Хвата в СПБ

Глава 1

28 мая 1897 года. Санкт-Петербург, почтамт

Возле здания петербургского почтамта, остановилась неброская ухоженная пролётка, запряженная крупным каурым мерином. С облучка соскочил, одетый в коричневый сюртук, невысокий, но широкоплечий кучер с роскошной бородой, и подал руку молоденькой барышне в светло-зелёном платье. Сойдя на землю, она кивнула ему и направилась внутрь здания, а кучер, взяв под уздцы мерина, повел его на свободное место.

Барышня, прошла внутрь, а кучер, поставив пролётку, отправился вслед за своей хозяйкой.

Та уже выяснила, что ей предстоит получить и ждала, когда немолодой почтовый чиновник пятого разряда, выложит на стойку, один за другим, пять больших пакетов и толстую стопку журналов.

- Вот, Ольга Аристарховна, всё, что вам, в этот раз пришло, - почтовый чиновник от души улыбнулся. Он уже, не в первый раз, выдавал ей бандероли и посылки, и всякий раз удивлялся — литература была почти сплошь на научные и технические темы.

Барышня, быстро, но внимательно, просмотрела бандероли, аккуратно расписалась на бланках и положила их на стойку, неуловимым движением присовокупив к ним серебряный полтинник,а затем повернулась к вознице:

- Пров — забирай, - и, вежливо кивнув, направилась к выходу.

- Вот до чего же премилая барышня! - восторженно, хотя и вполголоса проговорил парень, лет двадцати, ученик осваивавший, под руководством старшего, премудрости почтового ремесла. - Глянешь на неё — и на сердце хорошо становится! А так, ведь и не скажешь, что какая-то особая красавица.

- Ох, молодо-зелено… Всё вы, молодые да глупые, красоту неземную ищете! А, по уму, надо доброту да спокойствие искать. Видал я, по молодости, как за одной писаной красавицей, юнцы, вроде тебя, толпой бегали.

- Ну и…

- И ну — баранки гну! Через год жизни, «счастливчик» на луну выл! Вот так-то. Ну а ты чего ушами хлопаешь? Ежели нравится, попытайся познакомиться.

- Я, Семён Лексеич, познакомиться давно хочу… Да только не про мою честь такая барышня, - молодой огорчённо вздохнул, - видали её пролётку? Я, в этом слегка понимаю — не у каждого гвардейского полковника такая будет, да и мерин… Да и… По честному, как взгляну на её кучера — так ноги слабнут, такой свирепый.

- А ты как хотел, - усмехнулся старший, - я б, на месте её отца, тоже берёг бы такую тростиночку, а то — вдруг какой урод обидеть попробует.

Они оба ошибались. У милой барышни не было богатого отца, обеспечившего её хорошим выездом, и суровым возницей, да и матери у неё тоже не было. С пяти лет Акара, а именно такое имя дали ей родители, была круглой сиротой и воспитывалась в доме своего троюродного прапрапрадеда.Ну а попытка её обидеть, для рискнувшего совершить такую глупость,была делом смертельно опасным...

К тому же, она даже не была человеком.Акара была гоблином,уроженкой иного мира, наделённого магией. Несколько лет назад, маги Альмарны, а именно так называлась её родина, сумели пробить проход на Землю. Сначала, в горах Шотландии, спустя два года — в Карелии, рядом с мраморными карьерами Рускеалы и, наконец третий — на дальнем северо-западе САСШ, в Каскадных горах.

Всего двести лет назад на Альмарне закончилась война с орками, сотрясавшая её семь веков. Орки, практиковавшие Тёмную Магию, потерпели в ней поражение, а эльфы, гномы и гоблины, стоявшие на Светлой Стороне — одержали победу. Правда образованный землянин, мог бы назвать эту победу пирровой. Земли были разорены, многие города лежали в руинах, численность Дивного Народа сократилась в восемь раз, аушедшие, на далёкий южный континент, орки, затаили в душе пакость и готовили реванш…

Поэтому, когда молодые ( всего-то лет по триста-четыреста) эльфийские маги-учёные, сумели пробить дорогу на Землю, мир в котором не было магии, но активно развивалась техника, то правители эльфов, гномов и гоблинов ( люди на Альмарне тоже жили, но это отдельная, и довольно грустная, песня) ухватились за эту возможность четырьмя руками, и раздолбаистых учёных озабоченных, в первую очередь, подтверждением очередной заковыристой гипотезы, сменили высокопоставленные руководители спецслужб, а молодых эльфов-магов сменили профессиональные разведчики.

28 мая 1897 года. Санкт-Петербург. Ольга Аристарховна Белозёрова,в родном мире— младший полевой агент«Хваты» Акара Кремень

Оставив за собой Благовещенский мост и Университетскую набережную, пролётка катилась по торцевой мостовой Первой Линии, в воздухе пахло лошадиным навозом и звучали весенние птичьи голоса. Я, с лёгким злорадством, хихикнула про себя. Обосновавшиеся в Питере эльфы, наверно сгод, пока окончательно не привыкли, строили трагические мины ( понятно — в отсутствии местных), показывая как их раздражало здешнее амбрэ из смеси запахов навоза, лошадиной мочи, печного дыма и прочих, трудноопределимых,но забористых ароматов, присущих человеческим поселениям…Зато мы и гномы ( не говоря уже о людях), в вопросе отношения к разным неприятным запахам,на фоне эльфов выглядели абсолютными пофигистами.

Я разорвала бандероль, пришедшую из Берлина, вытащилаиз неё альманах, посвящённый дискуссии на тему роли и места пулемётов в системе вооружения германской армии ипогрузилась в чтение.

С изучением земных языков, всё получилось достаточно интересно. У эльфов существовала своя, пригодная только для них, методика ускоренного усвоения информации, хотя обычно, они пользовались ей крайне редко — что эльфу лишний год, или даже десять? Гномы ударились в зубрёжку — для них, это практически единственный способ, а если учесть их упёртость и старание, то он оказался достаточно эффективным. Длянас дедуля сварганил шаманскую болтушку, которая оказалась весьма удачной— английский я выучила за месяц. Вот только у дедова зелья оказался некий побочныйэффект —по окончании егодействия возникало нестерпимое желание плотно пообщаться с гоблином противоположного пола… Ну, а поскольку я была в числе тех, на ком дед своё зелье тестировал, то сейчас, в его доме, меня дожидается, моё большеглазое счастье по имени Арита…

Мы уже выезжали на Тучкову набережную,когда нас, с гиканьем и свистом, обогнала извозничья пролётка, запряжённая парой роскошных рысаков. Вней восседало самодовольное мурло купчины-нувориша, на котором, аршинными буквами было написано - «за мои деньги — мой любой капрыз!и их у мине— мульён». Тьфу! Терпеть ненавижу! Нет, понятно, если будет нужно для дела — я с таким и пересплю, да так, что он, до конца своих дней будет вспоминать меня, как самую пылкую и умелую женщину в своей жизни. Но, всё равно — тьфу!!!

Пров вполголоса матюкнулся и направил пролётку на мост. Хотя какой он Пров?! Индалин Большая Кувалда, мой коллега из ундербергской«Тайной кузницы». И своим родовым прозвищем он страшно гордится, ибо гномы, устойчиво числящиеся главными охальниками Альмарны, понимают под «большой кувалдой» отнюдь не только кузнечный инструмент…

Копыта Кусаки застучали по настилу Тучкова моста, итут… Моё чутьё няши взвыло дурниной! Беда! Кому-то рядом очень плохо!

- Тша-а-а…

Пров, услышав, общий для всех наших служб, сигнал «внимание, неидентифицированная опасность», неуловимым движением расстегнул сюртук, облегчая себе доступ к висящим в подмышечных кобурах револьверам, и, почти не поворачивая головы, осмотрелся сзади.

Но моё чутье говорило мне, что проблема спереди. И, наконец, когда пролётка приблизилась к середине моста, мой взгляд зацепился за фигурку, в светло-голубом платье, вцепившуюся руками в чугунные перила и раскачивавшуюся, раз за разом всё сильнее наклоняясь вперёд. Да эта ж дура собирается топиться!

- В голубом! Гони!!!

Пров вытянул хлыстом Кусаку, и тот взял в галоп. Когда до девчонки осталось с полтора десятка шагов, и она уже почти перевалилась через перила, я выпрыгнула из пролётки и, на пробеге, рванула её за спускавшуюся по спине длинную косу, усадив«пятой точкой» на настил моста.

Вернувшись, к неудавшейся самоубийце, я рывком поставила её на ноги… и встретилась со взглядом заплаканных зелёных глаз, из которых на меня хлынула густая смесь обиды, стыда, горькой безнадёжности, и ещё чего-то…

- Ну. И как тебя зовут?

- Тата-а-а-а-а-а-а-а…

28 мая 1897 года. Санкт-Петербург. Наталья Феоктистовна Агафонова,дворянка, дочь коллежского советника по министерству юстиции Феоктиста Павловича Агафонова

Холодные воды Невы катились под мост и звали, звали, звали, звали меня к себе, обещая спасение от того ужаса, в котором я жила последнюю неделю и,от того неминуемого позора, который вот-вот должен был обрушиться на мою несчастную голову.

Я, не в силах больше противиться этому зову, потянулась к волнам и… сильный рывок за волосы, откинул меня назад, вода улетела куда-то в сторону, небо и солнце крутнулись перед глазами… Я, пребольно шлёпнулась мягким местом, на настил моста, вдобавок сильно ушибив локоть.

Через несколько секунд, чьи-то руки подхватили меня под мышки, и бесцеремонно вздёрнули на ноги, да так, что я на мгновенье повисла в воздухе, а мой взгляд встретился со, слегка ехидным, взглядом больших голубых глаз, от которого по мне прокатилась волна расслаблявшего и успокаивавшего тепла.

- Ну. И как тебя зовут?

- Тата-а-а-а-а-а-а-а…

Я заревела белугой уткнувшись в плечо свой спасительницы. Спасительницы безо всяких на то сомнений.Она остановила меня в полушаге, от самого страшного из грехов, и тем спасла мою несчастную душу от геенны огненной...

Когда мой рёв стал переходить во всхлипывания, незнакомка слегка отстранилась от меня, демонстративно осмотрела своё левое плечо, на котором образовалось, довольно большое влажное пятно, и, с тем же, добродушным и тёплым ехидством, спросила:

- Ну, и? Ты, таки решила постирать моё платье,не снимая его с меня?

Я поперхнулась от неожиданности и замолчала, а незнакомка решительно развернула меня, и затолкала в, невесть откуда взявшуюся, пролётку. Усевшись рядом, она сказала кучеру:

- Пров, поехали, - и, обняв меня, добавила, - сейчас найдём какой-нибудь приличный ресторанчик, и там пошепчемся.

Пролётка съехала с моста и покатила по Большому проспекту. Я сидела в объятиях незнакомки и чувствовала себя до изумления уютно. Так хорошо мне было только в детстве,когда ещё была жива, моя старая нянечка Фрося.

Внезапно незнакомка дёрнулась.

- О! То, что нам надо! Пров, давай к кондитерской!

Пролётка остановилась возле заведения с бесхитростной вывеской «Кондитерская Епифана Булкина», моя спутница выпорхнула на мостовую, и повернулась ко мне. Я, с трудом выбралась за ней, и тихонечко застонала, потирая ушибленное место.

- Что?

- Попа болит, - покраснев, призналась я.

- А-а-а, попа — эт по делу, - выдала незнакомка, и потащила меня внутрь.

Там она усадила меня за столик в углу, заказала блюдо пирожных с чаем, и, подав мне блюдце с крем-брюле и парой профитролей, сказала:

- Так, пока не поешь — никакого разговора, - и, положив себе безе, принялась за них. Ела она быстро, аккуратно и как-то необыкновенно вкусно.

Глядя не неё, я взяла ложечку и принялась за крем-брюле, одновременно разглядывая свою безымянную спасительницу.

Чуть ниже среднего роста, пропорционального, я бы даже сказала упругого телосложения, девические формы, мягко говоря, небольшие, огромные голубые глаза с роскошными ресницами, очаровательный курносый носик, острый подбородок, волнистые тёмно-каштановые волосы. Правильностью черт древнегреческой статуи, тут даже не пахло, но, шедшие от неё волны уютного тепла, продолжали согревать меня.

Изничтожив пирожные, она аккуратно вытерла салфеткой губы, затем положила подбородок, на переплетённые пальцы рук и сказала:

- Будем знакомы, меня зовут Оля. Ну, и по какому поводу, ты собралась учинить заплыв в глубину? Чай не Олимпийские Игры?

Продолжая купаться, в исходившем от неё тепле, я собралась с духом и самокритично ответила:

- Оля. Я — дура...

28 мая 1897 года. Санкт-Петербург. Ольга Белозёрова, она же — Акара Кремень

Я слушала Тату и мысленно хваталась за голову! О духи!!! Это как же её растили, если получилась такая гремучая смесь из романтической наивности пополам с безоглядной доверчивостью, невежества, в чрезвычайно важных для любой женщины вопросах и общественных предрассудков?!

Собственно, что же подвигло её на попытку нахлебаться невской водички, я поняла сразу, как смогла её, более-менее внимательно разглядеть. Дело в том, что хотя на Земле и отсутствует магия, но ауры живых существ такие же как и на Альмарне, и любое, магически одарённое существо, включая и няш, видит их без особого труда. А уж увидеть по ауре беременность — проще простого.

В общем — Тата влюбилась. Само по себе, ничего страшного, особенно если рядом есть умный человек, которому можно довериться. К сожалению, у Таты такого рядом не нашлось. Зато объект страсти оказался умелым и бывалым. Он, очень качественно, вскружил ей голову, и не только, несмотря на всё её дворянское воспитание, затащил в постель, но и вовремя испарился, предварительно сумев, под предлогом каких-то краткосрочных финансовых сложностей, выманить весьма недешёвое фамильное колье Татыной матери. Естественно, пообещав жениться.

То, в каком она «интересном» положении, Тата сообразила, с, более чем солидным опозданием, когда уже начал брыкаться малыш. А, неделю назад, она узнала о том, что её «лубоф-ф», точно таким же образом, отметился и в Гельсингфорсе, только там не обошлось без скандала. И только тут, до неё дошло, что она нарвалась на банального альфонса…

Сегодня утром, она оставила, в своей комнате, прощальное письмо и направилась на мост, с тем, чтобы завершить там свою биографию...

На моё предложение, всё-таки попытаться поговорить с родителями, принять, честно заслуженное наказание, и жить дальше, Тата сделала круглые глаза, снова разревелась и стала убеждать меня, что они не простят ей такого позора, что выгонят из дому, что общество от неё отвернётся, что её жизнь кончена, и всё такое прочее…

28 мая 1897 года. Санкт-Петербург. Наталья Агафонова, дочь Феоктиста Павловича Агафонова

Я вытерла слёзы и посмотрела Оле в глаза. В них не было ни брезгливости, ни презрения, какие я видела в глазах матери и тётушек, когда они перемывали кости дочке шапочной знакомой, попавшей в аналогичную ситуацию. В Олином взгляде я прочитала, только сочувствие с той же толикой добродушного ехидства.

- Оля, ты считаешь меня падшей женщиной?

- Ага — на попу! - Оля насмешливо фыркнула и продолжила. - Я считаю тебя наивной, и не имеющей ни малейшего представления о реальной жизни, девочкой, которая оказалась на пути мерзавца, которого следовало утопить в отхожем месте.

Она сказала это абсолютно спокойным голосом, и на какое-то мгновение, я, с пронзительной ясностью осознала, что попадись ей на пути Аркадий — его судьба будет именно такой… Но вскинув глаза на Олю, я решила что мне померещилось, от неё исходила всё та же волна доброго тепла.

- Тата, давай ты, всё-таки, вернёшься домой и попытаешься поговорить с родителями. Если хочешь, я пойду с тобой, Бог даст — всё уладится.

Я, продолжая всхлипывать, утвердительно кивнула. Оля расплатилась, вызвав у меня чувство неловкости, ибо я ушла из дома не взяв ни копейки, и мы вышли к пролётке. Оля что-то, очень тихо, я не услышала ни слова, сказала своему страхолюдному кучеру и повернулась ко мне.

- Тат, куда едем?

28 мая 1897 года. Санкт-Петербург. Ольга Белозёрова, она же — Акара Кремень

- Угол Большого и Спасской.

Мы уселись в пролётку, Пров развернулся и покатил обратно, а Тата, крупно вздрагивая прижалась ко мне. И я впервые подумала, что её возвращение домой может пройти и не совсем гладко.

Меня, в глубине души, всегда удивляли те пляски, что люди учиняли насчёт такого вопроса, как наличие у незамужней женщины ребёнка. У гоблинов за этим следовали, максимум грубоватые подколы её отца и вероятного «виновника торжества» со стороны друзей и знакомых, а самой будущей маме никто и слова не говорил — дети у нас святы. У людей же, что на Альмарне, что здесь, вокруг ребёнка у незамужней наворочено такое… Вот за колье, конечно, влетело бы.

Пролётка свернула на Спасскую и Тата показала на четырёхэтажный дом, в начале левой стороны. Пров сноровисто развернулся, и остановился точно напротив парадного подъезда.

Мы выбрались из пролётки, вошли в дом, поднялись на третий этаж и остановились перед добротной дубовой дверью с позолоченной табличкой гласящей, что за ней обитает «коллежский советник Ф. П. Агафонов».

Взглянув на откровенно трясущуюся Тату, я протянула руку, и трижды провернула ручку звонка. Спустя минуту дверь открылась, и в проеме образовался слуга.

- Барышня?! - затем он перевёл взгляд на меня, судя по всему, собираясь пустить в дом только Тату. Я, решив, что он слишком много на себя берёт, резко шагнула вперёд, поставив его перед выбором, или захлопнуть дверь перед нами, или пустить обоих. Он секунду променжевался, и я успела войти, втянув за собой Тату.

- Как про вас… - начал слуга, но его перебил властный мужской голос:

- Степан, кто там?

- Барин, ваша дочка вернулись.

Я зацепила Тату под руку и потащила вперёд, «подрезая ход» слуге. Мы вошли в большую гостиную. Возле стола сидела немолодая женщина — несомненно мать Таты, рядом стоял представительный седоватый мужчина, с короткой бородкой, в мундире министерства юстиции.

- Ма-а… Па… А-а-а-и-и-у-у-ы-ы-ы-ы-ы… - Тата, взахлёб заревела. Я, подпихала её к стоящей возле стены, софе и усадив на неё, обратилась к её родителям.

- С Натальей, в общем, всё в порядке. Жива. Здорова…

- А вы барышня, кто, собственно будете? - строго-чопорным тоном обратился ко мне её отец.

Блин! Едва войдя в гостиную, я принялась, изо всех сил, гнать на них «няшскую волну» пытаясь их «размягчить», и ожидала что они сначала её, хотя бы обнимут, а уж потом будут «спускать шкуру». Но… Родители Таты плохо поддавались нажиму… Да что там! Практически не поддавались! Хотя от него плыли даже британские «сикрет сервис» во время переговоров полгода назад.

- Я?! Я — та, которая не дала вашей дочери совершить заплыв, в глубину Невы, и мне хочется быть уверенной, что мои усилия не окажутся напрасными.

Я не боялась подвести своей репликой Тату, ибо она выболтала мне и содержание своего прощального письма, которое лежало на столе.

- Ну что ж, я вас больше не задерживаю. - Его тон сменился на на чопорно-неприязненный, а сама фраза прозвучала, откровенно хамски.

Мдя. Похоже господина коллежского советника начинает нести. И нести не туда. Мой дед, когда, в детстве, мне случалось возвращаться домой, после изрядной и небезопасной шкоды, сначала обнимал меня, а уж потом массировал мой филей, и порой — весьма чувствительно. Но я всегда понимала, что я ему дорога. А поротая попа… Заслужила — получи, распишись.

Пока эти соображения проскакивали у меня в мозгах, Тата не нашла ничего лучше, чем обхватить меня за талию. Вот дура! Чувство физической заблокированности, было весьма неприятным, а её отец, добавил масла в огонь.

- Степан, проводи.

Тот подошел, и не нашёл ничего умнее, чем цапнуть меня за руку, и попытаться потащить к двери. Разумеется, его поведение далеко выходило за пределы допустимого для слуги, но Степан явно относился к типу «цепных псов» и делал не только что ему сказали, но и то чего от него в действительности хотели.

Понятно, что мне ничего не стоило, одним движением, вывихнуть ему все три сустава на руке, но… Затевать драку было, со всех сторон, неправильно, и пришлось прибегнуть к, очень неприятному способу.

Обычно от няш исходит тепло и добро, но при крайней необходимости мы можем пустить то, что в спецшколе называли «чёрным ветром». Вот им-то я и приложила Степана.

Он отлетел от меня шагов на пять, и остановился, вцепившись мелко дрожащей рукой в дверь, бледный до зелени, с мокрым пятном на штанах.

Я бросила взгляд на Татыных родителей, они ошарашенно глядели на меня, и, похоже их слегка задело краем. Переведя глаза на Тату, я убедилась, что неосознанно но полностью закрыла её от «ветра», и с ней всё в порядке. Заодно, я получила некоторую информацию о глубинных взаимоотношениях в её семье — в её взгляде, направленном на Степана читалось глубокое удовлетворение. Похоже, что Тата с ним крупно не ладила.

- Итак. - Татин отец перенёс своё внимание на неё, сделав вид, что меня не существует. По большому счёту, ему больше ничего не оставалось делать, Степан надолго выведен из строя, нуждается в смене штанов и отпаивании водкой, а самому выкидывать из дома женщину — невместно…

- Итак. - Повторил он. - Вы, называющая себя мой дочерью…

Идио-о-от!!! Он что, отрекается от неё?!!

- Вы понимаете, что вы, не только покрыли семью нескрываемым позором из-за своего блуда, но и совершили кражу в своём родном доме?! Ваше место в тюрьме! - Он секунду помолчал, и продолжил. - Единственное, что я могу сделать для вас — это не передавать в руки правосудия, чего вы несомненно заслуживаете, а предложить немедленно покинуть мой дом, и забыть сюда дорогу.

Ну идио-о-от!!! Деревянный идиот — голова квадратная! А мать?! Мать Таты сидит скрутив из губ куриную жопку и выражение её лица далёко от любящего. О духи! Как же Тате с ними жилось?!!

- Соблаговолите подняться и выйти вон! - Продолжил он. - Я уверен, что ваша подружка, несомненно столь же развратная как и вы, поможет вам пристроиться сообразно тому, чего вы заслуживаете.

А вот это — уже в меня!

- Вы ведь, вроде как судейский чиновник? - Я уставилась на Татыного отца, с трудом сдерживая желание, ещё раз, запустить «чёрный ветер». - Так кому, как не вам, следовало бы объяснить дочери, что люди бывают разными, и что честный взгляд и располагающее лицо — это профессиональный инструмент мошенников и альфонсов?!

- Что вы себе позволяете?! - вскинулся он.

- Что могу — то и позволяю. И напоследок. У индусов есть очень правильное понятие — карма. Это суммарная нравственная оценка поступков человека, в течение всей жизни. От неё зависит возродится ли человек, после смерти, в семье раджи или в помёте бродячей собаки. Как по мне — так вы сегодня наговорили на бытиё земляного червяка…

Я посмотрела на Тату, и та с сомнамбулическим видом, встала с софы. Я цапнула её под руку, повела к выходу, и проходя мимо Степана, не удержавшись, громко цокнула языком. Тот, закатив глаза, сполз по стенке, а в воздухе нехорошо запахло…

На лестничной площадке, нас встретил встревоженный Пров. Оценив ситуацию, он мрачно хмыкнул и, сопроводив вниз, помог нам усесться в пролётку. Шепнув ему, чтобы катил домой, а по приезде, сразу позвал Карандора, я откинулась на спинку сиденья, и закрыла глаза. Ко мне, в полный рост, приближался откат после «чёрного ветра»...

28 мая 1897 года. Санкт-Петербург. Наталья Агафонова

Мы спускались по лестнице нашего дома. Ещё на площадке Оля взяла меня под руку так, чтобы я шла вдоль стены, видимо она опасалась что я могу броситься в лестничную шахту. Опасалась она зря, после встречи с родителями, и обрушившегося на меня проклятия с изгнанием, у меня не оставалось сил уже ни на что, хотелось только лечь и уснуть.

Жутковатый кучер помог нам усесться в пролётку и Оля, сразу же, виновато взглянув на меня, откинулась на спинку и закрыла глаза. Только теперь до меня дошло, что, по сравнению с моментом нашей встречи и беседой в кондитерской, она выглядит измотанной и полностью опустошённой, морально и физически.

Мне стало нестерпимо стыдно. Сначала, совершенно незнакомая девушка, спасает мою душу и жизнь, а затем принимает в ней самое решительное участие, и при этом берёт на себя всё то, что по заслугам должно было обрушиться на мою грешную голову.

Я придвинулась поближе и осторожно обняла Олю. Та открыла глаза, чуточку виновато улыбнулась, прошептала:

- Всё в порядке. Это скоро пройдёт, - и, положив голову мне на плечо, она снова закрыла глаза.

Пролётка резво катилась по Большому, я стала вспоминать детали разговора с родителями, и тут мне вспомнился дикий перепуг в глазах Степана. Нет, его-то я увидела сразу, но то, что родители сказали мне вслед за этим, напрочь перебило картину с ним.

Если честно, то Степана тихо ненавидели, и я, и старшие братья, и слуги прислуживавшие в доме. Не знаю уж по какой причине он пользовался таким доверием отца, но его слово перевешивало даже слово матери, и он доносил отцу обо всём, что происходило у нас, а укрыться от его взгляда, было очень трудно. По детской наивности, я, в своё время, попыталась в ответ ябедничать на него, но сразу же убедилась, что это бесполезно, его слово оказывалось весомее. Не знаю как он мог столько лет жить в обстановке тихой ненависти, но вот жил же...

Пролётка свернула на Каменноостровский, и я, в первый раз, задумалась — а где же Оля живёт? Судя по дорогой пролётке, запряженной хорошим мерином, по довольно дорогой, хотя и неброской одежде, её семья была явно небедной.

И тут же, меня впервые посетила мысль о моём ближайшем будущем. Раз Господь, Олиными руками, уберёг меня от самого страшного из грехов, надо будет как-то устраивать свою жизнь самой. Единственное, что мне пришло в голову — это попытаться устроиться в какую-нибудь начальную школу для детей рабочих. Но с другой стороны, это будет возможно только после того, как я разрешусь от беремени, а как мне жить до этого… Утром я ушла из дома не взяв с собой ни копейки, в полной уверенности, что деньги мне уже не понадобятся и не смогла даже заплатить за пирожное в кондитерской. И как быть дальше? Молить Олю о милосердии и снисхождении...

Занятая этими безрадостными мыслями, я не смотрела по сторонам, и очнулась только когда копыта коня застучали по настилу Каменоостровского моста.

Спустя несколько минут, пролётка подкатила к Предтеченской церкви, и я, истово перекрестившись, зашептала молитву, благодаря Господа за спасение души и жизни.

Мы въехали на Строгановский мост, явно направляясь на Чёрную речку, и тут я обратила внимание, что кучер не перекрестился ни на церковь, ни на стоявшую за ней часовню…

Съехав с моста мы повернули налево на Новодеревенскую набережную. Миновав «Левадию» проехали ещё немного и свернули направо, вглубь дач.

Снова повернув налево Олин кучер остановился возле большой двухэтажной дачи и жестом подозвал изрядно похожего на него, только рыжебородого, мужика. Они пошептались, причём я опять не услышала ни слова, хотя, если честно, изо всех сил напрягала слух.

Кучер, тронул пролётку, но на этот раз, мы проехали всего ничего и остановились напротив четвёртой по счёту дачи, с левой стороны. Пров ( я вспомнила как его зовут) распахнул ворота и завёл пролётку во двор.

Дом был намного меньше, но, всё равно, просторный, с небольшой мансардой под острой крышей и верандой сзади.

- Приехали, Ольга Аристарховна, -— прогудел кучер.

Оля вздрогнула и резко вскинулась.

- Ой! Я задремала! Извини Тат.

Пров подошел и помог ей выйти из пролётки, что-то неслышно шепнув, и протянул руку мне. Когда я, тоже, спустилась на землю, он взял коня под уздцы и добавил.

- Вы идите, я распрягу Кусаку и принесу всё.

Оля взяла меня под руку.

- Пойдём.

Проведя меня в дом, она показала мне где расположены ватерклозет и ванная, и познакомила с, немолодой кухаркой и горничной, Анфисой.

Не успели мы, с Олей перейти в гостиную, как на крыльце послышались шаги, голоса и в комнату вошёл Пров, с охапкой бандеролей, а за ним очень высокий, шести футов и четырёх дюймов## росту, худощавый мужчина, с красивым острым лицом, длинными светло-каштановыми волосами, собранными в спускавшуюся ниже лопаток косу, и большими пронзительными серыми глазами. Одет он был по моде, но строго, и держал в руках докторский саквояж из крокодиловой кожи.

- А вот и Арсений Павлович! - удовлетворённо воскликнула Оля. - Арсений Павлович, познакомьтесь — это Наталья, Тата — это Арсений Павлович. Он наш сосед и изумительных талантов доктор.

Мы поздоровались и Оля продолжила:

- Арсений Павлович, я прошу вас уделить мне полчасика вашего профессионального внимания. Анфиса, а ты угости Тату, ну хоть бутербродами с копчёной осетриной, у нас ведь есть ещё на леднике?

- Есть, Ольга Аристарховна, - ответила кухарка, и повернувшись ко мне, продолжила, - пойдемте барышня, сейчас вам всё сделаю.

Проводив меня на веранду, и отодвинув от стола плетёный стул, Анфиса исчезла на кухне, и, не успела я толком оглядеться по сторонам, как она вернулась с подносом, на котором стояло блюдо с бутербродами, кувшин, высокий стакан и лежала салфетка.

- Вот, - она поставила на стол поднос, и сняла с него блюдо, - есть брусничный морс, а пожелаете, вмиг чаю заварю, или кофею.

- Нет, нет, пусть будет морс, - ответила я и уселась за стол.

Как ни удивительно, после всех сегодняшних событий, но у меня вдруг взыграл аппетит. Я вмиг расправилась с содержимым блюда, с удовольствием отпила из стакана морса и, вытерев губы прекрасной льняной салфеткой, направилась в гостиную.

Там, моему взору предстала несколько необычная картина. На столе лежали стопки книг, журналов и ком обёрточной бумаги, а рядом со столом сидел на стуле Пров и быстро пролистывал какой-то журнал…

Увидев меня он подхватился, придвинул стул на место, и виновато улыбаясь, сказал:

- Вот… Это… Ольга Аристарховна велели вам… - тут он переложил на ближний ко мне край стола несколько журналов с лежащей наверху «Новейшей парижской модой».

Заинтересовавшись, я шагнула к столу, а Пров, прихватив с него ещё какой-тоальманах, испарился в дверь. И только после этого, я сообразила, что на обложкеальманахамелькнуло немецкое слово «maschinengewehr»,а журнал, который он смотрел,был на английском. Это что жполучается —Олин кучер читает на двух европейских языках???

Тут послышались голоса Оли и доктора и они спустились с мансарды. У меня отлегло от сердца, Оля снова выглядела свежей и жизнерадостной. Похоже доктор — действительно кудесник. Насколько я представляла, Оле, чтобы отойти от того состояния, в котором она была после визита к моим родителям, полагалось провести, как минимум, пару дней в постели, глотая успокоительные и укрепляющие микстуры.

-Так. Тата, Арсений Павлович выразил готовность взять тебя под наблюдение вплоть до разрешения.

Я почувствовала, что жутко краснею.

-Оля, я ведь не могу…

Оля, резким жестом, оборвала меня.

- Тата! Давай, не городи ерунду! Раз уж ты попала в пиковую ситуацию, то я не дам тебе пропасть, и нечего переживать из-за разных мелочей. Проходи.

Она подхватила меня под руку, и энергично направила, через небольшой коридор,в соседнюю комнату. Это оказалась небольшая, примерно полторы на две сажени, спальня. Вдоль одной из коротких стен, стояла кровать, у стены напротив — большойшкаф,в длинной наружной стене было прорезано широкое окно, а возле внутренней стоял туалетный столик, похоже одновременно выполнявший роль бюро. Дополняла обстановку пара венских стульев.

-Вот. Тут ты поживёшь, пока всё не уладится.

- Уладится? - я почувствовала, что сейчас снова зареву, но от Оли опять пришла тёплая и добрая волна.

- Конечно уладится. Тем или иным образом. Но пропасть тебе, я не дам! - Оля переставила один из стульев. - А теперь — раздевайся и ложись, тебя надо посмотреть. Раздевайся-раздевайся — докторов стесняться глупо.

Чувствуя, что продолжаю гореть, я стала расстёгивать платье, и Оля кинулась мне помогать.

Когда я, расшнуровав с её помощью, сняла с себя корсет, доктор подошёл, с заметной брезгливостью подцепил его мизинцем, и обратился по мне.

- Прошу извинения Наталья…

- Феоктистовна, - подсказала Оля.

-Наталья Феоктистовна, - повторился доктор, - первый, и важный совет, я дам вам ещё до начала осмотра — минимум на ближайший год, забудьте о сём предмете туалета. А желательно — забудьте о нём навсегда. Ничего хорошего женскому организму этот«пыточный прибор» не приносит.

Окинув меня взглядом, с головы до ног, доктор продолжил.

-Наталья Феоктистовна, должен вам сказать, что кроме европейского медицинского образования, мне довелось пройти обучение и на Востоке. И для обследования по стариннойкитайской методике, необходимо, чтобы вы разделись полностью, расплели волосы и сняли серьги и кольцо.

Я удивлённо посмотрела на Арсения Павловича и наткнулась на его спокойный и серьёзный взгляд. Как ни странно, чувство неловкости куда-то ушло и я, сняв с себя всё, и сложив серёжки и колечко в, поданную Олей вазочку из мейсенского фарфора, легла на кровать.

Осмотр, действительно, резко отличался от того, с чем мне приходилось сталкиваться раньше. Не было вопросов «здесь болит?», просьб показать язык, прослушиваний через трубку, простукиваний и прощупываний, порою — весьма неприятных. Сухие и тёплые руки доктора двигались над моим телом, лишь изредка слегка прикасаясь к нему. Сначала АрсенийПавлович неожиданно много внимания уделил моим ушам, затем его руки стали парить над грудью, на несколько секунд он прижал ладонь там где у меня билось сердце, потом его действо сместилось на живот, и вот ему он уделил намного больше времени, приложив обе руки к его нижней части. В этот момент, я снова ощутила как зашевелился плод, но это не вызвало никаких эмоций, и вообще — манипуляции доктора я воспринимала совершенно спокойно и как-то отстранённо, даже когда тот, осторожно, но уверенно дотронулся, в нескольких местах, до моего лона. Проведя ладони над моими ногами, и снова уделив повышенное внимание подошвам, Арсений Павлович выпрямился, с удовлетворённым видом сложил руки по-индусски, перед собой, и сказал.

- Ну, что ж. Наталья Феоктистовна, вы практически здоровы, беременность протекает совершенно нормально. Правда есть два момента, во-первых — у вас сильное нервное истощение, но я думаю, что несколько сеансов иглоукалывания и отдых на свежем воздухе быстро избавят вас от него.

- Тат, соглашайся на иголки. Арсений Палыч меня, за четверть часа привёл в порядок.

Я бросила взгляд на Олю. По сравнению с тем, как она выглядела выйдя из нашего дома — это небо и земля!

Я кивнула, в знак согласия, и доктор продолжил.

- Ну, а второй момент… На мгновение на его лице промелькнула некоторая неловкость. Понимаете Наталья Феоктистовна, ваш организм заражён некими паразитами, а попросту говоря — глистами…

Кровь сновабросилась мне в лицо! Боже мой, позорище!

- Увы, - Арсений Павлович покачал головой, - даже достаточно обеспеченные слои общества, отнюдь не гарантированны от этого бедствия, единственное действенное средство от которого — общественная гигиена, коей и у нас, и в считающих себя просвещёнными, странах Европы, уделяется совершенно недостаточно внимания. Ну, а чтобы решить эту проблему персонально для вас…

Он открыл свой саквояж, и вытащил оттуда не, вполне ожидаемую, лапидарную аптекарскую склянку, с длинным ярлыком рецепта на желтоватой бумаге, а изумительной красоты хрустальный фиал, с коричневатым порошком.

-Вот, пять чайных ложек на полстакана тёплой воды, сейчас, и по две — утром и вечером, в течение недели. И не пугайтесь, когда ваши враги начнут покидать ваш организм.Ну, и приступим к сеансу иглоукалывания?

Я утвердительно кивнула, и Арсений Павлович достал из саквояжа красивый серебряный футляр.

Иглы оказались совсем непохожими на швейные — верхняя часть, толщиной со спичку и примерно в дюйм длиной, и тонкая как нить нижняя, примерно в два дюйма. Доктор слегка прикасался к различным местам моего тела пальцем, чуть водил им, видимо уточняя место и втыкал в него иголку. К моему изумлению, боли не было, а от погрузившихся в тело иголок, начинало растекаться тепло.

Я, будто сквозь сон, слышала как Оля принесла воды и разболтала в ней микстуру, как она о чём-то разговаривала с доктором, но меня это как-то не волновало, мне, впервые за последние недели, было хорошо и спокойно.

Спустя какое-то время, доктор вынул иголки, а Оля помогла мне сесть и заставив выпить микстуру, уложила обратно. Сквозь накатывавшийся на меня сон, я почувствовала, как меня укрыли чем-то почти невесомым…

* - 193 см

28 мая 1897 года. Санкт-Петербург. Акара Кремень

Оставив Тату на попечение духа сна, мы, с Карандором, вышли в сад.

-Что, Ака, зацепила тебя девочка?

- Я же няша, нам положено.

- Да знаю… - Карандор помолчал, и продолжил, - а как ты видишь её будущее?

- Скорее всего — школьная учительница для переселенцев.

- А…

- А агента из неё не получится — не тот склад личности. Пока из неё выйдет её дурацкое воспитание — её двадцать раз пришибут. За него, её родителей надо,в течение десяти лет, каждый день пороть до крови, утром, в обед и вечером.

-Ака?! Откуда, у няши такая кровожадность?- В глазах командира мелькнула лёгкая ирония.

- Вот потому что няша, потому и жажду!Стоило нам проехать по мосту на пару минут позже, и про девицу Наталью мы бы узнали из криминальной хроники.

- Это да… Ну и что ты собираешься делать с этим великовозрастным дитём? С припухающим пузом.

- Отправлю к деду, чтоб тому скучно не было. Пусть воспитывает.

Карандор злостно хихикнул, а затем, уже серьёзно, спросил:

- С её отца что-то можно поиметь?

-Думаю — ничего. Он — человек, строго блюдущий свою честь, даже если это будетстоитьему дочери. Прямой, как мэллорн, и такой же твёрдый.Такой, скорее застрелится, чем пойдёт на сотрудничество. Да и не на чем его брать. С дочерью он порвал без колебаний.

Карандор огорчённо поджал губы. Иметь контакт в министерстве юстиции, к тому же не низовой, было бы, конечно полезно, но… Спалиться из-за неправильной оценки личности контакта — вот это точно лишнее.

-К тому же, - продолжила я, - и он, и его супруга, невосприимчивы к моей «волне», и с этим я столкнулась впервые. Хотя в школе о таком говорили, но, скорее как вероятности.

- Н-н-да… - командир почесал затылок. - Ну, с ним ты, скорее всего, права. Оно того не стоит. А как поступишь с девочкой? Проведёшь вслепую?

- Кар, она ведь девочка наивная но неглупая. И ей предстоит учить детей живущих в нашем мире. Таких категорически нельзя обманывать. Да и не думаю, что она рвётся в «дом скорбных разумом».

- Ну и когда?

- Проснётся — поговорю. Пока она в состоянии шока.

28 мая 1897 года. Санкт-Петербург. Наталья Агафонова

Проснувшись от боя часов, я в первую секунду жутко испугалась, открыв глаза в незнакомом месте, когда же у меня всплыло в памяти, произошедшее за сегодняшний день, чувство страха сменилось омутом чёрной тоски, но оттуда меня вытащил мой организм, категорически потребовавший прогулки туда, куда «даже государь ходит в одиночестве».

Я отбросила невесомое и тонкое, не толще моего мизинца, одеяло из незнакомой серебристой ткани… и, сначала увидела, что спала голой, а потом и вспомнила почему. Тихонько ойкнув, я стала разыскивать взглядом свою одежду, которую, и я это хорошо помнила, мы с Олей сложили на стул. Моего платья, в поле зрения, не было, но на расстоянии вытянутой руки, на спинке стула, висела серебристая нижняя рубашка и, похоже, халат.

Ну вот, снова Оля беспокоится обо мне! И, учитывая, что мы с ней, почти что одной комплекции, вещи несомненно из её запасов. Но особо задумываться о не относящемся к делу, у меня не было никакой возможности, я вскочила, заодно обнаружив на полу прекрасные шлёпанцы, надела рубашку и халат, мимоходом подивившись красоте и нежности ткани, и на ходу завязывая пояс халата, рванула к цели…

Выйдя из ванной, я поднесла к лицу руку, вдохнула мягкий запах прекрасного мыла и огляделась. Никого не было не видно и не слышно, только из мансарды доносился резвый стук пишущей машинки. Я поднялась по лестнице, и, через открытую дверь, увидела Олю, сидящую за большим рабочим столом, с двумя тумбами, на котором лежали стопки книг, разные бумаги, стояла ваза с яблоками, и энергично колотящую по клавишам.

Увидев меня она ткнула пальцем в сторону, стоявшего у стены дивана, сказала:

- Посиди минутку, я сейчас закончу, - и принялась печатать дальше.

Подивившись её не самому обычному, для небедной девушки, умению, я стала осматриваться.

Олина комната выглядела как смесь спальни и рабочего кабинета. Большой книжный шкаф, туалетный столик, кровать у стены, накрытая китайским покрывалом, возле кровати тумбочка из тёмно-красного дерева, с электрической лампой под зелёным стеклянным абажуром, а под лампой лежал большой, тускло блестящий револьвер…

Я изумлённо посмотрела на Олю, но та, как раз стремительно перелистывала какую-то книгу, и, найдя нужное, снова начала печатать.

Словно почувствовав мой взгляд, Оля оторвалась от машинки и, взяв из вазы яблоко, бросила его мне, со словами:

- Лови, тебе полезно, и не удивляйся, у нас ледник хороший.

Поймав угощение, я вгрызлась в него. Яблоко было, на удивление, тугим и сочным.

Закончив печатать Оля накрыла машинку чехлом из твёрдой кожи и стала раскладывать бумаги по конвертам. Разложив всё и заклеив конверты, она свернула из листа бумаги кулёк, взяла вазу с яблоками, и забралась с ногами на противоположный конец дивана, поставив вазу между нами.

- Куша́й-вкуша́й, тебе сейчас это очень полезно.

Я почувствовала, что снова краснею.

- Оль, ты…

- Утащила хомуты! - Оля хихикнула, и протянула мне кулёк. - Это для огрызков. Значит так. Сначала ты перестанешь переживать на ровном месте, по всяким разным пустякам! Это вредно твоему сыночку.

- А ты откуда знаешь, что сын? Может дочка будет.

Оля хмыкнула:

- Арсений Петрович сказал, что сыночек. Он умеет определять. И не ошибается.

- Как — умеет? - я чуть не подавилась куском второго яблока.

- А вот так — умеет, - Оля показала мне язык. - Ну а как ты мыслишь свою жизнь дальше?

Я заменжевалась.

- Ну-у-у… Сначала мне… Мне надо как-то прожить до разрешения…

- Про это не переживай. И про время пока ты его грудью кормить будешь, тоже. Поживёшь со мной, не объешь чай.

- Олечка… Ты…

- Это ты прекращай разводить сопли. Тебе предстоит, достаточно сложное дело — вынашивание новой жизни. И при родах попыхтеть придётся.

- Оль, а ты откуда про это… Ну про… Про тягость и разрешение… Знаешь.

Оля наклонила голову и скорчила, в ответ, ехидную рожицу.

- А может у меня пятеро детей?

Я захлопала глазами.

- Оль, ты шутишь? Мы же, плюс-минус ровесницы?

- Ровесницы? Мне вообще-то тридцать два года.

У меня отнялся язык. Поверить в то, что девушка, которой даже двадцать было дать сложно - на четырнадцать лет старше меня?

- Да-да, тридцать два. И у меня есть дочка, которой четыре годика. - Оля светло улыбнулась.

- Оль… - я посмотрела на её руки, на которых не было обручального кольца. У меня всё смешалось в голове, а предыдущие догадки про то, кто моя спасительница, явно оказались ошибочными.

Пару минут мы молчали, но, в конце концов, я не удержалась.

- Оль… А твои… Как?.. - у меня не поворачивался язык спросить Олю, про реакцию её родителей, но она всё поняла, и, неожиданно грустным тоном, ответила.

- Они были бы очень рады Арите.

- Ой! Оль… Прости. - Мне стало нестерпимо неловко, от того, что я, сама того не желая, причинила ей боль.

- Ты-то тут причём? Тебя тогда ещё на свете не было. Их убили когда мне только пять лет исполнилось.

Я смотрела на Олю и не знала , что сказать, чтобы снова не сделать ей больно. А она продолжила.

- С тех пор я живу с троюродным дедом. Он меня вырастил и воспитал, а теперь, пока я здесь, приглядывает за мелкой. И, если тебе интересна его реакция на появление на свет Ариты, то она выразилась в народной мудрости - «чей бы бычок не прыгнул — а тёлочка наша».

- А где они живут.

- Далеко, - Оля шкодно подмигнула, - очинно далеко.

- В Сибири?

- Гораздо дальше.

- На Камчатке? - выдала я самую дальнюю точку Империи.

- Э-а, - физиономия Оли стала, до невозможности ехидной.

- Ты родилась за границей? В Америке? Но ты ведь русская?!

- Не-а. Я не русская, и если быть точным, то даже не человек.

- А-а-а кто??? - меня наглухо заколодило от такого утверждения.

- Кто я? Я — гоблин.

Я захлопала глазами, не зная что и подумать. Счесть Олю душевнобольной? Но она свободно ездит по городу, держит в своей спальне оружие, регулярно общается с очень талантливым доктором. Будь бы она, действительно больна, уж револьвер нашли бы способ от неё убрать. Но гоблин?! Про них я читала только в детской книге сказок, и там это были низкорослые лысые уродцы, с тощими ручками и ножками, и длинными утиными носами.

Глядя на меня, Оля злостно захихикала.

- Что? Думаешь, что я того? Ку-ку? - она покрутила указательным пальцем у виска.

- Ы… эм… - больше мне ничего не удалось из себя выдавить, и Оля снова хихикнула.

- Думаешь, думаешь.

Она подобрала ноги, скрыв за ними кисти рук, и… Её, на мгновение окутало радужное марево, а когда оно исчезло…

Передо мною, в Олином халате, и в Олиной позе, сидело существо с ярко-зелёной кожей, огненно-рыжими, даже на взгляд, грубыми и жёсткими волосами, из-под которых выглядывали приострённые ушки. Пропорции лица практически не изменились, но глаза стали ярко-жёлтыми. Нос, остался курносым, но ноздри приобрели очертания, больше присущие негритянской расе, а из-под, ставших чёрными губ, высунулись кончики нижних клычков.

Существо клацнуло своими жутковатыми зубами и хихикнуло Олиным голосом.

- Что, страш-ш-шно?

От него снова повеяло знакомым ласковым теплом.

- Ну, вот такая я, на самом деле. Не боись, я не кусаюся.

Я отмерла и перевела дыхание. Выдох получился такой громкий, что Оля затряслась от сдерживаемого смеха.

- Смеёшься… А тебя бы на моё место.

Оля не выдержала и заржала.

- Ох… Прости Тат, ты бы… ты бы видела свою физиономию… - Оля снова захихикала.

Я прикинула, как выглядела, в тот момент, со стороны и захихикала тоже. Когда, наконец, мы отсмеялись, я не удержалась и попросила Олю.

- А можно тебя потрогать?

- А что? Ты, как тот хохол — «докы нэ памацае, нэ повирыть»?

Нас снова разобрало, но Оля, продолжая подхихикивать, утвердительно кивнула головой.

Я пододвинулась к ней по дивану, и взяла Олю за руку. Кожа, на ней, была заметно твёрже, чем у меня и, с тыльной стороны, была довольно густо покрыта мелкими рыжими волосками, а пальцы заканчивались не ногтями, а чёрными, как и губы, когтями.

Протянув руку, я дотронулась до Олиных волос. Они, действительно, были жёстче чем даже лошадиная грива, а когда мои пальцы дотронулись до кончика уха, Оля неожиданно отдёрнула голову и хихикнула.

- Ты чего? - я резко убрала руку, и тоже отшатнулась.

- Я щекотки боюсь, - Оля снова захихикала, - особенно когда уши щекочут.

Мы дружно залились смехом…

Тут снизу послышался голос Анфисы, разговаривавшей с Провом, Оля мгновенно замолчала, её опять окутало радужное облако и передо мною снова появилась симпатичная девушка. Она состроила извиняющуюся мину и вполголоса сказала:

- Извини, Анфиса не в курсе.

Я вскочила, закрыла дверь и, вернувшись на диван, спросила Олю:

- А вам, ну гоблинам, приходится всё время прятаться от людей? Это, наверное так тяжело — всё время прятаться?

- А кто тебе сказал, что я прячусь всё время?

- Ну, а как же вы, ну гоблины, живёте? Или вы где-то в холмах прячетесь?

Оля затряслась от смеха.

- Тат, а с чего ты взяла, что мы живём на Земле? В смысле — на планете Земля.

Я ошарашено смотрела на Олю, и не могла поверить своим ушам.

- Да - да, неужели ты думаешь, что Земля - единственное место, где существует жизнь и разум?

- Но в Священном Писании…

- Тат, а ты всерьёз думаешь, что -надцать тысяч раз переписанный, причём — в меру разумения переписчиков, текст — есть абсолютная истина? И что миру около семи с половиной тысяч лет?

Я, хлопая глазами, смотрела на Олю, а та продолжила.

- Могу тебе похвастаться — мне довелось быть представленной ректору Эльфийской Академии в Генсале, леди Винтоне, так вот ей около двадцати тысяч лет.

Я икнула.

- Д-двадцать…

- Ага. И она, среди эльфов, ещё не самая старая.

28 мая 1897 года. Санкт-Петербург. Акара Кремень

Тата выглядела «как пристукнутая пыльным мешком из-за угла», и я продолжила «ковать железо».

- Тат, миров много. Наши учёные затрудняются даже прикинуть верхний предел, но то, что обитаемых миров не два — мы знаем точно.

- Откуда?!!

- Ну не случайно же мы попали на Землю! - я усмехнулась, - наши, а точнее эльфийские учёные, пробили путь в несколько миров.

- И-и-и… Там тоже живут люди? - Тата вперилась в меня глазами по семь копеек. Похоже, что шок от этой новости перебил даже душевную травму, полученную днём, от родителей.

- Людей, и вообще — разумных существ, мы встретили, пока, только на Земле. Один мир населяют «весьма милые» зверушки до ста семидесяти футов длиною, и до десяти тысяч пудов весом, - на этой цифре Тата громко икнула, - ещё один — водоросли и медузоподобные существа, ну и около полусотни — безжизненны, не везде есть даже приличная атмосфера.

Тата некоторое время молчала, осмысливая услышанное и, затем переключилась на более животрепещущую, для себя, тему.

- Оль… А эт… Что со мной теперь?.. - вид, при этом, у неё был крайне напряжённый.

- А что с тобой будет? В ближайшие месяцы ты будешь интенсивно распухать, - я не удержалась и хихикнула, глядя на выражение её лица, - ну а потом… Ты как смотришь на то, чтобы перебраться к нам?

- В твой мир?

- Да.

- А люди там есть?

- Ох! Я тебе толком не объяснила. У нас, на Альмарне, живут гоблины, люди, эльфы, гномы и орки ну и ещё малые расы, их классификация до конца не разработана.

- Эльфы!!! - в глазах Таты вспыхнул неподдельный интерес.

- Тат. Эльфы, в обычном общении, довольно замкнуты и высокомерны, и не очень-то идут на близкий контакт с другими расами.

- То есть?

- Ну я имею ввиду такие контакты, от которых у женщин припухает талия!

Тата приобрела помидорную окраску, а я продолжила:

- Кстати и эльфа, и гнома ты уже видела.

Тата, не меняя окраски, захлопала глазами.

- Арсений Павлович — эльф, а Пров — гном.

28 мая 1897 года. Санкт-Петербург. Наталья Агафонова

Я, с горящими щеками слушала рассказ Оли и если бы она, перед этим не показала мне свой настоящий облик, то я, наверное уже искала бы возможность сбежать куда глаза глядят. А так… Мне было и страшновато, и, что греха таить — очень интересно. К тому же, я не забыла и Олиной фразы насчёт «нашей тёлочки» и надеялась что, попав в Олин мир, я не окажусь в положении отверженной.

Собравшись с духом я спросила Олю:

- Оль, а как там… Ну у вас… На меня…

- Ты про своего малого?!

- Н-ну да…

- Знаешь, люди, что здесь, что у нас, на эту тему с одинаковой придурью. - У меня замерло сердце, а Оля продолжила. - Но у гоблинов на это смотрят проще. Дети — святы, и если ты хорошая мать, то тебе никто даже слова не скажет. Ну а потом… Я надеюсь, что тебе встретится нормальный мужчина, и ты наградишь его целой оравой детишек.