«Хроники общежития: путь хроника к просветлению через метафизику непонятной субстанции, грани стакана и белую горячку как путь к истине»

Глава 1

Всё это произошло на разломе эпох, где-то в глухой сибирской глубинке.

Однажды на разнарядке в отделе главного механика начальник объявил:

— Так, товарищи, у нас тут командировка назрела. Строительство школы в районе Н. Срок — три месяца. Нужен человек.

В комнате повисла тишина. Один за другим коллеги начали поднимать глаза — и все, как по команде, уставились на меня. Кто-то сочувственно поджал губы, кто-то поспешно отвёл взгляд, будто боялся, что его заподозрят в соучастии. Старый мастер Петрович, сидевший напротив, едва заметно кивнул, словно говоря: «Ну вот, парень, настал твой черёд».

Я почувствовал, как в глубине подсознания что-то ёкнуло, и тревожный озноб пробежал по спине. Понял: решение уже принято. И спорить бесполезно.

Начальник, будто не замечая этой немой сцены, бодро продолжил:

— А, Серёга! Вот ты и поедешь. Ты у нас самый молодой, энергичный, да и опыта поднабраться не помешает. Будешь там за всем присматривать.

— За чем именно? — осторожно уточнил я.

— Да за всем понемногу, — махнул рукой начальник. — За электрокомпрессором и всем, что к нему прилагается… В общем, чтоб всё работало как надо.

Кто-то из задних рядов не выдержал и хмыкнул.

Петрович тихонько добавил:

— И главное — смотри, чтобы его не пропили. Эти работяги — народ изобретательный. Вчера инструмент куда-то подевался, позавчера — запасная деталь, а сегодня, глядишь, и компрессор начнёт «ломаться» каждые два часа…

По залу прокатился сдержанный смех. Я сглотнул.

— То есть я… просто буду смотреть за компрессором? — уточнил я.

— Ну да, — кивнул начальник. — В основном за ним. Но если что не так — звони.

Старый мастер наклонился ко мне и тихо прошептал:

— Не переживай. Там, на месте, сам поймёшь, что «смотреть за компрессором» — это целая наука. Иногда он работает, когда не должен, а иногда не работает, когда очень нужно. И всегда — всегда! — кто-то очень хочет, чтобы он вдруг перестал работать совсем. Твоя задача — не дать этому случиться.

Я обречённо вздохнул. Похоже, это моя командировка мечты, где основная работа — трёхмесячное дежурство у железного ящика с мотором и знакомство с неведомыми законами стройки, где компрессор, похоже, был не просто техникой, а чем-то вроде оси, вокруг которой крутилась вся местная жизнь. И от того, будет он работать или нет, зависело куда больше, чем просто подача воздуха.

В общем, на следующий день отправился я не куда-нибудь, а в самое что ни на есть богом забытое поселение. Добраться туда можно было и на маршрутном автобусе, но в соседнее село, ехала бригада строймонтажников, и коллеги убедили: «Со своими ехать проще!»

В автобусе оказалась целая компания — мужики ехали в соседнее село строить склады. Меня прихватили по пути: «Да чего уж там, всё равно по дороге!» И вот мы тронулись — старенький «пазик» кряхтел, дребезжал и покачивался, будто сомневался: а стоит ли вообще куда-то ехать?

Пять часов пути превратились в импровизированный праздник. Едва свернули с главной трассы, мои попутчики оживились, как по команде. Из сумок полезли припасы: колбаса кольцами, хлеб буханкой, маринованные огурцы в банке и — само собой — бутылки с прозрачной жидкостью.

— Ну что, парень, приобщайся к традициям! — подмигнул мне Саня Жолобов, самый бойкий из этой компании.

Я скромно держался в стороне, но от бутерброда с колбасой не отказался — кто знает, когда ещё покормят в этом забытом богом краю?

Постепенно атмосфера в салоне становилась всё душевнее: звучали байки про прошлые стройки, а Саня принялся рассказывать всем новые анекдоты — с таким выражением лица, будто открывал великую тайну мироздания. После каждого анекдота все дружно смеялись, а потом выпивали — видимо, чтобы закрепить эффект.

По дороге мы несколько раз останавливались, все гурьбой выходили из автобуса, и праздник продолжался уже на природе. Водитель Инакентич, до этого глотавший слюну и поглядывавший на бутылки с тоской, наконец сдался — накатив штрафную, начал рассказывать, как однажды он напился до такой степени, что к нему пришла толстая женщина и, запрыгнув на грудь, склонившись, прошептала могильным голосом: «Если не перестанешь бухать, я приберу тебя к себе».

Все притихли, обдумывая услышанное. Кто‑то перекрестился, кто‑то вздохнул, кто‑то задумчиво покрутил бутылку в руках. А потом, как по сигналу, дружно согласились, что нужно меньше пить, — и выпили за это.

— За умеренность! — провозгласил Саня.

— И за то, чтобы толстая и страшная точно не приходила! — добавил дядя Ваня.

К вечеру меня торжественно высадили на окраине села — как посылку, которую наконец-то доставили. Вся команда к тому моменту была уже порядком под градусом: кто-то махал мне на прощание, кто-то пытался дать напоследок мудрый совет («Главное, сынок, с местными ладить!»), а дядя Ваня даже попытался обнять на прощание — чуть не уронил нас обоих.

Автобус, подмигнув задними фонарями и издав напоследок протяжный вздох, укатил дальше. Я остался стоять с сумкой на плече и мыслью: «Ну, здравствуй, новая жизнь! И спасибо, коллеги, за такой… насыщенный трансфер».

Глава 2

И вот стою я один. Вокруг тишина, нарушаемая разве что хрюканьем и мычанием: по улицам беззаботно бродят свиньи и коровы, будто это не село, а какой-то передвижной зоопарк. Грязные улицы, лужи с загадочным оттенком, покосившиеся заборы… Вдалеке, словно мираж в пустыне, виднеется двухэтажный каркас недостроенной школы.

Побрёл я потихоньку в сторону здания. Чем ближе подходил, тем отчётливее понимал: стройка хоть и недостроенная, но живая — где-то стучал молоток, слышаться голоса и чувствуется запах свежего дерева.

У самого фундамента, склонившись над кучей досок, возился какой-то мужчина. Он поднял голову, увидел меня и выпрямился. Так я познакомился с Азатом.

Азат оказался обрусевшим азербайджанцем, давно осевшим в России. Крепкий, жилистый, с цепким взглядом — сразу видно, человек привык решать проблемы, а не обсуждать их. Позже я узнал, что у него есть русская жена и ребёнок лет четырёх.

Я подошёл к Азату и, стараясь выглядеть уверенно, сказал:

— Здравствуйте! Я направлен сюда в командировку. И ещё — электрокомпрессор подвезут позже.

Азат замер с доской в руках, медленно опустил её на землю и удивлённо уставился на меня.

— Электрокомпрессор? — переспросил он. — И кто тебя сюда направил?

— Ну… начальство, — я слегка замялся. — Из управления.

— Первый раз слышу, — честно признался Азат, почесав затылок. — У нас тут стройка, а не шахматный турнир — лишних фигур не держим.

Я почувствовал, как уверенность покидает меня вместе с теплом в кончиках пальцев.

— И что мне теперь делать? — спросил я, стараясь не выдать панику.

— Не знаю, — пожал плечами Азат. — Пока не придумал.

— Где мне жить? — продолжил я список насущных вопросов.

— Тоже не знаю, — невозмутимо ответил он. — Потом подумаю.

Мы стояли и смотрели друг на друга: я — с растерянным видом человека, который только что оказался в чужом городе без денег и карты, а Азат — с выражением человека, который привык решать проблемы по мере их поступления, а эта явно пришла раньше срока.

Пару секунд он изучал меня, потом вздохнул и, видимо, сжалившись над моим потерянным видом, махнул рукой:

— Ладно, давай к нам в общагу. В комнату к командированным. Только учти: кровать и постельные принадлежности будут только завтра. Поспишь пока на лавке.

— Спасибо, — выдохнул я с облегчением.

— Да не за что, — хмыкнул Азат. — Это не доброта, а стратегия: если ты сейчас упадёшь от усталости где-нибудь у фундамента, мне потом придётся тебя откапывать. А у нас и так график поджимает.

Он подхватил доску и кивнул в сторону небольшого одноэтажного здания неподалёку:

— Пошли. Покажу, там, где цивилизация заканчивается и начинается выживание.

Я поспешил за ним, оглядываясь на недостроенный каркас школы. Свиньи у забора проводили меня равнодушным взглядом, словно знали что-то, чего пока не знал я.

Вот так благодаря случайной встрече с этим человеком я стал проживать не в том общежитии, куда должен был заехать, это выяснилось позже, но я уже не стал спорить с судьбой.

Здание, куда привёл меня Азат, оказалось старым, но крепким домом недалеко от объекта строительства — будто специально построенным для тех, кто готов строить что-то новое, но пока не может позволить себе комфорт.

Оно состояло из нескольких комнат. Одна принадлежала самому Азату — как главному на стройке. Рядом была вторая комната — там обитали его родственники: два брата и племянник. Ещё одна комната служила складом и запиралась на массивный замок. Там хранились инструменты, мешки с цементом, коробки с крепёжом, а ещё — продовольствие: банки тушёнки, крупы, сахар в мешках и даже пара ящиков с яблоками, которые, по словам Азата, «должны пережить зиму, если никто не прознает».

Ещё две больших комнаты предназначались для командированных и разнорабочих.

А при входе в здание располагалась большая комната вроде гостиной. Там стоял огромный деревянный стол, вокруг — лавки, потемневшие от времени и множества рук, а в углу телевизор.

— Ну вот твоё место, — сказал Азат, показывая на одну из широких лавок. — Сегодня переночуешь здесь. Кровать и матрас привезут завтра.

Я потрогал лавку. Она скрипнула так, будто предупреждала: «Не вздумай на мне спать — я и так еле держусь».

Затем, усмехнувшись, Азат добавил:

— Зато вид из окна отличный: прямо на ферму. А запах… Романтика! Особенно по утрам, когда они начинают обсуждать последние новости.

— Они… обсуждают новости? — переспросил я.

— Конечно, — кивнул Азат. — Коровы — очень социальные животные. Особенно когда покормить забыли.

Я невольно улыбнулся. Похоже, жизнь на стройке обещала быть нескучной — и, судя по всему, очень ароматной.

Позже, когда я пытался устроиться на лавке, выяснилось, что она ещё и слегка покачивается — как будто была спроектирована в расчёте на морских путешественников, привыкших к качке. А через стену доносились разговоры родственников Азата:

— Опять сахар пропал!

— Я не брал!

— А кто тогда? Мы тут одни!

— Может, мыши?

— Мыши сахар не едят...

— Эти едят, я сам видел.

Я закрыл глаза и подумал: «Ну что ж. Если через месяц я не научусь спать под мычание коров, скрип лавки и споры о сахаре — значит, я вообще ничему не научился».

Глава 3

Что касаемо трудовых резервов на той стройке, можно сказать словами героини из одного известного фильма: «А у нас текучка, така страшная, у нас текучка...».

Схема у Азата была гениальна и проста, отработана до мелочей — можно сказать, доведена до уровня народного промысла. Вместе со своими родственниками он нанимал на бирже труда людей. Это были в основном те, кому другие работодатели давали последний шанс — или не давали вовсе: бомжи с усталыми глазами и мешками под ними, зеки, недавно откинувшиеся и ещё не успевшие привыкнуть к свободе, парни с туманным прошлым и чёткими планами «завязать… после этой стройки».

Они приходили на объект, брались за работу с рвением людей, которые давно забыли, что такое регулярная зарплата. Азат распределял задачи, следил за процессом, покрикивал, подбадривал — в общем, был настоящим полководцем на поле битвы с недостроем.

Когда сдавался очередной участок — скажем, заливали фундамент или возводили первый этаж, — Азат торжественно выдавал рабочим небольшой аванс. Не столько, чтобы хватило на месяц, но достаточно, чтобы почувствовать себя богачом.

И тут начиналось самое интересное.

Ребята шли в местный магазин, закупали «на все», отмечали успех, а к утру следующего дня уже не могли ни работать, ни даже вспомнить, где они вообще находятся.

Азат, глядя на это с философским спокойствием, качал головой:

— Ну что ж… дисциплина хромает. Значит, придётся искать новых.

Он их увольнял, а сэкономленные деньги аккуратно складывал в папку с надписью «Резервный фонд». Папка, кстати, заметно толстела с каждой неделей.

Так что за те месяцы, что я жил в общежитии, народ менялся часто. В комнате для командированных то появлялся молчаливый дядя Коля с татуировкой «Свобода» на запястье, то весёлый Саня, который утверждал, что «строил все мосты от Москвы до Владивостока», то хмурый дядя Ваня, который пил только чай, но смотрел так, что чай казался крепче спирта.

Однажды я не выдержал и спросил у Азата напрямую:

— Слушай, а почему ты их так… по кругу? Неужели нельзя просто платить нормально и держать одних и тех же?

Азат усмехнулся:

— Видишь ли, — сказал он, — если платить нормально, они привыкнут. А когда привыкнут, начнут требовать ещё. Потом — отпуск. Потом — больничный. Потом — профсоюз. А у нас школа, а не санаторий.

Он отпил чаю и добавил уже серьёзнее:

— К тому же, кто из нормальных пойдёт сюда за такую зарплату? Тут работы — как на трёх стройках сразу. А так — эти люди хоть что‑то получают, крышу над головой, еду. Я их не обманываю — я даю им шанс. Просто шанс этот короткий, как рабочий день в Новый год.

Я посмотрел на него и понял: спорить бесполезно. Азат верил в свою систему, как верующий в молитву. И, что самое странное, она работала — школа росла этаж за этажом, пусть и на фундаменте из авансов и утренних раскаяний.

Зато в нашей комнате всегда было весело: каждый новый жилец привносил свою историю, свои байки, свои привычки. Кто‑то учил играть в карты, кто‑то — варить кофе на костре, кто‑то просто молчал и смотрел в окно так, будто видел там что‑то, чего больше никто не замечал.

Глава 4

Вскоре очередной этап строительства был завершён — наступил день премирования работников: Азат торжественно выдал каждому по небольшому конверту с авансом. Лица рабочих просветлели, кто‑то уже начал прикидывать, куда потратить деньги, а один из мужиков даже запел что‑то весёлое.

К утру следующего дня картина была предсказуемой: часть рабочих мирно храпела в комнате для командированных, другие бродили по селу с мутными глазами и пустыми карманами, а кто-то и вовсе исчез в неизвестном направлении. Азат, окинув взглядом последствия, только вздохнул:

— Ну что, Халладин, пора за новой партией.

И они с братом отправились в город.

В те далёкие времена процедура найма была проста и незатейлива. Азат с братом подъехали к зданию, где располагалась контора трудоустройства, остановились у обочины и, опустив стекло уазика-«буханки», громко крикнули толпе желающих:

— Кто хочет заработать? Стройка, питание, общежитие!

Желающие нашлись сразу. Кто‑то выскочил из‑за угла, кто‑то оторвался от стены, на которой грелся на солнце, а пара человек буквально вынырнула из кустов рядом — видимо, ждали именно такого предложения.

Вечером Азат и Халладин привезли группу из восьми человек. Среди них: шестеро недавно откинувшихся из зоны — все как на подбор хмурые, но готовые взяться за работу; молодой парень Юра, отставший от своего поезда и оказавшийся без документов и денег; Толя — обычный мужик, решивший подзаработать, пока был в отпуске: «Жена сказала, чтоб не болтался под ногами, вот я и подумал — почему бы не помочь людям?».

Среди шестерых зеков особенно выделялся Боря — хохмач лет сорока, большую часть жизни проведший за решёткой. Маленький, юркий, с хитринкой в глазах и вечной ухмылкой. Он первым и подал голос, едва увидев каркас здания:

— О, школа! Значит, будем учить молотки обращаться с гвоздями!

Азат усмехнулся:

— А ты шутник, однако?

— А что, начальник, без юмора тут никак. В зоне выжил благодаря шуткам, на воле — тем более! — он подмигнул мне и добавил: — Главное, чтоб зарплата не оказалась такой же смешной, как мои анекдоты.

Остальные новички молча разглядывали стройку. Кто‑то оценивал объём работы, кто‑то прикидывал, сколько дней продержится на этих условиях, а Юра, тот самый молодой парень, подошёл ко мне и тихо спросил:

— А тут хоть кормят нормально?

— Нормально, — кивнул я. — Что проешь, с получки высчитают... Но главное — держи аванс при себе подольше, чем остальные, глядишь, и до получки дотянешь.

Юра хмыкнул, а Боря тут же подхватил:

— Видал, новичок? Вот он — местный мудрец! Слушайся его, и, может, даже до пенсии доживёшь в этом райском уголке!

Азат, услышав это, только махнул рукой:

— Ладно, шутники, завтра с утра — на работу. А сейчас — расселяйтесь, знакомьтесь с общежитием. И помните: главное правило — не буянить. А то школа получится кривая, а мне за неё отвечать.

Боря изобразил строевую стойку и отсалютовал:

— Есть, товарищ командир! Будем строить прямо, жить весело, а аванс… Ну, его мы постараемся растянуть!

Так как привезли их поздно, Азат, поразмыслив пару секунд, махнул рукой и отправился в складскую комнату. Вернулся он с парой банок тушёнки, пакетом вермишели.

— Ну что, — громко объявил он, оглядывая новичков, — кто умеет готовить?

В тишине раздалось неуверенное:

— Я могу попробовать…

Это был Юра. Он шагнул вперёд, слегка смущаясь, но в глазах читалась готовность проявить себя.

— Отлично, — одобрил Азат, — плита вон там.

Юра деловито разложил продукты, включил плитку, поставил воду.

Через полчаса на столе дымилась простая, но сытная еда — вермишель с тушёнкой.

Боря, отправив в рот первую ложку, закрыл глаза от удовольствия и громко провозгласил:

— Вкусно… Отныне ты будешь баландёром!

Все рассмеялись. Юра покраснел, но улыбнулся:

— Да ладно тебе, Боря… Просто поесть надо было.

— Нет, нет, — не унимался Боря, размахивая ложкой, — талант не спрячешь. Теперь ты официально ба-лан-дёр. Ты избран!

Толя, сидевший рядом, хлопнул Юру по спине:

— Привыкай, парень. У нас тут звания раздаются быстро, а снимаются… Да никогда не снимаются!

А Боря уже придумывал новые шутки про «столовую строгого режима» и «повара с перспективой досрочного освобождения».

Так и стал Юра баландёром — кличка прилипла сразу и неожиданно, и по имени к нему, кроме меня, уже никто не обращался.

Не обошло знакомство с этой великолепной шестёркой во главе с Борей и меня. В тот же вечер, умывшись и побрившись, я подошёл к своей тумбочке и достал одеколон «Красная Москва», чтобы освежиться. Обернувшись, я увидел, как ко мне крадутся все эти шестеро — тихо, почти бесшумно, с хитроватыми улыбками на лицах.

Естественно, я растерялся и замер, не зная, что от них ожидать. Подойдя ближе, они окружили меня полукругом. Атмосфера стала какой‑то театрально‑напряжённой — будто сейчас произойдёт нечто судьбоносное.

Неожиданно Боря, ловко выгнувшись, проскользнул ко мне, выхватил флакон из рук и прочитал вслух название:

— «Красная Москва»… — протянул он с видом сомелье, оценивающего редкий винтаж. Затем обернулся к остальным и констатировал: — Так себе. Пили и лучше.

Вся шестёрка печально вздохнула, словно я только что показал им репродукцию шедевра, а они мечтали увидеть оригинал.

— Ну, в принципе, сойдёт, — махнул рукой один из них. — Да, но не для особых случаев, — возразил другой. — Ну всё равно это лучше, чем стеклоочиститель, — добавил третий с видом знатока.

Они начали оживлённо обсуждать, что у меня, мол, выбор не ахти, но в крайнем случае можно и это, и что они‑то пили вещи куда более изысканные. Говорили они об этом с таким видом, будто речь шла не об одеколоне и технических жидкостях, а об элитных сортах вина или коньяка с многолетней выдержкой.

— Помнишь, Лёха, тот лак для волос? — мечтательно произнёс один. — С фруктовыми нотками! — А освежитель с запахом хвои? — подхватил другой. — Настоящий лесной букет! — Или клей «БФ», после очистки — вступил Боря. — Нежный, с лёгкой химической горчинкой. Классика жанра!

Я стоял, всё ещё сжимая в руке пустой воздух вместо флакона, ошеломлённый этой выходкой.

Боря вернул мне одеколон, похлопал по плечу и с нескрываемой надеждой спросил:

— Слушай, у тебя лишнего не найдётся, нам бы заезд отметить...

— Нет, лишнего нету, если бы я знал про ваш приезд, обязательно бы подготовился, — отшутился я.

— Очень жаль, — выдохнул он с таким видом, будто потерял последнюю надежду.

Глава 5

Но Боря был не так прост. Этакий мелкий хищник, который нападает из-под тишка — выждав, когда жертва расслабится. За всей его весёлостью и шуточками скрывался точный расчёт, холодный и безжалостный, как у игрока, который знает все ходы наперёд.

Первой жертвой стал Юра-баландёр. Юра был из Питера, ехал в командировку — в какую-то геологическую экспедицию. На вокзале при пересадке он уснул, а когда проснулся, обнаружил, что его обокрали: пропали и деньги, и документы. Не было даже мелочи на телеграмму родным — вот так он и попал в эту компанию строителей, да ещё и в роль баландёра вписался.

Помнится, я лежал на кровати, читал книгу, когда вдруг услышал крик Бори, ворвавшегося в комнату и кричащего с восторгом:

— Леха, мне баландёр миллион проиграл!

Я поднял глаза от страниц, не веря своим ушам.

— Как? — пронеслось в мыслях. — Он сел играть в карты на деньги с зеком?

Это была такая глупость, что даже в голове не укладывалась. Позже я нашёл Юру и спросил:

— Юра, как? Зачем? Это же урки, шулера! Ты что, не понимал?

Юра покраснел, почесал затылок и тихо ответил:

— Я думал, он шутит… Ну, знаешь, по-дружески. А потом уже поздно было — Боря записал в блокнот.

Понятно, что при той зарплате в две-три тысячи отдавать миллион просто нереально. Но Боря сделал всё изящно: завёл блокнот и начал списывать долг частями.

— Баландёр, — громогласно объявлял он вечером, — подъём в четыре утра, и на ферму за молоком. Списываю пять тысяч с долга.

— Баландёр, принеси воды для чая. Ещё три тысячи в зачёт. — Баландер, почисти картошку на всех. Две тысячи. — Баландёр, подмети в гостиной. Тысяча.

И так — день за днём. Юра крутился как белка в колесе: вставал раньше всех, таскал воду, чистил, мыл, подметал, носил продукты с фермы. Боря же сидел в кресле, листал свой блокнот, ставил галочки и улыбался своей хитрой улыбкой.

Однажды я не выдержал и подошёл к нему:

— Боря, ну ты же понимаешь, что это нечестно? Он же не мог реально миллион проиграть.

Боря поднял на меня глаза, всё так же улыбаясь, жёстко ответил:

— А кто сказал, что нечестно? Мы же договорились. Он играл — он проиграл. Я ему шанс даю долг отработать. Без меня он бы тут вообще пропал — без денег, без документов. А так — занят, сыт, при деле. Это я ему помогаю, считай.

Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и добавил:

— К тому же, это хороший урок. В жизни пригодится.

Я только головой покачал. Спорить с ним было бесполезно.

А Юра… Юра старался не жаловаться. Иногда, правда, бросал на Борю взгляды, полные тихой обиды, но молчал, иногда даже начал шутить в ответ, пусть и робко.

Боря, заметив это, однажды хлопнул его по плечу:

— Ну вот, баландёр, уже характер прорезается. Вижу, не пропадёшь. Через месяц, глядишь, и долг закроем. А там — может, научу тебя в картишки играть. По-честному!

Все вокруг засмеялись. Юра тоже выдавил улыбку. А я подумал: в этой странной компании, где юмор соседствует с расчётом, а доброта — с хитростью, выжить может только тот, кто научится отличать одно от другого. И, похоже, Юра только начинал этому учиться.

Глава 6

Однажды в субботу Баха, племянник Азата, мне предложил:

— Серёга, хватит фигнёй маяться! Поехали на дискотеку в соседнюю деревню. Развлечёмся, музыку послушаем, потанцуем.

Я, признаться, колебался: перспектива так себе. В деревне, куда звали, дискотеки славились тем, что заканчивались либо дракой, либо коллективной попойкой, либо и тем, и другим сразу. Но Баха добавил веский аргумент:

— Да мы не одни будем, если что. С нами Колян и Игорь поедут. И девчонки там… Ну, прям модели, не пожалеешь...

Решили ехать на двух мотоциклах — «Минске» и «Восходе». Коля сел за руль «Восхода», я пристроился позади него, а Баха с Игорем отправились на «Минске». И тут выяснилось, что у «Минска» не работала фара.

— Ничего, — махнул рукой Баха. — Мы впереди поедем. Вы за нами, будете нам дорогу освещать. Как маяк, заблудшим душам.

Вскоре добрались до клуба. Народу было мало — человек десять. Несколько девчонок, которые завидев нас, сразу оживились: поправили юбки и вышли танцевать, явно стараясь привлечь наше внимание. Их стратегия была проста: «Если не танцуют парни, будем танцевать так, чтобы они не смогли устоять».

Постепенно начали подтягиваться местные. Некоторые парни прямо с поля — в засоленной одежде, в грязных кирзовых сапогах, с таким стойким запахом солярки, что комары облетали их стороной. Некоторые приезжали на тракторах, припарковав их рядом с клубом, глушили моторы и шли внутрь. Трактора стояли, как молчаливые стражи, а их водители уже вливались в атмосферу праздника — то есть начинали хмуро оглядывать новенького и потирать кулаки.

Поначалу всё шло мирно. Баха, Коля и Игорь, которые бывали здесь часто, сразу нашли своих знакомых и подошли к ним перекинуться парой слов. Я же, тот самый новенький, держался чуть в стороне, огляделся по сторонам и присел на скамейку у стены, разрабатывая план дальнейших действий. А план был простой: не попасть под раздачу раньше времени.

Заметил, что девчонки поглядывают на меня — украдкой, перешёптываясь и хихикая. Кто‑то косился с любопытством, кто‑то — с настороженностью. Но подойти никто не решался: все знали, что я не из их деревни, а значит, «не свой».

И тут в клуб вошёл Аркаша — рыжий парень с веснушками и в рубашке навыпуск. В руках он нёс большое ведро, от которого явственно пахло бражкой.

— С меня пристава! — громко объявил он, ставя ведро на стол рядом с диджеем. — У меня сегодня днюха! Кто не выпьет — тот враг! И, значит, подлежит немедленному изгнанию или, на худой конец, публичному порицанию.

Все оживились. Парни, которые до этого переглядывались с настороженностью, тут же потянулись к ведру. Девчонки захихикали, перешёптываясь: «Ну, теперь точно будет весело!».

Кто‑то хлопнул Аркашу по плечу:

— С днюхой, братан! Чтоб тебе здоровья, счастья и чтоб трактор не ломался!

— И чтоб тёща в гости не приезжала! — добавил другой, вызывая общий хохот. — А то она у тебя, Аркаша, как стихийное бедствие — приходит без предупреждения и оставляет после себя разрушения.

Народ начал подходить, поздравлять именинника и, разумеется, наливать себе из ведра. Кто‑то пил из кружки, кто‑то — прямо из ковшика, который Аркаша предусмотрительно положил рядом.

— Ну, за Аркашу! — крикнул Гришка, поднимая кружку. — Чтоб ему везло во всём, а особенно с девчатами!

— И чтоб девчата сами к нему бежали! — подхватил Паша, бригадир. — А если убегают — чтоб догонял! И чтоб ни одна не спряталась в стайке!

Алкоголь быстро снял напряжение. Парни стали увереннее, девчонки — раскованнее, музыка — громче.

Баха, подойдя ко мне, нагнувшись, начал говорить, стараясь перекричать музыку и шум:

— Ну что, Серёга, видишь? Теперь точно будет весело. Главное — не перебрать раньше времени. А то потом будешь утром вспоминать, как танцевал с коровой, думая, что это Валька.

В следующий момент местный диджей — парень в клетчатой рубашке, которого все звали просто Шурка, — решил сменить трек. Он щёлкнул выключателем, музыка резко оборвалась — и следующие слова Бахи прозвучали на весь танцпол отчётливо и громко:

— Ну чего стоишь, как памятник? Видал, как на тебя девчонки глядят? Хочешь, познакомлю вон с Валькой или Дашкой? Они здесь самые симпотные, за ними все местные волочатся!

Все обернулись. Девчонки замерли, потом зарделись и захихикали. Валька кокетливо поправила косу и подмигнула мне. Дашка прикрыла рот рукой, но глаза её блестели — лестно, что про них так прямо сказали.

А вот парни напряглись. Гришка, местный тракторист, нахмурился:

— Баха, а ты не охренел ли? Ты чего тут агитацию устраиваешь?

— Да какая агитация? — отмахнулся Баха. — Просто парень новенький, хочет познакомиться. А тебе с ними всё равно ничего не светит.

Валька, видимо решив, что момент удачный, подошла ко мне и улыбнулась:

— Ну что, новенький, потанцуем? Пусть эти старые пеньки облезут от зависти. А то они нам уже надоели своими рассказами, как в молодости на комбайне гоняли быстрее ветра.

— Точно, — подхватила Дашка, беря под руку Игоря. — А то они нас скоро на учёт поставят и будут отметки ставить: «С кем сегодня танцевала». И штраф выписывать за превышение лимита кавалеров!

Местные парни зароптали. Паша, один из них, шагнул вперёд:

— Девки, вы чего? Мы тут вообще-то…

— Что «вообще-то»? — перебила его Валька. — Мы что, ваши жёны? Сами решаем, с кем танцевать!

— Да мы просто… — постарался поддержать его Митя, но Дашка его оборвала:

— Просто что? Просто решили, что мы будем с вами, потому что так положено? А новенький нам больше нравится — и что? У него хотя бы рубашка не пахнет соляркой и навозом!

Споры быстро переросли в перепалки. Кто-то из парней попытался оттеснить меня от девчонок:

— Эй, новенький, валил бы ты отсюда, а то зашибём ненароком! И скажем потом, что так и было — упал, ударился головой о трактор.

— Да с чего это вдруг… — огрызнулся я.

И тут началось.

Баха, не раздумывая, шагнул вперёд и встал рядом со мной:

— Эй, парни, полегче! Чего накинулись?

— А ты чего за него заступаешься? — завопил Гришка. — Не надо возить кого попало в наш клуб!

Не успел Баха ответить, как Гришка размахнулся и хотел ударить, но тут сказалась выпитая бражка — его немного занесло, он промахнулся и зацепил стоящую рядом любопытную Маринку. Та упала на пол, затем, пошатываясь, поднялась, повернулась к столу с бражкой и пропищала писклявым голосом стоящему там мужу:

— Руся, а ты не охренел ли…

При этом она развела руками, и вся её поза говорила: «Как ты посмел допустить, что меня здесь кто‑то пальцем коснулся? Ведь я же Королева этого танцпола… »

Её муж, высокий крепыш с добрыми грустными глазами Руслан по кличке Глыба, стоявший рядом с ведром бражки и допивающий очередную порцию зелья, тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышалось: «Как же ты меня достала…» Он поставил кружку на стол, подошёл к Гришке и без лишних слов врезал ему. При этом в его взгляде читалось явное облегчение — а мне почему-то показалось, что, ударяя, он представлял, что бьёт свою писклявую жену.

Гришка отлетел и, упав на пол, ненадолго затих. Баха, признав в Глыбе неожиданного союзника, радостно протянул ему руку:

— Ну, Руся, мужик, уважаю! Давай дружить против этих…

Но в ответ получил такую же оплеуху. Руся, по-видимому, решил наказать всех, кто помешал ему наслаждаться медитацией с кружечкой бражки. Его философия была проста: если уж драться, то без разбора — как весенний град, который лупит и по сорнякам, и по рассаде.

Тут началась цепная реакция, и понеслось.

Кто-то толкнул Игоря, тот в ответ замахнулся — и вот уже всё помещение наполнилась криками, толканием и руганью. Было такое ощущение, что у всех чешутся кулаки: местные парни, подогретые бражкой и ревностью, не выдержали и начали лупить друг друга с таким энтузиазмом, будто отрабатывали норму по заготовке дров.

Девчонки, вместо того чтобы разнимать, тоже ввязывались в драку — видимо, решив, что раз уж мужчины дерутся, то и им можно. Валька, забыв про кокетство, схватила Гришку за волосы:

— Ты что, думал, я буду стоять и смотреть, как ты новенького обижаешь? А кто мне тогда новые духи подарит, а? Ты что ли..

Одна из девчонок, Ленка, так разошлась, что умудрилась заехать каблуком по голени собственному парню — тот, не разобравшись, в ответ толкнул её. Ленка, пошатнувшись, схватилась за стол и опрокинула ведро с бражкой. Но кто-то в последний момент успел его подхватить.

В этот момент диджей Шурка, до того молча наблюдавший за происходящим с высоты своего стола, вдруг встрепенулся, повернулся к магнитофону и резко включил его.

Из колонок понеслось ухабистое, разухабистое «Moskau, Moskau!» группы «Чингисхан» — с таким напором, что басы затрясли пыль с потолка.

Но вместо того, чтобы успокоить толпу, музыка только подлила масла в огонь. Ритм, будто специально созданный для хаоса, подхватил всех — и драка разрослась с новой силой. Теперь парни не просто дрались: они одновременно пытались и бить друг друга, и притопывать в такт, и выкрикивать что-то невнятное под музыку.

Музыка гремела, голоса сливались в общий гул, удары раздавались в ритме басов. В клубе становилось всё теснее — а пространство сужалось с каждой секундой.

Поняв, что места для настоящего размаха мало, вся толпа хлынула на улицу, и там разгорелась настоящая битва. Парни толкались, хватали друг друга за грудки, кто‑то падал в грязь, кто‑то пытался разнять дерущихся, но тут же сам оказывался втянут в драку. Вскоре все присутствующие разделились на два лагеря: «за нас» и «против нас». Причём деление было условным — союзники менялись местами чаще, чем пластинки у диджея.

Драка шла с переменным успехом: то одна сторона брала верх, то другая. Но вскоре все выдохлись. Парни, перепачканные в грязи, с растрёпанными волосами и в порванных рубашках, сели прямо на землю, отдышались, выпили ещё бражки из остатков ведра (которое кто‑то чудом спас) и объявили перемирие.

— Ладно, — сказал Коля, вытирая рукавом лицо. — Давайте отдохнём пять минут, а потом продолжим. А то мы ещё не всё выяснили...

— Точно, — поддержал Гришка, потирая ушибленный бок. — И главное, кто виноват, что бражка разлилась.

И вот тут началось самое интересное. После перемирия все мы начали поиски друг друга. Но так как деревня была небольшая — всего одна улица, — найти друг друга оказалось невозможно. Мы ходили туда-сюда, кричали:

— Эй, вы где?

И слышали ответ где-то впереди:

— А вы сами где?

Зайдя к кому-нибудь во двор по пути, чтобы подзаправиться вынесенным тут же самогоном, мы снова выходили на единственную улицу и вновь кричали:

— Мы вас ищем!

И тут же слышали далеко позади:

— И мы вас ищем!

Это была какая-то аномальная зона. Кто-то даже залез на крышу сарая, чтобы лучше видеть, но и оттуда никого не обнаружил.

— Может, они в клуб вернулись? — предположил Баха.

— А может, мы их уже случайно побили и забыли? — задумчиво произнёс Игорь.

Все расхохотались.

К утру народ начал расходиться. Мы с Бахой, Колей и Игорем тоже тронулись обратно. Ехали медленно, в свете первых лучей солнца, и я думал: «Ну вот, теперь я точно знаю, что такое деревенская дискотека — это когда ты сначала ищешь драки, потом ищешь противника, а в конце понимаешь, что всё это было ради того, чтобы утром с гордостью сказать: „Я был там“. ».

Баха, повернувшись ко мне, подмигнул:

— Ну что, Серёга, понравилось?

— Вечер оказался насыщен до предела, — кивнул я. — Особенно впечатлила часть с коллективной амнезией и поиском врагов на одной улице.

Баха захохотал, мотоцикл чихнул в ответ, и мы покатили домой — грязные, усталые, но довольные, как победители какого-то странного, но очень важного сражения.

Я потом ещё несколько раз ездил в ту деревню — Баха звал, да и мне хотелось посмотреть, как там дела. Но так весело уже не было. То ли бражка уже не та, то ли парни стали сдержаннее, то ли я перестал быть чужим. Всё было как-то ровнее, тише, скучнее. А та дискотека так и осталась в памяти — нелепая, шумная, грязная и до одури весёлая. И, что самое странное, — абсолютно незабываемая.

Глава 7

А вообще было скучно. Дни тянулись долго, компрессор подключали редко, два-три раза от силы за неделю, вот и приходилось мне слоняться день ото дня, помогать тем, кому делать нечего. Вечером тоже заняться было нечем: телевизор показывал два канала с помехами, книг почти не было, только и оживляли обстановку истории новоприбывших да шуточки Бори.

Но однажды директор школы, видимо сжалившись над нами, дал нам пользоваться видеомагнитофоном и несколько кассет. Мы обрадовались: хоть какое-то развлечение.

С того момента, самым любимым фильмом у Азата и его родственников стал «36 ступеней Шаолиня». Они смотрели его каждый день — по два, а то и по три раза. И постепенно все командировочные волей-неволей выучили картину наизусть: каждый эпизод, каждую реплику, каждый удар и прыжок главного героя.

По вечерам в гостиной собиралось всё наше общежитие. Азат торжественно вставлял кассету, а Боря командовал:

— Так, все по местам! Сейчас будет самое интересное — сцена в третьей камере, где мастер учит держать равновесие на бамбуковых шестах!

И начиналось. Мы смотрели, как Сань Дэ проходит через испытания Шаолиня, и каждый раз кто-нибудь обязательно комментировал:

— О, сейчас он упадёт в воду! — Нет, нет, он в последний момент схватится за шест! — А вот сейчас мастер скажет: «Терпение — ключ к силе».

И действительно, через секунду звучала эта фраза, и все удовлетворённо кивали: угадали.

Боря, конечно, не мог обойтись без шуток:

— Братцы, если мы так и дальше будем смотреть, скоро сами сможем преподавать кунг-фу. Я уже чувствую, как во мне просыпается дух Шаолиня...

Юра, который к тому времени уже смирился со своим статусом баланёера, заискивая, кивал:

— Надо составить расписание тренировок. Утром — зарядка, днём — работа, вечером — изучение философии Шаолиня по фильму. Через месяц откроем филиал монастыря прямо здесь, на стройке.

Азат только улыбался и говорил:

— Главное, чтобы школа быстрее строилась, а не монастырь. Но фильм хороший, да. Учит дисциплине.

Были и другие фильмы в коллекции: «Самоволка» и «Киборг» с Ван Даммом, «Терминатор 2» и «Хищник» со Шварцнегером, вестерны, комедии, ужасы. Но все уже привыкли, что вечер — это время «36 ступеней Шаолиня».

Однажды я попробовал предложить что-то другое:

— Может, посмотрим детектив сначала? Там хоть сюжет другой…

Боря тут же возмутился:

— Ты что, парень, с ума сошёл? Мы же ещё не до конца разобрали технику удара ладонью в седьмой сцене! Это же классика!

Халладин, не понимая подвоха, поддержал:

— Да и потом, в детективе кто виноват — сразу понятно. А тут — настоящее искусство.

Так и шло: день за днём, удар за ударом, ступень за ступенью. Мы знали фильм лучше, чем собственные биографии, могли проснуться ночью и продолжить цитату с любого места, а Боря даже начал подражать героям — то примет какую-то боевую стойку, то глубокомысленно произнесёт: «Путь к силе лежит через смирение», — и тут же расхохочется.

Зато, когда наконец принесли новую кассету — какой-то боевик про гонщиков, — это стало настоящим событием. Весь вечер обсуждали не Шаолинь, а машины, погони и трюки. Но уже на следующий день Азат привычно вставил «36 ступеней», и мы, вздохнув, устроились поудобнее.

— Ну что, — подмигнул Боря, — снова в бой. Сегодня попробуем запомнить все движения из пятой камеры. Кто ошибётся — тот чистит картошку на неделю!

Все дружно рассмеялись, а я подумал: в этой странной, шумной, неидеальной жизни есть своё очарование — даже в том, что мы уже который месяц смотрим один и тот же фильм и всё равно находим в нём что-то новое.

Глава 8

Среди зеков был один примечательный тип — Лёха БСМ (бывший сотрудник милиции), лучший друг Бори. Они частенько устраивали свои «заседания» — садились «почифирить», как они это называли. Койка Бори была рядом с моей, и Лёха всегда, без исключения, вежливо у меня спрашивал:

— Серёг, можно присесть?

Я кивал — какая разница, всё равно бы уселся, но эта формальность меня забавляла.

Сидят, значит, пьют чифир — густой, чёрный, от которого сердце стучит, будто молот по наковальне. Разговаривают, рассказывают истории, иногда играют в карты — в «двадцать одно», как подчёркивал Боря, когда я по незнанию спросил: «Играете в очко?»

— Да не в «очко», — строго поправил он меня, — на зоне так не говорят. В «двадцать одно»... А потом с острил в своей обычной манере: «Правила простые, но свои: если три раза подряд продул — рассказываешь анекдот».

Иногда они — Боря и Лёха — начинали рассказывать о тюремных понятиях. Разговор шёл неторопливо, с паузами, в которые можно было глотнуть чифира и осмыслить услышанное.

— Значит, так, — объяснял Боря. — Есть воры в законе — это вершина пирамиды. Они живут по своим законам, блюдут порядок, следят, чтобы беспредел не цвёл буйным цветом. Потом идут блатные — те, кто стремится к этому статусу, старается жить «по понятиям». А ниже — мужики. Простые зэки, которые попали сюда за какие-то проступки. Их трогать без причины — западло.

Лёха кивал и вставлял комментарий:

— Да, брат, мужиков обманывать — себе дороже. Они, может, и не авторитеты, но на зоне без них никак: они и работают, и порядок поддерживают. Беспредел над мужиками — это как против ветра плевать: рано или поздно всё обратно прилетит.

Боря продолжал:

— А есть ещё фраера. Это те, кто не принадлежит к уголовному миру. По понятиям, их можно кидать — мол, они чужие, не наши, не живут по нашим правилам. Вот я Юру-баландёра на миллион кинул — и, в общем-то, по понятиям всё чисто было: он фраер, сам на хитрость нарвался. Но — внимание! — если кидаешь фраера, делай это по правилам, а не по беспределу. Беспредел — это когда без причины, когда слабого давишь просто так. Это уже не уважение, а гниль.

Я слушал, стараясь запомнить все эти хитросплетения иерархии и правил. Лёха, заметив моё сосредоточенное лицо, усмехнулся:

— Серёг, ты так внимательно слушаешь, будто завтра на этап.

— Да нет, — ответил я, — просто интересно, как там всё устроено.

— Ну вот, — подхватил Боря, — слушай внимательно. Потом можешь смело попадать на зону — не пропадёшь после моих уроков!

— Нет, спасибо, — ответил я с улыбкой. — Лучше вы к нам.

Оба расхохотались.

Лёха был, в общем‑то, интересный человек — интеллектуал в своём роде, пока не выпьет. Любил читать — представляете? — и не детективы про ментов, а серьёзную литературу: Достоевского, Толстого, Чехова.

А потом, на вечерних посиделках, начинал пересказывать прочитанное своим дружкам. И вот тут начиналось самое интересное. Пересказ шёл на блатной фене, с такими оборотами, что непосвящённому было трудно уловить смысл.

Например, «Преступление и наказание» у него звучало так:

— Значит, пацан один, Радик, решил на мокрое пойти — бабу старую замочить. Ну, типа, бабла срубить и в люди выйти. Но фишка в том, что потом совесть его начала грызть, как блохастый пёс. В итоге он сам на себя настучал, прикинь? Вот дурак, а? Мог бы мазануться, но нет — пошёл каяться… Мораль: если уж убиваешь, то хотя бы не признавайся.

Или про «Анну Каренину»:

— Короче, тёлка одна, Анька, запуталась в любовных делах. С одним мутила, с другим крутила, а потом решила под поезд прыгнуть. Вот такая драма... Мораль: не надо крутить романы на стороне, если муж — серьёзный человек. И вообще, поезда — не средство решения проблем.

Все слушали, раскрыв рты, кивали, будто всё поняли, а кто‑то даже задавал вопросы:

— А чё, реально так всё было?

— Реально, — важно кивал Лёха. — Я ж не вру. Классика, брат, она правду говорит. И учит, как не надо делать.

Иногда он прикалывался над безграмотностью своих же. Сидят, курят, кто‑то хвастается, что читал «Каштанку». Лёха тут же встревает:

— А ты знаешь, кто её написал?

— Ну… какой‑то там… мутный тип, — пожимает плечами собеседник.

— Чехов, — строго поправляет Лёха. — Антон Павлович Чехов. И ещё «Хамелеона» он написал, и «Даму с собачкой». Ты ж, Сань, говорил, что читал — значит, должен знать. Или ты только картинки смотрел?

Санька краснеет, все хохочут, а Лёха довольно улыбается, довольный своей маленькой победой.

Бывало, что Лёха, разойдясь, начинал рассказывать своим товарищам о русских писателях, которые побывали за решёткой. Он подавал это с фирменным сарказмом — будто не рассказывал, а разыгрывал стендап перед зеками.

— А вы знали, — начинал он, — что многие наши классики не понаслышке знакомы с зоной? Не книжки писали про тюрьму, а реально сидели! Вот, например, Фёдор Михайлович Достоевский…

— Это который «Преступление и наказание»? — уточнял кто‑то.

— Он самый, — кивал Лёха. — Его арестовали за участие в кружке Петрашевского. Представляете? Писатель, интеллигент, а чуть не расстреляли! Правда, в последний момент помиловали — заменили казнь на каторгу. Четыре года в Омском остроге. И знаете, что он там написал? «Записки из Мёртвого дома» — первую русскую книгу про зону, написанную изнутри. Вот это я понимаю — опыт! Не то что наши доморощенные романисты, которые про зону пишут, а дальше КПЗ нигде не были.

Боря, слушая, ухмылялся:

— Лёх, ты так рассказываешь, будто гордишься, что Достоевский сидел.

— Да я не горжусь, я восхищаюсь! — парировал Лёха. — Человек не сломался, не озлобился, а взял и превратил опыт в искусство. Это вам не в карты в камере резаться.

— А ещё кто? — заинтересованно спрашивал кто-нибудь из слушателей. — Ну, кроме Достоевского?

— О, список внушительный, — с видом знатока продолжал Лёха. — Александр Радищев, например. Написал «Путешествие из Петербурга в Москву» — критика крепостного права. Екатерина II прочитала и сказала: «Бунтовщик похуже Пугачёва!» Посадили в Петропавловку, грозили казнить, потом сослали в Сибирь. Вот так литература может судьбу перевернуть.

— Ну, это давно было, — махнул рукой Боря. — А в наше время кто?

— Шаламов, — тут же ответил Лёха. — Варлам Шаламов — семнадцать лет на Колыме! «Колымские рассказы» — это не литература, это крик души, выжженный холодом и голодом.

Я слушал и думал: как странно, что самые честные книги о тюрьме пишут те, кто там сидел не как надзиратель, а как заключённый.

— А Бродский? — напомнил я. — Тот, что нобелевку получил?

— И Бродский! — подхватил Лёха. — Обвинили в тунеядстве. Посадили, потом сослали. А он там, в ссылке, английскую поэзию в оригинале изучал и стихи писал. Вот вам и тунеядец!

Иногда Лёха, помимо реальных писателей добавлял в свои «лекции» и вымышленных героев — например, Эдмона Дантеса. Он рассказывал о нём так подробно и с таким пафосом, будто лично сидел с ним в одной камере и помогал планировать месть.

— А знаете, — начинал он, отхлебнув чифира, — был такой моряк, Эдмон Дантес. Молодой, перспективный, жизнь только начиналась. А его — бац! — по ложному доносу в тюрьму, да не куда-нибудь, а в крытую! Пожизненно. Четырнадцать лет там проторчал, представляете?

Боря, слушая, ухмылялся:

— Лёх, ты так рассказываешь, будто он твой троюродный брат.

— Да какая разница, — отмахивался Лёха. — Суть в том, что человек не сломался! Там, в камере, он познакомился с одним попом — мудрецом, интеллектуалом. Тот его всему научил: языкам, наукам, стратегии. И главное — рассказал про клад на воле.

Саня, который до этого лениво тасовал карты, заинтересованно поднял голову:

— Клад? Это уже интереснее.

— Конечно, клад! — подхватил Лёха. — Золото, драгоценности, состояние целое. Дантес сбежал, нашёл сокровища, поменял ксиву и начал мстить. Но не просто так, а с умом: каждого своего врага он поставил перед выбором, дал шанс осознать вину. Одного довёл до разорения, другого — до позора, третьему дал возможность искупить вину. Это вам не по беспределу людей кидать, а продуманная схема.

Я слушал и думал: как ловко Лёха превращает приключенческий роман в урок «правильной» жизни по понятиям.

— А ещё, — продолжал Лёха, — он использовал разные личины: то в попа переоденется, то в лорда, то Синдбад-Морехода. Гениально! Никто не мог его вычислить. Вот бы нам так — пришёл, сделал дело, ушёл, и никаких следов.

Мы сидели, раскрыв рты, переваривая услышанное. Я хотел было поправить Лёху, сказать, что в книге всё было не совсем так, но он бросил на меня короткий взгляд — строгий, предупреждающий — и чуть заметно качнул головой: мол, не мешай, пусть слушают.

А ещё Лёха был единственным человеком в общаге, который фанател от сериала «Богатые тоже плачут». Да так фанател, что ради него даже ужин пропускал. Прибежит запыхавшийся, бросит: «Братва, тихо! Сейчас Марианна опять в обморок упадёт!» — и прилипает к экрану, забыв обо всём на свете.

Из-за этого у него постоянно случались баталии с Азатом — тем самым, что постоянно смотрел «36 ступеней Шаолиня» по вечерам. Конфликт цивилизаций, не меньше: слезливая мелодрама против брутального кунг-фу.

— Лёх, ну сколько можно? — кипятился Азат. — Эти богачи уже месяц плачут, пора и честь знать! Давай Шаолинь, там сейчас мастер Железный Кулак покажет, как надо бить в солнечное сплетение!

— Подождёт твой кулак, — отмахивался Лёха. — У Марианны сейчас важный момент: она узнала, что её отец — не её отец, а мать — не мать! Это ж драма, понимаешь?

— Драма, — фыркал Азат, — это когда тебе в драке зуб выбили, а не когда тёлка в кружевах рыдает!

Споры доходили до абсурда. Однажды Лёха даже попытался найти компромисс:

— А давай, — говорит, — я тебе объясню сюжет «Богатых» за пять минут, а потом будем вместе смотреть?

— Объяснишь? — Азат схватился за голову. — Да я лучше три смены отработаю, чем это слушать!

Но Лёха был упорен. Он даже составил график:

— Так, сегодня понедельник — значит, Марианна узнаёт правду о своём прошлом. Вторник — она теряет память. Среда — находит его… В общем, Шаолинь смотрим позже...

В конце концов Азат не выдержал. Видит — Лёха уже третий день ужин пропускает, глаза горят, шепчет что-то про «судьбу Марианны». Сжалился:

— Ладно, — махнул рукой. — Пусть плачут. Но после сразу — Шаолинь, и чтоб без возражений!

— Договорились, — кивнул Лёха, уже наполовину в мире мексиканских страстей. — Только если Марианна умрёт, я тебя прокляну.

Глава 9

По вечерам к нам в общежитие частенько заглядывали местные — с видом «да я просто мимо шёл, дай загляну, как вы тут». На деле же цель была кристально ясна: поглазеть на строителей-чудаков, послушать байки, перехватить чашку чая.

Мы уже выработали целый ритуал: скрип двери, силуэт в проёме, неизменное «Ну, чё тут у вас?» — и вот уже очередной гость устраивается на лавке, кивает на телевизор и втягивается в наш микромир. Иногда казалось, что у них там график дежурств составлен: кто сегодня идёт «проведывать городских».

Однажды явился Геннадий Макарыч — мужичок лет пятидесяти с лицом, будто высеченным топором из старого пня. Грамотность он, похоже, считал излишеством, а работу — явлением временным и непостоянным: сегодня — пастух, завтра — грузчик в магазине, послезавтра — дворник при школе. В общем, человек универсальный, как перочинный нож, только без гарантии качества и с запахом скотного двора.

Мы как раз смотрели очередную серию «36 ступеней Шаолиня» — где герои с каменными лицами летают по деревьям и бьют друг друга ногами в голову с такой серьёзностью, будто это не кунг-фу, а заседание парткома. Геннадий Макарыч присел на край лавки, уставился в экран и, видимо, увидел такое впервые. Его брови медленно ползли вверх, а рот приоткрылся в немом восхищении.

— Это чё… актёры? — наконец выдавил он.

— Нет, Макарыч, — серьёзно ответил Боря, — это документалка. Это индусы йогой занимаются. У них, понимаешь, чакры открылись — неведомые, древние. Вот они и летают. Видал, как тот, в синем, над забором перепрыгнул? Это у него седьмая чакра заработала, а у нас с тобой она, увы, спит беспробудным сном.

Макарыч кивнул, будто услышал что-то очень важное, и продолжил смотреть, периодически вздрагивая, когда на экране кто-то особенно эффектно приземлялся на голову.

Когда фильм закончился, Макарыч нахмурился, пытаясь осмыслить увиденное:

— Чакры? Это типа души?

— Хуже, — трагически произнёс Боря. — Это энергетические центры. Если у тебя чакра откроется, ты либо летать начнёшь, либо с ума сойдёшь. Третьего не дано.

Макарыч понимающе вздохнул и снова уставился на экран, ожидая продолжения.

Мы переглянулись. В глазах у всех читалось одно: пора подшутить по-крупному.

— Макарыч, а хочешь чего-нибудь поинтереснее посмотреть? — предложил я. — Не про кунг-фу, а про… ну, потустороннее?

— Потустороннее? — он насторожился. — Это типа нечисть?

— Именно! — Боря уже доставал кассету. — «Зловещие мертвецы». Классика жанра.

Включили. Первые минут десять Макарыч сидел, хмурился, иногда комментировал: «Чё они там вопят? Чё за бесовщина?» Потом на экране началось самое интересное: тени, кровь, жуткие звуки. Мы затаили дыхание, ожидая, что сейчас наш гость подскочит от ужаса и побежит прятаться под лавку.

Но нет.

Макарыч спокойно почесал затылок и вдруг сказал:

— А, это про то кладбище, да?

— Какое кладбище? — не поняли мы.

— Ну, то, что за лесом. Я ж тоже там такое видел. И не раз.

И тут он начал рассказывать — не просто историю, а целую легенду, да так, что все притихли и перестали шутить.

— Давным-давно, — начал Макарыч, понизив голос, — ещё до колхозов, ещё когда одни хутора стояли, жила тут одна женщина. Марфа её звали. Красивая, гордая, с глазами, что насквозь видят. Все мужики вокруг неё крутились, да только она ни на кого не глядела. А потом приехал к нам из города учитель — молодой, образованный, с книгами и очками в тонкой оправе. Ну, Марфа в него и влюбилась без памяти. Да только муж её, местный кулак, прознал про это. Поймал их в лесу, учителя того избил до полусмерти, а Марфу запер в сарае на три дня без еды и воды. Она, говорят, кричала так, что птицы с деревьев падали. На помощь звала, но никто не пришёл и не помог. На четвёртый день её нашли в том сарае повесившейся на верёвке.

Он сделал паузу, обвёл нас взглядом и продолжил:

— Схоронили её на том самом кладбище за лесом, но покоя она не нашла. В первую же ночь кто-то видел, как белая тень бродит между могилами. А потом стали пропадать те, кто поздно через кладбище ходил. На утро находили их — бледных, с синяками на шее, а кто и вовсе не просыпался. Говорили, Марфа мстит за то, что люди всё знали и слышали, но никто не помог. Она теперь не просто призрак — она выбирает тех, кто слаб душой или сердцем нечист. Приходит во сне, зовёт прогуляться. Ведёт на кладбище, подводит к свежевырытой могиле… и начинает душить. По-настоящему. Просыпаешься — а на горле синяки. У меня вот, — он расстегнул ворот рубахи, — тоже было. Видите?... Такие отметины потом на всю жизнь остаются.

Мы молча уставились на три тёмных пятна у него на шее. Макарыч кивнул:

— Вот-вот. Так что вы тут со своими мертвецами… Это всё кино. А то — оно вот, рядом.

А потом, когда мы уже начали переваривать услышанное, Макарыч добавил, понизив голос:

— И ещё, ребята… Не только женщина на кладбище бывает. Ещё старуха ходит по деревне — не местная, чужая. Её так в упор не видно, только краем глаза: вроде как кажется, а поведёшься посмотреть — она и исчезает. А на том месте то куст стоит, то дымка клубится. Но если не прямо глядеть, а так, боковым зрением — видишь: стоит она, смотрит злобно, будто проклинает. Кто такая — никто не знает. Но я-то знаю. Я её видел прям как вот вас видел.

— Видел? — подался вперёд Лёха, и глаза его загорелись неподдельным интересом.

— Видел, — кивнул Макарыч, обвёл нас взглядом и продолжил: — Ещё мальчишкой был. Родители уехали к родне, меня одного оставили на ночь. Сижу, значит, у печки, дрова подбрасываю. Вдруг слышу — собаки во дворе загавкали. А они так только на чужого лают. Я к двери подошёл, прислушиваюсь. И тут — бац! — дверь сама распахивается. А там она стоит. Высокая, сгорбленная, в чёрном платке, глаза — как две угольки. И тянет ко мне руки: пальцы скрюченные, длинные, будто ветки сухие…

Он сделал паузу, обвёл нас тяжёлым взглядом — мы слушали, затаив дыхание. Даже Боря не шутил: сидел, нахмурившись, и не отрывал глаз от рассказчика.

— Я отшатнулся, — тихо продолжил Макарыч, — а она шагнула вперёд и схватила меня за рукав. Тянет на улицу, в темноту. Я упираюсь, а сил нет — будто все вытекли, как вода сквозь пальцы. И шепчет: «Пойдём, мальчик, пойдём, поможешь мне…»

Мы сидели, боясь пошевелиться. В комнате стало как будто холоднее, а свет лампы — тусклее.

— Я тогда, — снова заговорил Макарыч, — вспомнил, что мать научила: если нечисть пристаёт, надо трижды перекреститься и сказать «Чур меня». Собрал все силы, вырвался, отскочил, перекрестился и кричу: «Чур меня, чур!» Она зашипела, отпрянула — звук был такой, будто угли в печи зашипели. Я дверь захлопнул, на засов задвинул. Всю ночь не спал, дрожал у печки. Утром вышел — а на пороге след босой ноги в грязи, глубокий такой, будто кто-то стоял и ждал… долго ждал.

— И что, — прошептал Толя едва слышно, — она потом приходила?

— Приходила, — кивнул Макарыч. — Несколько раз. Но я уже знал, что делать. А потом узнал от стариков: это знахарка была, людям помогала, травы знала, заговоры. Да вот только знания передать свои не смогла — внучки не захотели учиться, в город уехали. Она долго умирала, мучилась, всё кричала, что не уйдёт, пока не найдёт преемника. Так и осталась между мирами. Теперь ищет того, кто примет её силу. А если найдёт — заберёт с собой, научит всему, да только живым уже не вернётся тот человек.

— И… что теперь? — не в тему спросил Юра.

— Если она в гости постучится? — Макарыч помолчал, потом твёрдо сказал: — Ни в коем случае не пускайте. Даже если будет улыбаться, даже если скажет, что заблудилась или помощи просит. Не пускайте!

Он оглядел нас по очереди, словно убеждаясь, что мы поняли всю серьёзность сказанного.

— Некоторые рассказывают, — добавил он тише, — что иногда ночью собаки начинают лаять ни с того ни с сего. А утром во дворе платок лежит — чёрный, мокрый, будто в росе. Или следы на земле — будто кто босой прошёл, да не один раз, а кругами ходил вокруг дома. А потом начнёт пол в доме по ночам скрипеть, дышать за спиной, вещи перекладывать… В общем, ничего хорошего от встречи с ней. Лучше держаться подальше.

В комнате повисла тишина. «Зловещие мертвецы» казались детской сказкой на фоне этой истории.

Макарыч поднялся, окинул нас взглядом, полным нескрываемого удовольствия от произведённого эффекта, и пожелал — явно в насмешку — спокойной ночи. Дверь за ним закрылась с тихим скрипом, будто сама природа решила подыграть его зловещему настроению.

Но до рассвета мы чувствовали себя так неспокойно, что даже воздух в комнате, казалось, пропитался первобытным ужасом и лёгким запахом палёных нервов. Свет на всю ночь оставили гореть — словно пытались осветить не только комнату, но и все тёмные уголки собственной души.

А в туалет на улицу мы выходили исключительно группой — как спецотряд по обезвреживанию паранормальных явлений. Боря, вооружившись топором «на всякий случай», важно заявил:

— Если старуха появится, я её не убью, нет. Я ей просто объясню, что она нарушает общественный порядок и должна немедленно покинуть территорию. С применением силы, если потребуется.

Толя, самый суеверный из нас, держался за крестик так, будто это был последний спасательный круг в океане потустороннего ужаса, и шептал какую‑то молитву, которую, по его словам, слышал от бабки. Судя по интонации, молитва была примерно такого содержания: «Господи, пожалуйста, пусть это будет просто сон, и я сейчас проснусь в своей кровати, а не в объятиях злобной знахарки».

Юра, пытаясь сохранить остатки рациональности, бормотал:

— С научной точки зрения, призраков не существует. Но если она всё-таки придёт, я буду первым, кто побежит. Наука наукой, а жизнь дороже.

Я же, следуя неписаному кодексу выживания, взял на себя роль дозорного: стоял у двери, вглядывался в темноту и каждые тридцать секунд объявлял:

— Пока чисто. Но это не значит, что будет чисто через минуту.

Возвращались мы бегом, захлопывали дверь с таким грохотом, будто отбивались от орды зомби, и только тогда переводили дух. Боря ставил топор у двери, Толя отпускал крестик (но не слишком далеко), Лёха делал глубокий вдох и говорил:

— Ну что, парни, ещё один успешный выход в туалет. Записываем в актив.

А потом мы сидели, смотрели друг на друга и пытались не рассмеяться над собственной паранойей. Но смех всё равно прорывался — нервный, сдавленный, с оттенком чёрного юмора.

— Зато теперь мы знаем, — хрипло произнёс Боря, — что настоящий ужас — это не кино. Это когда ты боишься выйти в туалет ночью, потому что какая‑то бабулька хочет передать тебе свои знания по травам и заговорам.

Мы переглянулись и дружно расхохотались — громко, почти истерично, потому что смех был единственным способом не сойти с ума от всего этого. А за окном, в темноте, что‑то едва слышно скрипнуло… Или нам просто показалось. Наверняка показалось. Да. Точно.

И всё же у нас получилось отомстить Геннадию Макарычу за ту ночь позора, с призраками и синяками на горле — слишком уж бодро он нас напугал, да ещё и с видом знатока, будто мы дети малые, в страшилки верящие. А мы, между прочим, люди просвещённые: знаем, что настоящие ужасы — это когда в общаге заканчивается чай, а не когда какая‑то бабка по деревне бродит.

Через пару дней он приехал к школе на старой повозке, запряжённой рыжей кобылой с меланхоличным взглядом и ушами, которые, казалось, слушали весь мир разом — включая наши коварные замыслы. Макарыч остановил её у крыльца и начал выносить мешки — с чем‑то, не суть важно.

А мы с Бахой как раз сидели в соседней комнате и смотрели через окно. Баха прищурился, потёр руки так, будто готовился мировой заговор устроить, и хитро улыбнулся:

— Ну что, Серёга, пора восстановить справедливость? За синяки на горле и бессонную ночь в туалете группой? Помнишь, как Толя крестик сжимал, а Боря топор? Вот и пусть Макарыч теперь понервничает!

Я кивнул, стараясь не расхохотаться раньше времени.

— Но‑но, пошла! — тихо, но отчётливо прошептал Баха, едва Макарыч отошёл от повозки за очередным мешком.

Лошадь, будто только этого и ждала, лениво повела ушами, вздохнула так глубоко, будто сожалела о всех своих прошлых жизнях, и тронулась с места — медленно, с достоинством, будто и не она вовсе, а сама судьба вершит правосудие. Мы прыснули со смеху и тут же присели, чтобы нас не было видно в окне.

Макарыч, выйдя, увидел, что повозка неспешно катится прочь, и выругался:

— Тпру‑у‑у, стой, окаянная! Да что ж это ты, а?! Ты что, решила пенсию себе пораньше оформить?

Бросил мешок, догнал лошадь, подвёл обратно, забросил мешок на место и пошёл за следующим. Перед этим он всё так внимательно оглядел — землю, колёса, саму лошадь, — пытаясь понять, с чего она вдруг решила прогуляться без его разрешения. Только он зашёл в двери — мы снова за своё.

— Но‑но, родимая, — прошипел Баха, изображая деревенского знахаря, управляющего силами природы. — Порадуй дядю Макарыча!

Лошадь снова вздохнула, повела ушами и опять тронулась.

— Да что ж это такое‑то?! — донеслось снаружи. — Ты что, старая, совсем разум потеряла?! Или тебе кто‑то на ухо шепчет, что пора в бега?

Он опять бросился догонять, ворча и грозя лошади кулаком. Мы, скрючившись у окна, давились от беззвучного хохота — так, что слёзы на глазах выступили, а рёбра заболели.

Так повторилось несколько раз. Каждый раз Макарыч всё больше терял терпение, всё подозрительнее оглядывал окрестности, бормотал что‑то про «нечистую силу» и «порчу», но до истины так и не докопался. В какой‑то момент он плюнул, выругал лошадь последними словами (включая «бесовское отродье» и «неблагодарная скотина»), обмотал вожжи вокруг столба и крепко привязал её.

— Стой тут, — буркнул он, отдуваясь, — чтоб больше ни шагу без моего позволения! А то я тебя… я тебя… в суп пущу, вот!

Мы с Бахой, уже не сдерживаясь, покатились по полу от смеха.

— Ну, — отдышавшись, сказал Баха, — теперь баланс восстановлен. Он нас напугал — мы его помучили. Мир и справедливость торжествуют! И даже больше: теперь у него есть повод жаловаться на лошадь вместо нас.

— И даже лучше, — добавил я, вытирая слёзы. — Он теперь будет думать, что лошадь у него ту бабку увидела, что по деревне ходит, и та её в ученики хочет забрать.

Вечером Макарыч зашёл к нам, хмуро налил себе чаю и, глядя в кружку, пробормотал:

— Странная сегодня лошадь. Сама по себе идти начинает… Будто кто‑то ей шепчет.

Мы с Бахой переглянулись и дружно закивали:

— Да, Макарыч, бывает. Может, это… она бабку увидела. Ту самую. Ну, которая знания передаёт. Вдруг лошадь — её избранница?

Он поднял на нас глаза, нахмурился, потом вдруг усмехнулся:

— Ах вы, черти городские… Так это вы, что ли?

— Мы? — Баха изобразил невинность, достойную Оскара. — Да как можно! Это всё лошадь. У неё, видать, характер пробуждается. Или чакра открылась — седьмая, отвечающая за любовь к прогулкам без разрешения.

Макарыч на секунду замер, переваривая услышанное, потом грохнул кулаком по столу и расхохотался:

— Ну, артисты! Чакры, говоришь? Ладно, шутники. Но учтите: в следующий раз я вам тоже что‑нибудь придумаю.

— Договорились.

Впрочем призрак бабки, если и был рядом, предпочёл не вмешиваться в эту беседу.

Глава 10

Кроме обычных фильмов в коллекции были ещё и фильмы для взрослых — по-простому, порнуха. Их тоже просмотрели изначально, но в последствии прокручивали в основном — исключительно ради комментариев Бори.

Боря был главным экспертом по всем вопросам, касающимся киноискусства. Он мог с умным видом рассуждать о «режиссёрском замысле», когда на экране происходило что-то совсем уж несуразное, или громко возмущаться:

— Ну кто так двигается?! Это же не движение, это халтура какая-то!

То он наколку на плече у актёра заметит и начнёт рассуждать, что это, мол, «тюремная роза, значит, персонаж в прошлом тёмные дела творил», то позу в кадре пропарадирует с таким серьёзным лицом, будто читает лекцию по анатомии. А потом ещё и добавит что-нибудь вроде:

— Вот это я понимаю — боевое искусство! 36 ступеней Шаолиня нервно курят в сторонке!

Однажды Азат пригласил в гости местную повариху — молодую и красивую Оксану. Она была застенчивой, смущалась от любого громкого слова, но готовила так, что вся бригада ходила за ней, как заворожённая, выпрашивая добавки. Оксана принесла пирог с капустой, банку солёных огурцов и бутылку самогона, который, по её словам, «делал людей ближе друг к другу».

После просмотра традиционного фильма про 36 ступенек шаолиня, Азат предложил ей:

— А давай-ка, Оксана, посмотрим кино? У меня тут есть один очень… познавательный фильм.

Он забрал видеомагнитофон к себе в комнату, плотно закрыл дверь, и дальше всё пошло по сценарию, который никто не ожидал увидеть в нашем скромном общежитии.

Наутро Оксана выбежала из комнаты Азата — бледная, с растрёпанными волосами, торопливо поправляя кофту. Не глядя ни на кого, она схватила свою сумку и помчалась домой, бормоча что-то про «позор» и «что теперь скажет Васька».

Через полчаса раздался громкий стук в дверь. На пороге стоял муж Оксаны — Васька-бухарик, молодой парень с вечно красными глазами и заплывшим лицом. В руках у него было ружьё. Он кричал, что сейчас всех тут покончает, что «этот строитель» ответит за всё, и что он «вычистит это гнездо разврата до последнего таракана».

Мы все высыпали на улицу — кто во что успел одеться. Боря, высунувшись из окна, громко объявил:

— Граждане, начинается утренний спектакль «Месть оскорблённого мужа»! Вход бесплатный, но аплодисменты приветствуются!

Азат вышел на крыльцо — ещё сонный, в одной майке, трусах и тапочках. Он спокойно посмотрел на ружьё, потом на разъярённого Ваську и сказал:

— Ну-ка, дай-ка сюда.

И, к всеобщему удивлению, просто взял ружьё у мужчины из рук — так легко, будто это была метла. Васька опешил, покраснел, задохнулся от возмущения и побежал куда-то в сторону своего дома.

Минут через десять он вернулся — уже с другим ружьём. Та же сцена повторилась: Азат забрал оружие, вздохнул и пригласил его в дом:

— Хватит бегать. Пойдём, поговорим нормально.

Васька, немного поколебавшись, вошёл. Мы затаили дыхание. Но не прошло и пяти минут, как Васька снова выскочил на улицу — и помчался за третьим ружьём, на этот раз — за ружьём своего брата.

Когда и его Азат невозмутимо забрал, Васька схватился за топор, лежащий недалеко. Лицо его исказилось от ярости, он замахнулся…

— Вась, — спокойно сказал Азат, — ты бы лучше за женой так бегал, как за оружием. Глядишь, и повода для ревности не было бы.

Васька замер с топором на весу. Потом опустил руку, покраснел ещё сильнее, швырнул топор на землю и вдруг… расхохотался.

Постепенно страсти улеглись. Мужчины зашли в дом, сели за стол, выпили по стакану мира, обсудили погоду, цены на зерно и перспективы стройки. Позже подтянулась и Оксана — сначала стояла в дверях, хмурилась, потом села к столу, налила себе чаю и даже улыбнулась:

— Ну и натворили вы дел, мужчины… Но зато теперь все в курсе, что я пирог с капустой пеку лучше, чем кто-либо тут фильмы смотрит!

Боря тут же подхватил:

— Значит, теперь будем смотреть только кулинарные передачи! И печь пироги — много пирогов!

Все рассмеялись. Конфликт был улажен. Ружья вернули хозяину, а видеомагнитофон поставили обратно в гостиную.

С тех пор в общежитии появилась новая шутка: если кто-то начинал бурно возмущаться, ему говорили:

— Тихо-тихо, а то сейчас прибежит Васька с топором!

И все снова смеялись. А Азат в ответ только качал головой и повторял:

— Вот так, братцы, кино может и сблизить, а может и развести по разные стороны. Лучше уж «36 ступеней Шаолиня» смотреть — там хоть без ревнивых мужей со стилем ружья и топора обходится.

Глава 11

Обычно Азат или кто‑нибудь из его родни оставался в выходные на дежурство — следить за порядком и стройматериалами. Остальные в это время разъезжались по домам, навещали родных или просто отдыхали. Но в тот раз случилось небывалое: уехали все, у кого-то из родственников случился юбилей, и они все были в числе приглашённых.

Незадолго до этого на работу приняли новеньких — мужа с женой. Муж должен был помогать на стройке, а жена — готовить для всех в выходные дни, когда столовая не работает. Им оставили ключ от кладовой с продуктами и стройматериалами — как людям ответственным, да и чтобы не бегать каждый раз за разрешением взять что-то нужное.

И тут Боря начал действовать. Где-то раздобыв спиртное, он сперва наладил контакт с новенькими. Подключил к делу Толю — того самого отпускника, который всё ещё надеялся подзаработать и вернуться домой с деньгами. Боря расписал всё красиво:

— Ну что, давайте посидим по-доброму, познакомимся поближе, чтоб работа спорилась. У меня тут кое-что припасено — грех не отметить начало совместной работы!

Толя, не чувствуя подвоха, согласился. Он и сам хотел подружиться с новыми людьми. Выпили с вновь прибывшими, разговоры пошли душевные, тосты сыпались один за другим. Боря был в своей стихии — шутил, подливал, рассказывал байки про зону так, что все хохотали до слёз.

Когда новенькие уже едва держались на ногах и начали клевать носом, Боря незаметно выкрал у них ключ. Толя, захмелев, не особо вникал в происходящее. Компания из Бори и его ближайших приятелей тихо вскрыла кладовку и вынесла почти всё: мешки с крупами, банки с консервами, даже пару рулонов рубероида и ящик с гвоздями.

Добычу отнесли местным — и быстро поменяли на большое количество бутылей огненной жидкости. Когда они пришли обратно, бутылки с самогоном торчали из всех карманов, из всех сумок, они выпадали, их подбирали, они снова выпадали из непослушных пальцев, в общем, спиртного было море.

Начался пир на весь мир, Боря же, несмотря на выпитое, сохранял ясность ума и командовал процессом:

— Главное, братцы, порядок навести к приезду начальства. Ключ — обратно, следы — замести, вид — невинный!

Пьянка началась бурно и без лишних церемоний. В соседней комнате, за фанерной стеной, собралась компания — голоса, хохот и звон стаканов доносились так отчётливо, будто перегородка была не из фанеры, а из паутины. Мы с Юрой переглянулись: слышно было всё — от тостов («За удачу, чтоб не кончалась!») до споров, кто будет разливать следующий стакан.

В самый разгар веселья кто‑то, видимо, охваченный вдохновением, затянул песню — громко, фальшиво и с душой, какой обычно хватает ровно на полкуплета. Не успел певец взять следующую ноту, как раздался характерный звук — звонкий лещ от Бори, сопровождаемый его раскатистым:

— Ты что ж это, Санёк, издеваешься? Петь — это искусство, а ты воешь, как хряк перед убоем.

Компания за стеной на секунду притихла, переваривая выговор, а потом Боря, видимо решив, что без песни и праздник не в радость, взял дело в свои руки:

— Ладно, раз уж так вышло, будем делать по науке. Распределяем роли!

Он быстро раздал указания:

— Лёха, ты — солист. Помни: главное — уверенность, а не слух. Вы двое — аккомпанемент: ложки в руки и отбивайте ритм. А ты… Ты будешь губной гармошкой — расчёску в зубы и дуй, как в последний раз!

Солист, видимо смирившись с судьбой, затянул:

«В малиновке заслышав голосок, припомню наше первое свидание…»

Ложки застучали в такт, расчёска загудела, а после условного знака Бори в дело вступил хор — хрипловатый, нестройный, но зато от всей души. Пели ещё что‑то — про степь широкую, про любовь и разлуку, про дорогу дальнюю… Пока голоса не начали садиться, а пение стало прерываться кашлем.

Вскоре из‑за стены доносилось:

— Братцы, я больше не могу — связки, как у старого баяна!

— Зато душа поёт! — отвечал Боря.

Мы с Юрой сидели в нашей комнате, слушали этот импровизированный концерт и молча качали головами. Где‑то между куплетами и стуком ложек до меня дошло: в этом странном мире, где аванс уходит быстрее, чем высыхает пот на лбу, а песни поют под аккомпанемент строительных инструментов, тоже есть своя, особая гармония — грубоватая, хриплая, но живая, как сама жизнь на стройке.

Ключ конечно же подложили обратно в карман куртки новеньких, будто он там и лежал. Продукты и стройматериалы, конечно, вернуть было невозможно.

Когда вернулись Азат с родственниками, они были в шоке: кладовая почти пуста, запасы, которых должны были хватить на полгода, исчезли, а в общежитии стоял стойкий запах самогона и витал дух бесшабашного веселья.

Азат начал разбираться. Первым делом подозвал новеньких:

— Как так вышло? Кто брал ключ? Почему не сообщили сразу же?

Те растерялись:

— Мы… Мы ничего не брали! Ключ был у нас, мы его не теряли…

Тогда Боря с компанией ловко свалили всё на Толю. Тот, хоть и не был главным виновником, испугался: Боря явно дал понять, что, если он начнёт говорить лишнее, последствия будут неприятными.

— Да это ж Толя всё, — разводил руками Боря. — Он и позвал их выпить, и ключ взял, и… В общем, сам знаешь, Азат, человек он мягкий, вот и поддался искушению.

Толя стоял, опустив глаза, и молчал. Азат, конечно, догадывался, что дело нечисто: слишком уж слаженно всё вышло, слишком много следов указывало на Борю.

Он уговаривал Толю признаться, говорил, что, разберётся, по справедливости, но тот лишь качал головой. За спиной у Азата Боря показывал кулак и беззвучно шевелил губами: «Молчи, если жить хочешь».

Толя оказался меж двух огней. Азат увёл его в дальний угол общежития, положил руку на плечо и заговорил тихо, но твёрдо:

— Ну, Толя, хватит молчать. Кто всё это устроил? Ты же не мог один додуматься до такого. Говори — разберёмся, виновных я накажу лично.

Но Толя мял в руках край рубашки, смотрел в пол, губы дрожали, он не мог выдавить ни слова. Он знал: стоит назвать имя Бори — и ему не жить.

Тут к ним подошёл сам Боря. Он хлопнул Толю по спине так, что тот едва не упал, и весело воскликнул:

— Ну что, признаётся наш герой? Я же тоже хочу знать, кто это всё провернул! Мы же команда, а в команде не должно быть тайн, верно, Азат?

Азат покосился на Борю, но кивнул:

— Верно. Так кто же, Толя?

— Я… я сам… — выдавил Толя.

Боря театрально всплеснул руками:

— Да ну? Сам? И ключ у новеньких выкрал? И кладовку вскрыл? И всё продал? Да ты что, парень, ты же тише воды, ниже травы! Не верю! Кто тебя надоумил?

Он наклонился к Толе, взгляд его стал холодным, а голос — тихим, угрожающим:

— Говори. Не заставляй меня искать ответы самому.

Толя сглотнул. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от страха. Боря стоял рядом, улыбался, хлопал его по плечу, но глаза у него были жёсткие, немигающие. И в этой улыбке читалось: «Скажешь — пожалеешь».

— Я… не знаю, кто ещё… — пробормотал Толя. — Я один…

Боря громко рассмеялся, повернулся к Азату:

— Вот это упорство! Прямо герой! Но мы же знаем, что такое не провернуть в одиночку. Давай, Толя, не подводи нас. Кто был с тобой?

— Никто, — прошептал Толя, глядя в пол. — Я сам.

Боря развёл руками:

— Ну вот, начальник. Видал? Уперся, как баран. А я‑то думал, он честный парень…

Азат хмурился. Он понимал: что‑то здесь нечисто. Слишком уж невероятно всё это выглядело что бы Толя всё провернул один. Но доказательств не было. А Толя молчал, и чем дольше молчал, тем увереннее держался Боря.

— Ладно, — вздохнул Азат. — Раз ты утверждаешь, что один, значит, один. Будешь отрабатывать, пока всё не выплатишь.

Боря кивнул с серьёзным видом:

— Правильно, начальник. Порядок должен быть. А то так и до бунта недалеко.

Он подмигнул Толе, когда Азат отвернулся, и беззвучно прошептал:

— Молодец. Так держать.

Толя стоял, опустив голову. Внутри у него всё кипело от обиды и страха, но он знал: лучше так, чем навлечь на себя гнев Бори.

Глава 12

Но вскоре наступил день аванса. На этот раз остались все — и Азат, и все его родственники. Сначала всё начиналось спокойно: люди получали деньги, кто‑то считал купюры, перекладывая их из ладони в ладонь так бережно, будто это были не рубли, а яйца Фаберже, кто‑то сразу прятал их подальше — под матрас, в носок. Боря, как всегда, шутил, что «аванс — это обещание, которое работодатель даёт сам себе, чтобы ты не сбежал», и при этом подмигивал так, будто знал какой‑то вселенский секрет о природе денег и их мимолётности.

Ближе к ночи страсти начали накаляться. Такого я никогда в жизни больше не видел — и смотрящие за порядком, похоже, тоже пожалели, что остались. Они стояли в дверях, как статуи благоразумия, но уже через час их лица выражали лишь растущее недоумение, смешанное с ужасом.

Всё началось с того, что Боря торжественно объявил:

— Братцы, аванс — это праздник! А какой праздник без застолья?

И достал откуда‑то несколько бутылок самогона, завёрнутых в газету так аккуратно, будто это были музейные экспонаты. За ним потянулись и другие — кто‑то раскопал запасы, припрятанные «на чёрный день» (который, видимо, настал), кто‑то побежал к местным менять деньги на спиртное, приговаривая: «Это не пьянство, это инвестиция в хорошее настроение!»

Через час в общежитии стоял гул голосов, смех, песни — сначала весёлые, потом всё более заунывные, переходящие в монотонные завывания, будто кто‑то настраивал хор из потерявшихся душ.

А потом началось то, чего никто не ожидал. Несколько человек напились до белой горячки — и это была не метафора.

Они пили, дрались, потом мирились и снова дрались — с такой регулярностью, что можно было сверять часы. Один, размахивая табуретом, кричал, что за ним гонятся призраки, которые чего‑то требуют:

— Они думают, что я Гриша Сивый!.. Но нет, нет, я не он... Спрячьте меня — если они меня догонят, мне конец!

Другой сидел в углу и тихо разговаривал с невидимым собеседником, кивал, спорил, возмущался:

— Начальник, я тебе говорю, это не я! Это всё Крот придумал! Нет, не буду я всё это брать на себя...

Кто‑то бегал по комнатам, прячась от «преследователей», при этом громко топая и крича: «Не поймаете! Я — тень!» Кто‑то пытался строить баррикады из матрасов и коек, приговаривая: «Сейчас тут крепость будет! Ни один враг не пройдёт!» А один из рабочих, впав в экстаз, разжёг костёр прямо посреди комнаты — благо, его быстро потушили, пока не загорелось что‑то серьёзное.

Азат и его родственники стояли в дверях и смотрели на этот хаос с ужасом, собственно, как и все, кто не участвовал в этой попойке, мы явно не ожидали, что всё выйдет из‑под контроля настолько.

— Ну и ну… — пробормотал Азат. — Я думал, посидят, выпьют… А тут…

Халладин только покачал головой:

— Это не выпивка, это апокалипсис какой‑то. И, судя по всему, мы в нём главные статисты.

Ночь превратилась в смесь смеха и страха. Кто‑то хохотал до слёз над собственными шутками, которые, правда, никто не слушал, но все кивали, делая вид, что это высший пилотаж юмора. Кто‑то вдруг начинал плакать, вспоминая дом, потерянные годы — и тут же переключался на песню про «стройку века», но забывал слова и начинал импровизировать: «Ой, да гвоздь мой, гвоздь, куда ж ты упал… В сапог, говоришь? Ну ладно, пусть лежит…»

Один из рабочих залез на стол и оттуда читал стихи собственного сочинения — про стройку, про аванс, про судьбу. Стихи были настолько абстрактными, что даже он сам не мог их повторить на бис.

Другой пытался танцевать, но падал, вставал и начинал снова, при этом уверяя всех, что это новый стиль: «Это не падение, это элемент! Называется „гвоздь в полу“!»

К утру всё начало утихать. Усталость взяла своё: кто‑то уснул прямо на полу, завернувшись в куртку, как в кокон, кто‑то прикорнул на лавке, положив голову на стопку книг, будто на подушку. Боря, еле держась на ногах, подошёл к Азату и сказал:

— Ну что, начальник… Праздник удался?

Азат вздохнул:

— Удался, Боря.

— Мы старались, — ухмыльнулся Боря, и тут же, не удержавшись, упал на стул, который под ним жалобно скрипнул, но выдержал. — Главное, все живы. Ну, почти.

Когда рассвело, картина была удручающей: разбросанными вещами — куртками, шапками, ботинками; пустыми бутылками, выстроившимися вдоль стены, как армия побеждённых; пеплом от костра, покрывавшим пол тонким слоем, будто первый снег; на стене кто‑то написал углём: «Аванс — это святое!»; в углу мирно спал рабочий, обняв табурет, как любимую женщину, и бормотал: «Не отдам… это моё…»

А на подоконнике одиноко стояла банка с огурцами — единственная уцелевшая еда, и кто‑то заранее положил рядом записку: «Не трогать! Это для похмелья. Святое!»

Азат оглядел всё это и только махнул рукой:

— Ладно… Хоть крыша на месте.

Боря, всё ещё ухмыляясь, добавил:

— И то хорошо. А то бы сказали — аванс улетел вместе с крышей!

На этом строительство школы для Бори и его корешей закончилось. Юра, кстати, исчез ранее, сразу как получил аванс, — тихо, по‑английски. Да это и к лучшему для него: парень он был неплохой, просто не вписался в этот круговорот авансов, самогона и хитроумных планов Бори.

Глава 13

Вскоре и у меня тоже заканчивалась командировка. На прощание Азат пригласил меня к себе в гости — познакомить с тестем и тёщей. Ехать надо было в соседнюю деревню, примерно час пути.

К нам иногда приезжал один водитель — Лёня, на «ЗИЛе» с полуприцепом. Он возил материалы, доски, цемент — в общем, всё, без чего стройка не стройка. Но была у Лёни особенность: доезжая до конечного пункта, он просто вываливался пьяный из кабины. Как он вообще добирался — загадка, но машина, видимо, знала дорогу не хуже хозяина. Некоторые даже шутили, что у «ЗИЛа» есть встроенный автопилот «Под градусом» — и он активируется строго после третьей бутылки.

Азат решил позаимствовать автомобиль для поездки к тёще. Мы загрузили бутылок десять вина — «чтобы не с пустыми руками» — и тронулись в путь. Вино, кстати, было хорошее, — но зато по крепости могло сойти за крепкую настойку.

Всё шло неплохо, пока при подъезде к той деревне не сломалось освещение у машины. Мы остановились на обочине, достали инструменты и принялись чинить. Всё бы ничего, но ужасно раздражал местный участковый — он всё ездил туда-сюда на своём мотоцикле, поглядывал в нашу сторону, тормозил неподалёку, потом разворачивался и ехал обратно. Хорошо хоть документы не спрашивал и путевой лист не требовал.

Один раз даже подъехал — у нас аж дыхание свело, мы уже мысленно прощались с вином и свободой. Но участковый, к нашему удивлению, просто предложил помощь и даже стал помогать — причём так рьяно, что чуть не разобрал половину проводки.

— Ну что, — вздохнул Азат, протирая руки ветошью, — вроде наладили. Спасибо, командир.

— Обращайтесь, — кивнул участковый. — Только в следующий раз, если опять что-то сломается, лучше сразу зовите.

Починили машину. К тому моменту уже наступила глубокая ночь, и мы добрались до его родственников за полночь.

Азат, не теряя времени, поднял всех родственников на ноги. Тёща, женщина энергичная и гостеприимная, быстро собрала на стол: солёные огурцы своей посолки, сало, горячий хлеб, варёную картошку (рассыпчатую, как песок на пляже), маринованные грибы. В общем, всё, что нужно для настоящего застолья — иногда даже закрадывалось подозрение, что нас ждали, хотя мы нагрянули без предупреждения.

Мы сели, раскупорили бутылку и не торопясь, с тостами, начали пить. При этом неоднократно предлагали тестю присоединиться, но он лишь тоскливо смотрел, тяжело вздыхал и отказывался:

— Да куда мне, — махал он рукой, — с утра на работу. Вы уж без меня веселитесь.

Мы сидели около часа, не распив даже полбутылки. Разговоры шли неспешные: про стройку, про жизнь, про то, как раньше было и что теперь. Азат вспоминал, как начинал работать на подобных объектах, тёща подкладывала стряпню тем, кто просил (и даже тем, кто не просил), а я просто наслаждался этой домашней атмосферой после месяцев жизни в общежитии с Борей и его компанией — где вместо уюта были пустые бутылки, а вместо душевных разговоров — крики «Кто взял мой топор?!».

Но в итоге тесть не выдержал и сорвался:

— Кто же так пьёт? — с раздражением сказал он, встал из-за стола и решительно забрал у Азата бутылку. — Это же не чай, это вино! Его надо пить, а не нюхать!

И начал разливать по стаканам — так щедро, как говорится, между первой и восьмой даже муха не пролетела.

Всё остальное мы выпили минут за тридцать.

Правда, я уже почти ничего не помню после этого. Помню только, что мне было очень плохо, когда меня укладывали спать, — кто-то заботливо укрыл одеялом, похлопал по плечу и сказал:

— Ничего, утром отпустит. Ну, или не отпустит — но ты всё равно не переживай, это нормально.

Утром я проснулся от запаха жареной картошки и кофе. Голова гудела, как трансформатор на стройке, во рту было сухо, будто я всю ночь жевал цемент, но на душе — удивительно легко. Азат сидел у окна, пил чай и улыбался:

— Ну что, гость дорогой, как самочувствие?

— Жить буду, — хрипло ответил я. — Но, кажется, вчера мы немного перестарались.

— Немного, — рассмеялся он. — Зато запомнишь поездку надолго. В следующий раз, если будешь в наших краях, заезжай сразу. Без поводов, без вина — просто так.

Я кивнул. И понял, что, несмотря на все странности, шуточки Бори, авансы и приключения, эти месяцы на стройке стали для меня чем-то большим, чем просто работа. Они подарили мне знакомства, истории и даже вот такой странный, но душевный вечер в гостях у семьи Азата — после которого, правда, ещё неделю снились маринованные грибы, участковый на мотоцикле и «ЗИЛ», едущий сам по себе.

Глава 14

Перед самым моим отъездом в этой деревне случилось событие, которое местные потом ещё, наверное, долго вспоминали. Администрация пригласила в гости почётного гостя — писателя из областного центра, в честь которого была названа школа. Писатель, судя по всему, был не то, чтобы очень известный — скорее «многообещающий» уже лет тридцать, но для деревни и это было событием уровня приезда президента.

Народу собралось — наверное, вся деревня. Все нарядились: женщины в «вечерние платья» в которых ездили в соседний клуб, на сеанс индийского кино, мужики в пиджаки, которые последний раз одевали на свою свадьбу.

И вот — кульминация. На ещё далеко незаконченную школу торжественно прикрепили мемориальную доску. Доска, которую повесили, смотрела на мир с выражением усталого скепсиса, будто сама не верила в происходящее.

Писатель, пухленький мужчина в очках с толстыми стёклами, перерезал ленту — причём лента была такая старая, что порвалась сама, едва он к ней прикоснулся. После этого его начали водить по недострою.

Выглядело это до того забавно, что я едва сдерживал смех: стены ещё не оштукатурены, торчат арматура и провода, мусор кругом — пустые банки, кирпичи, какие‑то тряпки, — а его всё водят и рассказывают с пафосом, какие тут будут классы, лаборатории, актовый зал с хрустальной люстрой (которой, конечно, никогда не будет).

— Вот здесь, — вещал директор школы, размахиваясь руками, — будет кабинет литературы! Где юные умы будут постигать ваше творчество!

Писатель кивал, улыбался, но в глазах у него читалось: «Боже, куда я попал…»

— А здесь — кабинет информатики! — продолжал председатель. — Современные технологии, всё по последнему слову!

При этом под ногами хрустел битый кирпич, а в углу мирно спал местный кот, явно не впечатлённый перспективами цифровизации.

Тем временем рядом организовывался банкет — с размахом, достойным хотя бы и не писателя, а того бычка, которого привели на убой. Натянули навесы (один из них тут же начал заваливаться, но его подпёрли лопатой), сколотили по‑быстрому длинные столы и лавки — такие шаткие, что сидеть на них можно было только с чувством тревоги не потерять равновесие.

Забили бычка — нажарили шашлыков, притащили самогонки (которая, по слухам, была настолько крепкой, что могла растворить ложку), разложили солёные огурцы, сало, хлеб, солёные грузди — в общем, всё честь по чести. Даже музыку завели: старенький магнитофон хрипел что‑то про любовь и родину, периодически зажёвывая кассету.

Нас, строителей, тоже пригласили — и, в общем, совпало так, будто прощались со мной. Гуляли всю ночь, но без фанатизма, но и не скучали: то есть- то нет музыки, то кто‑то начинает петь, то вдруг засыпает прямо за столом, то вспоминают, что надо ещё тост сказать писателю, а тот уже тихо сидит в уголке, зажавшись, и мечтает о побеге.

Один из сельчан, изрядно набравшись, полез к писателю за автографом — и попросил расписаться прямо на банке из‑под самогона.

— Это же на память! — убеждал он. — Потом внукам покажу: вот, мол, сам писатель расписался!

Писатель улыбнулся сквозь зубы и написал: «Желаю трезвости и благоразумия». Сельчанин, не заметив иронии, радостно закивал:

— О, хорошее пожелание!

Кто‑то предложил сыграть в «угадай строчку из произведения», но выяснилось, что никто из присутствующих не читал ни одной его книги. Тогда перешли к «угадай, сколько гвоздей в мешке» — и тут уж азарт был настоящий.

К утру навес начал трещать, один из столов рухнул под весом закусок и трёх мужиков, но все только рассмеялись:

— Зато теперь понятно, где слабые места! Надо укреплять! — крикнул кто‑то, и все одобрительно загудели, как будто это был гениальный строительный совет.

Под утро, когда небо начало сереть, а самогон — заканчиваться, писатель тихонько собрал вещи и ускользнул к машине. Глава администрации, едва держась на ногах, махал ему вслед:

— Приезжайте ещё! Когда мы школу достроим!

— Лучше не надо, — пробормотал писатель, усаживаясь в машину.

А мы ещё сидели, доедали остывший шашлык, допивали остатки и смеялись — не над писателем, нет, а над всей этой нелепой, шумной, тёплой деревенской жизнью, которая всегда найдёт повод для праздника, даже если повод — это недостроенная школа и гость, который явно жалеет, что приехал.

На следующий день я уехал. Уезжал с лёгким сожалением, что всё закончилось, с улыбкой на лице и твёрдым убеждением: если, когда‑нибудь буду писать книги, то одна из них точно будет о том времени... «Как я побывал на строительстве школы, которую так отстроенную и не увидел...».