Хроники Нантакета: Призраки пьяных матросов, гвоздь в пятке и колыбельная для Элспет

Глава 1

Глава 1.

Качка. Снова качка. Желудок Эрнеста болтался где-то у горла. Рвота давно закончилась, осталась только едкая, жгучая желчь. Дерево под ногами скрипело. Нет, оно визжало. Как свинья, которой вспарывают брюхо.

Вода повсюду. Мокрая шерсть. Воняет. От Мэри пахло прелым. От ее дыхания смердело старым погребом.

— Эрнест... — она кашлянула. Булькающий звук. Словно мокрую тряпку рвут пополам. — Элспет... держи ее...

Он держал. Пальцы свело судорогой. Девочка была легкая, как птичья кость. Сжимала свою куклу. Кукла из пеньки, провонявшая дегтем.

Удар. Торговая шхуна «Утренняя Звезда» рухнула в провал между волнами. Эрнеста швырнуло на переборку трюма. Плечо хрустнуло. Боль стрельнула острой иглой. Некогда думать о плече. Надо держать Элспет.

Наверху матросы орали матом. Вода хлестала через неплотно закрытый люк. Холодная. Ледяная. Прожигающая кожу до самых костей.

Почему мы здесь? Мысль билась в черепе, как запертая муха. Сбежали от долгов. Ливерпуль. Ростовщик с кривым носом. Три медяка в кармане. Три. Надо пересчитать. Нет, потом.

Ботинок жмет. Гвоздь в правом каблуке вылез. Опять. Трет пятку. Надо забить. Обязательно забить, как только сойдем на берег. Если сойдем.

Еще один удар волны. Сундук с чьими-то пожитками сорвался с креплений. Полетел через трюм. Снес голову какому-то толстяку. Кровь брызнула на доски. Темная в полумраке.

Мэри снова зашлась кашлем. Крапинки на ее губах. Красные. Плохо. Очень плохо. Эрнест притянул жену и дочь ближе. Сгреб их в охапку. Они вжались друг в друга на мокрых досках, образуя единый, дрожащий комок плоти и мокрой шерсти.

— Почти приплыли, Мэри. Нантакет. Город китобоев. Там есть работа для бондаря. Я сделаю бочки. Много бочек. Найдем себе угол. Купим угля. Согреемся. — Эрнест бормотал это в темноту. Не жене. Себе.

Он закрыл глаза. Шторм ревел. Это был не ветер. Это был сплошной, тяжелый гул. Вода пыталась их раздавить. Океан не злился. Океану было просто плевать. Он пережевывал шхуну, как гнилой орех.

Стук-стук.

Три медяка в кармане. Липкие от пота.

Ночь длилась целую вечность, измеряемую ударами волн о борт и влажными хрипами Мэри. Эрнест проваливался в забытье и снова выныривал из него, когда ледяная вода заливалась за воротник.

А затем качка изменилась. Она не исчезла, но стала более плавной, ленивой. Вой ветра перешел в глухой, ровный гул снастей.

Эрнест открыл глаза. Трюм был залит слабым, бледным светом, пробивающимся сквозь щели в люке.

— Стихло... — прошептал он сухими, потрескавшимися губами. Мэри слабо кивнула на его плече. Элспет молча моргала, глядя на свою мокрую куклу.

Люк наверху со скрипом откинулся. В трюм хлынул свежий, студёный воздух.

— Эй, пассажиры! Выползайте, если живы! Земля! — крикнул сверху охрипший матрос.

Эрнест с трудом расцепил затекшие руки. Он помог Мэри подняться. Ее ноги подкашивались. Элспет ухватилась за подол его куртки. Они медленно, поскальзываясь на рвоте и лужах крови, потянулись к трапу.

Когда они выбрались на палубу, солнце ударило по глазам.

Оно было ярким, холодным и безжалостным. Штормовые тучи разорвало, открыв лоскуты бледно-голубого неба. Океан всё еще тяжело вздымался свинцовыми холмами, но ярость его ушла.

Эрнест прищурился, вглядываясь в горизонт.

Там, разрезая линию воды, возвышался Нантакет. Город торчал из океана, как гнилой зуб мертвеца. Лес черных мачт перечеркивал небо. В ясном утреннем свете город не выглядел спасением. Солнечные лучи лишь безжалостно высвечивали грязные крыши, закопченные кирпичные трубы печей-триподов и сальную, желтоватую пленку, покрывавшую воду в заливе.

Шхуна медленно, со скрипом входила в порт. Запах ударил в лицо. Не свежесть моря после шторма. Вонь. Разлагающийся китовый жир. Аммиак. Свиной навоз и тухлая рыба. Запах был настолько густым, что Эрнесту показалось, будто он жует его. Он оседал на языке жирной пленкой.

Мэри закашлялась, прикрывая рот грязным платком. На белой ткани снова остались красные точки.

Трап с грохотом опустился на пирс. Эрнест подхватил жену, крепко сжал руку Элспет и шагнул на твердую землю.

Но земля не казалась твердой. Она раскачивалась. «Морские ноги» обманывали мозг.

Вокруг бурлил хаос. Нантакет не обратил внимания на прибытие очередного куска дерева с беженцами. Грузчики с голыми, покрытыми татуировками и шрамами торсами тащили тяжелые, лоснящиеся от жира бочки. Кто-то орал на французском. Проехала скрипучая телега, груженная окровавленными кусками китового мяса, оставляя за собой багровый след.

Справа двое матросов били друг друга по лицам железными кружками. Слева портовая девка с язвами на подбородке громко торговалась с одноногим гарпунером. Нищета, пот и агрессия. Толпа давила.

Эрнест замер. Куда идти? Три медяка. Мэри дрожит. Гвоздь в пятке прорезал кожу до крови. Он чувствовал липкую влагу в ботинке. Надо забить гвоздь.

Кто-то дернул его за мокрый рукав куртки.

Эрнест опустил взгляд. Перед ним стоял мальчишка. Лет десяти, не больше. Одет в мешковину. Лицо измазано сажей. Передних зубов нет. На шее болтался кусок гнилой веревки.

— Эй, миштер! Ш-ш-швежие люди? С Ливерпуля? — зашипел мальчишка, шепелявя и брызгая слюной. — Дай пож-ж-жрать, миштер! Хоть корочку!

— Нет еды. Иди своей дорогой, — Эрнест попытался отодвинуть пацана, но тот прилип как пиявка.

— А угол ищете? Жилье? Вижу, что ищете! Тетенька ваша ш-ш-шовшем плоха! Синяя вш-ш-шя! — мальчишка ткнул грязным пальцем в сторону Мэри. — Не ш-ш-шуйтесь в гостиницы! Там сдерут в три ш-ш-шкуры! И клопы! Большие, как крабы!

Эрнест замер. Жилье. — Где дешево?

Мальчишка хитро прищурился. — Медяк, миштер. Дай медяк, и я отведу.

Три медяка. Останется два. Эрнест полез в карман. Пальцы дрожали. Он вытащил одну липкую монету. Протянул пацану. Тот выхватил медяк с проворством чайки, мгновенно попробовал его на моляр и сунул за щеку.

— Пошли! За мной, ш-ш-швежие люди! Идите ровно, в навоз не ш-ш-ступайте, тут ш-ш-швиньи болеют!

Он потащил их за собой сквозь толпу. Эрнест крепче обнял Мэри. Элспет спотыкалась, но шла.

Они уходили с пирса вглубь Нантакета. Узкие улицы. Стены домов черные от копоти. Под ногами хрустели белые куски. Эрнест опустил глаза. Это были не камни. Улицы были замощены китовыми костями.

Гвоздь в ботинке пульсировал болью при каждом шаге.

Хруст костей. Боль в пятке. Кашель Мэри.

— Ш-ш-шюда, миштер! Контора Кобба! — мальчишка указал на покосившуюся деревянную дверь с выцветшей вывеской. — У него еш-ш-шть дома на Тресковом тупике! Дешевле только в могиле! Ш-ш-шпасибо за медяк, миштер!

Мальчишка развернулся и нырнул в грязный переулок, растворившись в толпе.

Эрнест стоял перед дверью. Жилье. Крыша. Он посмотрел на Мэри. Она прикрыла глаза, тяжело дыша.

Надо зайти. Взять ключ. Найти молоток. Забить этот проклятый гвоздь. Эрнест толкнул дверь.

Глава 2.

Дверь конторы Кобба открылась со звуком, похожим на стон висельника.

Внутри было темно. И жарко. После промозглого ветра с залива этот жар ощущался как удар мокрой подушкой по лицу. Пахло табаком, сургучом и плесенью.

За конторкой, заваленной пожелтевшими расписками и векселями, сидел человек. Мистер Кобб походил на раздувшуюся жабу, которую забыли на солнцепеке. Его шея плавно перетекала в плечи, образуя единый массивный воротник из жира. Маленькие свиные глазки-бусинки ощупали вошедших.

— Чего надо? — прохрипел Кобб, не вынимая изо рта трубку. Пепел упал на бумаги. — Милостыню не подаю. Для нищих есть работный дом в конце улицы.

Эрнест выпрямился. Нога ныла. Гвоздь. Надо терпеть. — Я бондарь. Ищу жилье.

Кобб презрительно фыркнул. Он посмотрел на трясущуюся Мэри, потом на тощую Элспет. — Бондарь. В Нантакете бондарей больше, чем крыс в трюме. Платить чем будешь? Я в долг не сдаю.

Эрнест сунул руку в карман. Два медяка. Липкие. Он выложил их на конторку. Монеты звякнули глухо.

Кобб посмотрел на медь. Скривился. — Два медяка? За это я даже собачью будку не сдам. Проваливай.

— Мне сказали... — Эрнест сглотнул. В горле пересохло. — Мне сказали, у вас есть дома на Тресковом тупике. Дешевые.

При упоминании Трескового тупика глаза Кобба на секунду сузились. Он вынул трубку изо рта. Взгляд его стал цепким, оценивающим. Он снова посмотрел на бледную Мэри. На девочку.

— Тресковый тупик... — Кобб почесал подбородок. Звук был похож на скрежет наждака. — Есть там один дом. Номер семь. Давно пустует. Сыроват. Но за два медяка...

Он замолчал, словно взвешивая что-то. — За два медяка пущу на неделю. Дальше — по шиллингу. Не заплатишь — вышвырну на улицу вместе с твоей больной бабой. Понял?

— Я найду работу, — твердо сказал Эрнест.

Кобб сгреб монеты своими толстыми, похожими на сосиски пальцами. Бросил их в ящик стола. Вытащил тяжелый, ржавый железный ключ. Бросил на конторку.

— Тресковый тупик. Вниз по улице, за скотобойней. Дом с синей дверью. Если там остались вещи прошлых жильцов — выкинь на улицу. И не смей жечь мои половицы вместо дров!

Эрнест схватил ключ. Он был холодным. Тяжелым. — Пошли, Мэри. Пошли. У нас есть дом.

Они вышли из конторы. Ветер снова ударил в лицо. Мэри закашлялась. Сильнее, чем раньше. Красные пятна на платке становились больше.

Они побрели вниз по улице, как сказал Кобб. Мимо таверн, откуда несло перегаром и кислой брагой. Мимо кузниц. Мимо скотобойни. Запах крови здесь был свежим, металлическим.

Улица становилась уже. Дома жались друг к другу, словно пытались согреться. Темно. Сыро.

Возле водостока, прямо в луже, сидел человек.

Одет в грязное тряпье. Пальто из собачьих шкур. Половина лица скрыта под глубоким капюшоном. Он что-то жевал. Громко, с хрустом.

Эрнест попытался обойти его. Нога скользнула по рыбьим потрохам. Гвоздь впился глубже. Эрнест зашипел от боли.

В этот момент старик у водостока поднял голову.

Капюшон сполз назад. Эрнест замер.

У старика не было левой половины лица. Только жуткий, стянутый, блестящий рубец. А там, где должен был быть глаз... там зияла темная дыра.

Внутри дыры что-то шевелилось.

Маленькая, бледно-розовая хитиновая клешня высунулась из глазницы. Она держала кусок гниющей рыбьей требухи. Клешня аккуратно, почти деликатно засунула требуху обратно в темноту черепа. Раздалось тихое чавканье.

Эрнест почувствовал, как к горлу снова подкатывает желчь.

Старик уставился на него единственным, мутным, как у вареной рыбы, правым глазом.

— Идешь в тупик, паря? — прохрипел старик. Голос его скрипел, как корабельные снасти перед бурей.

— Отстань, старик. Нам не до тебя, — Эрнест потянул Мэри за руку.

Но старик внезапно выбросил вперед руку с обрубленными пальцами и вцепился в штанину Эрнеста. Хватка была ледяной. Невероятно сильной.

— Ты взял ключ от седьмого дома, ведь так, — старик не спрашивал. Он утверждал. — Я видел, как вы вышли от Кобба. Кобб — жирная гнида. Он сдает этот дом только тем, кто приехал недавно. Тем, у кого за душой не гроша. Тем, кто не знает.

— Не знает чего? — Эрнест попытался вырвать ногу. — Отпусти!

Старик подался вперед.

— Дом болен, паря, — зашептал старик. Его глаз лихорадочно блестел. — У него корабельная одышка. Дерево там кашляет. В стенах сидит сырость, которая чернее ночи. А доски... доски гниют изнутри, словно у них сифилис.

— Мне плевать на гниль. Я плотник. Я бондарь. Я всё починю, — рявкнул Эрнест. Гвоздь в пятке стрелял болью в самый мозг.

— Ты не починишь то, что уже мертво! — старик дернул штанину так, что Эрнест едва не упал. — Те, кто жил там до тебя... они не съехали, паря! Они просто сгнили вместе с домом. Но они всё еще там! Команда «Ржавой Чайки». Они утонули десять лет назад, а доски шхуны прибило к берегу и из этих досок ентот дом сколотили. Тепереча, души ентих бедолаг там обитают.

Мэри испуганно прижалась к мужу. Элспет смотрела на старика широко открытыми глазами, прижимая к себе пеньковую куклу.

— Отстань от нас, сумасшедший! — Эрнест пнул старика по руке. Хватка ослабла.

— Они всегда пьяные! — кричал им вслед старик, когда Эрнест потащил семью прочь. — Они вечно пьяные, паря! Они будут блевать эктоплазмой на твой стол! Они будут орать похабные песни, пока у твоей девчонки кровь из ушей не пойдет! Не ходи туда! Верни ключ Коббу! Лучше спать в канаве!

Клешня в глазнице старика снова высунулась и угрожающе пощелкала в воздухе, словно подтверждая его слова.

Эрнест не оборачивался.

Сумасшедший. Просто местный пьяница с белой горячкой. Город полон таких. Призраки. Вечно пьяные матросы. Бред.

Он думал только о тепле. О том, что Мэри нужно лечь.

Они свернули за угол.

Тресковый тупик.

В самом конце кривой, грязной аллеи стоял дом. Он был узким, двухэтажным и покосившимся на правый бок. Доски обшивки почернели от времени и влаги. Дверь когда-то была синей, но теперь краска облупилась, свисая грязными струпьями.

Дом выглядел так, словно его вырвало на берег после долгого плавания.

Эрнест подошел к двери. Вставил ржавый ключ в замок. Ключ повернулся с тяжелым, влажным скрежетом.

Эрнест толкнул дверь. Она подалась с тихим, протяжным скрипом, похожим на долгий выдох больного человека.

Из темноты коридора пахнуло кислым элем, плесенью и застарелым, прогорклым табаком.

— Мы дома, Мэри, — глухо сказал Эрнест.

Он перешагнул порог. Ботинок чавкнул. Гвоздь впился в пятку. Завтра. Он забьет его завтра. Сначала нужно пережить эту ночь.

Глава 3.

Темнота в доме номер семь была густой. Осязаемой. Как грязная вода в трюме.

Мэри уснула почти сразу. Упала на продавленный матрас в углу, накрылась своим мокрым шерстяным платком. Кашляла во сне. Тихо. С бульканьем.

Элспет сидела на полу. Прижимала куклу. Глаза в темноте блестели. — Спи, — бросил Эрнест.

Сам не спал. Сидел на кривом табурете. Ботинок снял. Носок в крови. Пятка пульсирует. Надо найти камень. Забить этот проклятый гвоздь.

В доме было тихо. Слишком тихо для Нантакета. Только снаружи выл ветер, да где-то далеко лаяла осипшая собака.

Иногда половицы скрипели.

Скррр... Кррр...

Словно дом переминался с ноги на ногу. Словно ему было тесно. Стены вздыхали. Старое дерево сжималось от холода.

«Корабельная одышка», — вспомнил Эрнест слова старика. Бред. Дерево есть дерево. Оно просто сохнет. Или гниет.

Утром он ушел. Оставил Мэри спать. Элспет сидела у окна. Смотрела на серую улицу.

Нантакет днем вонял еще сильнее. Китовый жир топили в огромных котлах за городом, но сладковато-трупный дым накрывал улицы, как саван.

Эрнест искал работу. Бондарь. Он делал хорошие бочки. Плотные.

Зашел в первую артель. Хозяин — толстый ублюдок с сальным фартуком. — Бондарь? — Хозяин сплюнул табачную жвачку прямо под ноги Эрнесту. — У меня своих бондарей полно. Ирландцы работают за полцены. Ты ирландец? Нет? Проваливай. Нам тут чужаки со своими ценами не нужны.

Пошел во вторую. На верфь. Мастер посмотрел на его руки. — Мозоли есть. Инструмент есть? — Нет. Утонул в шторм. — Без инструмента ты просто кусок мяса, обормот. Купи инструмент — приходи.

Замкнутый круг. Денег нет. Купить инструмент не на что. Мэри кашляет. Кровь на платке. Нужно мясо. Нужен уголь.

Эрнест побрел к пирсу. Туда, где разгружали китобойцы. Здесь платили медяками. За тяжелый, грязный труд.

Он подошел к десятнику. Здоровый мужик со шрамом на всю щеку. — Работа нужна. Любая. Десятник смерил его взглядом. Худой. Бледный. Но злой. Злость — это хорошо. Злость заставляет тянуть. — Бочки с ворванью. Тридцать фунтов каждая. Из трюма на склад. Два медяка за смену. Если уронишь — вычту из жалования. Если сдохнешь — бросим за борт. Пошел.

Эрнест пошел.

Бочки тяжелые. Скользкие от жира. Спина трещала. Плечо, ударенное в шторм, горело огнем. Гвоздь в пятке вонзался при каждом шаге по сходням.

Шаг-боль. Шаг-боль.

Вокруг орали матросы. Грузчики матерились. — Эй, доходяга, не спи! Тяни!

Рядом с ним тащил бочку беззубый матрос. От него несло перегаром так, что слезились глаза. — Слышь, браток... — прошамкал матрос, тяжело дыша. — Говорят, на Тортуге девки по три шиллинга. А тут... тут даже за крысу жареную медяк просят. Нантакет — это задница Дьявола, я тебе говорю.

Эрнест молчал. Тянул. — Ты где остановился-то? — не унимался матрос. — Тресковый тупик. Дом семь. Матрос запнулся. Бочка едва не выскользнула из его рук. Он посмотрел на Эрнеста. В мутных глазах мелькнул испуг. — Седьмой дом? У Кобба снял? Ну ты и смертник, браток. Там же... там доски гнилые. Да и вообще. Гиблое место.

Эрнест стиснул челюсти. Снова эти сказки. — Нормальный дом. Крыша не течет. Матрос покачал головой и больше не произнес ни слова.

К вечеру спина Эрнеста превратилась в один сплошной, пульсирующий синяк. Руки дрожали. В кармане лежали два медяка. Липкие от китового жира.

Один медяк он отдал за буханку черствого хлеба и кусок соленой трески. Второй медяк жег карман. Ему нужно было выпить. Просто чтобы снять боль в плече. Иначе он не дойдет до дома.

Он свернул в ближайшую таверну. Над дверью криво висела вывеска: «Сломанный гарпун».

Внутри было темно. Эрнест подошел к стойке. Бросил медяк. — Джин. Самый дешевый.

Трактирщик, громыхая чем-то деревянным под стойкой, плеснул в грязную кружку мутную жидкость.

Эрнест сделал глоток. Жидкий огонь обжег горло, упал в пустой желудок. Стало теплее. Боль в пятке немного притупилась.

Он сел за пустой стол в углу. Закрыл глаза.

— Я же говорил тебе, паря. Не бери этот дом.

Хриплый голос ударил по ушам. Запахло йодом и тухлой рыбой.

Эрнест открыл глаза. Напротив него сидел старик. Тот самый. С водостока. Половина лица — шрам. Пустая глазница.

Внутри глазницы что-то щелкнуло. Маленькая клешня высунулась, почесала край шрама и спряталась обратно.

— Вали отсюда, старик, — устало сказал Эрнест. — У меня нет на тебя сил.

Сайлас (так его, кажется, называли другие пьяницы) не ушел. Он придвинулся ближе. Его здоровый глаз лихорадочно блестел в полумраке.

— Ты думаешь, я сумасшедший. Все так думают. Пока не проснутся ночью от того, что кто-то блюет эктоплазмой им на ботинки.

Эрнест сделал еще глоток. Джин был отвратительным. — Дом скрипит. Доски старые. Это нормально.

— Скрипит? — Сайлас хрипло рассмеялся. Звук был похож на кашель висельника. — Это не доски, паря! Это кости «Ржавой Чайки» трещат! Они утонули у Азорских островов. Пьяные в стельку. Штурвал перепутали с бочонком рома. Их корабль пошел ко дну, а души... души прибило к Нантакету, вместе с досками. Кобб скупил доски с разбитого вельбота и построил из них этот проклятый дом!

Сайлас наклонился через стол. От него разило так, что у Эрнеста заслезились глаза.

— Тебе надо валить оттуда, паря! Забирай бабу, забирай девчонку и беги! Они же там вечно бухие! Мертвецы в вечном похмелье! Знаешь, что они сделали с прошлым жильцом?

Эрнест молчал. Смотрел на клешню, которая снова высунулась из глазницы старика и попыталась утащить каплю пролитого джина со стола.

— Они заставили его играть с ними в кости! На его собственные зубы! — Сайлас вытаращил здоровый глаз. — Он проиграл все резцы! А потом боцман... призрак боцмана с дырой в груди... засунул ему в глотку фантомную селедку! Мужик задохнулся! Врачи сказали — подавился. А я знаю правду! Эта селедка была из эктоплазмы!

Эрнест допил джин. Стук пустой кружки о стол прозвучал резко.

— Я бондарь, старик. Я верю в дерево и железо. Призраков не бывает. Бывает только голод и холод.

Он встал. Нога отозвалась острой болью. Гвоздь.

— Ты пожалеешь, паря! — крикнул ему вслед Сайлас. — Когда фантомный гарпунер нагадит тебе в камин, вспомни мои слова!

Эрнест вышел под дождь.

Ветер усилился. Нантакет готовился к ночи.

Он шел к Тресковому тупику. В кармане кусок хлеба и рыба. Мэри поест. Ей станет легче.

Дом номер семь стоял во мраке. Кривой. Темный. Эрнест толкнул дверь.

Внутри было холодно. Холоднее, чем на улице.

Он зажег огарок свечи. Мэри спала. Элспет сидела на полу, прижимая куклу.

Эрнест снял мокрую куртку. Сел на табурет.

Тишина.

И вдруг, с кухни, из самого темного угла, донесся звук.

Громкий, раскатистый, абсолютно отчетливый звук отрыжки.

А затем хриплый, пьяный голос прорычал: — Эй, салаги! Кто выпил мой ром?! Якорь вам в сракотень, где мой ром?!

Эрнест замер. Свеча в его руке дрогнула. Гвоздь в пятке больше не болел.

Глава 4.

Отрыжка эхом прокатилась по гнилым доскам стен. За ней последовал звук падающей посуды и звон разбитого стекла. Хотя разбиваться на кухне было нечему — у них была только одна треснувшая деревянная миска.

Элспет вздрогнула. Ее огромные, ввалившиеся глаза уставились на темный дверной проем, ведущий на кухню. Она прижала пеньковую куклу к груди так сильно, что костяшки побелели.

Эрнест почувствовал, как по спине пополз ледяной пот. Пальцы, сжимающие огарок свечи, стали липкими.

Это ветер. Просто ветер. Местные алкаши за окном.

Он опустился на колени перед дочерью. — Иди к маме, Элспет, — его голос дрогнул, но он заставил себя говорить ровно. — Это на улице. Пьяницы за окном ругаются. Иди под платок. Там теплее.

Девочка молча кивнула. Она не плакала. Дети Нантакета быстро разучивались плакать. Она легла рядом с тяжело дышащей Мэри, зарывшись лицом в ее прелую шерстяную шаль.

Эрнест выпрямился. Сердце колотилось где-то в горле.

«...Они вечно пьяные, паря! Они будут орать похабные песни...» — голос старика Сайласа набатом забил в мозгу.

Бред. Он сделал глубокий вдох, взял со стола свой тяжелый ботинок (с тем самым гвоздем) в качестве оружия и шагнул в коридор.

На кухне было холодно. Не просто сквозняк. Температура упала так резко, что изо рта Эрнеста вырвалось облачко пара.

Он поднял свечу. Свет выхватил из мрака кухню. И Эрнест замер, прирастая босыми ногами к полу.

Кухня светилась. Тусклым, болезненно-зеленоватым светом.

Посреди комнаты, покачиваясь и хватаясь за несуществующие ванты, стоял человек. Точнее, то, что от него осталось. Это был грузный боцман в истлевшем камзоле 17-го века. Сквозь его фигуру Эрнест отчетливо видел облупленные обои на противоположной стене. В груди боцмана, прямо по центру, зияла огромная дыра, из которой торчал обломок ржавого китобойного гарпуна.

Боцман икнул. Из пробитой груди посыпались зеленые искры. — Эй... салаги! — проревел призрак, пуская слюни, которые испарялись, не долетая до пола. — Кто выпил мой ром?! Разрази меня гром, я требую долива! Мы еще не дошли до Азорских островов!

Эрнест не мог пошевелиться. Мозг отказывался принимать картинку. Это горячка. Я сошел с ума от голода. Ботинок. Я стою с ботинком.

Но это был не конец.

У пустого, ржавого котла, стоявшего в углу, копошились еще двое. Два полупрозрачных матроса в лохмотьях. Один из них, без нижней челюсти, обнимал котел, судорожно содрогаясь.

Из его горла с влажным, омерзительным звуком «БЛЭЭЭЭРХ!» вырвался поток светящейся, зеленоватой эктоплазмы. Она хлюпнула в котел, зашипела и растворилась.

— Эй, беззубый! Ты куда блюешь?! — возмутился второй матрос, у которого из головы торчал топор. — Это котел для ухи! Я тебя сейчас на ремни порежу! Прощелыга подкильная, не видать тебе сокровищ, как мачты в моей заднице!

Призрак с топором в голове замахнулся и ударил безчелюстного кулаком в лицо. Но удара не вышло. Полупрозрачный кулак с тихим свистом прошел сквозь призрачную голову собутыльника, не причинив никакого вреда.

Они сцепились в нелепой, бесплотной драке, пытаясь душить друг друга, но их руки просто проходили сквозь тела, оставляя за собой шлейфы зеленого дыма. При этом они отборно, трехэтажно матерились на староанглийском.

Боцман с гарпуном в груди снова рыгнул, достал из-за пазухи невидимую бутылку и попытался сделать глоток. Бутылка провалилась сквозь его ладонь и разбилась с тем самым звоном, который Эрнест слышал ранее.

Боже... Старик был прав.

Ужас, первобытный и ледяной, сковал Эрнеста. Призраки. Мертвецы. В его доме. В трех шагах от его спящей жены и дочери.

Мэри в соседней комнате снова закашлялась. Надрывно. Мучительно.

И этот звук сломал что-то внутри Эрнеста. Ужас лопнул, как перетянутая струна. На его место хлынула злость. Чистая, концентрированная, накопившаяся за недели унижений, голода и боли злость.

Эти мертвые ублюдки мешали Мэри спать.

Эрнест, стоя в одних заштопанных кальсонах, с ботинком в руке, шагнул вперед.

— А ну заткнулись! — рявкнул бондарь так, что пламя свечи дернулось.

Призраки замерли. Матрос с топором в голове медленно повернулся. Боцман опустил пустую, невидимую бутылку. Они уставились на Эрнеста своими бельмастыми, светящимися глазами.

— Ты кто такой, крыса сухопутная? — прохрипел боцман, покачиваясь. Гарпун в его груди зловеще скрипнул. — Ты чей матрос? Почему без формы? И почему ты такой... плотный?

— Я бондарь! Я снял этот дом! — Эрнест потряс ботинком, голос его дрожал. — И моя жена больна! Вы время видели?! Полночь! Прекратите орать и блевать в мой котел!

Сюрреализм ситуации не доходил до Эрнеста. Нищий бондарь, стоя в исподнем, отчитывал команду давно затонувшего корабля за нарушение правил общежития.

Призрак без челюсти издал булькающий звук, похожий на смех. — Эй, кэп... Он говорит, он дом снял... Ахаха! Мы этот дом из своих же досок строили, когда на рифы сели! Это наша каюта! Мы тут пьем!

— Мне плевать, из чего он построен! — Эрнест сделал еще шаг, наступая на светящуюся лужицу эктоплазмы (она оказалась холодной и не липкой). — Я заплатил два медяка! Это мой дом! Убирайтесь к дьяволу, или я... я...

— Что ты сделаешь, плотный? — боцман угрожающе навис над Эрнестом. От него разило фантомным перегаром. — Ударишь меня своим башмаком? Давай! Бей! Я и так мёртв. Мертвее дохлого морского ежа на дне трюма! Меня гарпуном насквозь прошило! Думаешь, я боюсь твоего каблука?!

Боцман ткнул себя в грудь, прямо в рану вокруг железного древка. Оттуда посыпались зеленые искры.

Эрнест тяжело дышал. Грудь ходила ходуном. Он не мог их ударить. Он не мог их выгнать. Они были мертвы. И они были пьяны в стельку.

— Пожалуйста... — голос Эрнеста сорвался. Злость ушла, оставив только бессилие. — Моя жена... она больна. Ей нужен покой. Просто заткнитесь. Пожалуйста.

Призраки переглянулись. Пьяный угар в их глазах на секунду сменился чем-то похожим на проблеск сознания.

Матрос с топором в голове почесал призрачную затылочную кость. — Больна, говоришь? Баба на корабле — к беде.

Боцман тяжело вздохнул, икнув зеленой дымкой. — Пшёл ты прочь, плотный, — проворчал он, отмахиваясь от Эрнеста полупрозрачной рукой. — Скучный ты. Ни выпить с тобой, ни подраться. Пошли, парни. Тут атмосфера тухлая.

Боцман развернулся, пошатнулся и сделал шаг прямо сквозь глухую стену кухни.

Два матроса, обнявшись за невидимые плечи, последовали за ним. Они начали растворяться в воздухе, затягивая нестройными голосами:

— У портовой у Бонни сиськи до пупа, Но зато в постели чертовка хороша...

Их голоса становились всё тише, пока зеленоватое свечение полностью не угасло. Кухня снова погрузилась во мрак и обычный, земной холод.

Эрнест остался один. Свеча догорала, обжигая пальцы.

Он опустился на гнилые доски пола. Уронил голову на колени. Ботинок выпал из рук. Что делать. Что делать. Бежать некуда. Кобб деньги не вернет. На улице они замерзнут к утру. Мэри не переживет ночь под дождем.

Он просидел так до самого рассвета. Слушал кашель жены и тихое, далекое фантомное икание из-под половиц. Дом был проклят. Дом был болен.

Надо найти старика. Сайласа. Он знал. Он предупреждал. Утром. Как только развиднеется. Он найдет его. Он должен знать, как их заткнуть.

Глава 5.

Утро не принесло света. Только серую, тусклую муть, просачивающуюся сквозь грязные стекла.

Мэри было хуже. Дыхание стало частым, поверхностным. Губы приобрели синюшный оттенок. Она почти не открывала глаз.

Эрнест сидел рядом, держа ее за горячую, сухую руку. — Я пойду в порт, — шептал он, гладя ее спутанные волосы. — Заработаю на уголь. Куплю бульон. А вечером найду того старика. Сайласа. Он в таверне. Он знает про дом. Я всё улажу, Мэри. Держись.

Она не ответила. Только слабо сжала его пальцы.

Эрнест встал. Надел куртку. Взглянул на Элспет. Девочка сидела у окна, кутаясь в тряпье, и причесывала свою пеньковую куклу. — Сиди с мамой. Не отходи. Если будет шуметь... наверху или на кухне... не обращай внимания. Это просто крысы. Поняла?

Элспет кивнула. Серьезно. По-взрослому. Эрнест вышел. Дверь закрылась с больным, протяжным скрипом.

В доме повисла тишина. Только кашель Мэри. И еще один звук.

Дом дышал. Из щелей между почерневшими половицами с легким свистом вырывалась серая пыль. Фффф-шшш... Словно старые, прогнившие легкие пытались протолкнуть воздух сквозь мокроту. Сквозняк был ледяным, и от него пахло водорослями.

Элспет подошла к матрасу. Положила холодную ладошку на пылающий лоб матери. — Мама, ты горишь, — тихо сказала девочка. Мэри приоткрыла глаза. В них стояла мутная пелена. — Элли... девочка моя... — прошелестела Мэри. — Спой мне... ту песню... про кораблик...

Элспет начала петь. Тихо, без выражения. Тонким голоском. Песню, которую слышала на пристани в Ливерпуле. — Плывет кораблик по волнам, везет он сахар и миндаль...

Сверху раздался грохот.

Потолок дрогнул. С балок посыпалась труха. Кто-то наверху, на пустом чердаке, с размаху ударил ногой в пол.

— А ну заткнись там внизу! — рявкнул хриплый, басовитый голос прямо над головой Элспет. — Ик! Кто там пищит?! У меня башка трещит, словно в ней якорную цепь тянут!

Мэри тревожно заметалась на матрасе. — Эрнест... кто там? — пробормотала она в бреду. — Это крысы, мама. Спи, — Элспет погладила ее по щеке. — Я сейчас. Я скажу крысам, чтобы они не шумели.

Девочка взяла свою куклу. Подошла к кривой, скрипучей лестнице, ведущей на второй этаж. Она не боялась. Дети, видевшие ростовщиков и голод, редко боятся сквозняков.

Элспет поднялась по ступенькам.

Чердак был полупустым. Пахло здесь еще хуже, чем внизу — смесью кислого эля и морской соли. Возле разбитого слухового окна сидели трое. Светло-зеленые, полупрозрачные, мерцающие в полумраке.

Боцман с гарпуном в груди, матрос с топором в голове и третий — без нижней челюсти. Они сидели в кругу прямо на полу. Перед ними лежала призрачная бутылка.

— Вы мешаете маме спать, — громко, четко сказала Элспет.

Призраки синхронно вздрогнули. Боцман выронил невидимую кружку. Они уставились на маленькую, бледную девочку.

— Шоб меня Кракен за завтрак сожрал!.. — пробормотал матрос с топором, потирая призрачную щеку. — Мелкая девка, кэп.

Боцман наклонился вперед, щурясь. От него пахнуло фантомным перегаром. — Эй, салага. Ты чего тут забыла? Это наша кают-компания. Мы тут... ик... поминки справляем. По себе.

— Мама болеет. Ей нужен покой. А вы топаете, — Элспет не сводила с них серьезных глаз.

Матрос без челюсти попытался что-то сказать, но из его горла вырвалось только влажное бульканье и поток зеленоватой эктоплазмы, который с шипением исчез в щелях пола.

— Билли извиняется, — перевел боцман, тяжело вздыхая. Искры посыпались из его раны. — Мы не знали, что тут лазарет. Мы думали, вы просто... эти... квартиранты. Плотные. Мы плотных не любим. Они скучные.

Боцман посмотрел на девочку. В ее глазах не было ужаса. Только усталость. Призрак почесал затылок. Мертвецкие мозги, пропитанные эфирным алкоголем, заработали.

— Слышь, мелочь... — боцман попытался улыбнуться, но вышло жутко. — Мы вообще-то няньки отличные. Я у капитана на шхуне мартышку воспитывал. Умная была тварь, пока в бочке с ромом не утопла.

Элспет подошла ближе. Села на корточки напротив зеленоватого круга. — А во что вы играете? — она кивнула на пол между ними.

Матрос с топором в башке радостно осклабился. — В кости, салага! В кости! Хочешь научим?

Элспет кивнула.

Призраки не имели настоящих кубиков. Матрос с топором, икнув, потянулся к своей собственной левой руке, с громким хрустом отломил себе два призрачных пальца, потряс ими в ладони, как заправский шулер, и бросил на доски. Пальцы превратились в игральные кости, засветились и выдали две шестерки.

— Дубль! Моя взяла! — загоготал матрос. — Давай, мелочь, твоя очередь! Ставишь пуговицу!

Элспет, ничуть не смутившись, взяла невидимые пальцы (которые ощущались в руке как холодный туман) и бросила.

Билли, матрос без челюсти, тем временем решил развлечь гостью. Он издал утробный звук. Из щелей в полу вылезла здоровенная, жирная, но абсолютно живая корабельная крыса. Билли, радостно мыча, схватил крысу и начал жонглировать ею, пропуская грызуна прямо сквозь дыру в груди боцмана.

Крыса пищала, пролетая сквозь эктоплазму, вываливалась с другой стороны, покрытая зеленой слизью, и снова летела в воздух. Боцман хохотал, хлопая себя по коленям.

— Оп-ля! Смотри, как летит! Прямо в шпигат! — орал боцман.

Элспет смотрела на это безумие. Крыса, пролетающая сквозь грудь мертвеца. Пальцы вместо костей. Пьяные икания. Уголки ее губ дрогнули. Девочка, которая не улыбалась с тех пор, как они покинули Ливерпуль, вдруг тихо, неуверенно хихикнула.

Смех ребенка в этом проклятом, «задыхающемся» доме прозвучал звонче любого колокола.

Боцман замер. Матросы прекратили игру. Они смотрели на девочку. В их мутных, бельмастых глазах промелькнуло что-то давно забытое. Тепло. Не алкогольное, а человеческое.

— Гляньте-ка, парни... — прошептал боцман, утирая эктоплазматическую слезу рукавом. — Она улыбается. Мелкая-то улыбается.

До самого вечера на чердаке было тихо. Почти. Только изредка раздавался тихий детский смех, пьяное бормотание и звук летящей сквозь грудь крысы. Дом продолжал выдыхать пыль сквозь щели, но этот сквозняк уже не казался таким ледяным.

***

Вечер в Нантакете опускался тяжело, как мокрый парус.

Спина Эрнеста горела. Мышцы сводило судорогой после тридцати бочек с ворванью. Гвоздь в пятке растер кожу в кровь, но Эрнест не обращал внимания на боль. Он сжимал в кармане два медяка.

Он не пошел домой. Сначала ответы.

Таверна «Сломанный гарпун» встретила его привычной вонью дешевого пойла и грязных тел. Эрнест окинул взглядом полумрак.

Старик сидел на своем месте, в дальнем углу. Перед ним стояла пустая кружка. Сайлас смотрел в стену своим единственным глазом, а рак в его левой глазнице меланхолично постукивал клешней по столу.

Эрнест подошел и с размаху ударил ладонью по липкому дереву.

Сайлас медленно поднял голову. — А, это ты, паря. Живой. Пока что.

— Как их заткнуть? — голос Эрнеста был сухим, почти сорванным. — Ты знал про этот дом. Ты знал про призраков. Как их прогнать? Моя жена больна.

Сайлас криво усмехнулся, обнажив гнилые зубы. — Прогнать? Да разнесёт твой трюм штормом, паря, ты не можешь прогнать море, и ты не можешь прогнать смерть. Это их дом. Они впитались в эти доски вместе с солью и страхом.

Эрнест подался вперед, схватив старика за воротник грязного пальто. — Должен быть способ! Соль? Молитва? Я сожгу эти доски, если придется!

Сайлас не дернулся. Его глаз смотрел с холодной, безжалостной мудростью человека, видевшего Бездну. — Сожжешь дом — Кобб сдаст тебя в долговую тюрьму, а баба твоя умрет на улице. Слушай сюда, бондарь. Эти духи... они застряли. Они не поняли, что утонули. Они думают, что всё еще плывут.

Старик отцепил руки Эрнеста от своего воротника. — Их не прогнать криком. И кулаками не прогнать. Смерть боится только одного — того, что живее ее. Если в твоем доме будет достаточно тепла... настоящего, человеческого... они сами уйдут в тень. Но твой дом кашляет. В нем пахнет могилой. Ты принес туда смерть вместе со своей женой.

Эрнест отшатнулся, словно от удара. — Заткнись. Она поправится.

— Купи угля, паря, — тихо сказал Сайлас, отворачиваясь к стене. — Согрей девчонку. И забей этот проклятый гвоздь в ботинке, ты оставляешь кровавые следы по всей таверне.

Эрнест развернулся и вышел в ночь.

На один медяк он купил кусок угля. На второй — миску горячего, жирного рыбного бульона для Мэри и дочери.

Быстрым шагом он шел к Тресковому тупику, несмотря на хромоту. Дом номер семь стоял в кладбищенской мгле.

Эрнест толкнул дверь. В доме было тихо.

Он поставил бульон на стол и подошел к матрасу в углу. Мэри спала. Но ее дыхание... оно было совсем слабым. Почти невидимым. Грудь едва поднималась.

Эрнест поднял глаза, ища дочь.

На лестнице, ведущей на чердак, сидела Элспет. Она не плакала. Она не дрожала от холода. Она... улыбалась.

— Папа, — прошептала девочка, заметив его. — Билли научил меня играть в кости. А у дяди Джона крыса через живот прыгает. Они смешные.

Эрнест застыл. Бульон в миске перестал парить.

Слова Элспет ударили по мозгам сильнее боли в спине. Его дочь играла с мертвецами. Пьяные духи стали ее няньками, пока мать угасала на гнилом матрасе.

Он посмотрел на лестницу. В темноте чердака слабо мерцал зеленоватый свет. Оттуда донесся тихий, приглушенный звук — кто-то очень старался сдерживать икоту.

Эрнест опустился на колени рядом с женой. Дерево под ним вздохнуло, выпустив струйку серой пыли.

Сайлас был прав. Тепло уходило из этого дома. И скоро здесь останутся только те, кому уже некуда плыть.

Глава 6.

Ночь вползла в дом. Не пришла, а именно вползла — через щели, через дымоход, через задыхающиеся доски пола.

Холод. Он не кусал. Он обволакивал. Вязкий. Густой.

Эрнест сидел на табурете. Смотрел на уголь в камине. Кусок размером с кулак. Тлеет. Красный край становится серым. Серый. Пепел.

Дыхание. Пар изо рта. Слишком много пара.

Мэри. Она лежала на матрасе. Грудь поднималась. Медленно. Слишком медленно. Кашель прекратился час назад. Это было страшно. Хуже кашля. Тишина была хуже.

Эрнест встал. Колени хрустнули. Нога в ботинке онемела. Гвоздь больше не чувствовался. Кровь запеклась, склеив носок с кожей.

Он подошел. Опустился на пол рядом с ней. — Мэри. Шепот. Бульон остыл. Покрылся белой жирной пленкой.

Она не открыла глаза. Ее губы... Синие. Не бледные. Синие. Как вода в заливе зимой. Дыхание. Вздох. Потом выдох. Долгий. Слабый.

А потом ничего.

Эрнест ждал. Секунда. Пять. Десять. Грудь не поднималась.

Он протянул руку. Пальцы тряслись. Деревянные пальцы. Мозолистые. Он коснулся ее лба.

Она была как фарфоровая чашка. Гладкая. Холодная. Нечеловечески холодная.

Мэри не дышит. Пол скрипит. Надо забить тот гвоздь в ботинке. Почему здесь так холодно? Уголь. Уголь прогорает. Если я забью гвоздь, она задышит? Нет. Бред. Это бред.

Он сидел на коленях. Рука так и лежала на ее лбу.

Сзади раздался шорох. Элспет. Она стояла у лестницы. В одной руке кукла. Другой терла глаза.

— Папа? Мама спит?

Эрнест открыл рот. Слова не шли. Слова застряли где-то в груди, как ржавые опилки.

Сверху, с чердака, потянуло зеленоватым светом.

Они спускались. Три призрака. Боцман с дырой в груди. Матрос с топором в голове. И безчелюстной Билли.

Они были готовы шуметь. Боцман уже открыл рот, чтобы гаркнуть свою похабную песню. В руках матроса мерцала призрачная бутылка.

Они ступили на первый этаж. И замерли.

Смерть. Она пахнет. Даже для тех, кто умер полвека назад. Свежая смерть пахнет резче. Она бьет по инстинктам.

Зеленоватый свет призраков потускнел. Бутылка выпала из рук матроса и растворилась, не долетев до пола.

Они смотрели на матрас. На Эрнеста. На женщину с фарфоровым лицом.

Боцман сделал шаг вперед. Он не шатался. Фантомный алкоголь испарился из его эфирных мозгов. В его глазах — бельмастых, мутных — появилось выражение абсолютной, шокирующей ясности.

— Кэп... — прошептал матрос с топором. — Она это. Отдала концы. По-настоящему.

Безчелюстной Билли издал тихий, скулящий звук и попятился к стене.

Призраки... они привыкли к своей смерти. Она была давно. Она стала рутиной. Но видеть, как жизнь уходит прямо сейчас, в их доме, на их глазах — это было неправильно. Это пугало их больше, чем Бездна.

Эрнест не обращал на них внимания. Гвоздь. Камень. Найти камень на улице. Ударить по каблуку.

Элспет подошла к матрасу. Она посмотрела на мать. Потом на отца. Она всё поняла. Дети Нантакета понимают такие вещи без слов.

Девочка обняла себя худыми руками. Ее плечи затряслись. Не от плача. От холода. Печь почти остыла. Изо рта Элспет вырывались облачка пара.

Боцман. Здоровый, грубый призрак. Он посмотрел на дрожащую девочку. На ту самую мелочь, которая смеялась над их дурацкими фокусами пару часов назад.

Боцман шагнул к ней. — Мелкая... — прохрипел он.

Он поднял свои полупрозрачные руки. Стянул с себя призрачное, эфирное пальто. Он подошел к Элспет и бережно накинул его ей на плечи.

Девочка поежилась.

Пальто проскользнуло сквозь ее тело. Оно не грело. Эктоплазма не дает тепла. Это просто холодный свет.

Боцман стоял с вытянутыми руками. Он видел, как его пальто растворяется, не принося никакого облегчения.

Он посмотрел на свои руки. На дыру в груди. — Я... я не могу... — прошептал призрак. В его голосе была мука. Мука осознания собственной бесполезности. — Я мертв. Я не могу ее согреть.

Матрос с топором опустил голову. Билли отвернулся к стене. Они были духами. Они могли пугать. Они могли проходить сквозь стены. Но они не могли дать ни капли тепла замерзающему ребенку.

Эрнест поднял глаза. Он увидел призрака, стоящего над его дочерью с пустыми руками.

Холод. Надо забить гвоздь. Нет. Забить окно. Мэри холодная. Элспет дрожит.

Эрнест медленно поднялся с колен. Скрип половиц прозвучал как выстрел в этой мертвой тишине.

Глава 7.

Уголь сдался. Последняя красная точка мигнула и погасла. В камине осталась только серая труха.

Холод. Он больше не полз. Он стоял в комнате монолитом. Заморозил влагу на стеклах изнутри.

Эрнест смотрел на Элспет. Она сидела на полу у матраса. Губы белые. Пальцы сжимают пеньковую куклу так, что ногти посинели. Дрожь била ее мелкой, частой рябью.

Она замерзает.

Мысль четкая. Пронзительная. Гвоздь в ботинке исчез. Мэри исчезла. Осталась только Элспет. И холод.

Эрнест шагнул к дочери. Он стянул с себя куртку. Жесткую. Пропитанную рыбьим жиром и потом. Накинул ей на плечи. Девочка даже не подняла глаз. Дрожь не унялась.

Рубаха. Застиранная. Дырявая. Он стянул ее через голову. Обернул вокруг ее ног. Остались только кальсоны.

Кожа Эрнеста мгновенно покрылась гусиной кожей. Воздух обжигал, как кислота. Он опустился на пол. Притянул Элспет к себе. Обхватил голыми руками. Прижал к груди.

— Папа... — выдох. Слабый. Едва слышный. — Я здесь. Я тебя согрею.

Но он не грел. Эрнест прижался подбородком к ее макушке. Он пытался отдать ей тепло. Но отдавать было нечего. Его тело выстудило. Внутри был только лед. Сердце билось тяжело. Медленно. С натугой гоняя загустевшую кровь.

Он закрыл глаза.

Свет. Тусклый, зеленоватый свет вокруг них.

Эрнест приоткрыл веки.

Они стояли кругом. Три призрака. Они больше не шатались. Не икали. Не матерились. Они смотрели на Эрнеста и Элспет.

Их бельмастые, светящиеся глаза были полны странного, тяжелого понимания. Они стояли на границе. На той самой черте, которую переступили несколько лет назад в водах Азорских островов. И сейчас они видели, как живой человек и его ребенок подходят к этой же черте.

Призраки не могли их согреть. Но они не ушли. Они остались. Как почетный караул.

Эрнест почувствовал, как боль в мышцах уходит. Холод перестал кусать. Он стал мягким. Убаюкивающим. Тяжелым, как пуховое одеяло.

Пальцы на руках расслабились. Элспет перестала дрожать. Ее дыхание выровнялось. Замедлилось.

Мы засыпаем.

Понимание пришло без страха. Просто констатация факта. Кобб. Деньги. Старый Сайлас. Гвоздь. Всё это осталось там, наверху. А они погружались. В черную, тихую воду.

Боцман медленно опустился на гнилые доски. Сквозь его колени проступил узор половиц.

Огромный, полупрозрачный мертвец стянул со своей головы призрачную треуголку. Прижал ее к дыре в груди, из которой сыпались зеленые искры.

Он посмотрел на Элспет. Его горло, пропитое фантомным ромом, сжалось.

Он открыл рот.

Звук был ужасным. Хриплым. Скрипучим, как ржавые петли старой каюты. Но боцман пел.

Он пел осторожно. Бережно. Боясь сфальшивить. Боясь напугать.

— Спи, мой юнга, ночь темна... — выводил мертвец. Голос дрожал, но не от выпивки. — Море спит, и спит волна...

Билли опустился на колени рядом. Матрос с топором снял свою шапку.

— Спрячь свой компас в сундучок... — продолжал боцман. Его полупрозрачная рука зависла над макушкой Элспет, не касаясь ее, лишь оглаживая воздух. — Завтра будет новый день, дружок...

Холод отступил окончательно. Эрнест не чувствовал ни пола, ни стен.

Только тяжесть Элспет на своих руках. И эту нелепую, фальшивую, пьяную песню.

Голос боцмана не пугал. Он вел. Он показывал дорогу сквозь темноту, туда, где уже не было ни боли, ни дома, ни соленого ветра Нантакета.

— Звезды в небе, как огни... — хрипел призрак. — Спи, мой юнга... крепко спи...

Эрнест закрыл глаза.

В мертвом, промерзшем доме номер семь на Тресковом тупике стало тихо. Только зеленоватый свет еще долго мерцал в темноте, пока песня не стихла, растворившись в вечном сквозняке.

Эпилог.

— Вот такая история, салаги, — прохрипел Сайлас, тяжело вздыхая и вытирая пену с губ рукавом грязного пальто. — Я же его предупреждал. Так и говорил: «Паря, не бери этот дом! Он болен! Он кашляет!». А он мне что? «Я бондарь, я гвоздь вобью!». Ну и вбил. Прямо в крышку своего гроба.

Сайлас обвел единственным глазом своих слушателей — двоих молодых, краснощеких матросов, только что сошедших на берег с торгового судна. Они сидели, вжавшись в скамью, побледневшие, забыв о своих кружках.

Один из матросов сглотнул вязкую слюну. — И... и что с ними стало, мистер Сайлас? С девочкой? С женой? С Эрнестом!

Сайлас пожал плечами, отчего рак в глазнице недовольно щелкнул. — Кобб пришел через неделю за арендой. Дверь была заперта. Он выломал ее. Нашел их там. Всех троих. Замерзли насмерть. Синие, как лед в Баффиновом заливе. Бондарь сидел на полу в одних подштанниках, обнимая малую.

Матросы перекрестились.

— Жалко девчонку, — проворчал Сайлас, глядя на дно своей кружки. — Мелкая была. Тихая. Но океан и холод никого не жалуют. Я слышал, Кобб даже гроб им не купил. Зашил в старые паруса и сбросил в залив с камнями. Сказал, что они ему еще полтора медяка за клининг должны остались.

Старик замолчал. В таверне повисла тяжелая, гнетущая тишина. Слышно было только, как в углу кто-то громко рыгает. Он одним глотком допил джин, с громким стуком поставил кружку на стол и подмигнул остолбеневшим слушателям.

— Так что, салаги, если будете снимать жилье в Нантакете, обходите стороной дом номер семь на Тресковом тупике. Я вам говорю!

Сайлас рыгнул, рак деловито щелкнул клешнями, и старик протянул пустую кружку.

— А теперь, щенки, кто угостит дедушку второй пинтой? — старик прочистил горло и сплюнул на пол коричневой мокротой. — Выпьем за упокой их душ. И за то, что смерть, хвала небесам, избавляет от необходимости платить аренду этой гниде Коббу.