Хроники выживания.

1. ВСТУПЛЕНИЕ

Эта книга(первая в серии) — дорожная карта жизни, прожитой в вечном переходе. В ней запечатлены абсурдные, героические и по-житейски смешные моменты долгого пути, который начался в СССР, прошел сквозь палящий зной и ракетные обстрелы Израиля и, наконец, обрел новый ритм среди туманных пейзажей Британской Колумбии в Канаде.

Истории, собранные на этих страницах, посвящены выживанию. И речь здесь не только о физическом спасении, но и о выживании человеческого духа. Вы встретитесь с соседями, которые моют полы, заливая водой чужие балконы; с рэкетирами, которых побеждает группа решительных бабушек; и с геологом, который внезапно обнаруживает, что в новой стране его профессии просто не существует в памяти компьютера.

Переходя от средиземноморского хаоса к первым тихим канадским рассветам на западе, я надеюсь, вы почувствуете то же, что и я: где бы вы ни находились, чувство юмора и знание «древнеславянского» — это лучшие инструменты, чтобы не сойти с ума и найти смысл в происходящем.

2. ПЕРВЫЙ РАБОЧИЙ ДЕНЬ

Говорят, у человека, пережившего эмиграцию, в душе остается незаживающий рубец, а с психикой происходят необратимые изменения. Ну а дважды пережившего это дело нужно немедленно записывать в инвалиды. Головы. Ну а как же, человек добровольно пошел на все это еще раз. Немедленно записывать. А я считаю — врут, кто так говорит. Брешут. Все гораздо хуже.

В Израиле вновь обретенным гражданам полгода платят пособие, достаточное для рента квартиры и вполне комфортного проживания. Дают еще какие-то плюшки, скидки там на машину, компенсации за что-то. Заманивают, отвлекают халявой (кстати, «халяв» на иврите — молоко) от всего окружающего, берегут от шока. Культурного, погодного, вкусового и визуального, в конце концов. Так сказать, медленно приоткрывают новым репатриантам глаза на окружающую медово-молочную действительность.

А еще месяца 4–5 учат на специальных курсах ивриту. Бесплатно, конечно. Учились на таких курсах и мы. Я взялся за дело рьяно, даже делал домашние задания, по-моему, единственный из вновь обретенных одноклассников. И прогресс таки был налицо, особенно для человека, еще год назад уверенного, что в Израиле говорят на идиш.

Наш класс по гендерному составу был бедноват — только мужчины и женщины, ну, дикие времена были. Представителей обоих полов примерно поровну. Со временем я стал замечать, что мужской состав класса стремительно тает. К середине курса нас осталось двое. Никакой мистики: мужики разбегались работать на заводы в окрестных кибуцах, где иврит не очень был и нужен, а платили очень неплохо, особенно за ночные работы и субботние. За работу по субботам местный, не отягощенный трудолюбием народ испытывал к нашим стахановцам определенные чувства. Мол, по субботам работать нельзя, а эти... Прямо на перемене прибегали люди и просто заманивали на их замечательный завод, фабрику и так далее.

Я же был тверд как скала. Хотел прилично выучить иврит и найти работу по специальности. Признаюсь, был юн, наивен и слабоинформирован — оптимист, так сказать. Наступил долгожданный день, нам выдали документы об окончании курсов и — вперед. Я свой уровень языка оценивал как очень хороший. Ну, во-первых, я знал гораздо больше, чем женщины, учившиеся со мной. А во-вторых, я уже легко общался практически с любым встреченным мною человеком.

Правда, общение было не очень разнообразным. — Ма нишма (как дела)? — первым делом спрашивал каждый. — Бэсэдер (в порядке), — бодро отвечал я. — Эйх, ба арэц охель тов (хороша жратва в Израиле)? — Тов меод (очень хороша), — жизнерадостно отвечал я. — Кама зман ата ба арец (давно, мол, приехал)? — Хамеша ходашим (пять месяцев), — гордо отвечал я. — Иврит това (мол, здорово ты по-нашему), — цокал языком очередной смуглый собеседник. И все повторялось со следующим израильтянином.

Окончив курсы, я первым делом пошел становиться на «биржу труда». Русскоязычный служащий, опасливо потыкав в клавиши компьютера, злорадно объявил, что специальности «геолог» в компьютере, то есть и в Израиле, не существует. Вот есть место на заводе минеральной воды сортировщиком — иди, мол, не выеживайся. Так как я был владельцем высшего образования, то послать меня на любую работу не по специальности они не могли, и через месяц должны были начать платить мне пособие. Вот он и злился.

— А что есть близкое к геологу? Минут через пять поисков мужик наконец нашел: — Есть преподаватель геологии. «Здорово, геологов нет, а преподаватели есть», — подумал я. И вслух сказал: — Годится, записывай и ищи мне работу по этому профилю.

Ну а пока работу я начал искать сам. Искал все, что хоть как-то связано с геологией. В процессе обнаружил, что с полезными ископаемыми вообще и с нефтью в частности «баАрец» (в Израиле) не очень. Специально, догадался я, место выбирали, чтобы соседям не завидно было. Помогло это не очень (ну, насчет соседей).

Сначала меня чуть не взяли в геодезисты. Хозяин фирмы с сомнением смотрел на меня: — Если бы ты или иврит знал, или в компьютерах хорошо шарил, сразу бы взял. А так — не могу. «Что он имел в виду, если бы я знал иврит?» — думал я. И наконец свершилось. На седьмой день поисков (смутно вертится в голове, как кто-то что-то сделал за семь дней, а... потом вспомню). Компания занималась проверкой бетонов, грунтов и немного инженерной геологией. Оттуда как раз уволился мой предшественник, геолог Феликс (мне бы насторожиться), а тут я. Оппа — получи минимальную зарплату, потом добавим. А я все равно счастлив.

Итак, первый рабочий день. На выездах, в поле, работали местные ребята, а вот в лаборатории — все выходцы с доисторической родины. Мне сказали поработать со всеми понемногу, войти, так сказать, в курс. Первым я познакомился с Юрой. Подвижный живчик лет шестидесяти, что-то напевая, бодро просеивал грунт через разноразмерные сита. — «И это пройдет» — кто сказал? — азартно подскочил Юра ко мне. — Молодец, знаешь, — несколько расстроился он. Но ненадолго и начал руководить: — Давай, помогай.

Мы начали возиться с песчано-каменной смесью, ничего почти не видя за тучей пыли. Вдруг подошел хозяин нашей фирмы и начал мне что-то вещать. Я, не понимая ни слова, уверенно кивал и повторял «бэсэдэр». Когда он ушел, я повернулся к Юре: — А что босс-то хотел? Задумчиво посмотрев на меня и замешкавшись на пару секунд, Юра ответил: — Не знаю, я не слушал, он ведь не мне говорил. И вернулся к своим камням.

А я, вздохнув, поплелся в кабинет к балабаю уточнять. Это был мой первый рабочий день в Израиле и в этой компании, в которой я и проработал все девять с лишним лет жизни «баАрец». А на Юру я не обижаюсь. Тем более столько времени прошло с того дня. Точнее — тридцать лет, шесть месяцев и девять дней.

3. ВОДНАЯ ВОЙНА

Наши друзья Ника с Гришей купили квартиру в новой семиэтажке (с количеством этажей могу ошибаться). Мрамор на кухне, джакузи и так далее. Но изюминкой квартиры на первом этаже был свой кусочек земли вокруг дома. Там здорово было выращивать цветочки и жарить слабокошерный шашлык, там же и употреблять его длинными северными вечерами, запивая чем-нибудь подходящим.

Почему северными? Так все происходило на крайнем севере Израиля. Ну и, конечно, там (в этом замечательном дворике) можно было сушить белье (электросушилки в те добрые простые времена были не в моде). Довольно скоро выяснилось, что у этого дворика-садика был один позиционный недостаток. Над ним, как Голанские высоты над долиной реки Иордан, нависали все шесть этажей. Ну, с Голанами Израиль вопрос решил, а вот с домом такие штучки не проходили.

Пару-тройку окурков, посланных кем-то сверху, Ника убирала ежедневно и практически молча. Но однажды взору охреневших Ники и Гриши предстала ужасающая картина. Все подсыхающее на ласковом (особенно ласковом в июле-августе) израильском солнышке белье было залито какой-то отвратительной субстанцией. Что случилось — было понятно сразу. Этажом выше жила марокканская семья.

Для тех, кто не в курсе, поясню. Все выходцы с необъятной (будь ты хоть Иванов, хоть самый расчудесный Бурхибершмой) в Израиле называются русскими. Ну а раз марокканцы — выходцы понятно откуда. На мой сугубо субъективный взгляд, отличаются они крикливостью, суетливостью и патологическим отвращением к любого вида труду (не все, конечно). Еще встречаемые мною представители этой группы обожают чистоту в своем жилище. В квартире — ни пылинки, но донести мусор десять метров до баков им не позволяет боязнь прослыть фраером. Наверное. Поэтому пакетами с мусором усыпаны все окрестные кусты. Ага, ветер пустыни унесет.

Так вот, соседка сверху помыла полы. Мыла так, как там моют все: ведро воды на каменный пол и шваброй погонять по квартире. Затем она собрала эту водичку и вылила с балкона. А что не так?

Опыт общения с данной народностью у Ники был. Когда-то в первые годы израильской жизни их дочь начали обижать в школе марокканские девчонки. Ника пошла к директору. Обижают на уроках? Нет, после уроков. Ну, говорит, ничего не можем поделать, разбирайтесь сами. Ну, это он зря сказал — сам виноват.

На следующий день Ника поджидала дочь, хрупкую симпатичную девушку с немного грустными карими глазами, стоя в тени эвкалипта. Выйдя из школы, дочь показала глазами на обидчицу. Ника с вежливой улыбкой стала подходить к смуглой длинноволосой девице. — Ты Мириам? — Да. В глазах девицы явно читалось презрение. Что, мол, за никчемный народ эти русские, даже поругаться толком не умеют. Ее подружки подхихикивали, предвкушая удовольствие.

Но Ника уже подобралась на необходимую дистанцию. Молниеносный бросок — и роскошные волосы наглой девицы были в Никиных руках. Казалось, что Ника всю жизнь держала в руках чьи-то волосы, так ловко она обращалась с черной гривой. Ника таскала обидчицу за волосы по всему школьному двору: — ЕСЛИ. ТЫ. СУЧКА. ЕЩЕ. РАЗ...

Тут она опомнилась: что же это я делаю? Она же не понимает русского! И начала то же самое, но уже на иврите, впрочем, завершив парой-тройкой русских слов. Подруги девицы жались по углам школьного дворика — таких сумасшедших русских они еще не встречали. Из школы тоже никто благоразумно носа не показывал. Но, кстати, помогло. Больше дочь никто не обижал. Макаренко со Споком обзавидовались бы.

Но вернемся к поруганной стирке. С когда-то белой футболкой в руках Ника позвонила в соседскую дверь и мирно попросила больше так не делать. — Слиха, — отрешенно сказала соседка. И добавила: — Геверет. Типа извините. Те. А Ника пошла перестирывать белье.

Неделю спустя история повторилась. Ника не могла поверить своим глазам. Белье опять было подвергнуто поруганию марокканской грязной водой. Чтобы успокоиться, Ника занялась трудотерапией — стала мыть полы. Все тем же израильским способом. Затем собрала грязную воду в ведро и направилась к лестнице.

Когда соседка с невозмутимым лицом открыла дверь, Ника чуть отодвинула женщину плечом и выплеснула воду в квартиру. Плеснула с размахом — высоко, задорно. Чтобы и на стол обеденный (стоящий по марокканскому обычаю напротив входной двери) попало, и чтобы брызги красиво расположились по стенам. Красота и гармония ведь должны быть во всем. Верно?

— Слиха, геверет! — произнесла Ника и, закрыв дверь, легко запорхала вниз по ступенькам. И только будучи на середине пролета, услышала сверху какой-то странный ультразвуковой визг. Жизнь была снова прекрасна и удивительна.

4. ПАПА (Небиблейские истории Галилеи)

Году, кажется, в двухтысячном, собрался Папа навестить Святую Землю. Понять его можно, в Израиль многие любят ездить, ну а Папе, как говорится, сам Бог велел. Кроме Иерусалима, Назарета и еще некоторых мест Папа, естественно, посетил окрестности озера Кинерет. Ну, для тех кто не в курсе, это просто пресноводное озеро ниже уровня мирового океана, а для израильтян это море — море Кинерет. Еще известное как Галилейское, Тивериадское или Геннисаретское море.

Места здесь очень красивые и, по библейским преданиям, именно по водам этого моря ходил Иисус, пока, по словам Бутусова, Андрей доставал пескарей. Кстати, пескарей там нет, проверено. Есть рыба мушт, иначе говоря — тиляпия, сам ловил, и еще более двадцати других видов рыб (говорят). Кстати, те две рыбины, которыми Спаситель вместе с пятью хлебами накормил пять тысяч человек, как раз и были муштом-тиляпией.

С Иисусом и побережьем моря Кинерет связано много историй, не буду их пересказывать, и здесь построено несколько замечательно симпатичных церквей и монастырей. В одном из монастырей Папа отобедал и, как заранее было спланировано, должен был прочитать небольшую проповедь перед паствой.

Но где? Нужно было место, чтобы вместить всех желающих, коих было немало. Израиль пошел Папе навстречу, и за неделю до визита на склоне горы с северной стороны моря было начато строительство площадки — работа закипела. Одни бульдозеры раздвигали камни, возможно слышавшие Нагорную проповедь Иисуса, другие разравнивали грунт, вереница грузовиков подвозила специальную дорожную смесь щебня, дресвы и песка. Все это разравнивалось, поливалось водой и утрамбовывалось.

Я там был по работе, брал пробы грунта, щебенки (назовем это так) и после проверял плотность утрамбовки. Все было построено быстро и качественно, дороги там строить умеют, девять лет проверял. Говорят, все прошло хорошо, и верующие были счастливы видеть Папу. Да и сам Папа был доволен приемом и произнес замечательную речь-проповедь. А в конце потопал ногой оземь и спросил: «А кто это так здорово здесь проверял степень уплотнения грунтов?». Ну, или не спросил, я там не был.

А вот дней через десять проезжаю я мимо этого места. И захотелось мне взглянуть на историческую площадку, к которой и я имел некоторое отношение. Раз проехал по дороге, высматривая съезд, второй — съезда не было. Не было и площадки, я тщательно осмотрел все вокруг. И тогда я все понял.

После отъезда высокого гостя весь щебень был убран, склону восстановлен первоначальный угол наклона, все валуны и камни возвращены на места (не удивлюсь, если каждый на свое), кактусы и прочая растительность рассажены как раньше и даже съезд с дороги взрыхлен и подметен. Все. Не осталось и следа пребывания Папы на Святой Земле, и склоны опять стали такими же, как две тысячи лет назад. А внизу отражало солнечные лучи похожее на древнюю скрипку-кинар (подмечено не мной, а кем-то в одиннадцатом-двенадцатом веках до нашей эры) море.

5. КОПЧЕНЫЕ ГРУДКИ

Трудовую деятельность в Израиле Гриша начал в должности директора ресторана. Шучу. Не директора. Но в ресторане точно. Гриша был там на все руки мастер. Привезти норвежского салмона из аэропорта, починить кофейный аппарат или выпроводить засидевшегося гостя — всё Гриша. А еще дважды в неделю он руководил цехом копчения (по его словам).

Ресторан славился на всю Галилею копчеными гусиными грудками. Нигде таких не было. Я как услышал от Гриши про копчености — прямо заболел: увидеть хотелось, как готовят. Представлял большой прохладный цех, работники в белых одеждах, и Гриша-босс командует. И он таки меня приглашал заехать. Друзья как-никак. Посмотреть.

Однажды сложилось. У меня образовалось время между клиентами-строителями. Друг говорит: «Приезжай». Адрес был сказан странный. Деревня такая-то (арабская) и дальше: поворот за большим домом туда, за другим — сюда. Да, и хлеба, говорит, привези, не забудь.

Цех я опознал издали, как Гриша и обещал, по густому дыму. Это был арендованный у арабского хозяина кусок двора с навесом и маленьким сараем. Гриша бегал между десятком бочек и творил чудеса. Из белого на нем были только зубы, ну и, может, трусы — под джинсами было не видно. Остальное, особенно огромные рукавицы, было покрыто толстым слоем сажи. Он ловко где-то притушивал огонь, где-то добавлял. Где-то снимал мясо с огня, где-то возвращал. Профи. Временами доставал кусок, надрезал, пробовал и прислушивался к своим ощущениям, бросал назад или снимал с огня. И всё это в сумасшедшем темпе.

Когда всё закончилось и Гриша умылся, мы сидели на лавке под навесом и доедали надрезанные куски. — А знаешь, — говорил Гришаня, — они ведь заказывают ресторан за месяц. Чтобы поесть эти копченые грудки. И потом еще полгода рассказывать друзьям, какой охрененный копченый деликатес подают в этом ресторане. И обязательно хвастаются, каких денег это стоит. Мол, не фраера какие-нибудь, встречают Шаббат от души, никаких денег не жалко. Потому и «цех» этот хрен знает где, чтобы никто ненароком не увидел, как этот деликатес готовится.

Доев надрезанные и уже некондиционные грудки (действительно очень вкусные), мы молча курили, глядя на колючки за околицей арабской деревни. Мне было немного жалко, что забыл привезти хлеб.

6. РУССКИЙ РЭКЕТ (Бессмысленный и беспощадный)

К середине девяностых годов каждый самый маленький израильский город мог похвастаться русскими магазинами. Появились такие и в нашем северном городке. Несколько продуктовых и один книжный. Книжный предлагал жаждущим русские книги и видеокассеты на продажу и в рент.

Тем осенним нежарким полднем в магазине было пусто. Саша, хозяин бизнеса, мирно дремал за прилавком. Вошли двое молодых людей. Одинаковые кожаные куртки, джинсы и шелковые рубашки. Вяло побродили между стеллажей и подошли к хозяину.

— Слышь, у тебя крыша есть? — Вы о чем, ребята?

Саша, конечно, понял вопрос — кое-что застал до переезда на историческую родину.

— Платишь кому? — Ирие, ну, муниципалитету.

Александр всё еще не мог поверить в реальность происходящего. Герои детективов с полок собственного магазина стояли здесь перед ним. Да еще в таком анекдотичном виде. Словно в униформе.

— Будешь платить нам. Десятку в месяц. Первый взнос сегодня. Знаем, где ты живешь и где учатся твои дети. Всё. Вернемся через два часа за деньгами.

И ушли. Сашино лицо больше не напоминало лицо сонного еврейского книготорговца. Скорее, это было лицо русского офицера. Кем он, собственно, и был в прошлой жизни. Про детей они сказали зря.

Полицейские появились быстро. Их начальника Саша немного знал. В этом городе все друг друга немного знали.

— Наши люди в штатском будут в магазине. Пятеро. Скрутят хуцпанов (наглецов), как только передашь им деньги. — Хорошо. Давайте деньги, у меня нет столько наличных. — А у нас откуда? — И что делать? — О, выпиши им чек!

Идея понравилась всем, кроме Саши. Это шутка? Расплатиться с рэкетирами чеком?

Когда злодеи вернулись, в магазине было тесновато. Кроме переодетых полицейских в крохотном зале толклись четверо подружек-пенсионерок. Они уже выбрали кассеты и книги и дружно направлялись к прилавку. Увидя парней, идущих к Саше, бабульки резво побежали. Они расталкивали локтями полицейских и отпихивали рэкетиров. Лишь бы не фраернуться, пропустив кого-то вперед. И таки победили, окружив прилавок кольцом.

Саша через головы старушек передал гангстерам чек. Пацаны зависли, тупо разглядывая бумажку. Но спросить ничего не успели — в игру стремительно вступила израильская полиция. Смешались вместе копы, люди... Русский рэкетирский мат перемежался ивритским полицейским матом же. Бабки визжали двуязычно (сказывались бесплатные курсы иврита) и на заглядение красиво. Победила выучка, внезапность и численный перевес.

Магазин немного пострадал. Зато бледные ростки русской мафии на севере Галилеи были уничтожены на корню. Сначала, как позже рассказывал Саша за кружкой пива после сауны, план у него был другой, более радикальный. И звонок в полицию случился не сразу. Но победил гуманизм. И правильно, я считаю. А о рэкете в этих краях больше не слышали. Ни о русском, ни о каком другом.

7. БРИТ МИЛА (Обет)

Человек, рассказавший мне эту историю, прибыл в Эрэц-Исраэль в возрасте двадцати трех — двадцати пяти лет с родителями. Когда железный занавес опал и еврейская эмиграция стала реальностью, многие стали с жаром откапывать свои иудейские корни. С такой же энергией, как до этого много лет закапывали. И получив вожделенные визы, оставив позади всё, летели к будущей жизни.

Ну, как летели. Сначала транспортного сообщения между СССР и Израилем не было. И будущие репатрианты, предварительно очищенные родиной от лишних денег и вещей, ехали поездом в Вену. А там им (сюрприз!) предлагали: кто на Израиль — налево, а кто в США — направо. Бедные люди зависали надолго, секунд на пять. И некоторые шли направо. Процентов девяносто пять, примерно.

Израильтяне удивлялись: в Сохнут (Еврейское агентство помощи в репатриации) обращаются десятки тысяч, а в страну молока и меда приезжают какие-то сотни. Разобравшись, обратились к американцам: — У вас, мол, и так народу дофига, а у нас еврейского населения — раз, два и обчелся. И эти, которые два, они религиозные очень. В армии служить им некогда — Тору изучают, традиции берегут. А еще им детей надо рожать, ибо сказано: «Пру у-рву», в переводе — плодитесь и размножайтесь. Им и работать-то некогда. Короче, нужны еврейские рабочие люди, а вы, шлемазлы, их к себе заманиваете.

И американцы пошли навстречу. А как не пойти? Угадайте, какой национальности большинство банкиров, политиков и прочих шишек в США. И ручей эмиграции был направлен в ближневосточную сторону. К моменту приезда Гоши (назовем его так), израильтяне еще были в эйфории от все увеличивающегося количества новых граждан.

Это уже потом «русских» стали называть неправильными евреями, не соблюдающими традиции (в субботу, гады, работают) и вообще не прошедшими обряд Брит Мила (кошмар). Толика правды в этом была, увы. Но тогда, в конце восьмидесятых, их встречали с истинно восточной радостью и гостеприимством. Семье предоставили квартиру в пятиэтажном доме с такими же, как они, вновь приехавшими, ох-ми от окружающей действительности бывшими соотечественниками.

Собственно история. Однажды ничего не предвещавшим полуднем в дверь твердо постучали. Вошедший суровый мужчина в пейсах, шляпе и прочих модных еврейских фенечках позапрошлого века сурово спросил: — Сколько лиц мужеского пола здесь проживают? И сколько из них прошли обряд Брит Мила? Обрезание, — снисходительно добавил он. — Мы как раз собирались, — сказал отец семейства, — вот дела порешаем и сразу. — Через пять минут быть в автобусе у подъезда, — отрезал суровый дядя. — Поедем на массовое обрезание. И никаких отмазок! — проявил он неплохое знание русского.

И пошел по другим квартирам. Гоша с папой побледнели, мама схватилась за сердце. — Ну, — сказал папа, — надо так надо. Мы теперь израильтяне. Закон такой. Наверное. И, опустив головы, они стали мужественно спускаться по лестнице.

Вечером, страдающие, но гордые собой, Гоша с папой поднимали рюмку за рюмкой. И мама не препятствовала. А как же: заключили союз с Богом, пожертвовали частью себя. Хочу только добавить, что в Галилее, где мне пришлось пожить какое-то время, жители кибуцев демонстративно показывали свое отношение к религиозным обычаям. В будние дни на кибуцных полях уныло трудились азиатские гастарбайтеры (ну не гордым же сынам Израиля на солнце жариться).

А как суббота (работать как бы не по еврейским понятиям) — обязательно в поле выедут пара тракторов и ну гасать, только дым из труб да арбузные корки из-под колес. Ну а Гоша ни о чем не жалеет. Закон или не закон. Судьба.

8.Сан-Франциско(небольшой городок где-то в Калифорнии)

Мой кузен Миша живет в Сан-Франциско (небольшой городок в Калифорнии с населением 815 тысяч человек и площадью 121 километр квадратный) уже почти 20 лет. И вот он приезжает навестить свою маму. Мама живет в самом северном израильском городе на границе с Ливаном — Кирьят-Шмона (22 500 жителей).

В качестве развлечения повела мама Мишу покушать лучший на севере фалафель (фастфуд такой, кто не в курсе) в центр города. Купили, сидят в тени гранатовых кустиков, примеряются, как бы рот раздвинуть на толщину этой округлившейся питы. Миша уже навык так рот разевать подрастерял.

Нет, не удержусь, расшифрую. Фалафель — это такие шарики из дробленого гороха-нута со специями, обжаренные в масле. Ими наполняется лепешка-пита, туда добавляются по выбору покупателя помидор, огурец, перец острый, неострый, лук, какие-то маринованные овощи, оливки и еще с десяток ингредиентов. Все это заливается молочно-сырным соусом, острым соусом, хумусом и еще чем-то мне неизвестным.

И вот от этого шарообразного восхитительного блюда нужно исхитриться откусить кусок, стараясь испачкать меньше половины лица. Удается не каждому.

— Йоси! — вдруг закричала мама на всю площадь. — Иди поздоровайся, ко мне сын из Сан-Франциско приехал!

Йоси со скрипом затормозил всеми двумя сандалиями и радостно помчался на зов. Возможность не идти туда, куда он двигался, а вместо этого поболтать пару-десятку минут явно его не тяготила.

— Ха!!! — закричал жизнерадостно мамин знакомый. — Осим хаим?!

Что дословно переводится как «делаем жизнь», а означает что-то вроде «проводим данный отрезок своей жизни с радостью и полным ощущением счастья, не заморачиваясь прошлыми и будущими неприятностями различного размера и формы». После обычного израильского «как дела, как дети, как семья, как сам, как настроение...» минут на пять, Йоси повернулся к Мише.

— Сан-Франциско! — еще больше обрадовался Йоси. — Там у меня троюродный брат жены живет, ты его наверняка встречал! — заорал Йоси, приплясывая от радости.

В Израиле разговаривать негромко, видимо, неприлично. И даже новые иммигранты быстро осваивают эту науку и орут, как настоящие сабры. Миша несколько нервно улыбнулся и мысленно покачал головой, в которой появилась раздраженная мысль: «Они тут думают, что Сан-Франциско — что-то вроде этого сонного городишки, где каждый друг друга знает».

Йоси разгорячился, все же прочитав сомнение в Мишиных глазах: — Да точно встречал, здоровый такой, загорелый, нос немного набок, все время жует орешки, а зовут Эфраим!

Миша немного побледнел, посмотрел на скалы горы Нафтали, возвышающиеся с запада, перевел взгляд на Голанские высоты на востоке и, вздохнув, ответил: — Помню, конечно, я ему продал свою машину.

Он действительно помнил этого мужика и не мог понять, как такое может происходить. Мама только рассмеялась. Она давно жила на Святой Земле и ко многому привыкла. Да и то, сколько там того Сан-Франциска.

9. ПЕЙСАХ (От египетских пирамид до рыбалки на питу)

У Пейсаха и Пасхи общее только созвучие в названиях. Празднование Пейсаха у евреев — в честь совсем другой истории. А было это так.

Пришли евреи в Египет добровольно. И вначале были обласканы тамошним правителем. Получили хорошие земли, плодились, так сказать, и размножались. Но затем что-то пошло не так. Власть захватила другая династия, и новый фараон к чужеземцам стал относиться без всякого почтения. А наоборот — с подозрением.

И пошли гонения на евреев. Вместо постов государственных, как прежде, тяжкий труд в каменоломнях, на стройках и на полях. Практически рабство. Ну какой еврей согласится на такую жизнь? И пошел еврейский атаман Моисей к фараону. «Let my people go», — говорит, то бишь: «отпусти народ мой». А фараон ни в какую. Злой был, эксплуататор.

— Самим рабочие руки нужны, вон сколько строек грандиозных по всей стране. Вот достроите пирамиды, тогда посмотрим. Может, и отпущу.

Врал, наверное. Ну, Моисей с сожалением вздохнул и пошел, недобро оглядываясь через плечо. «Сами еще попросите на выход», — пробубнил еле слышно.

И тут начался реальный экшен и хоррор, извиняюсь за американизм. Поперли те самые десять казней египетских. Отовсюду полезли жабы, оводы, вши с клопами. Урожай сжирает саранча, скот мрет, внезапно — гром, молния и огненный град. А еще необычная темнота, язвы с нарывами и смерть первенцев. По мне, так это уже перебор.

А сильнее всего меня впечатлило наказание кровью. Вся вода у египтян превратилась в кровь. Рыбы в Ниле передохли, амбре стояло — все туристы разбежались. И пить нечего. А у евреев (ну кто бы мог подумать) вода оставалась водой. И что характерно: если воду у еврея отбирали силой, тут же она превращалась в кровь. А если покупали — оставалась водой. Тут-то бизнес у них и пошел, стали уже подумывать не уходить никуда.

Но внезапно очнулся фараон. — Гнать их, — кричит, — отсюда немедленно, от греха! А то сами все скоро окочуримся. А гастарбайтеров других найдем, вон таджиков хотя бы.

Только на дорогу и успели наторговать водичкой. Ну и бегом оттуда, пока фараон не передумал. Даже и хлеба не успели напечь, торопились потому что. А он таки воды попил и передумал. Я же говорил, злой он был какой-то. И послал войска вослед: вернуть этих гадов сюда, я им покажу кузькину мать.

Но поздно. Пред сынами израилевыми воды моря расступились, а следом за ними вновь сомкнулись. После всех предыдущих фокусов не очень-то это кого и удивило. Потом дней семь Моисей их вел до горы Синай, где были получены скрижали. Но это уже другая история.

Так что Пейсах — это праздник исхода из Египта. И в дни Пейсаха не принято употреблять ничего квасного, ну там хлеба, лепешек или пива. Из домов все это выметают, с полок магазинов убирают и едят только мацу. Так себе на вкус хлебозаменитель. А некоторые несознательные израильские граждане изворачиваются. Хлебом заранее забивают морозилки, пивом — кладовки или находят места, где всё это можно купить (достать, как говорили во времена моей юности).

Как-то утром в дни Пейсаха поехал я на рыбалку. Нашел симпатичный бочажок на оросительном канале и вперед. Таскаю небольших карпиков, клев замечательный — красота. Тут подкатывает на велосипеде пожилой марокканский дядечка в кипе и с удочкой. Он пристраивается неподалеку и забрасывает. Затем постепенно незваный сосед приближается все ближе и ближе ко мне и, в итоге, начинает бросать чуть ли не на мой поплавок. Дело в том, что у меня замечательный клев, а у него — полная тишина.

Не выдержав, дедок спрашивает: — Ты на что ловишь? — На питу (лепешка такая), — честно отвечаю я.

Он аж подпрыгнул: — Нам же нельзя питу в Пейсах!!! Я-то на мацу ловлю! — Нам нельзя (логично, как мне казалось), — ответил я, — а рыбам можно.

И тут дед начал кричать на неизвестном мне языке, размахивать руками и грозно наступать в мою сторону. Так что мне пришлось ретироваться. Еще проклянет, знаю я этих. Да и рыбы я уже наловил достаточно. Вот эту некошерную рыбу мы с аппетитом и съели на ужин. Затем, на всякий случай, я проверил кран на кухне. Вода, обычная питьевая вода.

10. ШУК (Рынок в израильском городке)

Вы знаете, что такое шук? Знатоки иврита ответят — рынок, базар. И будут отчасти правы. Представьте себе, например, Алайский базар в Ташкенте. Летом. Арбузы, дыни, гранаты, абрикосы, лимоны, помидоры, зелень, морковча, кимчи и шурданак (солёные абрикосовые косточки). Слепящее солнце, пыль, громкие выкрики продавцов и резкие пряные ароматы. Так это будет жалкое подобие шука в самом, даже небольшом, израильском городке.

По шуку идет молодая женщина. У женщин, как известно, четыре возраста: девочка, девушка, молодая женщина и молодая женщина с опытом. Обычная израильская женщина. Тёмные очки, курчавые волосы, шея, грудь в майке, талия, ноги с лодыжками и в сандалиях, и ещё попа в юбке. Сразу видно — сабра. То есть местная. Сабра — это сленговое обозначение коренных израильтян. От названия плода местного кактуса. То есть колючие снаружи и сладкие внутри. Юбка почему-то не частый гость на израильских попах. Всё больше джинсы, шорты и штаны цвета хаки. А жаль.

И девушка, и юбка привлекают большое внимание как продавцов, так и посетителей шука. Им вослед цокают языком, закатывают глаза и всячески выражают восхищение такой красотой прочими жестами и звуками. Активная жестикуляция — это часть иврита; свяжи израильтянину руки, и он с большим трудом сможет выразить свою мысль. А некоторые, особо смелые, приглашают на кофе. Что практически соответствует приглашению в постель. Женщину это не интересует. Она лениво идет между рядами сквозь шум, запахи и горячие взгляды.

Иногда она пробует дольку мандарина с прилавка или оливку из двух десятков сортов, выставленных на продажу. Сразу видно, она не голодна, просто «мэшаамэм ба пэ» (дословно — скучно во рту). Изредка она гортанно перебрасывается словом-другим с продавцами и неторопливо идет дальше. Сразу видно, сабра.

Вдруг слепящее небо раскалывается треском ракетного взрыва. Женщину почти сбивает с ног ударной волной. Она инстинктивно приседает и, не сдержавшись, выкрикивает на древнеславянском: «бл@дь них@я себе!». Затем дама приходит в себя, поправляет прическу и, восстановив осанку, невозмутимо идет дальше сквозь оседающую пыль и приходящий в себя шук. Сабра, что тут скажешь.

11. КАНИКУЛЫ (Вилла в Кирьят-Шмоне)

Шимон сидел в затрапезном баре в одном из убогих районов верхней Хайфы. Он грустно прихлебывал невкусное пиво и бездумно таращился в телевизор. Жизнь дала трещину. Разлом. Марианскую впадину. Третий месяц никакой подходящей работы. То, что предлагали, оскорбляло его тело и ранило душу. Так низко, сколько предлагали платить, Шимон себя не оценивал. Из квартиры нужно было съехать до завтрашнего вечера. Денег оставалось... нет, это уже были не деньги. Купить, что ли, водки. Или травы. Или обеих.

На экране появились кадры пустынных улиц эвакуированной приграничной Кирьят-Шмоны — небольшого северного городка, регулярно обстреливаемого из соседнего Ливана. Темные окна, пустые машины, следы попаданий ракет. Корреспондент рассказывал, что в городе почти не осталось жителей, но еще работает больничная касса, супермаркет, магазин электротоваров и, конечно, «русский» магазин.

Шимон, который на доисторической родине был просто Семен, провел в этом городке первые годы своей эмиграции. И если раньше воспоминания о тех местах вызывали картины окраины и захолустья, то сейчас перед глазами всплыли совсем другие кадры. Шимон вспоминал пикники с семьей и друзьями в лесу на горах Нафтали (из-за которых и прилетали сейчас ракеты Хезболлы), на живописных берегах Иордана, ночевки на озере Кинерет, походы за грибами в январе и рыбалку на карпа, бури и мушта. Как же было здорово.

И ему нестерпимо захотелось вернуться в то время и в то место. Хотя бы в то место. Да, это было именно то, что сейчас было нужно. Его подбросило неожиданно появившейся энергией и потащило вперед-обратно.

Шимон гнал по ночному шоссе свой старенький «Опель» и подпрыгивал от нетерпения. Денег на отель не было, но ведь весь город практически пустой. Он поживет немного в каком-то брошенном доме, вернет своей душе равновесие и с новыми силами вернется к борьбе за выживание. Похоже, он устал от этой борьбы. Нужно сделать себе каникулы.

Он проехал южную промзону и на первом же перекрестке свернул направо. Где-то здесь раньше был русский магазин. Затем он повернул налево внутрь района и тихонько покатил между четырехэтажками, оглядываясь по сторонам. В нескольких домах тускло светилось по одному-два окна. Искать себе квартиру для базирования Шимон не хотел. Нужен был дом, чтобы без соседей, да и дом для каникул подходил гораздо больше.

Как раз слева появились две приличные виллы с темными окнами. Припарковавшись, он выбрал ту, что побольше, утопавшую в зелени, и тихонько проскользнул в калитку. Сначала Шимон постучал — мол, дорогу спросить, не придумалось ничего лучше. И еще постучал, громче. Затем пошел вокруг дома, третье по счету окно поддалось.

Дом был пуст. Все получилось, удача на его стороне. И Шимон с волнением начал осмотр своих временных владений. Результат превзошел самые смелые ожидания. Холодильник был полон самыми разнообразными продуктами, частично просроченными, кладовка забита всевозможной провизией: от макарон и риса до шпрот и мясных консервов. Но главное — бар. Он был огромен и поразил воображение давно и с удовольствием выпивающего Семена. Сотни бутылок вина, ряды виски разных сортов, бренди, рома, текилы и джина, и еще разнообразные напитки, не знакомые отдыхающему.

Вот только водки он не нашел. Надо будет купить в русском магазине какой-нибудь навороченной и оставить хозяевам в качестве благодарности. Все это плавно проплывало в голове счастливчика, пока он отмокал в джакузи со стаканом чего-то янтарного в руках.

За окном громыхнуло и пронзительно завыла сирена. Умом Шимон не боялся обстрелов. Но тело непроизвольно реагировало. От каждого звука выстрела или взрыва он непроизвольно вздрагивал, а пронзительная сирена крепко сжимала сердце и еще какие-то органы. Накинув хозяйский халат, Шимон бродил по дому в слабом свете ночников и раздумывал, не свалить ли из этого замечательного места. Но один лишь взгляд на бар моментально прогнал эту малодушную мысль.

Он прислушался к легкому шелесту кондиционера в наступившей тишине и снова наполнил приятный на ощупь, прохладный стакан толстого стекла. — Не дождетесь, — подумал уже прилично поднабравшийся Семен, — харьковчане не сдаются. Поезжайте в Харьков на Благбаз или на Брехаловку и спросите, кто такой Семен, и вам расскажут, — появилась откуда-то странная мысль. Шимон захихикал и уснул.

Следующие два дня прошли одинаково. Днем отпускник выпивал, валялся в джакузи и дремал перед телевизором, во двор выходить побаивался. А ночью забирался в бассейн, окруженный зарослями рододендрона и граната. Он лежал на спине, глядя на огромные звезды, вдыхая пьянящий аромат ночных цветов. Звезды начинали кружиться, и Семена уносило куда-то далеко от обстрелов, Кирьят-Шмоны, Ближнего Востока и вообще от земли, куда-то в космос или еще дальше.

Затем он начинал стремительно возвращаться, наблюдая за приближающейся землей и маленьким голым Семеном, раскинувшим руки-ноги и все остальное посреди бассейна на чужой вилле в приграничном, обстреливаемом ракетами городке. Постепенно Шимон осмелел и практически перестал прятаться: возле дома не наблюдалось ни прохожих, ни проезжих. А обстрелы что — Элоим, как говорят в здешних краях, гадоль. То бишь Господь всемогущ. В переводе на харьковский — «не ссы, прорвемся».

Однако проводить каникулы одному становилось скучно. Не хватало общения. Хотелось рядом кого-нибудь из друзей, чтобы выпить-поговорить за политику и футбол, и юную деву для возвышенного и не очень. Или умеренно юную. У души нет возраста, а главное в деве — душа, как давно понял сам Семен, характеризующий свою возрастную категорию как «опытная молодежь».

Пора было вызывать подмогу, тем более Шаббат на носу. Узнав, что за жилье и выпивку платить не нужно, друзья откликнулись незамедлительно. Настоящие друзья — они такие. Моше (он же Мишка) с подругой Зиной, Зеев с Анькой и Орит (в прошлом Светка). Ну, Светка стала Орит, потому что «ор» — это свет; с Мишкой-Моше понятно. А вот Зеев («волк» на иврите) на доисторической родине был Федором. А так как в иврите буква «ф», стоящая в начале слова, произносится как «п», то... Было решено, что Зеев-Волк звучит лучше, чем Педор.

Шаббат встречали как положено. У бассейна на мангале жарились кошерные куриные крылышки, некошерная свиная подчеревина и полукошерное блюдо — куски печени, нанизанные на шампур вперемешку с кусочками сала. Семен гордо показывал гостям свои владения и принимал поздравления с замечательной работой — охранять хозяйскую виллу от потенциальных мародеров.

Градус напитков и праздника повышался, то есть пьянка начинала перерастать в загул. Уже надоело соображать, когда раздеваться-одеваться, до бассейна или после, и от остатков одежды единогласно было решено отказаться вообще. Мужской мат перемежался женским визгом и караоке. Хитами, исполненными многократно, было две песни: «Сюда мы влезли поздно ночью, пошел уж третий день, нам нравится здесь очень, да, Сень» Розенбаума и ивритская «Кан ноладети, кан нолду ли еладай, кан банити эт бэйти, бэ штэй ядайм» (Здесь родился я, здесь мои дети родились, здесь построил себе дом своими руками). Хотя никто из присутствующих не родился на этой земле, и вряд ли кто из них мог бы построить что-нибудь грандиозней скворечника. Но в тот момент все они чувствовали именно так, а значит, так оно и было.

Грандиозный шум и специфический дым от капающего на угли сала, видимо, дотянулся до бойцов Хезболлы на недалекой границе. И те, не поняв, что происходит, с перепуга начали палить ракетами во все стороны. Часть ракет сбивалась «Железным куполом» прямо над головами компании, часть взрывалась где-то неподалеку. Весь этот грохот сплетался с шумом и дымом неутихающей гулянки, делая всё происходящее совершенно нереальным. Казалось, вся шестерка очутилась высоко посреди облака взрывающегося фейерверка.

Наутро обитатели виллы медленно приходили в себя. Как говорится, усталые, похмельные, но довольные. Семен выглядел совершенно умиротворенным. Орит — она и в Африке Орит, даже если она Светка. Народ слегка поправлялся напитками, валяясь в тени у бассейна, скромно понатягивав хотя бы трусы. А к вечеру друзья уехали, хоть и не хотелось. У всех были какие-то дела, работы и прочая хрень.

Шимон остался наедине со всё еще полным баром и какой-то тоской. Он лежал под кондиционером у телевизора и бездумно смотрел на экран. А с экрана всё тот же ведущий из хайфского бара вещал о почти заключенном перемирии. И что чуть ли не завтра эвакуированные жители севера смогут вернуться в свои дома.

Каникулы подошли к концу. От мысли о квартире, работе и банке Семена замутило. Он выкурил оставленный друзьями косяк, затем выпил залпом стакан бренди и побрел на кухню. На кухне Шимон повернул до отказа все газовые конфорки и вернулся назад под кондиционер. Последнее, о чем он успел подумать — так кто же он такой, Шимон или Семен.

И тут за окном громко БАБАХНУЛО. Дом, казалось, подпрыгнул. Раму ближайшего окна частично вдавило вовнутрь. Шипение газа на кухне прекратилось. — Перебило газовую трубу, — догадался полуоглушенный Шимон-Семен. — Хрен там, а не перемирие! И он бодро пошел закрывать конфорки и проветривать дом. Нужно починить окно и заказать пацанам пива к Шаббату

12. ГОЛУБИКА (Трудности перевода в Канаде)

Покупали мы сегодня голубику на ферме у индусов. Вспомнился рассказ наших друзей о первом году канадской жизни. Английским они владели, как бы это сказать... ну, владели немного. Находились в процессе глубокого изучения.

Некоторые ситуации помогали им поверить в свои собственные силы. Например, озаботились они однажды покупкой штопора — вещь, несомненно, необходимая в домашнем хозяйстве, а с собой из прошлой жизни не привезли, растяпы. Зашли в подходящий магазин и давай мучить пойманного работника пантомимой и некоторыми словами по теме: ну там, вино, бутылка и все в таком духе. Паренек попался смышленый и минут через пять радостно просиял: «Ah, wine corkscrew or bottle opener!». Вот так всё просто. Винный пробкоскручиватель или бутылкооткрыватель. Простой язык, и говорить не о чем.

Саня к тому времени уже нашел какую-то работу и считался в их небольшой эмигрантской компании главным знатоком канадского языка (ну, по крайней мере, одним из них). Лето перевалило за середину, и пошел по городу слух, что можно неплохо подзаработать на сборе голубики. Вот Саша и повез трудоустраивать на индусскую ферму (в наших краях большинство фермеров — выходцы из Индии) свою жену Лену и еще одну общую приятельницу.

Встретил их там натуральный старик Хоттабыч — в чалме и с длинной, абсолютно седой бородой. Саня смело шагнул вперед и начал официальные переговоры: «My girls need job. They can work very good». И гордо показал рукой на своих спутниц. Девушки широко улыбнулись и согласно закивали головами: «Можем, можем!».

Хоттабыч, выпучив глаза, смотрел на двух молодых, симпатичных и очень легко (по случаю невыносимой жары) одетых женщин. Казалось, бедный старик просто позабыл, как нужно дышать. «Very good», — как эхо, завороженно повторил бедный индус.

«Yes», — уверенно продолжал гордый за своих спутниц Саня. «They can pick up your blueberry» (Они могут собирать твою голубику). Хоттабыч наконец-то задышал, постепенно восстанавливая нормальный цвет лица. Он с явным сожалением оторвал взгляд от новых прекрасных работниц и направился к полю, жестом позвав их следовать за собой. Так Саня неожиданно для самого себя побывал в роли сутенера, а осознал это только поздно вечером, со смехом рассказывая эту историю друзьям. Ни один индус во время всего этого происшествия не пострадал, а голубика на той ферме была просто замечательная.

13.Синагога(Канадская)

За годы жизни в Израиле в синагоге мне побывать не довелось. Разве что на развалинах синагоги, в которой Иисус проповедовал. Не то чтобы меня туда не пускали (в синагогу), я и сам не рвался. Хотя вот на похороны родной бабушки на кладбище не пустили. Я вроде и бейсболку натянул, типа с покрытой головой. Ступай, говорят, юноша, лесом, тут еврейские дядьки человека провожают. А я что, подождал, пока эти дядьки свои молитвы отпоют, к могиле бабки подошел и попрощался. Потом в эту могилу все равно ливанская катюша попала. И прах любимой бабушки развеялся над долиной реки Иордан. Судьба.

В Канаду мы прилетели весной. Старших сыновей дней через 5 отправили в школу. Это без языка совсем, вот где школа выживания. А потом неожиданно наступили каникулы. Я-то прятался на работе. А жена через неделю озвучила. Тихо так. Доходчиво, из глубины души. Мол, если мне еще нужна жена, хотя бы немного адекватная, необходимо найти лагерь для детей. Двоих. Срочно. Или всё. Пи-ц.

Я поверил. Эта троица вольных израильских юношей могла. С летними лагерями проблем не было. Вообще. Хоть тебе спортивный, хоть художественный, хоть христианский. Но, б@дь, $500 в неделю за душу юную. Я столько не зарабатывал. Но жена у меня тоже одна. Прошла со мной и 90-е, и катюши ливанские.

Добрые люди дали телефон раввина. Израильтянам, сказали, может скидку серьезную сделать на еврейский лагерь. Раввин пригласил в субботу в «синагогу» обсудить. Пригласили к 9-ти на молитву или к 10-ти, если я не в голосе. Вот как раз молиться с ними я постеснялся. Они, может, ожидают последние модные израильские приколы, а тут я. Помню только: «Барух ата адонай, ижеси на небеси». Причем, подозреваю, это из разных молитв.

Пришел в 10. Встретили классно. Усадили за стол, налили сотку и придвинули тарелку с закуской. Выпив вторую, я огляделся. Женщины — в другой комнате. Налили третью. Пожалел, что зря потратил время и не посещал синагогу в Израиле. Раввин тоже классный чувак. Сколько, спрашивает, можешь платить? А я-то уже накатил: «А давай бесплатно», — шепчу, невинно таращась. Ты, говорит, не быкуй, тут все еврейцы. И лыбится, гад.

В общем, договорились. Жену я спас. А еврейский лагерь детям не понравился. Как-то все очень уж экономно. И в синагогу я больше не ходил. Не люблю пить с утра. Не кошерно.