округа всех лиц славянского происхождения, подданных враждебных нам держав.

В особо исключительных случаях лица, вполне лояльные и благонадёжные, могут быть оставляемы на прежнем месте жительства, но о них Вашему Превосходительству надлежит в каждом отдельном случае входить ко мне с подробным мотивированным заключением.

ПОДПИСАЛ: Генерал-от-кавалерии Барон Рауш

СКРЕПИЛ: и. д. Начальника Канцелярии капитан Жижин

ЗАВЕРИЛ: и. д. Начальника Канцелярии при Главном Начальнике минского военного округа коллежский секретарь Рахманов». (ГАСО, фонд 1289, опись 1, дело 481, лист 89)

Ну а мы, дорогой мой читатель, немного поговорим о военнопленных на сельхозработах в Краснинском уезде Смоленской губернии и, возможно, узнаем немного нового об отличительных знаках революционной России.

12 января 1917 года Смоленская губернская земская управа запросила у Краснинской уездной земской управы сведения о том «…какие перемены произошли к 1 января 1917 года в составе военнопленных, находящихся в распоряжении уездной управы в 1916 году, а также прислать ей именные списки, как выбывших военнопленных, так и вновь поступивших в распоряжение уездной управы.» (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 5) Список из ста девяти фамилий был направлен в губернский город Смоленск уже 13 января, причём в сопровождении ведомости, в каковой указывалось, что 108 военнопленных-славян, бывших военнослужащих армии Австро-Венгерской Империи находятся на сельскохозяйственных работах в Краснинском уезде, а один на излечении в Краснинской земской больнице. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 7, 10) 28 же января смоленский губернатор уведомил краснинских чиновников о командировании из штаба Московского военного округа от генерала Войцеховского 1000 военнопленных для участия в работах по заготовке дров в Смоленской губернии, из которых сорок человек было выделено Краснинскому уезду. Означенные пленные были направлены на станцию Гусино Александровской железной дороги. Также смоленский губернатор требовал от уездной управы принять во внимание потребности Краснинской городской управы. (ГАСО, фонд. Опись 1, дело, лист 11) Исходя из отчётов в губернию уездной земской управы, 8 военнопленных немцев и 27 мадьяр прибыли в Краснинский уезд от Шуйского воинского начальника только 6 марта, и были направлены на сельхозработы. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 29, 30)

Направление пленных в земские уездные управы осуществлялось на основании свода правил, Высочайше утверждённых 28 февраля 1915 года журналом Советом Министров Российской Империи. В пункте 6 этого свода правил оговаривалось, что с передачей в уездную земскую управу военнопленных военное ведомство снимает с себя всякую ответственность за их содержание, а общее руководство охраной пленных вверяется чинам местной полиции. Что интересно, правила утверждены аж в 1915 году, пленные переданы в Краснинскую уездную земскую управу в году 1916-м, а о правилах содержания военнопленных чиновников управы Центральное справочное бюро о военнопленных, состоящее при Главном Управлении Всероссийского Общества Красного Креста, уведомляет только 4 февраля 1917 года, на что и указывает нам штамп входящей корреспонденции Краснинской уездной земской управы. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 15) В своём сообщении Центральное справочное бюро указывает уездной земской управе на необходимость правильного заполнения регистрационных карточек военнопленных.

Февральская революция 1917 года конечно встряхнула страну, но в Краснинском уезде Смоленской губернии военнопленные продолжали «ударно» трудиться на сельскохозяйственных работах. Что называется, «первый пошёл!» только 19 марта. Председателю Краснинской уездной земской управы в это день прислал рапорт смотритель Краснинского арестного дома, донося, что 17 марта один из пленных бежал. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 38) 20 марта председатель управы уведомил уездную милицию о побеге военнопленного австрийской армии Иштвана Шош, и потребовал принять все меры к розыску оного. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 32) Из ежемесячного отчёта Краснинской уездной земской управы в Смоленск от 4 апреля 1917 года мы видим, что общее число военнопленных в уезде 148 человек, из них германской армии — 5 человек немцев, австрийской армии 109 человек славян, 8 немцев и 26 мадьяр. Причём, два человека находятся на излечении в Краснинской земской больнице, 22 при арестном доме, а 14 при Краснинской уездной милиции. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 41, 42) В том же марте месяце губернский комиссар временного правительства «осчастливил» уездную управу циркуляром, каковой устанавливал перечень болезней и ранений для установления инвалидности военнопленных. Каковые должны были быть обследованы комиссией врачей при уездном воинском начальнике, и, при установлении инвалидности, отправлены на сборный пункт инвалидов в город Москву. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 43, 44)

А Временное Правительство шлёт и шлёт различные циркуляры касаемо военнопленных. Губернским властям еще 25 января было предложено озаботиться доведением до уездных земских управ, что им следует отобрать пленных у частных лиц, которым оные были переданы для личных услуг в качестве прислуги, конторщиков, приказчиков и т. п. каковые пленные должны быть направлены на сельскохозяйственные работы. Однако особо оговаривалось, что к пленным, состоящим на этих должностях непосредственно в уездных земских или городских общественных учреждениях, а также на заводских предприятиях, данная мера не применяется. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 53) Но как же, спросите вы, мой дорогой читатель, ведь пленные передаются на работы владельцам имений, которые являются частными лицами. Но тут вступают в действие обязательные постановления главного начальника Минского военного округа, который ещё в 1915 году запретил вывоз из Смоленской губернии как крупного рогатого скота, так и фуража, и овощей, установив приоритет в закупках сельхозпродукции военных интендантов. Так что все имения в губернии работали на оборону, как и трудящиеся на их полях пленные. Надо сказать, что Его Высокопревосходительство генерал-от-кавалерии барон Рауш-фон-Траубенберг так впоследствии разошёлся, что помимо обязательных запретов на продажу этилового и метилового спирта, военного обмундирования и амуничных вещей, разговоров на улицах губернского и уездных городов по-немецки, вы не поверите, выпустил правила регулирующие уличную ТОРГОВЛЮ МОРОЖЕНЫМ. Хотя Смоленский губернский продовольственный комитет Временного Правительства пошёл ещё дальше, и 8 июля 1917 года оную торговлю запретил вовсе. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 238, лист 98; ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 323, лист 106)

Ну да вернёмся к «нашим баранам», то бишь австрийским и немецким военнопленным на просторах Краснинского уезда. Сии тевтоны и прочите мадьяры трудятся на благо обороны Российской Империи, но не без эксцессов. 10 апреля 1917 года уездная земская управа уведомила Краснинского уездного воинского начальника, что за отказ от работ 13 человек военнопленных мадьяр посажены в тюрьму под строгий арест на 5 суток. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 45) А 27 апреля из сельца Серхатино Палкинской волости от помещицы В. А. Голубцовой бежал пленный австрийской армии Лайтош Шамбор четырнадцати лет. В тот же неблагополучный день канцелярия губернского совещания по топливу затребовала от Краснинской уездной земской управы список военнопленных, работающих на заготовке топлива, мы ведь помним, что их аж 40 голов именно для этого присылали в уезд. Однако ж земские чиновники быстро нашли ответ, уведомив губернский город, что к моменту прибытия сорока человек военнопленных заготовка топлива в уезде была закончена, потому новоприбывших и распределили на сельхозработы по имениям Краснинского уезда. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 59,61,62)

А в уездную земскую управу нескончаемой бумажной рекой теку циркуляры, приказы и прочие запросы. Губернская земская управа уведомляет, что заведующий санитарным отделением Т. В. Шверин заявил о незначительной производительности труда инородцев и о высокой опасности распространения тифозных эпидемий в губернии, в связи с чем запросы на выделение на сельхозработы новых партий военнопленных удовлетворены не будут. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 64, 65) Канцелярия Смоленского Губернского Комиссара Временного Правительства по указанию штаба Минского военного округа требует от уездной управы «…распоряжения о производстве у всех военнопленных… самых тщательных обысков, как личных, так и в вещах, с целью отобрания всей имеющейся переписки и всего печатного». Штабные чины ссылаются на частое обнаружение у бежавших из рабочих рот и лагерей пленных разных заметок, записных книжек, уставов и инструкций, каковые, по мнению высоких штабных чинов, могут быть использованы противником в целях разведки. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 79,80) Департамент полиции Министерства Внутренних Дел уведомляет, что в связи с участившимися случаями самовольного оставления работ пленными, Министр Внутренних Дел по согласованию с Военным Министром представил губернаторам в отношении арестованных военнопленных права, предусмотренные статьёй 29 дисциплинарного устава ХХIII cвода военных постановлений от 1869 года для командира полка, а именно:

1. Подвергать простому аресту до 1 месяца, строгому аресту до 20 суток и усиленному до 8-ми суток;

2. Подвергать для усугубления наказания, простому, строгому и усиленному аресту вместе, до одного месяца. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 86)

Губернский комиссар Временного Правительства уведомил Краснинскую земскую управу о достигнутом соглашении между Главным управлением почт и телеграфов Российской Империи и австро-венгерскими властями о начале обмена телеграммами военнопленных с тем условием, что оные телеграммы должны были отмечены словами «kriegsgefangenen» или сокращениями Pg и Kg. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 82) В конце марта тот же чиновник передал в управу циркулярное распоряжение военного министерства о привлечении к обязательному труду военнопленных унтер-офицерского звания, за исключением подпрапорщиков, вахмистров, фельдфебелей и вице-фельдфебелей, а также вольноопределяющихся и лиц, призванных на воинскую службу с высшим образованием. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 154,156) В конце июля военное министерство уведомило губернии об ужесточении мер по борьбе со своеволием и непокорностью военнопленных. Всех бунтующих и непокорных пленных требовалось «…немедленно направлять в ближайшие лагери, где применять к ним самый суровый режим и строгие наказания. Меры эти не должны останавливать хода работ для нужд обороны, и применяться только к зачинщикам и главным виновникам.» (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 224,225) В то же время военным министром определялся и размер оплаты труда военнопленных, сообразно местных цен на определённые категории работ на руки пленным должно было выдаваться от 20 копеек, но не более 50 копеек. Прочая же часть стоимости работ передавалась в доход казны. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 261) Штаб Московского военного округа озаботился ситуацией с побегами военнопленных, связав рост их количества с выдаваемым инородцам гражданским платьем. Каковое приказано было клеймить масляной краской на левом рукаве сразу после выдачи. Тем более что дипломатические переговоры с Германией и Австро-Венгрией об отмене нашивания на одежду русских военнопленных тканевых полос успехом не увенчались. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 266, 274)

И уже к концу сентября 1917 года Временное Правительство разослало по губерниям новый циркуляр, в котором указывало на исключительное положение некоторых категорий военнопленных, работающих на разных фабриках и прочих предприятиях. Они, мол, живут свободно, одеты в цивильное платье, имеют при себе по нескольку пар сапог и довольно крупные денежные суммы. Чиновникам на местах приказывалось изъять у военнопленных излишние запасы цивильного платья и белья, а также обязать сдать на депозит все деньги, оставив на руках не более чем 15 рублей в месяц. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 378)

А уполномоченный по Смоленской губернии председателя особого совещания для обсуждения и объединения мероприятий по продовольственному делу, видимо глубоко обиженный на «использование не по назначению» сорока военнопленных, затребовал от уездной земской управ подробный список пленных с разбивкой по хозяйствам и государственным учреждениям. Обычная ведомость, ежемесячно передаваемая в губернский город Смоленск, продовольственных чиновников уже не устраивала, хотя из майского документа четко видно, что всего в Краснинском уезде 147 пленных, 2 в бегах, 2 человека на излечении в Краснинской земской больнице, при Краснинской тюрьме на работах 1 мадьяр, при краснинской милиции четверо немцев, при арестном доме 1 мадьяр, на работах при Краснинской земской больнице 1 мадьяр, на сельскохозяйственных работах в уезде 138 человек. Однако, приказ есть приказ, и земские чиновники уселись за печатную машинку. Список сей мы здесь приводить не будем, дабы не утомлять читателя, но оговорим, что больше всего пленных, а именно 13 человек трудились на благо обороны в имениях председателя Краснинской уездной земской управы Б. Х. Дрелинга. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 67—70)

4 мая уездный врач уведомил уездную управу о смерти в Краснинской земской больнице военнопленного австрийской армии Йозефа Швейгера. Причиной стал прогрессирующий туберкулёз лёгких, от которого Швейгера пытались лечить краснинские врачи с 9 марта. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 74—77)

Судя по всему, пленных австрийцев условия работы в имениях Краснинского уезда вполне устраивали. Если к маю месяцу судебный отдел смоленской городской милиции (как стало называться после Февральской революции смоленское сыскное отделение) был завален заявлениями со всей губернии о сбежавших с работ пленных (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело, лист 29,64), то на циркуляр начальника Смоленской местной бригады о желающих отправиться через Францию на пополнение сербской армии в Македонии, все краснинские пленные ответили отказом. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 54, 102) Хотя лечившийся некоторое время в Краснинской больнице от суставного ревматизма Базилиус (Балаш) Петрович письменно просил уездную управу, причём на русском языке, освободить его по состоянию здоровья от сельхозработ в имении Ивана Васильевича Донченко. В доказательство Петрович приложил удостоверение от земского врача. Но управа запрос пленного игнорировала. Напарником Базилиуса на работах в имении учителя Горецкого начального училища Ивана Донченко был германец Отто Бюринг, каковой 4 июня 1917 года самовольно ушёл от Донченко в Красный. На допросе в городской милиции Отто заявил, что уже три месяца не получал от Донченко денег за работу, жаловался на плохую кормёжку и скверный характер учителя, который грубо ругается и распускает руки. Отосланный к Донченко Бюринг, 2 июля от работ отказался, за что и был подвергнут аресту. И вскоре в управу пришло ещё одно заявление на русском языке, видимо Петрович для напарника расстарался (в тексте те же самые «опшипки» и «очепятки», как и в письме Петровича), в каковом краснинских чиновников Отто Бюринг уведомлял, что на родине исполнял только канцелярскую работу, посему не может удовлетворять требования Ивана Донченко, который обращается с ним крайне грубо. Ссылаясь на уездного врача Отто просил направить его на работу в Краснинскую земскую больницу. Управа снова попыталась отослать Бюринга к «злому» учителю, но тот отправил его обратно с письменным уведомлением, мол, сей военнопленный ничего не умеет и не оправдывает своей работой даже столового довольствия. Балаша же Петровича Донченко хвалил и просил оставить у него ещё на 3 месяца. Но Базилиус, поняв, что по состоянию здоровья его от сельхозработ не освободят, самовольно перешёл от Донченко к помещику Бугаеву. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 132,133,142,146,162,164,181,182,184,200)

Иван свет Васильевич продолжал бомбардировать уездную управу запросами на выделение ему двух пленных, ссылаясь на большой урожай этого года. Однако лишних рук в уезде не оказалось. Учителю предложили договориться с собственным братом, у которого работали двое пленных, но Альфред Грыньч и Эдуард Ланге заявили краснинскому уездному комиссару, что расставаться не хотят. Ох уж мне эта европейская толерастия! (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 200)

Однако, дорогой читатель, я обещал вам некую униформологическую редкость. Что ж, начнём с начала, а именно с сентября 1917 года, когда военнопленные начали убегать с сельскохозяйственных работ в Краснинском уезде почти в промышленных масштабах. Даже наш старый знакомый ревматичный мадьяр Балаш Петрович решился на рывок. Часть из беглецов краснинской уездной милиции удалось выловить, но с охраной военнопленных нужно было что-то делать. На принятии самых энергичных мер в этом вопросе настаивал и губернский комиссар временного правительства. И вот для окарауливания пленных в Краснинский уезд Центральным комитетом Союзов бежавших из плена солдат и офицеров направляются уроженцы этой местности рядовой 24-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Назарий Ларионович Зайцев и некто Фёдор Панасенков. В то же время Центральный комитет указывает Краснинской уездной земской управе, что на таком большом пространстве двух надзирателей будет крайне мало, и предлагает возбудить ходатайство перед губернским начальством о пополнении состава караульной команды. Вооружать присланных надзирателей также предлагается земской управе. После долгой переписки надзирателей таки вооружили из арсенала уездной милиции. А в октябре месяце старшему команды по окарауливанию вражеских пленных Красовскому из Центрального комитета сбежавших из плена солдат и офицеров был прислан рисунок утверждённого знака для сбежавших из вражеского плена, для ношения на левом рукаве. Каковой рисунок мы и предлагаем вашему вниманию, дорогой читатель. (ГАСО, фонд 534, опись 1, дело 17, лист 288—292,294,379,380)

Я не располагаю информацией, носился ли сей знак на рукавах шинелей команды для конвоирования, но мне приятно и интересно было найти такой раритет в бумагах уездной земской управы.