Христианские сказки

Они когда-то были

Лето. Вечер. Кувшинки.

Он сидел с подругой на берегу речки и болтал, она — о жизни, он — о деле. Они были совсем еще детьми. Лето перед восьмым классом только заканчивалось, а они надеялись, что смогут оставить свою жизнь такой, какая она есть сейчас и решали, подводили итоги, клялись в любви.

Она была стройная зеленоглазая девушка с черными густыми волосами до плеч. Одета она была просто: розовая футболка, синие джинсы и черные кроссовки, на руке — резинка от волос. Кто-то может сказать, что она была красавицей. Возможно, но красота ее была скромная, незаметная. Тихий голос, очки и застенчивость создавали ложный образ тихони, однако те, кто ее знал, постарались бы уверить вас в обратном — но знающих ее было так мало… Она знала, что жизнь идет мимо нее, хотела хоть раз нырнуть в калейдоскоп событий, который мелькал перед ней, но жизнь постоянно выталкивала ее обратно…

Он был курчавый статный юноша с приятным свежим лицом. Больше всего оно было похоже на лицо мальчика из аристократической семьи — высокий лоб, густые брови, прямой нос и гордый, чуть приподнятый подбородок — и при всем этом нельзя было найти мальчика более скромного и трепетно относящегося к чужим чувствам. В нем сочетались внешность голубя и проницательность орла; он смог разглядеть Ее среди Других, помочь ей и связать себя крепкими узами, от которых он не хотел избавляться, потому что не знал о них.

Он нашел ее, как некоторые находят брошенных питомцев — когда-то ухоженных, когда-то любимых, но теперь забытых и оставленных. Он обнял ее, сказал несколько теплых слов и с тех пор никак не может отпустить ее — боится, что ей станет холодно без него. А она привыкла к его ласке и уже не может успокоиться, если его долго нет рядом.

Это увлекательная история любви двух пылких сердец. Вместе они прошли через многое — через ненависть, злобу, непонимание и изгнание. Им пришлось бежать от общества хищников, потому что он уже не мог ее защитить. Теперь это все позади. Теперь у них есть светлое будущее. Они пришли к нему вместе.

Есть притча о некой птице с одним крылом. Она красива и хороша собой, но она не может летать, и лишь когда она найдет себе пару, то сможет вместе со второй половинкой взлететь свой первый раз.

И теперь они сидят здесь, на берегу реки, и клянутся друг другу в любви. Шумит вода. Жужжат стрекозы. Шелестит трава. И никто не тревожит их покой и счастье.

* * *

Это было давно. Я еще помню ее смех, улыбку, чьи-то слезы радости. Но я теперь не с ней. Она исчезла, утекла, как вода, как дым. Иногда мне кажется, что ее никогда не было, что мой воспаленный мозг придумал ту, кого я мог бы любить — потому что нет такой женщины в реальной жизни. Тогда мне хочется плакать, рвать и метать от тоски и разочарования…

* * *

Стояли последние дни августа. Погода была потрясающая — небольшие кучевые облака, невероятно голубое небо и кристально чистый воздух, возвышающий душу на что-то величественное и вместе с тем романтическое. Я отправился в парк, что возле пруда. Гулял я там час или два, и за это время обдумал многое. Я вспомнил и свою молодость, свои пятнадцать лет и также вспомнил ее. Как ее звали? Как она выглядела? Время стерло ее черты из памяти. Я помню, у нее были зеленые глаза. И голос — чарующий, волшебный, словно журчанье ручейка. И прямой, ровный стан. А еще я помню ее руки — теплые, нежные, сжимающие в такие крепкие объятия, что душа просилась вон из тела. И еще я вспомнил вопрос, мучивший меня всю жизнь — была ли она?

За всеми размышлениями и воспоминаниями я постепенно вышел на незнакомую тропу. Голова была занята другим, а потому ноги сами несли меня. Тропинка была нехоженая: кое-где она обросла кустиками травы, где-то лежали еще прошлогодние листья, но на ней сохранились еще свежие следы. Когда же я очнулся, то я пришел…

Я все вспомнил. Вспомнил журчание реки, играющих стрекоз, шелест травы. Вспомнил, потому что увидел воочию. Та же река, те же звуки и запахи и тот же закат. Все один в один. Вот здесь мы говорили о счастье, а здесь гнались за стрекозой. А вот за этим поворотом мы сидели в обнимку… в последний раз.

То, что я увидел, поразило меня до глубины души. Я снова увидел ее. Она так и не изменилось за эти тридцать лет — все те же густые волосы, все те же руки и глаза. И все тот же я. Мы сидим в обнимку и наблюдаем закат. Все, как тогда. Все, как когда-то.

Звон души

Каждая душа — колокольчик.

У кого-то совсем небольшой, с тонким и пронзительным звоном, а у кого-то — настоящий монолит, соединение металла и глубокого баса. Множество колоколов могут создать музыку, но… Что такое музыка? Человек неискушенный скажет: «Это звуки, производимые в определенном порядке». В чем-то он прав.

Но не совсем.

Видели ли вы когда-нибудь работу звонаря? Обычные миряне слышат лишь не слишком сложный перебор колоколов, но мы с вами можем заглянуть чуть выше. И мы увидим человека, полностью погрузившегося в музыку и даже движущегося в такт ей.

Так Господь правит наши души.

Великий пост — время внешнего молчания и более тесного общения с Богом. Но общение это — один на один. Сердце бьет в колокол, и эхо божественной благодати вторит ему, укрепляет и дает надежду. И таких колоколов — тысячи.

Сельская церковка, полиелей. Уже темно, молящихся почти нет, и только загораются ровным тихим светом свечи — медленно, по одной. Так загорается пламень в душах христиан, так готовит нас Господь к великому празднику. Так Он отливает чистейшие колокола.

И, наконец, начинается действие.

Полночь.

Бьет первый колокол. Могучий гул, дошедший до нас через поколения, быть может, еще от сотворения мира, пробуждает природу. Ярче пылают свечи, громче журчит вода — хранительница наших слез и воспоминаний.

Утро.

Щебечут птицы, разбуженный первыми лучами солнца. Просыпаются люди, и начинают звонить средние колокола. Их много, их все больше — но нет чего-то очень важного, сокровенного, внутреннего…

Тишина. И…

Первый колокольчик. Совсем маленький, крохотный даже, но с удивительно чистым и радостным звоном. Вот она — человеческая и ангельская радость, слитая воедино!

«Радостное до слез бьется в моей душе и светит…»

Вот она — симфония торжества и радости!

Вот она — музыка души, музыка счастья и настоящей любви. Единство — колоколов, душ, людей — вот то главное, на мой взгляд, что дает миру христианство.

* * *

Звон прекратился, и легкий гул повис в тишине природы.

Звонарь — юноша с открытым свежим лицом, длинными, чуть кудрявыми волосами и добрым, но пронзительным взглядом благоговейно перекрестился, взглянул на этот новый мир и с улыбкою закрыл за собой дверь.

Имя ему…

Одиночество в наушниках

Той, что помогла мне в мои тяжелые минуты, посвящается

Серый город. Заполненные гамом центральные улицы, потрепанные временем дома, заброшенные детьми площадки — везде одна и та же мрачная тоска. Нигде нет светлого уголка. Нигде не слышен смех, не видна улыбка. Люди погружены в свои проблемы, в свой внутренний мир тревог и переживаний, они не обращают внимания ни на что…

Моросит дождь.

По улице идет юноша. За спиной — футляр от скрипки, на руках — перчатки. Чтобы спрятаться от зябкого ветра и тоскливых капель воды, он накрыл голову капюшоном, и теперь нельзя рассмотреть его лица — виден только провод от наушников, уходящий под куртку, и брелок на застежке. Юноша идет медленно, не ускоряясь и не останавливаясь. Может показаться, что он такой же, как все остальные: погруженный в себя, отрешенный от всего происходящего. Но это не так: он тяжко страдает от того, что не может изменить этот серый мир. Кругом лишь тусклые лица — бездушные маски, а из цветов только оттенки серого. Эта картина не меняется, она подавляет, заставляет человека свернуться, спрятаться и застыть в своем развитии. Такое ощущение, что город несет наказание за тяжкие деяния прошлого уже не одно десятилетие. Есть ли выход их этого лабиринта?

Юноша идет по бесконечно длинному тротуару, неся за плечами, как ему казалось, свое будущее в черном футляре. Длинными шагами он мерит дорогу, не задумываясь о том, что делает. Весь мокрый и продрогший, юноша еле переставляет ноги — наверное, только потому, что идти необходимо. Он не знает, куда идет. Да и где — ему это тоже безразлично. Он просто шагает и считает кирпичи, из которых сложен тротуар. Он уже несколько раз сбивался и начинал заново, не замечая того. Кирпичей ведь тысячи… тоскливых дней и ночей тысячи… а человек один… и ЭТА жизнь одна…

Белый.

На тротуаре белый плеер. Просто лежит — мокрый, запачканный, но еще целый. Юноша берет в руки и внимательно осматривает его. Кому принадлежит? Вокруг никого. Неожиданно высвечивается название трека: «Одиночество — Main Theme», а в строке автора — «Жизнь». Единственное, что остается сделать — взять наушники и прослушать то, что подкинула судьба.

Судьба предложила инструментальное произведение. Первый звук — скрипичное «ля» второй октавы — легкий, тонкий и очень холодный. Щеку сразу кольнула снежинка. Налетел северный ветер, лужи стали серо-заледенелыми. Внутри все как будто сжалось. Полились звуки: скрипка, флейта, виолончель — печальное трио, таинственное и непостижимое, как ураган… из лепестков роз. А внутри него стоит юная девушка и зовет юношу к себе… Но ураган стал снежным, а внутри — никого.

Совершенно неожиданно мелодию перехватило фортепиано. Бархатные аккорды пробудили замерзший мир к жизни. Зацвели подснежники. В воздухе — лепестки цветущих яблонь и только прилетевшие птицы. Потекли ручейки, сразу прибежали дети: кто с корабликом, кто с мячиком. Но все они проскользнули мимо юноши: он не из их мира, яркого мира детства, он их не поймет.

Прозвенел первый аккорд гитары. Дети исчезли. Как и ручей, и лепестки. Настало новое время. Пропали дома и улицы, исчез тротуар. А на их месте появился небольшой луг, на котором растут тополя. В глазах рябит от ярких цветов: зеленой травы, желтых одуванчиков. Искрится солнце на безоблачном небе. И никого нет рядом — никого, кроме девушки, лежащей под тенью деревьев и читающей книгу. Может, она зовет его? Зовет туда, где есть краски и радость — любовь и свет. Юноша подходит — нет, подбегает, чтобы узнать, но… девушка улыбается и исчезает. Исчезает и поляна, и солнце.

Заиграло пиццикато струнных, и каждый щепок струны словно капелька воды, падающая с неба. Собрались тучи, начался дождь. Вновь по городу ходят люди, но теперь уже парами — мужчина держит зонт, женщина идет рядом. И все — в черном.

Постепенно мелодия расширяется, её мощь охватывает все пространство — и перерастает в настоящий симфонический ураган! Юноша мечется в смятении, держа в руках зонт — он ищет ту, кому нужен. Сверкнула первая молния, за ней вторая, третья… Зонт выпал из ослабленной руки, и его сразу унесло ветром — исчез… растворился…

Настала тишина. Исчезли люди, дома. Остался лишь туман.

Густой, плотный, он окружает человека со всех сторон. Глубокая тоска охватывает юношу; на душе стало пусто. Он один, совсем один. Это не подарок судьбы — это последний удар жестокого мира по тому, кто, вопреки всему, еще жив. Говорят, надежда умирает последней. Ее может и хватить для того, чтобы вернуться обратно, в свою вселенную страха и недопонимания. Но легче остаться здесь.

Послышались шаги…

Из тумана вышла она. Та, что звала его во время урагана, что читала книгу под деревом. Длинные волосы, спадающие на плечи, тонкий прямой нос и пронзительно-голубые глаза, как то небо, которое отражало весь мир. От нее веет свежестью и радостью. В руках — тот самый зонт.

— Зачем же ты прятался? Неужели ты думал, что можно убежать от своего счастья? — девушка улыбнулась. — Держи, теперь нести наш зонт будешь ты.

С этими словами она отдала знамя новой жизни юноше и откинула его капюшон. Светлое и открытое лицо говорило о готовности идти за своим счастьем, готовности изменить этот серый мир, забыть его, как страшный сон.

Вновь начинался дождь. Две фигуры — мужская и женская — прикрывшись зонтом, медленно шли по улице. Им хорошо вдвоем. Оставим их — у них впереди столько светлого и яркого… им есть что послушать и о чем поговорить.

А на дороге остались лежать ставшие ненужными скрипка, наушники и плеер.

Идет Любовь

Я появилась очень давно. Ещё ангелы летали во тьме, ещё можно было услышать их пение — уже была я. Мне сказали, что я — их ребёнок, которого они любят и ради которого существуют. Кто сказал? Не помню, это было так давно…

Я всегда была рядом с людьми. Когда-то они еще видели меня, я с ними говорила. Потом перестали… но не все. Были те, кто общались со мной, кто писал обо мне. Они называли меня своей музой. Как же они ошибались! Как же они гнали меня, когда узнавали правду!

Вскоре не осталось никого из тех, с кем я могла бы обмолвиться. Полное одиночество. Полная тишина. Я долго не могла поверить — слишком многим я была нужна! Но люди научились обходиться без меня. Они поставили меня на место. Теперь я ничего не значу — так что же я здесь делаю? Говорят, надежда умирает последней. Не знаю — на душе теперь так пусто, что, мне кажется, не осталось ничего. Но сегодня…

Я жажду новых впечатлений. Я постоянно путешествую, рискую, занимаюсь всем, чем только можно, но я не могу насытиться. Я не хочу идти дальше, я не восторгаюсь тем, что есть сейчас — мои чувства притупились очень давно. Словно какое-то проклятие повисло надо мной, словно… я в стеклянной комнате. Я все вижу и слышу, но не могу докричаться до остальных. Это пугало раньше, но теперь я смирилась — из этой комнаты нет выхода, даже двери, это сплошной монолит безразличия и одиночества.

Но сегодня…

Вы же наверняка гуляли по вечернему городу? Панельки, собирающиеся в бесконечные лабиринты; яркие огни фонарей вдоль проезжей части. Воздух! Этот воздух, вызывающий слезы ностальгии у тех, кто выпорхнул из родной квартиры. Этот невидимый влажный туман, пробирающий до костей, это неустойчивое состояние души…

Люди расходятся по домам. Они бегут, набрав полные пакеты чего-то насущного и при этом такого ненужного. Им жалко время, которое они на это тратят. Они не могут остановиться — течение жизни настолько бурное, что срывает с места даже самые неповоротливые глыбы. Люди! Посмотрите наверх, на звезды! Посмотрите на деревья и цветы! Посмотрите… посмотрите друг на друга! Вы же прекрасны! Обнимитесь, остановите это злосчастное течение!

Но нет, ничего не меняется. Всё так же идут люди, всё так же несутся машины и ругань — одинаково равнодушные и страшные. Никто меня не слышит и не видит уже сотни лет.

А я ведь успела забыть. Слезы стали наворачиваться на глазах. Хотелось рыдать, и рыдать громко, но выходил только сиплый звук. Тогда я не выдержала и побежала.

Ноги несли меня сами. Не знаю, сколько я бежала — час, два? Очнулась я, только когда оказалась на берегу реки. Еще слышны были звуки города, могучего и непоколебимого в своем самосознании, но они были вдалеке. Была неподалеку трасса, но машины уже не проезжали здесь.

Наконец я дала себе выплакаться вволю. Со слезами ушли и печали. Стало так хорошо и чисто на душе… словно на исповеди. Когда рассказываешь любящему Отцу о том, как ты без него живешь, памятуя об его заповедях. И ласковая улыбка священника…

Господь никогда не оставляет Своё творение без присмотра. Он может испытать, создав иллюзию полного твоего одиночества, оставив тебя наедине с самим собой. Но Он обязательно вернется. Обласкает, поможет и отправит дальше — но теперь в сердце будет ярко гореть пламя искренней любви…

— Любовь, почему ты сидишь здесь одна?

Мое имя… Как же давно я его не слышала! Я готова была обнять того, кто увидел меня, кем бы он ни был.

Юноша. Белые одежды до пят, светлые волосы, красивое мужественное лицо. И белоснежные крылья, сияющие светом неземным…

— Тебя давно никто не видел, свет наш. Неужели наше дитя испугалось небольшого недопонимания? — спросил он.

А ведь и правда. Что такое людское равнодушие? Небольшая преграда, которую люди сами себе поставили. Люди хотят спрятаться друг от друга, не зная, что тем самым прячутся от любви. Ангел улыбнулся:

— Все так, родная. Если ты еще жива, значит, есть еще люди, которым ты нужна. Может, помочь их тебе найти?

Господь всегда найдет и поможет. Он не оставляет, не уходит — Он всегда с нами. С ним, с ней, с каждым — даже с тобой. Не бойся. Тем, кто любит искренне, от доброты своей и света, тем нечего бояться. А если тебе все-таки страшно, знай — Любовь… она уже идет.

Дом из красного кирпича

— Эй, парень! Не подскажешь, где тут дом Хлодкиных?

— Хлодкиных?

— Да-да, Хлодкиных!

Паренек в раздумье почесал свою коротко остриженную голову. Сощурившись, он внимательно разглядывал приезжего, стараясь понять, что тот из себя представляет. Решив что-то, улыбнулся и начал объяснять, при этом активно и эмоционально жестикулируя:

— Значит, так. Идете прямо, там колонка будет, а за ней поворот. Так вот, Вы туда не поворачивайте, — парнишка даже головой помотал, мол, не надо, — Вам на следующем перекрестке налево. Только не совсем налево, а туда, правее. Потом мимо заброшенных домов пройдёте, там недалеко. Увидите красный кирпичный дом, не промахнетесь. Там еще на крыльце бронзовый соловей сидит, как его до сих пор не утащили, не понимаю. Думаю, не заблудитесь.

— Спасибо большое! На вот, держи. Я сегодня щедрый, сам себе удивляюсь, — с этими словами приезжий вложил в руку купюру.

Тот, довольный, собрался уже было бежать по делам, но сразу остановился и, чтобы как-то поблагодарить человека, ухватил собеседника за рукав и торопливо проговорил:

— Там только это… не живет уже никто.

— Я знаю.

Приезжий поблагодарил парнишку еще раз и пошел вперед.

Это был человек высокого роста. Подтянутый, стройный, он являл собой настоящее воплощение интеллигентности. Черты лица строгие, но в них невольно проглядывала доброта и мягкосердечие. Темные волосы часто закрывали глаза, и приходилось поправлять их уже привычным жестом. Отдельного внимания заслуживали пальцы: гибкие, тонкие, они через легкое подрагивание выдавали волнение.

Вот осталась позади колонка, пройден поворот налево. Наконец пошли старые, заброшенные дома. Приезжего охватили воспоминания…

Да-да! Это ведь здесь они с Лилей впервые встретились! Сколько ей было? Лет десять, наверное. Она тогда раскачивалась на яблоне, пытаясь скинуть яркие плоды на землю. Что самое интересно, яблоня принадлежала Хлодкиным. Когда Лиля заметила, что ее вторжение не осталось незамеченным, спрыгнула с дерева и с виноватым видом остановилась. На землю покатились яблоки. Смущенная, покрасневшая, она тихонько сопела носом и теребила пальцами край курточки. Её щёки по цвету забавно перекликались с румяными боками яблок. Такое сочетание милого, детского чувства вины и уже девичей красоты заставило улыбнуться…

Надо же, столько лет прошло, а яблоки каким-то чудом еще растут! Он поднял одно, вдохнул сладкий, знакомый до боли аромат. Аромат воспоминаний и любимых яблок… Он вновь улыбнулся.

А вот в этот дом они часто забегали, уже чуть повзрослев. Еще при них он был заброшен, и в детском воображении дом быстро оброс разными тайнами, которые надо было раскрыть. Дети со свечами бродили по заброшенным комнатам, но в очередном походе Лиля подвернула ногу. Больше ее из дома не выпускали — а уже через месяц семья девочки вовсе переехала в город. Дети так и не смогли попрощаться…

* * *

Вот он — тот самый Дом из красного кирпича. Обветшалый, потемневший, но еще сохранивший былое великолепие. Даже бронзовый соловей на месте. Сидит, приветствует странника. Или хозяина?

Приезжий достал связку ключей и начал задумчиво перебирать. Наконец, он нашел то, что искал, — древний, потемневший от времени ключ с резьбой на ручке. Человек поднялся по ступенькам крыльца и отворил дверь.

Он опьянел от этого запаха. Запах старины, запах детства, запах… радости. Воспоминания захлестнули его, и он, покачнувшись, опустился по стене на пол.

Он долго не мог прийти в себя. Он не знал, сколько прошло времени: час, два? Сидел долго, наслаждаясь воспоминаниями о прошлом. Он вспомнил друзей, родителей, брата. Он все вспомнил. И, наконец, вспомнил, зачем он сюда пришел.

На что опирается дерево, пока растет? На корни, хоть и не видит их. На солнечный свет, хоть и не может его потрогать. На живительную влагу, ускользающую из рук. Так и человек — он помнит свою родину, помнит материнскую заботу и отцовский строгий взгляд. Но если он забудет или не получит что-то из этого, то будет метаться до тех пор, пока не найдет себя или не ударится в какую-нибудь крайность.

Сложно созидать что-то новое, не обретя внутренней уверенности, не найдя самого себя, не стоя на ногах достаточно твердо. Любой выплеск эмоций неизбежно ведет к разочарованию, к тоске, и вместо потока звуков и красок обнадеживающего будущего градом прижимают к земле камни нерешенных вопросов прошлого. И молодой человек уже не мог не искать себя в этом дожде. Ему нужен был дом, который его приютит и укроет от беспощадного потока вопросов, остающихся без ответа.

Жизнь никогда не давала ему шанса осесть на одном месте: он вечно переезжал. Деревня, город, второй город, третий, столица — вся эта лестница, ведущая наверх, уводила от чего-то родного и очень важного. Ее ступени не могли заменить собой опору человека, начинающего творца — он был композитором. Был им до тех пор, пока длилась эйфория нынешнего момента, и прекратил им быть, когда она прекратилась. Дальше можно было опираться лишь на переживания прошлого, на радость его существования и горечь его утраты — но что было вспоминать? Картина расплывается, фокус уходит, и уже нельзя вспомнить, что было тогда — любовь, счастье, горечь — пусто было в самом сердце. А что можно нарисовать кистью без краски?

И он отправился искать краски. Даже нет — не краски, а палитру для них.

Что приносит наивысшее удовлетворение? Эмоции — но они проходят. Чувства — но они остывают. Небытие — но это дорога в один конец.

Знание — вот что вечно. Оно не исчезает, не угасает, со временем оно лишь разрастается и крепчает, разгораясь ярким пламенем веры — в добро, в людей, в жизнь. Но если его нет — что осветит душу? Самовнушение? Конечно, нет.

Вот, что стало перед внутренним взором юноши. Нужно было найти себя в том, что никогда больше от тебя не уйдет — в знании своих истоков. В первых воспоминаниях. В первой горечи расставания… Вот оно, место, где все началось, где берут свои начала краски новоявленного художника, где начинают свое движение жизнь…

Из окна на простор полились звуки фортепиано. Инструмент был словно продолжением сознания человека, был текучим, как вода, а не жестким и деревянным. Музыка вела за собой, и не было желания уйти — наоборот, хотелось закрыть глаза и слушать, слушать, быть может, тихонько про себя подпевать…

Инструмент был старым, потрепанный временем, расстроенный, но он был способен передать глубокие человеческие эмоции… Волнение от тепла материнской руки и такого родного голоса отца. Волнение от звонкого смеха сестренки и от шепота старшего брата, зовущего утром на рыбалку. Волнение от радости пробуждения в стенах родного дома. Волнение от запаха яблок из родного сада. Волнение от смущения незнакомой красивой девочки, собирающей краснощекие яблоки. Любовь, радость, неуверенность, страх одиночества, страх прожить век без прошлого… Человеческие чувства — это отдельный вид искусства. Они образуют причудливые узоры, разобраться в которых возможно порой только гению. Вы знаете, какое самое потрясающее чувство? Когда больше не надо метаться из стороны в сторону. Когда ты начинаешь светиться радостью — тихо, мерно, вечно…

Нужны ли слова?

Их много. Они с нами на протяжении всей нашей жизни, они помогают нам крепко стоять на ногах и оставаться собой в этом мире.

Друзья.

Мальчишки и девчонки, позже — юноши и девушки. Всегда можно с ними посмеяться, поспорить, поразмышлять о вечном. Да что там — если случилась беда, ты всегда можешь позвонить другу, и он тебя позовет к себе — грустить вместе. Особенно чуткое сердце, конечно, у девушек. Тебя обнимут, посадят в кресло и, пока расчесывают твою лохматую голову, успеют выслушать весь твой поток горести, помолчать вместе с тобой, а потом озвучить решение, которого ты боялся больше всего, но которое является единственно верным.

Не будем об этом.

Это все друзья. Друзья или подруги — неважно, меняется только количество нежности, которое ты им даешь. Порой можно и до дома проводить, и обнять, и в щечку поцеловать — так, не всерьез. Вот, наверное, и вся разница.

А есть любовь. Любовь, когда ради человека готов на многое. Готов открывать новое, меняться, искать счастья для своей второй половинки. Когда ты живешь ее жизнью, даже больше — когда вы живете одной жизнью на двоих. Любимый человек — тот, от которого нет секретов, и тот, кто знает тебя лучше других. Кому ты поверишь свою жизнь, потому что знаешь — ключ от ларчика твоего сердца — в надежных руках.

Это любовь. Искренняя, настоящая, яркая.

А есть чувство очень странное. Кто-то называет его безответной любовью, кто-то смеется над ним, как над глупостью. Кто-то его боится.

То чувство, когда человек сначала дружит с девушкой, затем любит ее, а потом… не понимает, что происходит; в один момент меняется все. Всего одна разлука может повлиять на чувства к человеку, всего одна встреча может заставить тебя перестать смотреть ему в лицо, всего одно слово даст повод держать мысли при себе. Ты только сейчас начинаешь понимать, как мало знаешь о ней, и вместо побуждения узнать еще больше… ты боишься. Сворачиваешься, уходишь в себя, обрываешь все связи. И — любишь. Любишь, несмотря на холод и непонимание, на нежелание общаться.

Я все чаще в последнее время задумываюсь над ценностью слов. Как мало букв, как много смысла! А ведь даже на такие абстрактные и, казалось бы, недосягаемые категории, как «любовь», «честь», «Бог», есть свои определения. Практически все, что касается человека, можно описать словами. Но ситуация, в которую попадает несчастный за стенкой… Может, и есть верные слова, которые могут помочь, которые спасут положение, но найти их сразу будет очень сложно. Пройдут месяцы, может — годы. Будет поздно.

На помощь приходит последнее средство — тишина.

Человек — то, что он говорит и каким образом выражает мысли. Он говорит постоянно: общается, объясняет что-то или выплескивает наружу свои эмоции. Но что будет, если человек замолчит? Замолчит насовсем?

Он ведь выпадет из жизни. Он не сможет нормально контактировать с людьми, не сможет идти в ногу с обществом, а на вопрос: «почему не идешь вместе с нами?» — не сможет ничего ответить. И его выгонят.

Придется все начинать с нуля, главное условие — одному. Свой мир, со свои правила, свои принципы морали — но без людей…

Пройдет много лет. А может и не много. Разве это важно? У человека будет своя вселенная. Он сделает ее гораздо более красивой, чем та, которую он помнит. Мир будет совершенен, ведь он будет построен на мыслях одного и того же человека, и для него — для него там будет царить гармония. Но не для других…

В этом мире не будут бросаться словами, как мусором. Это будет мир мысли, мир фантазии и размытых границ, и обычному человеку там будет непривычно, ведь не будет возможности облечь все это благолепие в слова. Они не смогут охватить созданное без их помощи. Ведь мысль далеко не всегда возникает из слов. Она работает гораздо быстрее, и не успеешь ты посмотреть на нее со стороны, как то, что было четко структурированной композицией превращается в невероятную абстракцию, не основанную на словах, а образовавшуюся из вихря чистой фантазии. Слова… сдерживают нас, задают рамки. Рамки просторные, многие люди даже не замечают их наличия, но когда требуется сказать что-то невероятно глубокое и важное, идущее от сердца — их может не хватать. Не правда ли?

Думаю, именно это и пытался нам донести апостол в своем послании апостол Петр, когда описывал рай. Кратко саму картину можно представить в таких словах: «не существует еще у людей таких понятий, чтобы описать увиденное мною». Рай — возможно, место безграничного творчества Божия. То место, которое не могут испортить своими словами люди, но могут украсить своими мыслями бессмертные души. Место, где слова уже ненужны.

Цените людей, с которыми можно помолчать! Поговорить вы сможете всегда. Вас утешат, вам объяснят, с вами поспорят. Но люди, которые готовы помолчать с вами о чем-нибудь важном, всегда будут притягать вас своей загадочной мудростью, которую… не объяснишь словами…

Имей время поговорить с небом

Нас почему-то всегда представляют романтиками. Вольные птицы, мастера своего дела, служители культа свободы и чистого вдохновения — скрипачи. Инструмент в наших руках поет, а в наше отсутствие лежит в чехле в тоскливом одиночестве, ожидая своего часа. Музыка не умирает, партитуры не горят…

Чушь!

Нет ничего вечного, и «струнному очарованию» тоже приходит конец — так мы с друзьями называем скрипичный романтизм. Точнее, называли.

Вот вы видите яблоко. Вам сказали, что оно — съедобно и вкусно, но мы стараемся доказать обратное — нам его вкус давно известен. Мы познали науку скрипки, мы творим невероятные вещи, мы живем этим — но вот пропал дух романтизма, чувство «свободного полета». Это был лишь аромат. Не ешьте яблоко!

Когда я последний раз мог с уверенностью сказать, что живу своей жизнью? Не помню, не знаю. Это плохо? Меня постоянно куда-то тянет, и я порой не могу понять: мне ли принадлежит сделанный мной выбор? Или все уже было предопределено? Слишком быстро все меняется. Мир словно сошел с ума, не успел — опоздал, догоняй; хочешь иметь больше, чем сейчас — работай за семерых, чтобы поделиться со всеми и остаться ни с чем. Слишком много переменных, и этому уравнению нет ни конца, ни точного решения. Для того, чтобы его решить не хватает постоянной, неизменной, вечной математической единицы.

Где ее искать? Наука, искусство, люди — все это вечно лишь на словах. Одно столетие, одно событие — и наши устои вывернуты наизнанку, они принадлежат кому-то одному, а не общественности, и уж точно не нам. Они тоже лишь переменные, вечно меняющиеся части уравнения времени. В этом и есть корень проблемы — время по природе своей неостановимо. Что может против него устоять?

Нам пора уйти — слишком быстро мчатся наши мысли.

* * *

В моих руках скрипка, под ногами — серый, унылый асфальт. Нет, не идет дождь и не хмурится солнце, с трудом пробиваясь сквозь темные тучи. Асфальт просто по определению своему тосклив, и в воображении сразу возникает уставший город, по которому неторопливо моросит дождь. Но нет, нет! — по-летнему ярко светит солнце, пушистые легкие облака купаются в бескрайних водах чисто-лазурного неба, резвится прохладный ветерок. Как же легко сбить вас с толку!

Я иду… да разве важно, куда я иду? Просто не отставайте — вы все поймете. Со временем.

Передо мной знакомый всем пейзаж: тихая узкая улочка, по которой изредка проезжают автомобили; тополя, растущие в строгом порядке в отвоеванных для них у асфальта квадратиках; прохожие, лениво смотрящие себе под ноги. Солнечный свет тихонько ложится на этот сонный уголок, стараясь никого не разбудить. Здесь он словно… осязаем. Он ощущается всей кожей, его можно потрогать. Но нам не сюда, нет. Нам в эту подворотню, поворот в которую спрятался за углом.

Я люблю этот переулок. Здесь темно и сыро, и запах влажной земли приятно холодит грудь., а звуки как будто тише, чем обычно. Высокие и могучие клены, скромные на вид, прикрывают своей тенью детскую площадку. Многоквартирные дома, еще не совсем осыпавшиеся от времени и пока даже красивые, стройным рядком спят напротив деревьев. И тут же — гаражи, совершенно не сочетающиеся с остальными зданиями. Темно-коричневые и ободрано-фиолетовые — по-другому их не описать. Нам надо взобраться на крышу одного из них. Для этого я заранее приставил деревянную лестницу, по которой мы с вами заберемся. Осторожно, здесь не хватает одной ступеньки. Вот так, отлично…

Присаживайся, и не обращай внимания — стулья я тоже давно здесь поставил. Для тебя. Ты единственный, кто согласился меня послушать. Кстати, ты не против, что я на «ты»?

Вот я достаю скрипку. Ты зачаровано смотришь, как открывается футляр, как выходит на свет кисть скрипача-художника — смычок; как я бережно беру на руки холст — скрипку. Начинается искусство…

…Пока ты слушаешь мои трели, позволь тебя попросить кое о чем. Обещаешь выполнить?

Представь себе город. Вот мы с тобой решили пройтись по его улицам. Мы можем рассмотреть каждую деталь: засохший куст возле дороги, потемневшие от времени стекла многоквартирного дома. А теперь представь берег реки. Цветовая гамма почти сразу изменилась на всевозможные оттенки зеленого. Небольшая травка, возможно — невысокая ива, задевающая своими кудрями отражение. Журчание воды и жужжание стрекоз.

А теперь представь небо. Не спеши, пусть оно сформируется само. Погляди на него. Заметь, как быстро все меняется: полдень, закат — все мыслимые и немыслимые цвета, оттенки и формы облаков и солнц — таких разных, что одним солнцем его назвать нельзя.

Твое воображение успокоилось? Хорошо. Я заканчиваю свой импровизированный концерт — нам надо поговорить.

Что сложнее всего вообразить? То, облик чего не знаешь или плохо помнишь. Небо… Когда ты в последний раз на него смотрел — так, для себя? Хорошо, если не в юности. Мы бежим, мы думаем о себе, друг о друге, о тех, кому на нас все равно. Мы смотрим под ноги, чтобы не споткнуться; глядим перед собой, чтобы не налететь на стену. Мы бы посмотрели наверх, если бы остановились.

Так остановитесь!

Остановитесь, выйдите на минуту из общей жизни. Посмотрите: разве оно, небо, не прекрасно в своем непостоянстве? Разве не меркнет наша мелочность по сравнению с его мощью и неторопливостью? С его неизбежностью перемен?

Вот он — ответ на вопрос. Вот оно — решение уравнения, неизменная единица. Она будет с нами всегда — переменчивость нашего прекрасного неба. Что бы ни случилось, мы всегда будем знать — оно никогда не будем постоянным. И в этом весь парадокс — в непостоянстве неба заключается его верность себе. Оно таким было всегда, таким оно и останется.

* * *

Все, mon ami, концерт окончен. Иди. Нет, мы больше не пересечемся, а потому уходи скорей: я не люблю слезных прощаний. Хотя постой… Ты, наверное, меня больше не вспомнишь, но в память обо мне… Заведи привычку: когда у тебя будут проблемы, завалы в жизни, которые придется раскапывать собственными руками, когда тебе просто будет плохо — посмотри на небо. Полюбуйся. В самый неожиданный момент. Наперекор всему меняющемуся и неостановимому. Пусть твоя душа смирится перед этим прекрасным океаном грез и страстей. Но ты меня уже не слушаешь…