Храм Плача (Интергейт, 2230 н.э.)

1

Смарт-ретикулум вопиет о пощаде, семафорит на сетчатку алармистскими пиктограммами, дескать, хватит пялиться, спалишь ведь... Интегральный галлюцинаторий в первую голову трясётся за сохранность собственных белковых цепей, нежели за моё зрение. Но, если уж вред равнозначен как для этой примочки, так и для моей драгоценной радужки, то зачтём сей демарш за нежную заботу и о моём здоровье в том числе. Спасибо, в общем-то, вовремя: посреди ночи не придётся нервно вытряхивать песок из-под век, и поутру, с опухшей физиономией да красными варениками вместо глаз, не предстоит носиться сломя голову по незнакомому посёлку в поисках аптеки, где ещё не факт найти те самые капли, что умеют лечить от глупости. Будь на моём месте Санька, от меня бы и схлопотала подзатыльник как раз таки за это… «Конфликт поколений» выйти мог. И получила б на своё «вот, я в твои годы…» фирменный отлуп почти в стихах: «Простой обратной экстраполяцией того, что будучи в возрасте своих детей, родители не были столь легкомысленными как их дети сейчас, а сплошь рациональными и непогрешимыми прямоходящими особями, можно заключить, что кроманьонцы все как один с лёгкостью решали в уме дифференциальные уравнения, а неандертальцы, так те и вовсе построили ракету, да коллективно свалили на Нибиру»… Впрочем, чего лукавить – почти дословная её цитата.

Эх, кто б знал, как же я соскучилась по этому своему «младшему поколению».

А я – что? Да, заворожило просто. Так и тянет, что ту моль до лампочки, высмотреть пятна на диске. И, если то получилось, сомневаешься потом, они ли это, на самом деле, или же просто эффект, типа изжелта зелёных кругов, которые потом долго не получается сморгнуть, когда вроде бы уже никуда не смотришь. Инфракрасный, да и не только, ожог схлопотать, глядя на звезду – раз плюнуть: скромно, тихо и незаметно. Псих к нам ближе (он здесь, в этой части двойной системы, за центральное светило), неспешно сползает по небесной дуге к горизонту, походящему на зубья пилы. Угловой размер – лишь треть Солнца с Земли, но на закате кажется достаточно крупным, чтобы обращать внимание на метаморфозы в фотосфере. Пока спокоен: кромки ровные, как тарелочка, махры протуберанцев видны лишь едва-едва. Смотрит своим красноватым демоническим взглядом, да льёт тусклый свет на заснеженные долины и чёрные макушки хребтов. Вспыхнуть может в любую минуту – плевать ему, как обычно, на прогноз об обратном. С подобными ему звёздами всегда так, и спецы с «метеостанции» в своих предсказаниях чаще ошибаются, чем угадывают. И ни один из них, хоть режь, не признается, что их пророческие отчёты сродни прозрениям гадалки, высунувшей нос из чашки с коньячно-кофейным рисунком на дне. Ну да, всё, что там налипло, именуется не иначе как «наука» – попробуй, молви слово поперёк.

Пейзаж под крылом – горные пики, хребты, наросты ледников. Бушующее море расплавленного камня в один-единственный момент замёрзло вместе со всеми его гребнями, обвалами и бурунами – должно быть так выглядел процесс горообразования на Латоне. Вообще, зрелище внизу насыщенное – весьма и давно. Стартовав с аэродрома Новых Помпеев (или Помпеев Вторых, если так благозвучней – они, на самом деле, едва не втрое старше тех, которые земные, классические, «первые» и «старые») из южной области Лавового Моря Штейнберга, самолёт четыре часа как в пути. Двигаясь на северо-запад, мы успели перемахнуть экватор, вычерченный замкнутым самим на себя Ошейником, хребтом, примерно таким, как горы Толедо на Япете, только ростом пониже. Полюбовались с высоты на Чёртову Пропасть – каменную ступень от горизонта до горизонта, с отвесным обрывом километров десяти высотой, появившимся на линии, где в какую-то из геологических эпох, одна литосферная плита наползла на другую. Следом за ней прочертили инверсионный след над бескрайней вширь пологой выемкой Долины Тея.

Древних образований здесь нет вообще. Несколько миллионов лет для рельефа Латоны – уже солидно. Лезвия гребней, пики и иглы вершин, угловатые отвесные стены, что не тронуты выветриванием практически совсем. Чёрные, как уголь, как ночная тень, с рыжеватыми мазками окисленного железа или контрастно-белыми росчерками снега там, где он умудрился зацепиться за склоны (о как! – чувство эстетики ко мне возвращается – сон в дороге был, всё же, полезен). Альпинисты были бы счастливы, только не слышала, чтобы эти горы кто-то рискнул покорить. Может, каком-то в будущем, когда станет проще с инфраструктурой и логистикой, да людей будет побольше нынешнего. Нескоро, в общем.

Закат, чей растянутый во времени эпизод я наблюдаю сейчас в стекляшке иллюминатора – хоть картины рисуй. Подползающее к краю дня местное солнце разливает по острым макушкам расплавленную сталь, а оба ярких пятна гало, что зажглись в мириадах взвешенных в атмосфере льдинок, ею же красят снежные склоны по правую и левую руку. Размашистый рубиновый росчерк в половину лимба обнимает дугой кромку горизонта, выше него дисперсия озонового слоя акварелью мешает спектр с бирюзой, ещё выше – с сиренью, которая потом плавно растворяется в черноте зенита. Оттуда с высоты на тебя беззастенчиво пялятся звёзды – им-то совершенно плевать хотелось, что до самого заката-то ещё целых три часа. Здешнее небо всегда предстаёт огромным куполом, причём очень отчётливым – в нём есть глубина и объём.

Бортовая локалка постоянно подгружает в мой уником маршрутную карту – изолинии высот и жёлтый пунктир нашего пути. Ненавязчиво, впрочем, иначе б «скипнула», и все дела. Финишная прямая. Машина самую малость не добирает до звукового барьера: атмосфера плотная и показатель Маха километров на сто выше относительно земного, но всё равно кажется, что еле ползём. Или, может полёт меня просто утомил… Та горная страна, что раскинулась сейчас от края до края света, носит название Химал Канис. Собачьи Горы, так вроде…

Поясница поднывает. Который уже час в позе телеграфистки. Спинку назад не очень-то откинешь – кресло позади занимает изрядной комплекции мужик из вахтовой бригады, думаю, ему и без меня тесно. Владельцы самолёта добавили в салон сидений, да утрамбовали их так, что садясь едва ноги протиснешь – как раз, чтобы вместить весёлую команду рабочих. Приглушённые гипербарической атмосферой, будто в заснеженном лесу, на периодическое сопение рециркуляции накладываются скрипы, щелчки ремней, всевозможная возня. Да перемежаются они со звуковой дорожкой из дружных смешков и неустанной мужской болтовни.

Сквозь это сопровождение пытаюсь о чём-то думать.

О том, в каких делах надо будет поставить последнюю точку уже по завершении «паломничества». Не об одухотворённой или интересной их стороне, а о самой надоедливой и примитивной, без которой никак – об отчётах и прочей канцелярской возне, которую оставила на самый последний день. Но это самые бестолковые из любых возможных размышлений – в голове ничего не придёт в порядок в окружающей тесноте.

…о том, что вернувшись в Помпеи-2 надо не забыть в лихорадке предотъездных сборов, забрать в мастерской «сувениры». Внешняя сеть, наконец, проснулась – как раз приходит уведомление, дескать всё готово с этим моим заказом. Для матери такие подарки, просто из вежливости – она скорее сделает вид, будто ей интересна вся эта безделица: её страсть цветы, но здесь с ними полный облом. А Санька, пожалуй, обрадовалась бы. Реплики, конечно, но всё-таки… Вывозить артефакты чеуков в частном порядке не разрешается. Любая находка – неоспоримая собственность «ПанИндустрии», будь то осколок кирпича с мостовой или кусок штукатурки, о чём в любом договоре писано заглавными буквами. Но никто не возражает, если в случае согласования заказать для себя копию какой-нибудь мелочи. Копир по модели из-под квантового сканера сварганит предмет с точностью, близкой к ста процентам. Вплоть до химического состава; разве что, отличия будут по радиоуглероду, да обязательно в структуру окажется вшит идентификатор, который лишит смысла идею оттащить изделие на аукцион и попытаться толкнуть его там как оригинал…

…о том, почему, собственно, Латона, а не Феба, раз уж последняя значилась женой Коя. Потому что Феба – спутник Сатурна, и астрономы не так давно одумались, да решили избегать с раздачей имён небесным объектам излишних накладок, каких в Солнечной системе вагон и маленькая тележка?

О чём угодно, в общем, только не о решении стратегических и тактических задач на фронтах пресной бытовухи – сбегать туда, забрать вот это, созвониться с тем-то и вон той ещё, не забыть о чьём-то дне рождения и прикинуть список дел на ближайшие выходные. Это, раз уж, я сейчас не дома, и избавлена от присущей одинаковым будням одинаковой возни. Какая же прелесть, порой, эта выездная работа. Правда, земной год вне дома (точнее, ожидается даже, год и три месяца, если всё сложить, вместе с половиной года из которых не в Солнечной системе) – пожалуй, перебор. Сегодня сто шестьдесят четвёртый день (земной, тот, который по двадцать четыре часа), как подошвы моих ботинок коснулись холодной почвы Латоны. Самая продолжительная командировка в моей жизни, однако (тут положено присвистнуть).

Самолёт кренится, выписывая широкую дугу над долиной. Надеюсь разглядеть Храм, но лётчик, будто нарочно исполняет вираж так, чтобы сооружение никоим образом не попало ни в один из иллюминаторов. Идём на снижение. Ожидаю, что манёвр будет долгим, однако всё заканчивается на удивление «почти сразу». Под брюхом транспорта только-только лениво полз ландшафт из снега и скал, и вот, на тебе: по обе стороны проносятся здания посёлка, встроенные в занесённые позёмкой геометрические узоры улиц. И белесый прямоугольник с контрастной разметкой «приземлиться здесь» – тут как тут. Гондолы двигателей поворачивают соплами книзу, по их кромкам короткой сварочной дугой пробегает призрачно-голубой нимб ионизации, и машина, спружинив на своих суставчатых тараканьих ножках, касается площадки.

Жирная, влипшая брюхом в литосферу, гусеница терминала прибытия. Сияющие зеркальные ленты остекления вдоль его стен. И здоровые арочные ангары едкой оранжевой окраски с исполненными белым эмблемой и урбанистическими литерами «ПанИндустрия» во всю высоту и ширь по обшивке, что их можно разглядеть, наверно, даже с орбиты. Всё это по правую руку загромождает иллюминатор снаружи. Морозное дыхание пробегает по салону едва край откидного трапа касается площадки. Не встаю пока с кресла, чтобы не мешать в проходе, пока технари всей командой покидают салон. Лишь потом только стаскиваю с полки над головой свою куртку. Много возни, когда в неё влезаешь – толстая, рассчитанная на естественную теплоизоляцию даже в лютый мороз, электроконтур в ней идёт только дополнением. Подарок от «фирмы», полученный по прибытии; аббревиатура ИВСА отражающей термопечатью светит чуть ли не во всю спину. Свободной рукой натягиваю на голову капюшон с меховой оторочкой. Выгляжу, наверно, как эскимос. Закидываю рюкзак на плечо только одной лямкой. За маской туда не лезу, хотя по всем инструкциям положено. «Намордник» в сиюминутном случае, скорее следование букве, нежели жизненная необходимость. Ничего не случится, если преодолеть не особо протяжённую дистанцию без него.

Дышится – прелесть. Сразу вспоминаешь о хрустально-прозрачном куске льда, чистом ручье и поющих птичках. Птички, правда, сомневаюсь, что долго протянут.

Природная атмосфера – шестьдесят пять процентов кислорода при повышенном на треть давлении. Идеальные параметры, чтобы схлопотать отравление. Если разгуливать без ничего и дышать полной грудью: минут за десять – самое оно. Случаи, когда окрылённые кислородной эйфорией люди отправлялись бродить под открытым небом, сами плохо соображая куда, всё-таки были, и результат тому не всегда оказывался радостным. Даже я успела побывать тому свидетелем. Лучше не злоупотреблять, чтобы не позабыть о соблюдении правил в дальнейшем. К тому ж, не следует забывать, что чистый кислород в долго- и среднесрочной перспективе, вообще-то, канцерогенен.

И со спичками, конечно, осторожней надо…

Никаких переходных рукавов или вагонеток для пассажиров нет и в помине. До зала прибытия через аэродром шагать пешком по ребристому серому бетону в кильватере бодрой мужской компании. Ближайшие три часа эти люди переждут, не отходя далеко; может, засядут в кафетерии пока самолёт дозаправится, да получит разрешение продолжить курс к экватору до «Нулевой параллели», откуда челноки стартуют «наверх». Мне – в другую сторону.

На ходу верчусь по сторонам, надеясь разглядеть пейзаж вокруг, но всё загорожено строениями. Макушки хребта заскакивают в зону моего обзора неряшливой клиповой нарезкой.

Минус одиннадцать – светит табло на главном фасаде возле шлюза, почти лето на курорте. Мороз покалывает лицо даже немного приятно, но пальцы без перчаток подмерзают почти сразу. Прячу руки в карманы.

Зал прибытия слишком большой для здешних мест. Пустота, прямо чувствуется физически, шаги грохочут, отражаются реверберацией от всех возможных твёрдых поверхностей., Продуманные так, чтобы немного прогнать из композиции унылый утилитаризм оттенки серого, сияющий хром прямых дизайнерских углов и линий, стекло, подсветка с потолка, голограммы со списками рейсов… Останавливаюсь посередине, оглядываюсь вокруг в поисках знакомой фигуры. Меня, вроде как, должны встретить.

Ага, разинь варежку пошире, дорогуша… Ни тебе сообщений, дескать, извини, не получилось, ни даже ответа на твой звонок.

Что ж, не маленькая, найду дорогу – путеводитель в помощь. У противоположных матово-стеклянных ворот перед выходом всё-таки лезу в рюкзак за маской. Полчаса под открытым небом провести, так или иначе, придётся – а это уже долго.

В общем, привет, Оазис-Аргент.

2

Это не рабочая моя поездка, но формализовала я её именно так, похлопотав заведомо, чтобы транспортные расходы, двухдневная гостиничная бронь и обязательные взносы на поддержание местной инфраструктуры были оплачены Институтом из статьи накладных расходов. Туризм здесь зверь редкий, потому и дорогой. Если учесть, что для него никто не трудится создать условия, так и вовсе – бессовестная обдираловка. Всего на Латону в частном порядке, или за счёт волонтёрских фондов (то есть, не сотрудники Института, «ПанИндустрии» или её подрядчиков), за год приезжает от силы сотня-другая людей.

Четверо ближайших суток – мои выходные, которые я зарабатывала, превентивно закрывая пустые клетки в личном производственном графике, зарывшись носом в мёрзлую почву в предыдущие, положенные для отдыха дни. Для моей драгоценной тушки в оставшееся до отправки домой время, пожалуй, полезней было проваляться в кровати, выспаться, по меньшей мере, а не вусмерть устать, подскакивая на перекладных по пути в Аргент и обратно. На передышку не остаётся ничего совсем. Дальше – ракета на старт, радостные рукоплескания удаляющейся тверди в иллюминатор, «прощай навсегда» и прочее десятое. Прелести космического перелёта во всех цветах радуги я познала на себе, прилетев сюда с Земли; и то же самое предстоит по дороге обратно, вот уже со дня на день… незабываемые впечатления. Месяцы лихорадочных скачков перегрузок, невесомости, тошнотворного эрзаца гравитации в центрифугах, пересадки из одной летающей консервной банки в другую...

Впрочем, к чёрту эту мерихлюндию. Вытри сопли. Ибо… На Латоне для любого приезжего Храм, суть место, обязательное для посещения. Вряд ли мне светит ещё одна командировка в Эквалайзер, поэтому, представившуюся на ближайшие дни возможность, можно считать единственной, и её ну никак упускать нельзя. Матч состоится в любую погоду.

От аэродрома недалеко, но какое-то расстояние надобно протопать. Посёлок сам собою невелик, на тысячу-полторы живых душ, и гостиница почти рядом. Почему её не расположили впритирку к аэропорту, не знаю. Надо пройти до центра, оказавшись на площади свернуть влево, а там до края административного квартала. По пути только разглядываю с некоторого отдаления здешние улочки, параллельные и перпендикулярные, погружённые в невнятный полусумрак с сильно разжиженными тенями, несмотря на то, что с неба ещё светит, и оно само по себе остаётся чистым. Большинство зданий – однотонные бетонные коробки, как детские кубики, поставленные на сужающиеся книзу ножки маятниковых сейсмоопор. Самые высокие постройки, этажа в три, здесь исчезающая редкость.

Вокруг меня ни души. По улицам, понимаю так, никто не ходит (из-за холода и неизбежных хлопот относительно мер безопасности, да и одеваться всякий раз, будто космонавт перед выходом в открытый космос, чтобы лишь на минутку заглянуть к соседке за солью, тоже порой может быть лень) – для перемещения удобнее подвесные галереи, соединяющие практически все здания посёлка меж собой в один общий муравейник. Тем не менее, даже притом, что по улицам почти никто не ходит, всё вокруг вычищено и выметено – не приходится шагать по колено в снегу, и сугробы на обочинах отсутствуют как класс.

О посёлке я успела что-то узнать заранее – сеть расскажет обо всём, конечно же. Поселение это – одно из первых на Латоне. Несколько улиц, расчертивших клеткой пятак территории около геотермальной станции. Возвели его, пожалуй, на радостях, в надежде на грядущие нескончаемые открытия. Но Сенмутский Храм оказался единственным в этой труднодоступной местности стоящим внимания объектом, пусть самым заметным (если глядеть с орбиты, то так оно и есть) и сохранившимся лучше всего остального наследия. Существует Оазис Аргент в таком виде, наверно потому что его попросту жалко бросать, раз уж построили. Нет, Храм, конечно же, и по сию пору остаётся объектом внимания специалистов разных мастей – вот только в режиме удалённого доступа. Сей архитектурный ансамбль исходили и излазали вдоль и поперёк, измерили каждый квадратный сантиметр его конструкций, создали на основании измерений точную виртуальную модель, и теперь предпочитают именно по ней выполнять исследования. Вживую за этим сюда ехать теперь вовсе не обязательно.

Туризм к делу, конечно же, приладили, однако как-то не очень аккуратно, и он далеко не главное на Латоне. Вернее, «ПанИндустрия», которая и является инвестором практически во всё здешнее сущее, не торопится поставить культурно-массовую отрасль в какой бы то ни было приоритет. За сим, вся необходимая инфраструктура посёлка могла ограничиться только лишь аэродромом, горсткой служебных зданий, да несколькими техническими сооружениями. Позднее, наверно в оправдание уже свершившихся вложений, здесь возвели метеостанцию, несколько коробок, презентованных геологической службе, комплекс космической связи. Ещё сообразили, раз уж всё это «где-то в горах», крошечную обсерваторию, чья задача, скорее, не наблюдение за дыханием вселенной, а инвентаризация болтающихся в ближайшем космосе обломков техногенного происхождения. И организовали «Центр изучения культурного наследия сенмутов» (его посещение, кстати, помимо собственно Храма, назавтра в моей личной туристической программе тоже значится обязательным пунктом). Храм – есть единственный известный объект того самого «культурного наследия» тех самых сенмутов из найденных на Латоне… и вообще везде…

Вот она, эта площадь. Вообще-то, круглый пятак территории, устроенный наподобие сквера вокруг занимательной инсталляции с названием «Солнечный Календарь». Красивая, надо заметить, штука, а учитывая спартанский архитектурный стиль всего остального, так даже, очень красивая. Вокруг неё устроен забранный бордюрчиками… зелёный газон и четыре скамейки, расставленные, видать, по сторонам света, и совсем не пойми для кого. Вместо травы, замечаю, имитирующий её пластиковый ковёр, но издали взглянув, легко словить когнитивный диссонанс. Я задерживаюсь, чтобы лучше рассмотреть это чудо света.

«Календарь» накрыт прозрачным пузырём высотой в человеческий рост. С виду что-то похожее на исполненную начищенной медью и эмалью астролябию, над которой в магнитном поле висит в пространстве динамическая модель здешней «солнечной» системы. Напоминание о том, что Земля далеко и отсюда её не видно. Орбиты украшены шлейфами, до материальной жёсткости формованными электростатикой светящимися дугами волшебной пыльцы, что тянутся от жемчужин, означающих небесные тела. Подсветка бросает тени на стрелки в строгом соответствии с тем, что происходит там, в ближнем космосе, прямо сейчас и на самом деле.

Занятная штуковина и, пожалуй, даже полезная. Быть может, местным наплевать на чехарду, которую вытворяют с правилами временного ориентирования небесные тела, раз они с нею живут. А вот, приезжим, очень должно быть интересно разобраться со всеми этими месяцами и временами года, ничуть не схожими с теми, какими пользуются на Земле. Скажем так, что земной календарь совсем неприменим к Латоне, а пересчёт дат и времени в уме, обращая внимание на всякие ретроградные орбиты, бинарные периоды, наклоны осей и прецессии – весьма головоломная задачка. Перед отправкой в командировку меня заставили эти особенности зазубрить и даже сдать экзамен (то же касалось, кстати, и астрофизики, климатологии, биологии и всего прочего, что называется «нюансами»). Сдать-то я сдала, но запомнить надолго арифметику, превратившуюся вдруг в дифференциальную алгебру – увольте.

Вместе с тенями «планет» по лимбу Календаря скользят выведенные витиеватыми буковками названия объектов, официальные, и не имеющие ничего общего с тем, как их обзывают в бытовой устной речи.

Сплошь издевательство над античными богами и над Карлом Виртаненом лично все эти местные обиходные астронимы. Раньше потешалась, по неопытности. Теперь старожильский жаргон впитался как своё родное. По большей части. Смешно бывает, когда, например, заглядываешь в документы, позабыв выключить автопереводчик. Все заголовки касательно этой системы выдают один и тот же перл: «Эквалайзер Пегаса». Ну, о EQ Пегаса идёт речь... Ещё веселей поначалу узнать, что обиходное у «А» и «В» звучит не иначе как Псих и Истеричка.

Газовый гигант Коэс (другая транскрипция – Кой) обзывается как Конь – тоже жаргонизм из оперы, получается. Если продолжить играть с ослышками, то, разумеется, известная трёхбуквенная транслитерация, всплывёт тоже. Ну и ещё, какой-нибудь, «коитус» к тому добавить…. Но, вот за это всех и всегда шлёпают по губам. Даже электриков и настройщиков аппаратуры. Не потому что ругательства запрещены (куда от них денешься-то?), и не потому, что вокруг одни ханжи. Просто во избежание нелепых случайностей, когда прилипшее к бытовой трепотне словечко случайно попадает в технические документы или проскочит в устной речи посреди каких-нибудь переговоров на официальном уровне, так сказать, по инерции. Изрядный вышел бы конфуз.

Я задерживаюсь у Календаря не меньше, чем на четверть часа, наблюдая за движением всех его элементов там, под стеклом. Вообще, завораживающая механика. Всё равно, что смотреть на огонь и течение воды в реке, и на весело размахивающих лопатами в яме археологов, конечно же... Работающую, пусть и сувенирную копию, пожалуй, носила бы всё время при себе, и плевать тогда на все эти цифровые приложения. Если такая попадётся (а ведь, должно же это случиться), я обязательно её куплю, даже по драконовской цене.

Ладно, дальше в путь. Гостиница в пяти минутах пути от центра.

«Кардинал». Можно было просто «Гостиница», раз уж она тут единственная, но в атмосфере вынужденного архитектурного однообразия чем-то надо просиять, даже если дано сие свойство лишь названию.

Прибежище для путешественников мне нравится. Построена гостиница, сколь не неожиданно то обнаружить именно здесь, по индивидуальному проекту. Вовсе не похожа на вездесущий кубизм снаружи. И внутри обстановка симпатичная, радует глаз, не давит избыточной вычурностью и одновременно не выглядит как дешёвая ночлежка. И ещё, внутри тепло, уютно и с виду удобно. Конечно, это лишь первое впечатление, но дальше – посмотрим уж.

Публику, останавливающуюся здесь, можно поделить на четыре типа.

Постояльцы, относящиеся к академическому сообществу.

Второй – те самые выдвиженцы из сетевых сообществ.

Условные «сектанты», посещающие Храм ради расширения границ духовного познания, что сродни второму типу, ибо билеты оплачены формальными и неформальными движениями, так сказать, вскладчину. Отнесём их, в общем, к типу номер три.

И четвёртый – частные туристы. Они – зверь редкий, но всё же встречающийся. Причём, туристы эти не стеснены в средствах. Нестись сюда, через прорву световых лет, мягко говоря, недёшево, и мало кто решится слить все накопления просто ради однодневной прогулки «в реале» по некой культурной локации, восторг от созерцания которой может оказаться приобретением, не очень сопоставимым с понесёнными затратами. На Земле чего-то такого в сотни раз больше, и до него рукой подать.

Гостиница именно в силу существования этой самой «четвёртой» категории поддерживает уровень услуг заметно «выше среднего». Размещение статусных гостей в тесных бараках на дощатых нарах сошло бы за дурной тон.

Администратор, определённо, не на седьмом небе от счастья, прочитав первые цифры корпоративного счёта, с которого я расплачиваюсь за услуги. Понимает: помимо включеного в стандартный пакет, мне будет мало что интересно. Я не попрусь в массажный салон, не займу на три платных часа наполненный минеральной водой бассейн, а ресторан может особо не надеяться помимо бесплатного завтрака впарить непритязательную кормёжку в три цены. Но, мужик держится хорошо, старательно не подаёт вида: любезно улыбается, щебечет (сколь можно такой эпитет применить к декламации параграфов правил безопасности и перечислению предлагаемых услуг), провожая меня до номера и вручая перед дверью ключи. С другой стороны… рады, по определению, всем. Не в убыток же я им, в конце-то концов.

Номер на одну комнату, один диван и одну кровать, но неожиданно просторный. Вполне себе приличный, а фактор смены обстановки, так и вовсе превращает его в президентский люкс.

Первым делом, раскидав свои скромные пожитки по полкам и нишам, лезу в душевую. Ополоснуться с дороги надо непременно. Дальше, завернувшись в махровый халат (комплимент в рамках стоимости обслуживания), как-то организую пространство собственного пребывания, ну и растягиваюсь на кровати с ворохом бумаг и IQ-падом, решив какое-то время посвятить занесением рабочих канцелярских хвостов. Набалтываю текст, сортирую снимки, сделанные в Помпеях-2, правлю зарисовки с мест раскопок.

Время местное – 22:20. До заката примерно час. А до рассвета ещё порядком времени. Мало того – очень порядком… Местные сутки – тридцать два часа. Час секунда в секунду равен земному. Это единственное сходство. Латона к своей родительской планете-гиганту, к Коэсу значит, ни в спин-орбитальном, ни в каком либо ином резонансе, то есть, имеет собственное вращение, а не повёрнута к центру масс всё время одной стороной. Но даже так – слишком длинно. И вот, я очень озадачена вопросом, куда деть такую прорву оставшегося на «ничегонеделанье» времени, и как обойтись с… или, правильнее выразиться, наиболее грамотно и наименее безболезненно покалечить режим сна и бодрствования. Ох, каким же наказанием казались первые дни, когда приходилось рушить в себе эволюционные циркадные ритмы… К Храму добраться можно будет только утром. Если опираться на завтрашнее расписание, то проснуться лучше всего будет между местными пятью и шестью часами. То есть, прикинув восьмичасовой сон, отойти к нему надобно от 29:00 до 30:00. Перед вылетом из Новых Помпеев, я успела заскочить по рабочим делам на раскоп на «пару минут», да решить кой-какие свои дела. В результате, если выкинуть обрывки беспокойного сна в самолёте, на ногах я провела только сегодня почти что пятнадцать часов. Со своими рабочими картинками и записями я могу забавляться хоть до китайской Пасхи, разве что надо будет прерваться на ужин. Только вот, где разжиться талантом фокусника и уложиться в расписание, чтобы завтра не клевать носом, когда будет происходить всё самое интересное, я не знаю.

– Здорово, Настёна! – Гарнитуру я пока отключила. Лицо его рисуется на смарт-стекляшке.

– Ну, наконец-то. Явление Христа народу. Привет, Алик.

– Где ты есть? – Никаких от него «извини», «не обижайся» или «так получилось». Хрена там! В манере Алика напрочь отсутствуют категории вежливости или такта.

– В «Кардинале». Трудно догадаться? Ты, помнится, обещал меня в аэропорту встретить.

– Замотался. Дела…

– «Дела»… ты о чём? В своём планетарии на кушетке целый день дрыхнуть – это ты имеешь в виду?

– Если за такое времяпровождение платят, почему бы не назвать именно так? Я через двадцать минут буду.

– Вот, значит, как? А ничего, что девушку, пока ты копался, успели пригласить провести незабываемый вечер?

– Кто этот распроклятый мерзавец?

– Вполне респектабельный мужчина. Красивый, миллионер, да ещё и в моём вкусе…

– Значит, дуэли не избежать…

– У его телохранителя ладошки, каждая с твою голову размером, и рученьки толще твоего тельца целиком. На запчасти разберёт, ещё и подойти не успеешь.

Пауза.

– А отпроситься под каким-нибудь убедительным предлогом у своего принца ты никак не сможешь?

– Чего ради?

– Ради меня, конечно же.

Вот, куда тебя, услышав такое, послать?

– С тебя ужин.

– Хорошо. В судочке с собой принесу.

– В ресторане, имелось в виду.

– В этой гостиничной обдираловке? Хочешь оставить бедного труженика науки без средств к существованию? Шестьдесят с тебя, сорок с меня.

– И это жлобство проявляется после того, как я тебя каждое утро кормила…

– Готовил же я. Так что, тут спорно. Пятьдесят на пятьдесят.

– Принц обещал накормить девушку безвозмездно. В чём тогда мой интерес?

– Шестьдесят с меня… – Мы продолжаем дурачиться. Алик извлекает из рукава последний козырь: – Не забывай, кстати, что я у тебя ещё и таксистом подрабатываю.

– Сглазишь. В следующем сезоне не сможешь так отожраться на приезжих. К тому же, с твоей-то обязательностью, я не удивлюсь, если отправлюсь завтра к Храму пешком.

– Твоя взяла. Через двадцать минут, напоминаю. Кстати, не забудь справиться у официанта за какой столик присесть. Скажешь, что от меня… Я договорился, если что.

– Вот же… – У меня слов нет. – Ладно, переодеваюсь в своё вечернее платье.

Он лыбится от уха до уха.

3

– Странновато немного, что ты по-прежнему скачешь от одной ямы к другой, месишь сапогами грязь и орудуешь лопатой наравне с остальными сотрудниками. Думал, после стольких-то лет на этой ниве пора забронзоветь. Спокойно проводить время в тёплом кабинете, не отрывая задницы от кресла, или перекладывать бумажки со стола на полку и обратно,

– Иногда полезно эту задницу разминать, чтобы она в двери проходила. Или, хочешь сказать, будто мне не хватило мозгов за столько лет подняться выше чина землекопа?

– Не-е... Камни в твой огород я не собирался кидать. Не обижайся, если что не так…

– Обижаться на такую ерунду? Уже не маленькая. Бумажной работы хватает, если что – никто её не отменял. И с умной рожей по раскопу я тоже горазда разгуливать.

Должно быть, в тот вечер в общежитскую комнату ввалилось «жалкое зрелище», раздражённое и до смерти усталое. И мне стоило благодарить судьбу за подарок в образе Алика, который к моему возвращению успел сообразить ужин (кстати, по этой части руки у него пришиты к нужному месту – никогда не жаловалась на его стряпню, учитывая, что сама частенько горазда халтурить с готовкой).

Людей катастрофически не хватает, как всегда, сколько их сюда не завози. Исследования идут параллельным курсом с Великими Стройками по одним и тем же шахматным клеткам. И вот, все эти Именитые Археологи, Эмиссары Контакта и Покорители Звёздных Рубежей, обвешанные учёными степенями и званиями, с дружным усердием орудуют кайлом и лопатой в каком-нибудь залитом водой котловане. Аспиранты, одухотворённые ветром Великих Открытий, представлявшие заведомо здесь себя этакими философами, размеренно проводящими время в белых залах за рассуждениями на тему особенностей и поворотов той или иной исторической эпохи, не могут взять в толк, за каким вообще хреном пёрлись за двадцать световых лет, если от рассвета до заката они только и делают, что вязнут ногами в мокром снегу, таская туда-сюда полные земли носилки. А ты в это время носишься как угорелая по раскопу. Орёшь до хрипоты на машиниста драглайна, который выгружает грунт не к транспортёру сортировки, а («потому что так быстрее» и платят ему за кубатуру, а не за всю эту твою херню) закидывает его в бункер самосвала, который оттащит его, к чёртовой матери, в отвал вместе с, мать их, реликвиями и историческими ценностями. Ты ругаешься на одном языке с прорабом, который вот уже сейчас загнал на твой участок тяжёлую технику, и плевать ему с высокой колокольни на все эти твои «культурные слои», потому что здесь у него в проекте нарисовано свайное поле, и по графику быть готовым этому положено ещё «позавчера». Или, поступившись в который уже раз своим законным перерывом на обед, исходя зелёными соплями споришь на совещаниях с управляющими всей этой богадельней важными мужиками, доказывая, что вон та штука есть не просто зарытая в землю груда ржавого железа, а турбина из машзала пять тысяч лет назад построенной инопланетянами электростанции, и надобно отодвинуть вправо дату запланированных в том месте взрывных работ, а то и вовсе их отменить.

ИВСА. Институт Внесолнечной Археологии – название несколько лукавое. На Земле сия научная контора орудует будь здоров, но терминология определяется стоимостью проектов, которая во "вне" порядками выше, пусть на условной Тау Кита работает лишь одинокий картографический спутник. В общем, если принять индикатором цифры в сметах, то межзвёздная деятельность – суть определяющая статья расходов-доходов. У «ПанИндустрии» из-за инопланетных артефактов Институт теперь прописался в несменяемых подрядчиках. Прикормленная шарашка, так это, вроде, называется. Интерес обоюдный. Институт раскапывает историю и культуру, «ПанИндустрия» надеется на профит от найденных технологий, в которых чеуки вроде как на полтысячелетия обогнали нас сегодняшних. В общем, нам, ботаникам, будет в радость куча найденных глиняных горшков, Концерн, тем временем, делает ставку на ту сопутствующую информацию, которая позволит инженерам создать, образно выражаясь, мобильный гипердвигатель, антигравитацию или дешёвый способ производства антиматерии.

То, что нам не дают спокойно, с толком и расстановкой, ковыряться в исторических залежах, с какой-то стороны даже хорошо. Строители оттаптывают нам пятки и, тем самым, заставляют шевелиться. Орём друг на друга, рушим друг другу графики и планы, но дело так идёт быстрее… даже, широкой поступью. В ином случае, мы расслабленно копошились бы по сию пору в одной и той же яме «пять на пять» и ни черта толком не нашли. Нам, так или иначе, перепадает строительная техника, которая вскрывает целые геологические пласты. Сколько времени и усилий понадобилось бы потратить, чтобы выцыганить у верховодящей конторы обычный экскаватор ради нужд группы, работающей где-нибудь в отдалении? А так – исследования не застряли в мёртвой точке, и плевать на все эти трудности. Всего лишь манёвры. Даже если такой подход от воротил межзвёздного менеджмента был самодурством, то оно оказалось очень кстати, и спасибо огромное тогда этим упрямым ослам в пиджаках и галстуках.

– Ммм… Да, резонно, – согласился Алик, когда мы затронули в разговоре эту тему. – Если взглянуть на дело шире.

– Мне всё это нравится, – добавила я к тому. – Аж дух порой захватывает. Заплесневеть не даёт.

– Скучать ты не любишь. Сколько тебе сейчас?

Ну вот, с женщинами, да о возрасте. Впрочем, кому оно тут сдалось, это твоё кокетство…

– Сорок два. И меня по-прежнему несёт во всякие дальние ебеня. А тебя, вижу, тянет к ископаемым.

Секунды молчания, прежде чем Алик, наконец, сообразил, что имелось в виду под словом «ископаемое» и вынужден подавиться со смеху

Алик на восемь лет меня моложе. На Латоне он десятилетие уже как абориген. Тоже выпускник ИВСА, занимался поначалу мезозойскими костями, но по случаю не упустил тёплое место управляющего «Центром изучения наследия сенмутов» (то есть, Храм – основная его специализация), чему рад по сию пору. По тому же случаю, он значится здешним министром культуры, но должность эта главным образом номинальная, поскольку степеней свободы не имеет никаких в слишком узком пространстве меж мастодонтами, вершащими дела на Латоне с Земли.

В Помпеи-2 он совершал с периодичностью раз-другой в месяц непродолжительные набеги, что-то решая с начальником раскопа. Последний нас и познакомил в общей столовой, где получилось за обедом устроиться за одним столом. Думала, поболтали-разбежались, да и всё на этом. Но Алик чего-то ради пристал ко мне, что твой банный лист к заднице. Подозреваю, просто заскучал, да решил под настроение склеить взрослую тётку. Он удивил меня несколькими днями позже, нарисовавшись вдруг на пороге отведённой мне комнаты в «гостинице для приезжих специалистов» с заявлением, что теперь недолго поживёт у меня…

С моей точки наблюдения, случившиеся отношения – не более чем интрижка, о каких иногда коллегам в радость пошептаться за твоей спиной. Но, впрочем, ничего не было плохо…

Итак, я спускаюсь из номера вниз. От предложения «культурно пожрать» отказываться я и не собиралась – было бы глупо. И нетактично, более того. Зал «кардиналовского» ресторана расположен в середине комплекса и представляет собой довольно просторное круглое помещение высотой в оба гостиничных этажа, и даже немного выше – потолок одновременно это тот самый выступающий над зданием купол. Свод опирается на изогнутые, сужающиеся к зениту балки, отчего они становятся похожими на перевёрнутое зонтичное соцветие. Освещение организовано сотнями огоньков на кончиках волосков оптоволокна что свисают с мембраны купола – стилизация под звёздное скопление, застывшее в центре объёма помещения. Такие инсталляции без знания дела легко превратить в безвкусицу, но здесь у дизайнера всё получилось очень органично. Второй свет полукругом огибает широкий внутренний балкон, где расставлены в один ряд несколько столиков. Туда мне и указывает официант, когда я справляюсь о том, какое место могу занять. Чтобы дойти до лестницы, которая дугой поднимается наверх, повторяя профиль стены, надо пересечь весь зал до дальней его стороны. Иначе говоря, пройти мимо бодрой компании, расположившейся на нижнем ярусе.

То есть, «Кардинал» сейчас не пустует. Так продлится ещё дня два-три, пока Храм не покинут все его посетители, которые отправятся на готовящийся отчалить с орбиты «Дедал». Последние деньки, пока гостиница снимает остатки маржи на приезжих землянах перед наступлением «мёртвого сезона», неизбежно грозящего продлиться примерно сто местных дней.

Состоятельных господ в этом сезоне не завезли (или, те успели улететь с Эквалайзера «Конкордом» двадцать дней назад). Те вели бы себя чинно, вычистив весь зал от посторонних, предпочтя общество унылых шкафогабаритных статуй из собственной охраны.

В компании, устроившей банкет за тремя сдвинутыми вместе столами, я насчитываю семерых человек. По манере держаться и по одежде в них безошибочно идентифицируются гости, которых я умозрительно приобщила ко «второй категории», то есть, выдвиженцы от сетевого волонтёрского сообщества. Пожалуй, светскую публику встретить здесь приятней, чем сектантов. Больше всего они напоминают мне цыган, или болельщиков футбольной команды. Все разного возраста: лет от двадцати до пятидесяти – мужчины, женщины, парни, девчата. Проблем с поиском общего языка у них, судя по всему, нет никаких.

Самый старший из них, когда прохожу мимо, приглашает разделить с ними веселье.

– Извините, – отвечаю. – Я жду друга.

– Ну, так, когда дождётесь – будем рады, если присоединитесь к нам вдвоём. – Он оглядывается на сотоварищей: – Так ведь?

– Дааа! – дружно нараспев подхватывают те.

– Спасибо за приглашение, непременно.

– Меня Родионом зовут, – добавляет он к слову.

Мне остаётся оттанцевать ответный реверанс.

«Старший», видать, из тех, кому комфортней мотать километры с тяжеленным рюкзаком за спиной, под (желательно) проливным дождём (так интересней вдвойне), в какой-нибудь непролазной глуши, ночевать в палатке, и предпочтительна кормёжка с костра. Выглядит он прямо по классике жанра – в бордовом шерстяном свитере с высоким откатывающимся воротником, джинсах и с рыжей шкиперской бородой на дублёном ветрами лице.

Спешу откланяться, когда официант показывает мне столик… с расставленными тарелками и бутылкой вина. Еда недурна с виду. Запеченная рыба, овощи, фрукты, свежий, ещё тёплый хлеб. Из объяснений до меня доходит, что Алик сделал предзаказ ещё утром. Манера, которая начинает казаться типичной для его характера, и которую никак не предскажешь. Наш первый короткий период совместного проживания во Вторых Помпеях он подытожил тем, что, не сказав ни слова, собрал вещи, да умчал восвояси, а я, обнаружив пустую комнату, долго потом ломала голову, в какой именно момент умудрилась наступить ему на больную мозоль. Оказалось, что ни в какой. И, чёрт возьми, как же я была рада, когда этот сопляк, приехав во второй раз, ввалился ко мне с охапкой цветов в руках…. Или, уйдя во внезапное глухое молчание, пальцем не шевельнёт, чтобы послать о себе какую-то весточку битых две недели. Думается, забыл о тебе напрочь... А потом, средь этой внезапной тишины огорошивает подарком, который не пойми какими путями вообще к тебе добрался аккурат в день твоего рождения.

Сумел меня удивить и в этот раз, признаю.

И вот, куда-то само собой исчезает всё раздражение оттого, что тебя не удосужились встретить у самолёта (что было, надо заметить, обещано прямым текстом).

Усевшись, оглядываюсь вокруг. Панорамное остекление с видом на красоты горного хребта перед закатом. Балкон украшен разлапистой зеленью в клумбах под никогда не гаснущими лампами солнечного спектра (под дохленьким свечением Психа земные растения просто не выживут).

На мне не вечернее платье. Но и не рабочая «спецуха» с логотипами Института. Можно было заморочиться, залить файл по мерке в принтер (довольно медленный, если судить по модели, указанной в гостиничной «агитке услуг»), но возиться и ждать пока будет готово, а потом крутиться перед зеркалом ещё полчаса с кислой физиономией, мол «что-то не очень нравится, может попробовать ещё раз с другим фасоном?» – ну, такое себе…. Поэтому на мне рубашка и брюки.

Алик появляется в зале, расплывшись в улыбке, машет мне приветственно рукой. Налегке – добирался по переходным галереям, не по морозным улицам. Задерживается на минуту внизу, чтобы поздороваться с «весёлой компанией», как с давними знакомыми – с дружескими объятьями и похлопываниями по спине. И только потом поднимается по лестнице на балкон.

Всё начинается по законам жанра, примерно в таком ключе: «Как добралась?» – «Хорошо, вполне себе» – «А здесь тебе как?» – «Неплохо, собственно. Тепло. Уютно. Персонал вежливый. Номер – тоже ничего»…

– Какие новости с Раскопа?

– Не знаю даже, с чего бы начать, – признаюсь. – С теми темпами, какими совершаются открытия – к ним привыкаешь. Даже находки, которые заставили бы подпрыгивать от радости пару месяцев назад, сейчас сойдут за обычную рутину. Думаю, систематизация расставит всё на свои места.

– Планируешь продолжить?

– Куда я от этого денусь? На Земле останется много сведений для переработки. Из того, что уже нашли. На годы вперёд хватит. Сам же знаешь эту кухню изнутри.

Мне интересно наблюдать за тем, как Алик разливает по стаканам вино. Очень ловко. Дело привычки, конечно. Мне пришлось не одну неделю приспосабливаться – учить себя тому, как именно следует выполнять движения при латонианской гравитации, которая в половину земной. И столько же, думаю, понадобится, чтобы от этих навыков избавиться, оказавшись снова на Земле.

На Алике белая рубашка с закатанными по локоть рукавами. Воротничок расстегнут на пару пуговиц. Классические брюки, в контрасте с домашними тапочками, которые он прихватил с ресепшена. Симпатяга, что тут скажешь.

Он тянет в мою сторону руку со стаканом:

– За сегодняшний вечер. И за завтрашнее знакомство с привидениями.

– Можно и за них. Но лучше, за то, когда разойдутся пути, не забывать друг о друге.

Вряд ли мы встретимся с ним когда-то ещё. Немного грустно – успела к нему привыкнуть. Не любовь, конечно же. От меня ожидать её не стоит уж точно. Какие мысли по этому поводу в его голове? Ну, думаю, что всё понимал с самого начала, да и вряд ли собирался заходить куда-то далеко, тоже. Я не застряну ради него на Латоне; он не помчит за мной на Землю.

4

– …уверена, это детские игрушки. Ну присмотрись же…

Всё-таки любая тема разговора обязательно имеет свойство закруглиться на работе.

Пальцы двигают пустоту по столу, будто номерные кости пятнашек. На такое никто нынче не обращает внимания. Снимки генерит смарт-ретикулум под хрусталиком, обратная связь и кастомизация – через IQ-пад. Мы видим одни и те же иллюзии.

Мои находки. В ямах, выкопанных меж камней древнего фундамента. Помню себя чумазой от глины и пепла. Перчатки замарала так, что потом их останется только выкинуть. Ткань палатки над головой хлопает на дующем снаружи ветру и под потоками тепловых пушек изнутри. Каждый кусок земли просеять и только потом отдать смерзающемуся террикону, что подрастает над бровкой. Каждый обломок – событие, каждый осмысленный предмет – победа.

– А вот я сомневаюсь. Зачем они им?

– Хотя бы согласованность у «личинок» развивать. Да и моторику – причём, у каждой. Ну, не взрослыми же снобами они на свет появлялись. И что мешает это делать через игру? Почему не могло быть игрушек?

– Хмм, – размышляя, мычит Алик. – Скажем так, что я сомневаюсь в их образном… то есть, абстрактном мышлении. Что оно было достаточно развитым для того, чтобы их придумать.

– Ну, ерунда же. – Я стараюсь контролировать свою интонацию – чтобы изначально снисходительная, она нечаянно не показалась насмешливой. – Даже шмели находят, что превратить в предмет игры, не говоря уже о кошках с собаками.

– То есть применить, но не создать.

– Странно слышать, что цивилизация, которая строила города, была бы столь «тугой» когда дело касалось обыкновенной творческой фантазии.

На самом деле, я понимаю причины таких сомнений. Алик ставит знак равенства между «цивилизацией» и понятным ему образцом культуры.

«Базы» и «личинки»… Пока нет однозначного понимания, имел ли место симбиоз двух разных видов или то отношения между «родителями» и «детьми». Трудно определить по остаткам генетического материала, родственны ли особи, или принадлежат к разным видам. Выборка в отрыве от всей остальной биосферы всегда будет чрезвычайно узкой. Нам удалось выделить из останков сложные органические молекулы, раздобыть фрагменты тканевых клеток.

Есть достоверно работающий их аналог АТФ-синтазы. Они тоже дышали кислородом. У нас и у них есть схожие белки и аминокислоты. Есть обрывки генных последовательностей. Образцы интересные. Отличий в их биологии от человеческой, конечно же, масса, но это не полная недоказуемая неожиданность, которая могла разверзнуться пропастью непостижимости. Хромосомы чеуков не выглядели как Х и Y, скорее были похожи по форме на I и U, генетическая информация хранилась в трёхцепочечной структуре ПНК2ДНК, то есть природа избрала направление, в котором пептиднуклеиновые носители не выродились на раннем этапе, а остались основным хранилищем кода, в то время как менее стабильная нить ДНК толкала вперёд эволюционные процессы. Не исключено, что наблюдаемая жизнь изменялась медленнее и, тем самым, оказалась гораздо древнее земной. Природа, надо полагать, в какой бы точке вселенной она не вершила свои деяния, предпочитает пользоваться схожими инструментами.

Неоднозначно – о коллективном разуме. Неоднозначно – о распределённой сети. Скорее, моделью можно принять управляющее «ядро» и его периферию. Малоподвижная особь, обзаведшаяся хороводом исполнителей. Голова, и её «руки-на-удалёнке»… Не исключено, обмен сигналами с «личинками-манипуляторами» происходил в широком спектре частот. Останки показывали наличие «электрических» органов, вроде боковой линии у рыб. Социальное поведение в каждом из случаев может оказаться диаметрально противоположным. Всё зависит он того, сколь равноправным было такое партнёрство.

– Вот, представь, – говорю я ему. – Есть «базовые» особи, «оборудованные» более развитым мозгом. Посредством обмена непрерывными сигналами по некоему каналу связи – неважно, какими именно методами, электрическими, радиоволновыми, или, может звуковыми… или даже изменением рисунка на коже, как хамелеоны…

– …телепатию ещё упомянуть забыла…

– …или феромонами, когда команду надо дать из-за угла, например, или комплексом этих средств, они управляют десятком своих «подчинённых» существ. Те выполняют действия, которые для малоподвижного увальня, мягко говоря, затруднительны. В общем-то, «младшие» занимаются реализацией воли «старших», ухаживают за ними, обеспечивают их базовые потребности.

– Получается улей, или муравейник.

– Не совсем, думаю. Просто отдельная «личность» находится сразу в нескольких особях, если допустить, что подчинённые существа обладают сообразительностью, а не просто тупые манипуляторы. Как у осьминогов, когда щупальца умеют думать каждое самостоятельно и, тем не менее, это один организм. Если допустить, что подчинённые особи – это дети своего «сюзерена», нимфы, не достигшие полового созревания, к примеру. И ещё, после гибели «взрослого» элемента, какая-нибудь из нимф могла превратиться в половозрелое существо и таким образом занять позицию «управленца».

– Раз уж это инопланетяне, то у них всё может быть. Даже то, чего, на самом деле, не было.

Тут Алик не сказать, чтобы сильно, далёк от истины. То лишь одна из моделей, конечно же. На самом деле, всё действительно могло быть совсем по-другому. Информация слишком обрывочна, слишком скудна… Кажется, что мы играем с собственными фантазиями, развиваем, делаем их глубже, объёмнее, и нам уже совершенно до лампочки, как оно-то на самом деле. Нам уже неинтересно. Умозрительные конструкции зажили своей жизнью… Весь образ строится по мелким фрагментам, по обломкам костей.

– Так вот, – продолжаю я свои рассуждения. – Мог ли иметь место «партнёрский» обмен вспомогательными особями? Чем-то похоже на брачные отношения, только касающиеся не обмена соматикой, а передачей части своего психообраза.

– Этакая межличностная, эммм… диффузия?

– И коллективная память, которой необязательно быть равной коллективному сознанию.

– К чему ты ведёшь?

– К тому, почему мы не встретили никаких образцов письменности или изобразительного искусства. Они просто не появились, поскольку такой необходимости не возникло.

Алик расслабленно отваливает на спинку своего кресла.

– Вообще ничего не объясняет, – говорит он. – Не могло ли случиться так, что графические способы обмена информацией могли просто исчезнуть? Насколько меньше за последние век или два стало людей, которые умеют читать и писать? Появились новые средства передачи и хранения данных, старые – засохли и отвалились.

Даже найди мы образцы письма, то вряд ли смогли бы определить даже его тип, не говоря о каком-то там понимании контекста. Переводов с гипотетического «чеукского» на любой из известных нам языков мы, конечно, не нашли бы. Единственное, что возможно в таком случае выяснить, так это то, что таким способом коммуникации они владели в принципе.

– А ввод данных? Они же как-то программировали компьютеры. – Вот, только что Алик, бросив единственный булыжник в окно, разнёс на осколки весь тот витраж, который я собирала только что своими рассуждениями. Обидно немного, надо заметить.

– Намерениями, мысленными командами, – говорит он как само разумеющееся.

– Нейроимплантов, тем не менее, среди костей ни одного не нашли.

– Так, и у нас, людей, они не особо прижились, заметь. А белковые логические схемы распадаются с той же скоростью, что и весь остальной организм.

– То есть, и сенмуты могли пойти тем же путём, что и чеуки? Ни одной буквы, ни одной пиктограммы – сплошь гладкие стены.

– Как раз-таки, наоборот.

– С этого места помедленней попрошу…

– Почему, взглянув очень широко, не представить тот же Храм символом по своей сути? Видеть его не только замысловатым архитектурным ансамблем?

Никогда, признаться, не представляла себе Храм именно так.

Я замечаю, что смотрю на Алика, раскрыв рот.

– Чёрт, точно! Иероглиф. Здоровый такой гипертрофированный иероглиф!

Алик снисходительно кивает в ответ. Потом предлагает:

– Как смотришь на то, чтобы полюбоваться на него под ночным небом?

– На Храм?

– Угу.

– Когда?

Он пожимает плечами:

– Да, прямо сейчас можно…

– Прямо сейчас, значит? – я с сомнением поглядываю на строчки метеосводки. Снаружи сползло по шкале от отметки «приятный морозец» к отметке «нет, пожалуй, уже холодно».

– Почему нет? А иначе уедешь отсюда без впечатлений. На окраине посёлка есть удобная смотровая площадка. Днём и вблизи, сооружение выглядит по-другому, чем издали и ночью.

Не дожидаясь, пока я закончу взвешивать все «за» и «против», Алик бросает:

­– Иди, одевайся. Я сейчас…

Расходимся на нижнем этаже. Алик спешит к ресепшену, я, тем временем, отправляюсь в номер, чтобы прихватить одежду и средства защиты. Алик ждёт в холле, одетый нараспашку в куртку, которую выцыганил у администратора. В руке маска, завёрнутая в прозрачный пакет; новая, извлечённая из «аварийного» шкафа.

Мы покидаем гостиницу, идём сетью переходных рукавов, сквозь здания и магазинчики, через коридоры и галереи жилых домов, мимо дверей квартир. Не пустошь, не безжизненные подвалы. Этот внутренний мир посёлка выглядит оживлённым контрастом с пустынными улицами, по которым мне довелось пройти несколько часов назад. Люди здесь встречаются, пусть их не толпы, как на улицах земных городов. Жизнь здесь представляется спокойной и размеренной. Некоторые из проходящих мимо нас людей здороваются с Аликом. Самым заметным участком пути оказывается устроенный под стеклянным куполом парк; он состоит из центральной площадки и нескольких концентрических дорожек меж газонов с травой и разлапистой зеленью – уголок тропического рая посреди вечной мерзлоты.

В итоге нашего пути, мы сворачиваем к шлюзу и выходим на морозный воздух у самой окраины Аргента.

О маске вспоминаю с некоторым запозданием, только когда чувствую, как воздух вскружил голову.

Стемнело, едва Псих канул за хребтом – будто щёлкнули выключателем. В посёлке уже зажглись электрические огни. В это время года «глубокая ночь» длится лишь малый отрезок суток, когда в небе нет ни одного из «солнц» системы. «Настоящие» ночи наступят на Латоне лет через пятьдесят, когда Псих с Истеричкой на небесной сфере приблизятся друг к другу. Сейчас звезда EQ-В обгоняет Психа по небесной дуге примерно на девяносто градусов. Появится она из-за горизонта часа через четыре, что не превратит всё в день – света от неё вдвое меньше, чем от полной Луны. Слышала, поначалу здешняя администрация пыталась выдумать какой-то особенный календарь, соотносящийся с положением ближайших астрономических объектов на небе. Однако инициатива долго не просуществовала, поскольку отличий в сезонах нет практически никаких и «уродцы» по типу «сезон двойных теней», «период ложных ночей», «умеренные сумерки», своей мудрёностью только сбивающие с толку уступили место более привычными «зиме-весне-лету-осени».

До смотровой идти минуты три.

Хребет уже превратился в стену абсолютной темноты, ломаной линией, граничащей с усыпанным звёздами небом. Там вдалеке можно разглядеть, как ветер призрачным шлейфом сдувает с острых верхушек снег. Здесь же, внизу, можно сказать, штиль, и холод не чувствуется таким уж крепким.

Сенмутский Храм – здоровый такой ломоть архитектуры. Здоровый, даже с расстояния нескольких километров, с «того берега» ущелья. Он выглядывает из прорехи в ночи – будто смотрит в темень из настежь открытой двери дома, в прихожей которого горит свет. Или кажется явлением из иного измерения, намертво повисшим между низом и верхом мироздания. Основанием Храму служит выведенная под линейку плоскость, то есть скалу взяли и срезали под разметочную нитку, освободив от всяких признаков иного рельефа площадь в пару-тройку квадратных километров. Белые арки, белые стены, будто исполненные из мрамора. Иногда падающий на его многочисленные поверхности свет создаёт иллюзию прозрачности.

Если попробовать пешком пересечь район хребта (что, на самом деле, приблизительно равно самоубийству), то можно легко пройти мимо и даже не узнать об этом чуде света – всё будет скрыто обступившими нагромождениями скал. Но вот, с орбиты он, очень даже, заметен. Не исключено, что всё это намеренно, хитрая задумка древних архитекторов – и форма, и географическое его расположение. Этот «Замок Снежной Королевы» целиком купается в перекрещивающихся лучах прожекторов, что размещены прямоугольником по периметру площади. Их специально зажигают там на ночь.

– Ну и? Как тебе?

Я подыгрываю:

– Хочешь от меня услышать что-то вроде «Пирамиды и рядом не стояли»?

– Пирамиды в двадцати световых годах отсюда, поэтому и «не рядом». Но египтяне и ацтеки на тебя, всё равно, обидятся – они же старались.

– Грандиозно. Не поспоришь.

И красиво, ведь – тоже.

Держа Алика за руку, я стою у ограждения, что очерчивает границы смотровой, и тихонько покрываюсь мурашками от предстающего моим глазам зрелища. Оно завораживает даже отсюда. Тем не менее, я не трогаю щиток, не играю экспозицией, пусть технике и доступен хоть двадцати, хоть тридцатикратный зум. На самом деле, можно было даже не выходить, а «обойти» его вдоль и поперёк, пользуясь географическим приложением. Но, разве можно говорить о каких-то сравнениях.

Не хочу спугнуть завтрашние ожидания…

5

С сенмутами мы разминулись приблизительно на тысячелетие.

До них были чеуки, и вот их-то наследие поражает воображение в гораздо большей степени и, собственно, является основной причиной, почему мы здесь. Выходит так, что люди – третий (даже четвёртый) по счёту образчик разумной жизни, ступавшей по поверхности…

Так. Стоп.

Теперь поехали, по порядку, пожалуй.

Латона – не родина чеуков. И тем более – сенмутов. И никакой разумной жизни вообще. Рано ей ещё. Миллиард лет назад Эквалайзер только сформировался – две звезды (EQ-А и EQ-В) и один газовый гигант (Коэс, то есть). Последний подгрёб под себя практически всё недвижимое имущество системы, включая Латону, Астерию и ещё десятка два бороздящих вакуум камней поперечником более десяти километров. По внутренним орбитам вокруг Психа кружат ещё два силикатных планетоида размером примерно с Цереру, не заслужившие никаких имён. У Истерички известен один долгопериодический спутник, смёрзшийся конгломерат льда и щебня, также обозначенный только лишь как Bb или каким-то там длинным номером относительно прямых восхождений и иже с ними. Но, то уже мелочи, которые с прочим строительным мусором не всегда учитываются в уравнениях. В общем, Латона очень молодая. Подтверждённые эндемики на ней – это геотермальные (и не очень) бактерии, горстка беспозвоночных, которые суть бледные черви с ножками, обитающие в подлёдных озёрах, и немного чего-то схожего с водорослями – там же. И ещё есть чёрная такая прокариотическая плесень, которая обживает ржавые пояса у кромки лавовых полей, где не сильно холодно и не слишком горячо.

Чеуки колонизировали Латону годах в 5000 – 4000 до нашей эры. Причём, весьма масштабно, на зависть нынешним нашим скромным свершениям. Это их города мы пытаемся выкопать из-под земли. Их мосты и тоннели мы находим под слоем пепла. Их механизмы пытаемся воссоздать по фрагментам, обломкам, черепкам. Их транспортные магистрали кажутся нам замысловатой татуировкой на коже Латоны, когда мы смотрим на неё из космоса. Это при том, что в тёплых регионах, то есть тех, что характерны высокой вулканической активностью, время стирает следы с особым старанием.

Чеуки – не самоназвание. Как они величали себя на своём языке (если они вообще владели речью в человеческом тому понимании), останется вопросом без ответа до самого Конца Времён. Чеук Чон – профессор Сеульского Университета, отметившийся первой из чреды научных статей, которые касаются открытия; там давался вдумчивый анализ космических снимков с межзвёздного зонда «Прима Урания», и приводились доказательства присутствия следов разумной деятельности на одной из планет какой-то (забыла номер) Глизе. В общем, изложенную в статье фактологию зачли за первый достоверный случай палеоконтакта, а имя её автора вот так ненавязчиво увековечилось. В дальнейшем следы пребывания чеуков нашли ещё в четырёх звёздных системах, включая сам Эквалайзер. То есть, получалось, что мы, вроде как, «встретились» с довольно развитой цивилизацией. Эксперты определяют их технологический уровень на тот период как опережающий сегодняшний человеческий лет эдак на четыреста-пятьсот.

Считается, что чеуки вымерли все до одного. Они оставили после себя прилично артефактов урбанистического и техногенного толка, как на поверхностях планет, так и в космическом пространстве. Только вот, полностью уцелевшего нам не досталось практически ничего. Городские руины, остатки дорог, плотин и мостов, обломки космических кораблей и станций. Расцвет цивилизации продлился по разным оценкам от половины до полутора тысяч лет. Закат обозначился остекленевшими кратерами и слоями пепла.

Уничтожившее чеуков явление обозначили термином Рой Альберта. Что-то сродни обстоятельству непреодолимой силы, не знающему пощады, неумолимому, сметающему всё на пути. На Латоне Рой, судя по всему, застал чеуков врасплох. Следов сопротивления ни в космосе, ни «на земле» практически не обнаружено. Не было и эвакуации. Зато огромных воронок на месте цветущих некогда поселений – сколько пожелаешь.

Кочевой вид, странствующий меж звёзд. Концентрат абсолютного зла и разрушения. В таких тонах привыкли раскрашивать те события историки, что нарисовали сию картину за неимением иной. Конечно же, это стереотип. Информации слишком мало. Даже меньше, чем о чеуках, хотя ареал распространения Роя Альберта весьма обширен (а может, именно по этой причине, ибо попробуй, всё охвати). Так что, кто там знает, как оно было на самом деле. Хищнические эволюционные установки, гнавшие их вперёд, сделавшие их вселенскими чистильщиками? Неутолимый голод? Культурный сбой, ставший триггером культивируемой затем веками страсти к разрушению? Сумасшествие в масштабе цивилизации?

Будут ли ответы?

Промежуточная информация об «известной» нам разумной жизни примерно такова:

- чеуки истреблены полностью; если и остались одичавшие их племена, то мы их не встретили;

- Рой Альберта – трудно сказать даже, что он такое – вероятно тоже исчез, и чеуки тому очень поспособствовали;

- сенмуты – кто они, откуда, как выглядят, что здесь делали, существуют ли поныне – одни лишь знаки вопроса;

- есть что-то на Миранде, спутнике Урана, и на Тритоне, спутнике Нептуна, но информации мало, и это наводит на мысль, что последние «находки» не более чем утка.

Высокоразвитая (в нашем понимании) жизнь не редкость, если на нас свалилась такая куча свидетельств её существования (а мы, ведь, даже на пятьдесят световых лет не отодвинулись от Солнца). Но, «живых» мы не встретили, и твёрдых гарантий, что таковые остались в доступном нам пространстве, мы не имеем.

В общем, мы не знаем.

6

В «Кардинал» возвращаемся тем же путём, которым уходили. Пока шагали по коридорам, успела согреться. Заикнулась Алику о копии той «астролябии», что видела на площади. Он поволок меня куда-то в сторону, и подтолкнул в работающий в столь поздний час магазинчик. Вещица чудесна. И я рада, как маленькая девочка новой игрушке. К тому же, Алик, хорошо знакомый с продавцом, сумел уговорить того, не драть с меня по конскому ценнику, а отдать практически по себестоимости.

Десерт ждёт на столе, будто ресторанная обслуга, чтобы правильно улучить момент подачи блюд, следила за каждым нашим шагом.

– Сказочно, – говорю я, всё ещё находясь под впечатлением от «вылазки». – Не ожидала, честно признаться.

– Днём такого эффекта не получилось бы. Впрочем, в светлое время иных интересных деталей хватает.

– Я слышала «пение» со стороны Храма. Думала, это просто какая-то метафора ради туристической рекламы.

– Нет. На самом деле – есть такое. Каменные органы действительно работают. Иногда даже здесь, в посёлке их слышно. Только, ветер должен быть «правильным» и там и здесь. Здесь – не слишком ветрено, чтобы долетающий звук не заглушало, а там, соответственно, энергия ветра была достаточной для звукоизвлечения. Иные «зрители» воспринимают это как ангельский голос или что-то похожее на то. Особенно, если человек сильно религиозен… Джинны, духи, сирены. Чуть ли не синоним Храму.

– Ага. Слышала об этом. Ты часто там бываешь?

– В смысле – внутри?

Я киваю.

– Два раза. За все десять лет.

Удивлена...

– Думала, раз уж ты рядом, то заходишь не реже раза в неделю. И должность «смотрителя» вроде, обязывать должна.

Алик странновато глядит на меня. Снисходительно, вроде… Как на пятилетнюю девочку.

– Мне, вообще-то, дорого моё психическое здоровье, – говорит он. – К тому же, от обязанности приглядывать за тамошним порядком, мне удалось отвертеться… жаль только лишь «кое-как».

Мороженое – прелесть. Самая вкусная часть нашего ужина. Странно немного, с удовольствием уписывать сей десерт, когда снаружи холодно и снежно. Впрочем, тут везде и всегда «ниже нуля», если это не оазис (настоящий, а не только так названный). Не отказывать же себе в удовольствии только поэтому. К тому же, обстановка ресторана сама собой создаёт атмосферу тёплого уюта.

Алик, тем временем, переносит прицел интереса куда-то за мою спину. Оглядываюсь на команду, что продолжает заседать внизу. Вижу, как «рыжий», выйдя из-за стола (не проронив ни слова, но, тем не менее, выразительно) воздевает руки к моему ухажёру, дескать, приглашал же, чего тянете…

Так что, мы вдвоём перемещаемся вниз, прихватив то, что стояло на нашем столе.

Знакомимся. Звенят столовые приборы о края тарелок, ёрзают по полу ножки стульев. Для меня втискивают один между теми, что занимают уже известный мне Родион и женщина приблизительно моего возраста ­– её я приняла за его жену, но видимо это не так. Алик садится как раз справа от неё. Освободившая один из стульев девчонка, на вид лет двадцати двух, одетая в красный спортивный костюм, тонкая и изящная как фарфоровая фигурка балерины, решительно пересекает половину зала и прёт к столу объёмистое кресло, жестом отказавшись от помощи вскочившего было того ради парнишки чуть её старше. Подогнав кресло к пустующему торцу стола, она скидывает шлёпанцы и забирается в кресло с ногами. Вид у неё такой, будто она мечтала так устроиться с самого начала застолья. Девчонку звать Ульяной («Яна» звучит чаще). Имя парня я забываю едва он успевает представиться, поскольку иначе как Тихоней его никто не называет. Ивоне, обладательнице роскошной русой косы, достающей почти до пояса, думаю, лет тридцать с небольшим. Заметно, что она не пропускает занятия в спортзале – мышцы под тонкой кожей похожи на жгуты, что, впрочем, не лишает её женственности; ничего общего с мужеподобными стероидными чудовищами в ней не найти. И, беглый взгляд на неё ловит окружающее её свечение решительности, ничуть не мешающее вместе с тем выглядеть весьма дружелюбной особой. Марк – круглолицый полноватый мужчина ростом, пожалуй, пониже моего (невеликого, можно сказать), не расстающийся с чёрной сумкой-органайзером, перекинутой длинным ремешком через плечо.

Компания, все до одного – энтузиасты «Услышь Её Голос».

«Её» – это про Вселенную, собственно. Название как у религиозной секты – намеренно ли так, или совпадение, история помалкивает в тряпочку. Идейный потомок SETI@home, только в противовес техноцентричности точной статистики отдано предпочтение интерпретациям человеческого образного мышления. Проще сказать, поиску откровений в наведённых галлюцинациях. То есть, фокус внимания сетевого сообщества очень-таки серьёзно повёрнут в сторону именно Сенмутского Храма. Танцы с бубнами не исключены, но участники позиционируют свою деятельность как естественнонаучную, что бы в их понимании то не означало.

Алик, завязывая беседу, наклоняется над столом, и бросает:

– Сколько «ваших» ещё у Храма?

– Десять человек.

– На ту сторону никто завтра не собирается? – продолжает он, что-то прикидывая в уме.

– Нет. Мы закончили. Оставшиеся пусть выбираются своими силами.

– Все возвращаются?

– Да, хватит уже тянуть. «Дедал» же никого ждать не станет, – смеётся бородач, – на ходу им сложновато в последний вагон будет запрыгивать.

– И как оцениваете своё паломничество теперь? Под итог, в смысле…

Родион кивает:

– Думаю, удачно. И ваша сторона, надеюсь, тоже осталась довольна?

– Вполне. Турпоток в нынешнем сезоне можно считать выше среднего.

Оба некоторое время развивают «хлебную» тему.

Экономика здесь примерно следующая.

«Конкорд» прибывает первым, высаживает на стационарно висящей над Латоной «Ланиакее» пассажиров и становится в «сухой док» на двадцать дней для выгрузки привезённого имущества, профилактических процедур, текущего ремонта и прочих операций, предусмотренных перед отправкой обратно. «Дедал» заходит в систему Эквалайзера через две декады, десять дней (округлённо) добирается до станции и занимает на тот же период место своего брата-близнеца, который перед этим успевает в тот же день отчалить. Частные туристы в определяющем своём большинстве ломятся первым делом именно в Оазис Аргент, вернее, посетить Храм, раз он на Латоне самый заметный артефакт. Выходит, основную часть маржи местечковая туристическая отрасль отжимает примерно за неделю с пассажиров «Конкорда» и через двадцать дней с пассажиров «Дедала». Есть ещё небольшие всплески на этой диаграмме «деньгопада» в последние дни перед отправкой кораблей восвояси, когда заглядывают гости, решившие провести своё путешествие в обратном порядке, или захотевшие приехать сюда ещё раз – но то уже можно считать статистической погрешностью. И вот, после этого, образуется «яма» протяжённостью сто тридцать дней, пока «Конкорд» не приходит снова. В общем, «курортный сезон», с которого у местных жителей есть возможность снять сливки, длится всего ничего. Кстати, моя командировка, как раз завязана на расписание: «Конкорду» я машу ручкой по отбытии, а потом, томно глядя в окошко, считаю дни до второго пришествия «Дедала».

– Значит, впечатлений успели набраться, – сияет Алик. – Какую область изучали?

– Да, всюду побывали, собственно. На сто сорок и двести десять градусов, в особенности, только путаюсь, с какой стороны юго-запад, а с какой юго-восток.

Алик смеётся:

– Мы, местные, и сами в этом путаемся. – Он имеет в виду ретроградное движение «солнц» по небу. – Считайте, что просто «на юг».

– В общем, пытались ещё что-то из Калькулятора извлечь. Но, похоже, образы появляются, только когда смотришь из Амфитеатра. Кстати, когда Псих в прошлую декаду полыхнул, много занимательного разглядели. Плотным потоком пошло. В этом, как раз и вся прелесть физического присутствия. Модель таких метаморфоз не предусматривает.

Мне кажется, что стоило б изначально поменяться с Аликом местами. Эти двое могут вести перекличку в таком духе хоть до утра. Но, едва успеваю о том подумать, Родион переводит внимание в мою сторону:

– А вы – давно здесь?

– На Латоне? Больше половины местного года.

Здешний год – 298 земных суток (или 223 местных), если отсчитывать по периоду обращения Коэса вокруг Психа.

– Так, уже успели в Храме побывать, значит?

– В Храме – нет, ни разу ещё не была. Собиралась попасть туда раньше, но как-то не довелось за насущными делами. Теперь вот, перед отъездом, получилось наведаться. Подытожить командировку таким вот образом. Погляжу теперь на это чудо света. Грешно побывать на Латоне и ногой туда не ступить.

– Так, вы сюда специалистом?

– Сюда почти все едут, так или иначе, «специалистами». Я по части археологии от Института. Занималась раскопками в здешних Помпеях.

– Рабочий визит?

– Скорее, частный. Расширяю кругозор, так сказать.

– Чертовски интересно, – замечает «рыжий».

– Не скучала, надо признать.

– Скажу точно – впечатлений здесь наберётесь не меньше, чем где-то ещё!

– Не сомневаюсь. Наслышана. Теперь вот, попробую испытать всё на своей шкуре.

Храм, если рассматривать его в «техническом» контексте, никоим образом не произведение искусства. И культовым сооружением его можно считать лишь отчасти. Сооружение, скорее, технически выверенный комплекс элементов. В них, без сомнения, можно рассмотреть определённую эстетику, но в большей степени, исполненные в бетоне и хрустале конструкции, собраны в особый, чётко выверенный и чрезвычайно огромный алгоритм. Центральный (и основной) ансамбль диаметром в полкилометра и высотой у «макушки» больше двух сотен метров, который называется Амфитеатром или Колизеем представляет собой некий «планетарий» – это исключительно «с виду», ибо в нём и речи нет о движениях звёзд по небу (этот функционал отдан Калькулятору, или иначе, Лабиринту). С некоторой натяжкой его можно сравнить с голографическим кристаллом хранения данных. Те сложные линии, которые можно наблюдать, находясь внутри огромного «купола» (хотя и это сравнение, опять-таки, очень условное), их пересечения, замысловатые фигуры, игра теней, преломления света в витражах никак не напоминает живописные картины или скульптуры. Похоже на продукт, попавший под художественное мусульманское табу, запрещающее изображать людей и животных. Скорее, они – перенесённая в оптику математическая абстракция… Которая при взгляде со множества ракурсов генерирует в голове наблюдателя отчётливые очень осязаемые и, не побоюсь добавить, живые образы. Иными словами, полотно из множества штрихов, линий, сплетений узоров проникает посредством оптического (и не только, кстати) восприятия в мозговую кору и «распаковывается» в ней картинами, наполненными неким смыслом, подвижными в пространстве и во времени. Точка наблюдения, преломления света, исходящего от движущихся по небу солнц, являются чем-то подобным шифровальному ключу, который загружается в голову «зрителя». Дальше мозг делает всё сам. Это, быть может, сродни калейдоскопу гипнотизёра. И в каждый отдельно взятый момент, видения проявляют себя по-разному. Имеет значение любая мелочь, происходящая вокруг – время суток, координаты, погода, суточная освещённость. То есть, поток информации практически бесконечен.

В общем, с некоторых пор стало ясно, что Храм – это не бессмысленная россыпь разноцветного бисера, чьи краски норовят вызвать морскую болезнь или довести незадачливого гостя до эпилептического припадка. Что он суть нечто большее. Это, скорее, библиотека образов. Огромный «галлюцинаториум», тем не менее, содержащий в себе сведения, находящие подтверждение в реальной действительности.

Зримые множеством наблюдателей видения интерпретируются, отсылки и намёки получают толкование, которое последовательно превращается в исторический документ, посвящённый чеукам. И он, этот документ, этот «учебник», на удивление хорошо стыкуется с реальными находками, наблюдательными данными и тем видением процессов, которые некогда происходили в осваиваемом нынче людьми космосе. Обе «истории» дополняют друг друга.

Точная геодезическая модель Храма, созданная на основании замеров и исследований, залита в Сеть во множестве форматов, начиная от чертежей до осязаемых морфопликаций. При желании с предельной точностью могли бы воспроизвести всю композицию в реальных материалах, и я не однажды даже слышала о таких инициативах, которые с помпой озвучивались, но всякий раз понемногу стихали. Впрочем, даже не имея такого арт-объекта на Земле, существующих виртуальных фантомов вполне достаточно. Знаю, что «Услышь Её Голос» выкупают прорву вычислительного времени юпитерианской «Licet Iovi», и сотни тысяч подключённых к консолям участников сообщества, оседлав протоколы AXIS и DEUS-EX, черпают истины зримые ими в гиперреалистичных копиях Сенмутского Храма, ткут огромное историческое полотно протяжённостью в тысячелетия и размахом в световые годы. Ну, а некоторые «избранные» прибывают порой на Латону, познавать истины «в реале».

– Представляю, – изрекает по этому поводу Алик, – что можно выудить, если усадить за консоль шизофреника.

– А вот это, кстати, не работает.

– Вот как?

– Маска Чаплина, – говорит он. – Они не видят в этом ничего, кроме геометрии. Многофокусность восприятия к чертям ломает всё это «волшебство». Сюда можно ещё добавить тех, кто брался за созерцание, закинувшись диэтиламидом, или какой-нибудь ещё похожей дурью. Эффект превращается в гипертрофирванный поток, из которого невозможно извлечь что-то связное. Расстройство сознания ничему не способствует, на самом деле. Это притом, что для психически равновесных наблюдателей все эти образы сами по себе очень походят на нехило так подкативший трип.

– Где-то ещё на Латоне побывать успели? – спрашиваю я, улучив паузу в диалоге, сама поддерживая разговор ради того, чтобы эти двое не продолжили столь же рьяно перебалтываться через меня.

– Только в Саньши. Посмотрел на Радиант. Великолепное зрелище. И ещё – перед грядой Химал Церис. Больше, к сожалению – нигде. Храм забрал весь доступный временной трафик.

На самом деле, Радиант был «потрясающим зрелищем» в эпоху расцвета, так что Родион слегка лукавит. Сейчас это жалкие руины – практически, одни лишь фундаменты. Ну, да ладно.

– Вообще, я сильно удивлён тем, что на Латоне не стремятся развивать туризм. – ­Наша беседа, так понимаю, всё-таки выруливает к подсчёту «чужих денег». – Глупо не взять то, что лежит прямо под ногами. Здесь полно интереснейших мест. О самом Храме я уже не говорю… Творение рук настоящих инопланетян. Сокровище, которое оставил для них иной разум. Древние города. Природные локации. Совсем немного вложений надо для того, чтобы народ валил сюда сплошным потоком круглый год. Это ж, какие деньжищи можно собирать на одних только «отпускниках»! Странно, что бонзы на Земле этого не видят. На Марсе туристов в десятки и даже в сотни раз больше. Это всё при том, что там не на что смотреть кроме мёртвых скал и песка.

Думаю, «рыжий» только что озвучил розовую мечту любого местного торгаша.

– На Маринер я бы взглянула… – говорю. Но Алик уже цепляется за нить беседы.

– Да уж, здесь негусто для нас выходит, – вещает он с видом знатока. – Деньги, которые можно получить с решившего сюда слетать-развеяться обеспеченного дяди, с нашей точки зрения немаленькие, конечно… Но руководство «ПанИндустрии» не считает это определяющим направлением. Есть две цели инвестиций. Инопланетные технологии, которые им помогает приобрести Институт, трудом таких людей, как я, например, или Анастасия. Каждый мой шаг, каждый её шаг, – он вновь кивает в мою сторону, – принесёт в расчётном горизонте будущего гораздо больше, чем то можно получить с «отдыхающих» сейчас. Моментальная прибыль не даст результата в будущем. Специалист имеет для них определяющую ценность – инвестиции в него предполагают синергию. Любая находка, любой кирпич, уложенный в кладку рабочим-строителем – всё работает в том же направлении. Поэтому, дать билет на «Конкорд» условному землекопу гораздо разумнее, чем продать заместителю директора некой крупной госконторы, которому надо лишь развлечься. Вторая – это перспектива освоения Латоны, ради чего и развёрнуто всё здешнее строительство. Но последнее, думаю, дело нескорого будущего.

– Да, слышал, – кивает Родион. – Техносферные находки им во много интереснее. А насчёт «преобразования» ты имеешь в виду терраформистику? Думаю, кислородная атмосфера –неплохой тому задел. Условия здесь ближе к земным, чем где бы то ни было. Нет необходимости в преобразовании планеты, в каком-то там радикальном терраформировании. Приходи – и живи. Создание устойчивой биосферы здесь – всего лишь дело техники.

– Вообще-то, половина правды. Кислородная атмосфера избавляет нас от проблемы радиационной опасности. – Тут, Алику в пору начать по одному загибать пальцы. Первая же солнечная вспышка поставила бы крест на любой инициативе, в противном случае. И кислород для дыхания не нужно добывать. Два жирных плюса в карму, следует признать.

Обе звезды – эруптивные красные карлики, то есть, действительно психованные, черти их дери. Полыхают ярко и бессистемно, и не будь у родителя-гиганта его изрядной магнитосферы, а у Латоны крайне удачной орбиты вокруг него, пришлось бы совсем туго, То есть, никак. Даже иные роботы сплошь страдали бы деменцией, да кашляли. Но, сие – лирика. Звёзды в здешнем небе сошлись как надо. Латона удобно себе скользит над радиационными поясами планеты-гиганта, а ударный фронт солнечного ветра где-то там высоко даже в самую скверную погоду.

Существует несколько версий, объясняющих здешний анаэробный кислород.

Первая из них – что он не успел выродиться в оксидах, ибо возраст атмосферы слишком мал.

Другая, не исключающая первую – на заре своей жизни спутник загорал в радиоактивной жаровне магнитосферы Коня, где быстрые частицы разбивали на запчасти молекулы воды; водород испарился в космос, кислород остался. Позже Латона была выброшена Астерией (или другой пролетевшей рядом крупной штукой, например, той, которая сейчас сияет опоясывающими планету-гигант кольцами) в более отдалённый регион, чему подтверждением слывёт наклонение к планетарному экватору почти в двадцать градусов. Или просто, быть может, что магнитосфера как-то сама собой внезапно «усохла».

В третьих… Изначально малое содержание аммиака, который не превратился в азот и воду. Азота, надо заметить, меньше десяти процентов, следовательно, долю истины такое предположение содержит. Оставшиеся двадцать пять процентов газового состава одинаково делят меж собой аргон и гелий (которых тоже, вроде бы получается, многовато, что выползает той ещё задачкой теоретикам), и незначительно – прочие примеси.

– Но, вместе с тем, – добавляет к сказанному Алик, – Атмосферу можно считать пригодной лишь условно. Она не убьёт тебя сразу, но с новой биосферой и сельским хозяйством трудностей возникнет порядком.

Чувствую, эти двое зацепились языками теперь надолго. Так что, меняюсь, наконец, с Аликом местами.

На вино я больше не налегаю – из того, что заказал Алик осталось ещё добрых полбутылки, которые мы также принесли сюда. Остальной компании, конечно, хорошо – просыпаться рано нет особой надобности. А вот мне любимой не очень улыбается очнуться завтра утром с опухшей головой. Говорят, кислород очень хорошо помогает бороться с похмельем, но лучше ставить над собой экспериментов. Ограничусь, пожалуй, лишь кофе (ну и пусть он ни что иное как щедро заправленный вкусовыми добавками ферментированный шмурдяк из отходов местной агрономии). Слушая болтовню краем уха, я больше увлечена наблюдением за тем, как в кружке вращается галактика, как от её спирально закручивающихся рукавов отрываются скопления, которые в итоге сбиваются у края в кольцо горизонта событий. А потом середина медленно пустеет и остаётся лишь темнота вселенской тепловой смерти.

Мою соседку, оказывается, тоже зовут Анастасией. Я уже сейчас представляю, как услышав имя, мы с тёзкой одновременно поворачиваем головы и в унисон восклицаем «А?!». Подозреваю, нам обеим придумают по прозвищу, чтобы избежать путаницы.

–…начать с того, что здесь находится в небесах, – продолжает Алик перечислять. – Обе звезды слишком тусклые. Мы в семи десятых А.Е. от Психа, в пять раз дальше от края его златовласкиной сферы, чем надо. То есть, если здесь что-то и светит, то не греет. Всё здешнее тепло – это неостывшие недра Латоны, приливные деформации и положительный энергобаланс Коя. Без этого воздух ляжет слоем снега, но пока хватает того, что есть. Тёплые «оазисы» – не что иное как лужи разбавленной водой кислоты. Удивлён тому кстати, что хоть чему-то в них удаётся выжить. Спектральные максимумы звёзд сдвинуты в холодную сторону. Кислород не пропускает излучение тютелька в тютельку на тех длинах волн, которые приходятся на пиковое поглощение для хлорофиллов типа «а» и «b». То есть, земная травка с листочками расти не будут… Хорошо, допустим, замену придумали, успешно внедрили и что-то там прорастили… Следом пойдёт закисление почвы, которую надо ещё обогатить. С коррозией любых конструкций мы сталкиваемся каждый день. И вот, допустим, у нас появились сельхозугодья (которым, кстати, надлежит как-то произрастать на морозе), разжились где-то удобрениями и углекислотой… и тут же мы получаем непрекращающиеся «лесные пожары». Здешние лишайники, не будь их ткани пропитаны природными антипиренами, горели бы всё время.

– Но ведь, можно сообразить какую-нибудь дегазацию… – не совсем уверенно произносит Родион. Марк, тем временем, с явным интересом слушая произносимые реплики, одной рукой достаёт из кармана авторучку, другой тянется за салфеткой и принимается что-то на ней писать.

– Ну… в дыхательных масках мы используем кобальтовую органику, например. Её стоимость сам можешь прикинуть… Другой вариант – зачерпнуть из атмосферы Коя и доставить сюда в товарном количестве аммиак, – (о нём таки вспоминают), – который приблизит состав здешнего воздуха к земному. Конечно же, не стоит забывать о реках азотной кислоты и отравлении воздуха окислами того же азота как о сопутствующих факторах. Лет за десять тысяч, может быть, что-то придёт в привычную нам норму.

– Занятно. – «Рыжий» при этом едва удерживается, чтобы не поскрести затылок.

– Если Латона и превратится во вторую Землю, то случится это очень нескоро. Даже чеуки не взялись решать такую задачу. В общем, ночёвка – под крышей, сельское хозяйство – тоже под крышей, с лампами «дневного освещения» здесь пока останутся самым приемлемым вариантом ещё долго. Всяко дешевле.

– Зато волки не водятся… Но, быть может, найдётся другой путь.

– Другой путь, – Алик пожимает плечами, – заселить Латону модифицированными организмами.

– Вырастить искусственных существ, которые будут культивировать планету для самих же себя? Какой смысл в человеческой экспансии, если она не «для людей»?

– Всё зависит от бизнес-планов. Если конечный результат посчитают оправданным, станут ли для его достижения стесняться в средствах. Или ты собираешься приплести к делу этику?

– Почему – нет?

– Хм, скажем, что она есть изобретение для нас же самих. Самообман, который мы выдумали, чтобы создать иллюзию, будто всё вокруг работает «как мы хотим». Всё эти правила работают ровно до тех пор, пока мы сами согласны им следовать. Принимать их как не приемлющую доказательств аксиому всё равно, что верить, будто любой компьютер работает по «трём законам роботехники». Мы сколь угодно можем примерять её на себя, но реальность разумеет иначе.

– Не забывай об Этическом Комитете ему подобным.

Алик энергично мотает головой:

– Все эти блюстители якобы гуманизма, самое большее, лишь покричат немного и заткнутся, когда им напомнят, с чьих рук они, на самом деле едят хлеб. Долго ли продержалась волна негодования по поводу «киматов» и «русалок»? Хозяева ситуации послали этих голосистых мудаков к хренам – те проглотили, да и всё тут. Кого сейчас волнует, что подобное существо пилотирует космический корабль, на котором ты пассажир? Так или иначе, человек – плоть от плоти земная биосфера. Оставить его прежним и заставить осваивать вселенную – издержки на жизнеобеспечение нетрудно себе представить, а темпы окажутся удручающими. Меж тем, нет гарантий, что космос пуст. Напротив, у нас масса доказательств, что это не так и, надо думать, кто-то иной появится на нашем пути. Даже, исходя из этого допущения, осваивать жизненное пространство как сейчас, вразвалочку, непозволительная роскошь. Продолжим жевать сопли – наше место займут.

– Ого, как! Я так понимаю, речь пошла о галактическом господстве.

– А как иначе? Глядя на то, как Рой «развалил» чеуков, есть большие сомнения, что нам при встрече предложат мир и дружбу.

– Ладно, – примирительно поднимает руки Родион, – перспектива тому слишком ещё далёкая.

– Если смотреть широко, то само правление «ПанИндустрии» пора перестать считать людьми. Они разве что выглядят ими. Сколько годиков исполнилось той бабуле, что председательствует сейчас в Совете Директоров? Как бишь её?...

– Сто тридцать, слышал… или сто сорок? Это ты к тому, что она скоро помрёт?

– Она, – поправляет Алик. – Лилия Рихтер. Сто пятидесятилетний юбилей справила в прошлом году. Старуха в добром здравии. – Видно, как Алик целенаправленно выводит тему разговора так, чтобы она замкнулась сама на себе. – И останется здравствовать ещё не меньше, чем столько же. Выглядит на зависть любой юной девочке, и это достигнуто далеко не косметической хирургией. Остальные члены Совета – ненамного моложе. И на тот свет также не собираются. А теперь подумай, насколько исходя просто из самого факта долгожительства мышление будет отличаться от «всеобщего людского»? Нужны уже иные категории «хорошо» и «плохо». Это, если не семейный, то клановый бизнес. Игра в долгую, рассчитанная на сотни лет, если не на тысячу и куда-то дальше там. «ПанИндустрия» (да и не она одна) работает на отдалённое будущее, которое надеется организовать так, чтобы оно оказалось для них сытым и стабильным. Надёжным и наиболее благоприятным из возможных.

– Понимаю так, ты пытаешься сейчас представить экспоненту, какой её видят шишкари, чьей волей Латона запущена в разработку. – Родион уже не пытается Алику в чём-то возражать.

– Можно сказать и так. Отзвук конкурентной борьбы. Кто первый встал – того и тапки.

– Космос огромен. И направлений в нём очень много.

– Солнечная система не столь давно тоже казалась необъятной. А теперь в ней почему-то начинает становиться тесно. Вспомни, как быстро всё провернули на Юпитере. Пространство в половину астрономической единицы Консорциум подмял под себя за каких-то десять лет.

– До этого полвека шло освоение. Не всё так сразу…

Алик экстраполирует рассуждения, перескакивая при этом сразу через две ступеньки.

– Но, да, – согласно кивает, наконец, Рыжий, найдя в памяти какие-то примеры сказанному. – Сразу после того, как конкурентный «Гигатех» объявит о выполнении Солнечного Проекта, «ПанИндустрия» пригонит в EQ военные корабли для защиты своих активов.

– Не исключено, что она поспешила разместить заказы на их строительство. Вижу, эту мою мысль ты понял.

– Восемь целых семьдесят пять сотых на десять в шестнадцатой степени тонн, – изрекает вдруг Марк, отрываясь от салфетки, на которой всё это время что-то там вычислял.

– Что?! – И Алик и Родион, оба выглядят так, будто он их только что разбудил, рывком перевернув кровать.

– Аммиак, – объясняет Марк. – Для преобразования атмосферы Латоны нужен «кубик» жидкого аммиака со стороной пятьсот километров…

7

За окном над горами хребта, отогнав от себя бусинки звёзд, восходит красновато-охристый шар Коэса. Он, пусть и не загораживает собой половину неба, но выглядит немаленьким – в разы крупнее, чем Луна с Земли. Массой он побольше, чем два Юпитера, но размера с ним примерно одного. Дело в более тяжёлом ядре.

Мы всматриваемся в завитки чудовищно огромных циклонов, сравнивая их с пятнышком тени, что бросает проходящая по диску стерильная как инструмент хирурга Астерия, ищем знаки судьбы в мистической вязи сернистых и аммиачных полос атмосферных течений. Пытаемся представить, сколь огромной молнией может быть та искорка, что на мгновение зажигается, и тут же гаснет в кружевном многоцветье туч. Иногда парейдолия рисует в этом бурлении угадываемые фигуры – лошадей с развевающимися гривами… но лишь иногда. Решившее спраздновать лентяя воображение больше тяготеет к Мандельборту.

Интергейт сияет ослепительной булавочной головкой меж вершинами октоплекса. Вывернутая наизнанку шкура физической реальности подсвечивает жёсткой белизной стратосферные облака, что скрываются в тени планетарных колец. Смотреть на это вблизи, пытаясь спроецировать N-мерный каркас на привычные 2-D зрительного нерва – значит заработать морскую болезнь и косоглазие. Но мы в четырёх с лишним миллионах километров, так что, можно. Принцип действия штуки, что связывает меж собой пропасть световых лет – тысяча страниц уравнений и ни одного понятного слова. Алик пытался мне как-то всё объяснить, но столь абстрактная физика в мою голову никак лезть не захотела. Часто слышу, что именно ИВСА убедил правление «ПанИндустрии» пригнать к EQ Пегаса порталоносец. То, скорее, байка, ибо вряд ли тамошние воротилы подумали о том сколь хорошо можно погреть руки на инопланетных технологиях позже, чем институтские академики. Скорее, Институт со всеми его потрохами, можно считать частью их инвестпроекта. Ну, ладно – уважаемым подрядчиком…

Коэс окрашивает призрачной желтизной занесённые снегом склоны и контрфорсы, оголённые скалы превращаются в драконьи зубы. Можно просидеть возле этого окна хоть всю жизнь, не занимаясь ничем, кроме созерцания метаморфоз, которые претерпевает местность с восходами и закатами каждого из природных объектов в здешнем небе. Не будет ни одной похожей на другую ночи, ни одного похожего на другой дня. И откровение, что Вселенная неповторима здесь доносит тебе каждый камень.

Фоном по галерее второго света струится звучание чего-то медленного и прекрасного. Музыка вплавляется в сияние звёзд за окном.

Алик, проглатывает остатки вина на дне своего стакана – хрусталь в движении ловит гранью луч света и вспыхивает игрой рубинового с серебром.

Я прислушиваюсь к звучащей в зале мелодии, и вместо того, чтобы тихонько млеть с её красоты, раскладываю в голове эту последовательность звуков на триоли, синкопы и секвенции, разделяю такты, ключи… Дурацкая привычка, присущая людям, обладающим мало-мальски музыкальным слухом и способным сыграть что-то сложнее собачьего вальса. Слышишь не то, как оно звучит, а вцепляешься в шероховатости, больше думая как это сыграно и кто, где и сколько раз сфальшивил. Абстрагируйся, попробуй, от разложения уравнений на множители. Точно также можно искать одухотворённость любви в репродукциях гигеровской «Эротомеханики». Четыре года музыкальной школы не прошли даром – утопили в болоте тайну, отправили на виселицу магнетизм и смели волшебную пыльцу с гармонии. У матери было стойкое намерение по окончании школы отправить меня учиться в консерваторию. Я же решила, что относительно ковыряния струн и постукиваний пальцев по клавишам пианино с меня довольно. Не знаю, насколько обидным для неё оказался сей демарш и сколь глубоко это чувство в ней укоренилось, но вворачивать шпильку-другую в любой заведённый разговор, дескать «а вот, если бы ты тогда… то, уже сейчас…» она перестала не так уж давно.

8

Просыпаюсь затемно. Слишком длинная ночь, чтобы проспать её всю. Двадцатичетырёхчасовой человеческий суточный ритм так и не перестал быть обстоятельством непреодолимой силы. Даже для «местных». Даже раскоп в Помпеях работает круглосуточно и делится на смены. Приходилось там всё время убеждать себя, что вокруг тебя полярный день, или полярная ночь, а не это вот, протяжённостью тридцать два часа «от заката до заката». Интересно, чеуки здесь тоже так мучились?

Какое-то время смотрю на блуждающие по потолку тени. Время – местных восемь утра. Будильник сработает в девять… Будь местность равниной, Псих бы уже взошёл, но горы глотают два часа солнечной дуги, и из-за хребта звезда выглянет только в половину одиннадцатого. Завтрак аж в половину десятого… Закрываю глаза, но сон не идёт. Ворочаться в постели нет смысла.

Итак, утро. То есть, ночь. Как раз, самый тёмный промежуток, когда Истеричка и Конь провалились в бездну, послав куда подальше Устав караульной службы.

Я тяну время, плескаясь под душем. Тяну время, нарочито ползая по номеру со скоростью улитки, и думаю о том, что как раз во время посещения Храма сон меня и сморит. Тяну время, собирая вещи, но их столь мало, что в протяжённый ритуал процедуру не превратить никак. За окном статичный заснеженный пейзаж в электрическом свете, и тёмное небо, откуда над тобой, перемигиваясь посмеиваются звёзды. В этой атмосфере «ничегонеделанья» номер кажется лишённым обстановки, будто я внутри пустого куба – шесть гладких поверхностей и ничего кроме них. Примусь бродить по гостиничным коридорам, скрипя половицами, так поселенцы меня, наверно, поколотят. Подумываю даже «пнуть» Алика, чтобы он объявился пораньше, но по темноте он никуда меня не повезёт.

Всё приходит к тому, что я отправляюсь вниз и выдаиваю из кофейного автомата пол-литра мутного эрзаца. С этой добычей вернувшись в номер, посвящаю следующие два часа пресловутой канцелярщине, подключившись к облачной базе раскопа. AR-интерфейс не запускаю – таблицы правлю, довольствуясь стекляшкой IQ-пада, устроенной на туалетном столике. Продуктивности, правда, всего на грош – с утра, что касается работы, я обычно тяжело «запускаюсь». Так или иначе, перед завтраком получается кое-как убить время – и то хлеб.

Но, наконец, свершилось…

… «моллер» выкатывает из ангара в призрачное утро. Этакая вытянутая в длину черепаха с распластанными шестью угловатыми лапами корпусов, укрывающих прямоточные каналы.

Небо сегодня чистое. Немного перистых облаков, тонких и прозрачных, забравшихся очень высоко, даже здесь, над горами. Одинокий Псих только восходит.

Коэс успел по ночной темноте тайком уползти за хребет, и напоминает о себе, удачно протиснувшимися в промежуток седловины белесыми росчерками края планетарных колец на фоне тающей синевы. В этом множестве тончайших и плотно теснящих друг друга линиях нет небрежности, только строгая геометрия, которая представляется чертовски филигранной и… хрупкой. Прямо, произведение искусства, к которому надлежит прикасаться осторожно, дабы оно случайно где-нибудь не потрескалось или не отломилось.

Картинка эта настраивает меня на мимолётные думки о бесконечности, которая простирается там, за слоем синевы. Нет, не о бесконечности… даже, о Бесконечности. О том самом непреодолимом расстоянии, концепции, размышляя над которой слишком долго можно самым настоящим образом помутиться головой.

Мороз колет лицо. Ветер немного сильнее, чем был вчерашним вечером, но это не пронизывающий до костей сквозняк. В общем, по местным меркам погода расчудесная. Дышится без маски просто прелесть… Ну, вот, я снова нарушаю сейчас правило, через которое сама же себе обещала никогда не переступать. Ладно, это всего несколько минут. И никто про это никому не расскажет.

Алик выворачивает шею, приветственно сияя из-за спинки пилотского кресла, едва я забираюсь в салон.

– Как спалось?

– Спасибо, без задних ног. – Должно быть, это и есть причина того, что Алика в последнее время для меня слишком много. Не чувствовала времени, а те короткие утренние часы, что я провела, уткнувшись в экран, не в счёт. В общем, будто он всю ночь дрых со мной рядом, а поутру на цыпочках свалил. – Но вот, что ты под итог смылся – век тебе не прощу.

– Спасибо, что воспользовались услугами нашей авиакомпании. Командир корабля очень надеется, что предстоящее путешествие запомнится вам только с положительной стороны, и радостных впечатлений хватит на всю оставшуюся. Итак, пристегните ремни – взлетаем, – скандирует он, уходя тем самым от каких-то объяснений. Ну, да чёрт с тобой… спасибо за прекрасный вечер, так или иначе.

В салоне шесть кресел. Пассажир – только я, в первом ряду. Чему, собственно, сейчас рада, вспоминая вчерашний полёт. Отрыв плавный, даже не сразу замечаешь, что транспорт, оказывается, уже в воздухе, аэродромная площадка довольно далеко позади, и вообще, под нами теперь скалистый склон, круто скатывающийся ко дну долины.

Рельеф, если глянуть на долину сверху, похож на таковой, как если бы в этом месте когда-то плескалось древнее море. По обе стороны образовалось разделённое надвое плато. С севера достаточно ровная горизонтальная поверхность позволила разместить на ней посёлок. А в южной части местечко приглянулось сенмутам, которые и построили там свой Храм. Но, на самом деле, постарался ледник, который отдыхал здесь пару миллионов лет, пока не сполз на дно, одновременно подтачивая своим брюхом поверхность, и изрядный его язык теперь укрывает собой выемку парой сотен метров ниже.

Провожаю посёлок взглядом. Улицы, удаляясь, всё более похожи на чертёж. Здания – на спичечные коробки.

– «Канатка» давно перестала работать? – спрашиваю, разглядывая цепочку влитых в каменное основание разновеликих мачт, соединённых меж собой нитками тросов. Вагончиков не видать – укрыты в коробках терминальных станций: одна – у окраины посёлка, другая – близ Храма. Даже с такой дистанции транспортная система выглядит современной и технологичной, что и не верится, будто остановить её могли по случаю некой фатальной поломки.

– Поставили на консервацию. С тех пор, как регламент исследовательских работ был выполнен. Лет пять-шесть уже стоит.

– Что мешает запустить?

– Нужно разрешение на эксплуатацию. Старое закончилось, новое пока не оформили. Дорога была б отличным подспорьем. Волокита, в общем…

– А запрос – ты, что ли «проталкиваешь»?

– С правилами безопасности ознакомиться не позабыла? – уходит он от темы. Значит – его головная боль, которую он не может никак унять. Дело, вроде, проще простого, а он тут расписывается в бессилии.

Насчёт «правил» – таковые перед выходом из гостиницы мне были выданы – бейджик, заполненный убористым текстом по обеим сторонам ламинированного листка, что вдобавок снабжён ленточкой, которую можно накинуть себе на шею, дабы памятка всегда находилась в пределах доступности.

– Да и, ладно – так справляемся, – добавляет он (неужто оправдываясь?), красноречиво постучав ладонью по панели перед собой. Если народу когда-то будет много, что-то обязательно придумаем.

– Ожидается «наплыв»?

– Ажиотаж обязательно связан с каким-нибудь событием. Подозреваю, большая волна интереса образуется после того как «Гелиосфера» получит отчёт от зонда со 107-й[1].

– Года три ещё ждать.

– Постараемся до того не протянуть ноги, – смеётся Алик. – А пока будем перебиваться на частных туристах, да каких-нибудь сектантах.

Пока есть время, я меняю в деаэраторе своей маски картриджи кобальтовой органики. Прогоняю по щитку статусы работающих программ и устройств, вроде спутникового позиционирования, связи, тревожных маячков и кастомизации с сетью служб спасения. Карт местности и отображение плана «объекта культурного наследия» тоже не забываю. Успокаиваюсь только, убедившись, что ни одна из опций не сбоит.

Ландшафт вокруг нас – то ещё зрелище. Склоны, что смотрят друг на друга, изгибаются и тянутся ввысь, будто разошедшиеся перед Моисеем волны Чермного моря. Монументальность пейзажа просачивается под кожу – впечатление, когда глядишь на всё это с маленькой и медлительной машинки, гораздо острее, чем то было глядя с подлетающего самолёта. Отвесные стены, расщелины, гребни, сползающие в долину языки ледника – всё это напоминает о том, насколько мир вокруг может быть огромен. Да, что там, напоминает – просто хватает тебя за шиворот и окунает головой в этот Колодец Истины. Не сказать, что всё оно жутко, но завораживающе – точно. Духозахватывающе – вот!

Храм вырастает впереди – высоченными отростками, пилонами, отвесными стенами. Трудно удержаться и, ослабив ремни, не привстать в кресле, чтобы заглянуть через плечо пилота в лобовой фонарь машины и попробовать рассмотреть сооружение целиком. Оно уже не ажурный макет, не хрупкая игрушка, как то виделось с расстояния посёлка. Вблизи выглядит массивным, на зависть Стоунхенджу, Гизе или Ушмали. Очень мощным, и незыблемым.

«Моллер» правит к прямоугольнику посадочной площадки с обведённой кругом жёлтой «Н» посередине. Площадка занимает середину плато на скальном выступе, ограниченного с одной стороны нагромождением камней, а с другой переходящего в пологий склон, добирающийся почти до кромки храмового ансамбля. Рядом с площадкой ютится пара одноэтажных строений в красно-белых полосах «аэродромной» раскраски. В некотором отдалении на ровном участке расположился «городок»: главная деталь ансамбля ­– увенчанная конической кровлей капитальная «юрта», чья круглая стена опоясана узкой лентой остекления и, дополнением –в полусотне метров от неё – тройка вознесённых на козлы и соединённых друг с другом переходными рукавами «цистерн» унифицированных жилых блоков.

Алик сажает машину чересчур лихо, похоже, погасив двигатели ещё в полёте (не исключаю, что просто выпендривается) – отвесное падение заставляет меня невольно уцепиться в подлокотники. Но касание оказывается неожиданно мягким. Пока я перевожу дыхание и вожусь со своими вещами, Алик успевает выскочить из кабины и уже поджидает у опустившегося пассажирского трапа, протягивая мне руку.

Ветер треплет полосатую тряпку флюгера и гнёт как осину его мачту.

В прозрачном воздухе всё вокруг выглядит очень чётким и контрастным, пускай даже всё тускловато сумеречно, как обычно. Дует здесь сильнее, чем на той стороне долины, но, опять-таки – не шквал и не ураган. Нет нужды перекрикивать его шум, и с ног не сбивает, конечно. С поправкой на избыточную плотность воздуха, он это может – даже умеренная по земным меркам его скорость здесь очень даже заметна. Прогноз погоды обнадёживающий, однако ж, стоит помнить, что мы в горной местности, где прогнозы, по определению, штука не очень-то надёжная. Тут дело в том, скорее, примет ли природа твои желания и надежды за нечто достойное её внимания, или же решит по-своему. Вариантов, как всегда, два.

Точно такой же модели транспорт, как и у Алика, только в служебной раскраске спасательной группы, отогнан подальше сторону от посадочной площадки.

Спасателей сегодня на дежурстве двое. Оба стоят у входа в свою бытовку. Выглядят они прямо как близнецы-братья: одинакового роста, оба косой сажени в плечах; отличие только в оттенке надетой на них спецодежды – «красный» и «оранжевый». Учитывая, что лицо одного скрыто зеркальным щитком маски, то пусть таки будут близнецами. Второй, сдвинув «стекляшку» на затылок, прихлёбывает исходящий паром чай из бумажного стаканчика, держа последний с большой осторожностью, боясь нечаянно его раздавить пальцами, спрятанными под толстыми перчатками.

Алик здоровается с «близнецами» за руку:

– Ну что, Двое Из Ларца, к спячке подготовились?

– Дня три ещё здесь будем, – смеётся «оранжевый». – Городок на консервацию ещё ставить. Потом уж можно и в спячку.

– Как публика?

– Вполне себе. Знает, зачем здесь. Не ровня твоим сектантам, мать их…

– Ты их всю жизнь вспоминать, наверно будешь. И с чего это они – мои?

– Так, ты ж тоже их сюда возил.

– Кто купил билеты – того и возил. Я только «бомбилой» у вас работал.

– А министр тогда у нас кто?

– Задача министра – следить за тем, чтобы на культурных объектах мусор не разбрасывали. А мне ещё в довесок этих мудаков нагрузили. Очень улыбались мне все эти экскурсии с экспертами по моргам. Да ещё деньги на молельные камни потом пришлось разыскивать… Это все, кто есть? – Алик кивком указывает на группу людей, цепочкой растянувшуюся по склону. Разношёрстная команда мужчин и женщин, навьюченных как мулы (у некоторых рюкзаки и тюки по размеру кажутся даже больше, чем сами их носильщики, благо гравитация позволяет утащить на себе довольно много поклажи) согнувшись шагает по вытоптанной меж остроугольных валунов тропе, что вьётся от «ночлежек» до «круглого дома». Другая часть команды в ожидании отправки топчется около груды баулов, пристроенной к стене «юрты».

– Четверо ещё останутся в Храме до полудня, так понимаю.

– Ага, ясно. Прошу простить. Я сейчас… – Алик что-то замечает. – Нет-нет! – голосит он, уже не нам, бросаясь к своему транспорту и энергично размахивая руками. Народ, приняв прибытие машины сигналом к действию, отправился к ней, намереваясь занять места. – Нет, повторяю! Вещи – в багажный отсек. – слышно теперь уже оттуда. Алик спорит с высоким мужчиной, напоминающим сложением вчерашнего Родиона. – За один раз больше шестерых не повезу... Придётся подождать возвращения. Нет, повторяю. С перегрузом опасно. Не переживайте, все уедут…

Спасатель ищет, куда бы пристроить стаканчик. В итоге, глотком допивает чай, сминает стакан и бросает в урну.

– Идёмте, – приглашает он в «сторожку». – Впишу вас в «журнал посетителей».

Внутри светло, тепло. Стол, пара стульев, включённый терминал, полки. Пока спасатель копается в своей канцелярщине, разглядываю фотографии, которыми одна стена оклеена снизу доверху. Снимки с участниками команд разных лет на фоне Храма или хребта, с флагами экспедиций и организаций. Разглядываю их, всматриваюсь в лица; некоторые из них мне знакомы по ИВСА, кого-то узнаю по случаю их членства в правлении «ПанИндустрии».

Спасатель с противоположной стороны стола пододвигает ко мне стекляшку с светящейся на ней таблицей, куда я прилаживаю стилом свою подпись. На лице пониже глаз лицо спасателя украшено россыпями «веснушек». На самом деле, приглядевшись, обнаруживаешь, что это крошечные поры. Терморецепторы, как у змей. Вживлённые мембраны с клетками инфракрасного зрения. Довольно распространённая здесь биотехнология. Простая, даже примитивная, без изысков, подразумевающих какое бы то ни было вмешательство в ДНК носителя; лишь вживление, причём без проращивания нервных каналов к зрительной коре – весь контур химических сенсоров замыкается на искусственной сетчатке смарта, дополняя её интерфейс.

– А что не так вышло с «сектантами»? – спрашиваю, возвращая журнал.

– В прошлом сезоне – два трупа.

– Ого!

– Зашли группой и расползлись по плато, как тараканы. Один из «братьев» обфигачился какой-то дурью, наверно, ради расширения границ духовного познания, да пошёл его, познание это, искать где-то среди скал. В итоге, решил, что научился летать, раскинул крылья и шагнул с обрыва. Второй отправился к собрату на помощь. Кинулись было их искать, потом, вообще, подняли соседние экстренные службы, но погода не дала спуститься вниз – сильно заштормило и снегопад начался, а потом и вовсе видимость упала до нуля… Что такое ветра при здешнем атмосферном давлении, думаю, можете представить, если не первый день на Латоне. В итоге, дойти смогли только через двое суток. Первый разбился сразу – тело нашли полусотней метров ниже, на западной стороне. Второй затерялся где-то по дороге – оказывается, вертикально вниз путь гораздо быстрее, чем пеших шесть километров по серпантину через скалы и каменные осыпи. Замёрз, в общем. – Меж своим монологом спасатель протягивает мне едко-жёлтый со светоотражающими полосками сигнальный жилет, страховочную систему с карабином, демонстрируя бирку с отметкой об испытании. Дальше, помогает в эту систему влезть, подтягивает ремни, регулирует застёжки. – На сложных или опасных участках проходы и стены снабжены страховочными тросами, – инструктирует он, и я не сразу понимаю, что это не продолжение его истории, а напутствие конкретно мне. – Сориентируетесь по разметке – она хорошо заметна. Пристегнётесь к нему карабином вот так, – (демонстрирует). – Обязательно должен быть щелчок… «Сетка» просигнализирует, если окажетесь в сложном или опасном месте. Так или иначе, действует постоянный мониторинг по маячку. – В подтверждение тому, он клеит на верхнюю часть щитка моей маски небольшой белый пятак. – Мы вас не потеряем. В места, огороженные сигнальной лентой (там, где скользко или узко), рекомендую не заходить… – ну и так далее.

Слушая об этих гарантиях, мне хочется спросить, каким образом спасатели тогда умудрились допустить инцидент с сектантами. Но понимаю тут же, что людской идиотизм не всегда удаётся предотвратить средствами безопасности – он найдёт лазейку даже в самых совершенных из них.

– А дальше?

– Дальше? – Он пропускает меня первой к мембране шлюза. – Дальше, религиозное общество потребовало расследования инцидента. Вся группа отправилась домой, а оба мертвеца остались лежать в холодильнике морга на весь «мёртвый сезон», пока утрясались все положенные процедуры. Их вывезли «Конкордом» только две декады назад.

Мир под открытым небом после искусственного освещения «сторожки» тускл и сумрачен. Глазам требуется время, чтобы привыкнуть снова. Смотрю по сторонам, разыскивая взглядом Алика. Он продолжает метаться туда-сюда в компании с пассажирами. Пока он занят, отправляюсь немного развеяться.

Иду к спартански обустроенной видовой площадке. Надо спуститься по ступеням и пройти по мостовому камню тротуара, огороженного с одного края цепочкой железных столбиков, соединённых протянутым по ним стальным тросом. Трос практически весь украшен разнообразной мишурой, оставленной приезжими – повязанные куски ткани, металлические амулеты «на память», которых в достатке на продажу (разумеется, специально для этого) в сувенирных ларьках посёлка. Одна сторона «видовой» заканчивается лесом гнущихся на ветру мачт, увенчанных полощущимися флагами. Иные из них украшены заводскими принтами, эмблемами экспедиций, логотипами компаний и сообществ, отправивших на Латону своих эмиссаров; прочие наотмашь исписаны вручную – цветными фломастерами, краской из баллончиков, чернилами (в основном это автографы побывавших здесь путешественников и туристов). Почти все их я видела на снимках в вагончике. Флаги и транспаранты устроены на фоне Храма. Другую сторону площадки занимает некрополь.

Я прохожу вдоль этой памятной аллеи. Одинаковые, выстроенные в один ряд под линейку угловатые столбики из искусственного мрамора. Всего их около дюжины. Лазерной печатью исполнены портреты и начертанные ниже граничные даты жизни; факты биографии локальная сеть сама заливает в твой AR, когда бросаешь взгляд на какой-то из них. У подножий рассыпаны нехитрые подношения (чтобы усопшим «по ту сторону» было не так скучно), от детских игрушек и сувениров, до раритетных монеток и сигарет. Один из камней помечен фамилией, давшей название долине Бетеля.

Анри Бетель – весьма обеспеченный персонаж; прибыл сюда, естественно, в частном порядке. Уверен он был в том, что обычная экскурсионная программа без примеси адреналина будет скучна и уныла. В общем, искомый индивид, обрядившись в костюм белки-летяги, сиганул с обрыва подобно тому упомянутому сектанту, наплевав на предупреждения о «нелётной» погоде. На каком-то участке траектории сего Икара снесло ветром, да с размаху и основательно приголубило о каменную стенку. В дальнейшем родственники по завершении делёжки наследства, продавили через администрацию инициативу увековечить имя своего родственника здешним топонимом. Иначе говоря, долину не мудрствуя лукаво, сделали памятником человеческой глупости.

Причины половины остальных смертей созвучны этой. Но есть и другие. Вот, на табличке лицо спасателя, занимавшегося в условиях внезапно случившейся непогоды эвакуацией оборудования и сотрудников, что служили в исследовательском отделе «ПанИндустрии». Есть пилот, разбившийся при неудачной посадке транспорта (разумеется, я тут же вспоминаю аликов манёвр). Геодезист, сорвавшийся с одной из конструкций сооружения. Непрерывное органное пение, исходящее от Храма только добавляет меланхолии в наблюдаемое мною зрелище. И норовит пробраться ко мне под кожу.

Алик, должно быть, находит меня по транспондеру. Я различаю только входящий сигнал. Нахожу взглядом своего спутника – он машет мне рукой, со стороны спасательной будки.

– Таблетки от морской болезни не забыла с собой прихватить? – спрашивает он шутя.

– Здесь земля уходит из-под ног?

– Коварная гравитация…

– Я заметила.

Стоит ли обижаться? С его стороны – это просто безобидная шпилька. Наш диалог больше походит на дружеские тычки.

– Так понимаю, – добавляю я по случаю того, что мой экскурсовод самоустранился, – ты решил по-джентльменски от меня слинять.

– Извини. На хлеб надо как-то зарабатывать.

– Ну да, ты ж ничего не обещал.

– На этот раз – пообещаю, Свет Очей. Обещаю, что вернусь за тобой.

– Не переживай – я и не собиралась на что-то надеяться.

– Вот, познакомься: твой проводник. – Алик поворачивается к молодому человеку, одетого в синюю с металлическим отливом куртку. Лет двадцать пять ему, наверно. Столь же высок ростом, что и стоящий рядом с ним спасатель, только в плечах поуже. – Это Анастасия, ­– представляет меня Алик.

– Рем, – представляется мне парень. Его маска, «укороченной» модификации, похожая на авиационную, украшенная «маорийским» орнаментом, не закрывает его лицо полностью. На открытых участках кожи поблескивает слой защитного геля. Вместо щитка глаза спрятаны за радужными стёклами спортивного дизайна солнцезащитных очков. На голове красная вязаная шапочка, поверх неё нахлобучен кевларовый альпинистский шлем. Кроме куртки на нём надета чёрного цвета сбруя, состоящая из застёжек, ремней, подсумков и карманов.

Алик оглядывается в сторону посадочной площадки.

– Ну, мне пора, – откланивается он и бегом спешит к машине. Пассажиры давно заняли свои места.

Половиной минуты позднее я провожаю взглядом поднявшийся в воздух транспорт.

Черти тебя дери, Алик, думаю я. Понимаю, разумеется, что в твоей жизни я лишь проходной персонаж (честно признаться, никогда напрямую его об этом не спрашивала, и понятия не имею, как оно там на самом деле). Но не мог ли ты, хотя бы раз побыть человеком, да отставить все свои дела в сторону? Обидно, как маленькой девочке, которую вот так взяли, да обманули. Конечно, взрослая баба, и должна смотреть на такие вещи с изрядной долей удавьего спокойствия, но сейчас оно не получается никак.

Машина, немного повисев над квадратом, полого поворачивает в сторону посёлка и пускается в путь, уменьшаясь на фоне прозрачного неба.

– Проводник, значит, – говорю я в пустоту перед собой.

– Да. Если нужно подтверждение моей квалификации, то вот… – Рем сбрасывает на мой интерфейс снабжённое уникодом свидетельство до того как я успеваю сказать ему, что оно мне без надобности.

– Когда выдвигаемся?

– Да, прямо сейчас и можно. Готовы?

Но вот, сразу я идти туда не могу – хоть режь. Дыхание замирает прямо здесь, едва посмотришь в сторону сооружения. Должно быть, опасаясь такой своей реакции, я избегала особо смотреть туда. Самое яркое ощущение, пока ты снаружи, так то, что какая-то из здоровенных штук стронется с места и тебя раздавит, даже не заметив, что ты вообще тут есть. Немного, вслед за этим, голова занята вопросом, почему, собственно, к хренам собачьим, ко всем адовым чертям, вот это обозвали Храмом? Не Монументом, не Планетарием, не Шизоидной Кракозяброй, Скорлупой Драконьего Яйца, Сиськой Святой Мадонны или ещё каким-то там сказочным цветком. Вся та хрупкость вблизи исчезает враз. Тем не менее, аккуратность исполнения остаётся, даже при таких размерах – всё очень ровно, плавно, точно – прямо шкурой чувствуешь, что каждая деталь рассчитана с предельной скрупулёзностью и строители не филонили, выглаживая поверхности до качества деталей из-под станка с программным управлением. Чувство, что оказалась рядом с абсолютным торжеством точной геометрии и одновременно в Королевстве Кривых Зеркал.

Рем мягко, прямо-таки осторожно, берёт меня за руку, тем самым помогая мне справиться с замешательством.

– Да, да, идём, – киваю я, пытаясь как крючком зацепиться вниманием за что-то одно. Не будет ли лучше, если закрою глаза? Ладно, буду смотреть вперёд.

Замечаю, как «оранжевый» спасатель размахивается и запускает в воздух «летающий глаз», которому не иначе надлежит за нами приглядывать.

До окраины композиции примерно четыреста метров по усыпанной битым камнем тропе. Краем принято считать именно обустроенную часть, площадь – совершенную плоскость, где рельеф срезан горизонтально, практически под линейку.

Если представлять комплекс целиком, то можно в нём выделить сердцевину – купольный свод, который оказывается зажат меж девятью «крыльями», и «лабиринт», обвивающий всё это вместе тремя витками плоской спирали. Внешние границы «Лабиринта» мысленно можно вписать в окружность диаметром немногим меньше километра.

«Купол» не монолитен. Никакая это не «крыша». В большей степени он – пересечение широких дуг и наклонных арок, сплетающихся в подобие изрядно деформированной «спиральной сферы», что накрывает собой вогнутую параболическую чашу внутреннего амфитеатра. Издали конструкция походит на языки пламени, или даже на вязь солнечных протуберанцев (нигде не слышала, что это может быть архитектурной аллегорией неспокойной местной астрофизики – пожалуй, сие есть моё сиюминутное «открытие»). Или опять-таки что-то цветочное…

Ребро каждого «крыла» – толстый, размером с небоскрёб, наклонный пилон, под крутым углом взмывающий к небу. Каждое обрастает во всю протяжённость несколькими рядами каменных «перьев», кажущихся при этом, скорее, чем-то растительным, неповторимым по форме.

Архитектор или скульптор (или кто у них был за главного?), в процессе проработки идеи своего шедевра старательно избегал простейшей симметрии буквально во всём. Прямых линий нет ни в одном элементе, повторяющихся – тоже. Сколь неодинаково каждое из «крыльев» по размерам и лишь условно копирующих форму друг друга, так и по своему положению относительно всей композиции, они не образуют строгую лучевую симметрию – все девять осей расходятся под разными углами. Тем не менее, острое чувство чего-то математического въедается в тебя вместе с сюрреализмом зрелища и странной невозможностью удержать в голове чёткий образ какой-либо из деталей, пусть они все, на самом деле, хоть трижды твердотельны. Чувство перспективы, размера и пропорций дружно льют слёзы в жилетку вестибулярного аппарата и вопиют к издевательски ухмыльнувшейся гравитации.

Тропа выходит к началу аппарели, чья ширина позволила бы устраивать на ней военные парады. Этот пандус, шириной, позволившей бы промаршировать по ней целому батальону, в своей верхней стороне неявно сливается с остальным конструктом громадины. Пандус пологий, имея половину собственного веса, совсем не замечаешь, что идёшь на подъём – энергетика движения суммируется примерно в то же самое, если двигаться по горизонтали на Земле. Поверхность под подошвами нескользкая, слегка шероховатая, нет лишнего напряжения, которое порой приводит в бешенство, когда всё время приходится следить за равновесием. Наледи я пока нигде не обнаружила, а ведь опасалась с самого начала, что мы попадём на настоящий каток. Что-то сродни гидрофобному покрытию, надо полагать – нет смачивания, нет льда.

– Мало снега, – говорю я, скорее чтобы отвлечься и меня перестало мутить.

Редкие наносы, полоски и пятна яркой белизны там, где положено быть сугробам.

– Да, – отзывается Рем. – Очень хорошо рассчитанная аэродинамика. Здесь мало что задерживается, ветер почти всё уносит. Сооружение, можно сказать, само себя всегда содержит в чистоте.

– А ваш брат, он тоже здесь проводником?

Видно, что он улыбается под маской:

– Я единственный ребёнок в семье.

– Почему, тогда, Рем? Где же Ромул?

Теперь он смеётся:

– Наверно, мои родители мечтали о двойне, а получился я один. Впрочем, они ни в чём не признаются.

– Так значит, традиционная семья…

– Да. Сейчас, даже модно чтобы дети росли с обоими родителями. Наверно, искусственное пренатальное развитие и образ независимой матери-одиночки всем приелись. Существует мнение, что людская культура понемногу выруливает к своим истокам, насытившись эйфорией технологического скачка. – Его не смущает, что я лезу в такие материи. Разговор он поддерживает. Не исключено, что давно привык ко всякой чуши, которую горазды нести туристы, стараясь подавить невроз болтовнёй.

– Или очередной виток постмодернизма, – добавляю я.

– Не исключено. Что это означает, мы сможем разглядеть только со временем, не так ли?

– Видимо, так. Бывали на Земле?

– Я здесь с четырёх лет.

– Вот как? Думала, совершеннолетие – узаконенная граница для путешествий к звёздам.

– Родители отправились на Латону с намерением остаться навсегда. Насчёт детей в этом случае действует отдельный протокол.

– Что-то помните ещё?

– Мало. Отрывочные воспоминания. Даже трудно представить, как она выглядела. Может, когда-нибудь меня понесёт посмотреть на «большой мир». Но, не в ближайшее время. Да и экономический вопрос, знаете ли.

– А у родителей что за деятельность?

– Отец – начальник прииска. Мама – преподаёт философию в старших классах. Думаю, жизнь здесь их полностью устраивает.

– Мало суеты, – догадываюсь я.

Впрочем, с чего это я решила, будто местная молодёжь поголовно рвётся на Землю? Если посмотреть со стороны местных жителей, пребывающих в спокойствии и размеренности, да и не сталкивающеиея с яркой окрошкой «многокультурности» ­– чего бы они там вообще забыли? Вспомнить приведённый спасателем пример с сектантами – так легко можно представить, из каких придурков состоит земной социум.

Вот и отвлеклась. Даже посторонние мысли в голову полезли.

Мы теперь у края Лабиринта. Великое множество стеночек, стоек, башенок, герм, окошек вертикальных панелей – плоских и изогнутых, высотой с десяток этажей… Всё выведено в общий ансамбль, тройную спираль, разматывающуюся по часовой стрелке от Сердцевины наружу.

Лабиринт – это прямо какой-то концентрат людских ожиданий от инопланетной архитектуры. Того, что мечтали обнаружить в первую очередь. Астрономический календарь. Калькулятор здешней небесной механики. Те самые намёки, которые можно посчитать по простейшим формулам, без натягивания эзотерики на метафизику. Положение сколов, окошек, узких и высоких амбразур связано с кульминациями звёзд, крайними сезонными точками Психа и Истерички. Есть указатели географических направлений, дискретные счётчики расстояний, «угломеры». По ним нам удалось отыскать засыпанные пеплом, собственно, сами Вторые Помпеи и ещё пригоршню других городов чеуков. Вон тот треугольный вырез наверху линии пересечения двух бетонных плоскостей, позволил уточнить (и подтвердить) дату возведения самого Храма. Результаты и погрешность зависят от применённых критериев расчёта. Сравнение закисления естественной породы, лабораторные испытания и прочее-десятое показывают приблизительно один и тот же возраст, и «календарь» сводит эти результаты в одну временную точку.

Последнее, едва не единственный «автограф» сенмутов: «привет, мы здесь были первого июня такого-то года».

В остальном же… сенмуты много рассказали о чеуках – и ни слова о себе.

Даже вблизи, где детали заметны в «большом разрешении», трудно поверить, что этой штуке тысяча лет. От десяти до двенадцати веков. В сравнении с руинами Вторых Помпеев Храм сияет новизной как пасхальное яичко. Будто вчера ленточку разрезали, да обёртку сняли.

Издали этот эффект, конечно, сильнее. Воздействие среды, так или иначе, можно заметить, если хорошо приглядеться. Но сенмутов есть за что похвалить. К делу подошли старательно. На века возводили.

Бетон, керамика, добавки, пропитки. И искусственный хрусталь там, где дело касается оптики. Если интересно, то в свободном доступе можно найти заключения по составу. Ничего сверхъестественного, на самом деле. Технология тоже предельно понятна (или, правильнее сказать, мы могли бы её воспроизвести). Строили принтером, очень хорошим, очень точно и за один раз. Следов последующей механической обработки нигде не нашли. Арматуры тоже нет. Основания полнотелые, то что высоко – пилоны и шпили – внутри имеют губчатую структуру, трабекулы, как у костей. Очень мало внутренних дефектов. В целом, образчик прекрасной инженерии. Если вспомнить сколь существенно Конь влияет на сейсмику Латоны, чья кора и без него сущий пластилин, так и вовсе – нечто чудесное.

Весь комплекс стоит на влитом в скальный массив чудовищного размера фундаменте, полупластичной глыбе, которая постепенно кристаллизуется в направлении от краёв внутрь, как медленно застывающий янтарь. Сейсмический якорь, инерционный демпфер небоскрёба. Со всеми этими нагрузками, упругими колебаниями, резонансами и всем прочим сопроматом обошлись, наверно, на недостижимом для нас уровне. В этом частично кроется объяснение столь причудливому разнообразию форм.

Но не без загадок, конечно. Как, например, сенмуты умудрились возвести всё это и не оставить даже малейших следов деятельности – вот уж вопросик. Ни одной тракторной колеи, ни единой вмятины где-то поблизости, ни следов разработки вообще. Нет ни одного вбитого в скалу карабина, нет разметочных вешек, никто не обронил молоток или гаечный ключ, позабыв про них в суматохе отъезда. Сколь мала вероятность выполнить работу такого масштаба и сохранить практически полную стерильность, я наблюдала буквально на днях на стройплощадке в Помпеях, когда наши труженики в раскисшей мерзлоте потопили экскаватор на радость археологам грядущих эпох. В общем, или у сенмутов совсем не нашлось дураков, или Храм собрали где-то в сторонке, да телепортировали в долину целиком. На том руки и умыли.

Пандус незаметно переходит в горизонтальный пол.

– Вы простите заминку? – остановившись, спрашивает Рем.

– Да, разумеется, – говорю, не сподобившись даже сообразить, к чему такой вопрос.

Дальнейшие его действия выглядят как некий ритуал. Рем снимает с головы каску, кладёт её на пол у своих ног, в неё отправляется шапочка. Очки прячет в карман. Он щурится будто от яркого света, в этом окружающем нас полусумраке, растворить который не может даже белизна бетонных конструкций. Быть может, все эти его глазные «палочки» и «колбочки» имеют свои модификации, и ущербный свет Латоны он воспринимает столь же ярко, как я, например, видела бы солнечный день на Земле. Или, то просто привычка. Он лезет в подсумок, достаёт оттуда отрез чёрной ткани и повязывает её на глаза, затянув узел на затылке. Пару раз вертит головой, убеждаясь в надёжности повязки. Потом обратно водружает каску на голову. Поворачивается ко мне.

– Готово.

– Ага, хорошо, – рассеянно киваю я.

– Некоторых это пугает.

Я пожимаю плечами:

– Ну, я же знаю, что всё не вслепую. Не из глухомани чай явилась.

Пусть, с завязанными глазами, он прекрасно должен сориентироваться по геодезическим меткам, картографической модели Храма в той дополненной реальности, которую «смарт» передаёт ему онлайн. Обычное такое ориентирование в темноте, исключающее воздействие здешних причудливых форм на воображение. Судя по его движениям, меня он тоже прекрасно «видит».

Такой поворот событий меня, как ни странно, не трогает вовсе. Больше моё восприятие занято той огромностью, которую вмещает в себя архитектура. Всегда думала, что речевой оборот «чувствовать себя мелкой букашкой» не более чем удобная метафора. Но сейчас я себя ею действительно чувствую. Ни пирамиды Гизы, ни мезоамериканские города и Санься не смогли вызывать во мне то, что я ощущаю сейчас. Бетонные Крылья взмывают надо мной в небеса, сходятся дугой где-то там, высоко, нависают, будто норовят пошатнуться и одновременно остаются незыблемыми как Вечность. Органное пение заходится протяжными хоралами и ветер скользит по этим нотам, будто не он инициирует эти звуки, а напротив, подчиняется им.

– Это действительно так сильно действует на людей?

Рем замечает даже мой кивок в его сторону. Понимает, что я продолжаю рассуждать о его завязанных глазах. Слепой поводырь. Интересная ситуация, которая кому-то легко покажется странной.

– На всех по-разному. Могут быть совершенно различные видения, даже если оба наблюдателя смотрят с одного и того же ракурса. Мелочи имеют значение. Даже настроение.

Конечно, бросающиеся со скал сектанты тому яркий пример.

Отсылка к тому, как работает распознавание образов. Как они последовательно формируются в зрительной коре. Саккады. Точки. Потом линии. Простая геометрия из условных прямых. Двенадцать градусов поворота. Следующий слой. Ещё двенадцать градусов. И так по всему лимбу зрительного поля. Сложение черт, суммирование простых элементов. Пуантилисты (нечаянно ли?) опередили время, интуитивно прочувствовав эту нейрофизиологическую механику. Переоткрыли её вслед за сенмутами.

Мы двигаемся дальше. Оба «крыла» вырастают огромными колоннами, образуя галерею, означившую проход к сердцевине Храма. Пересекающиеся пилоны и консоли плотной сеткой сплетаются в высоте. Почему-то я вспоминаю об орлиных крыльях в стилистике символов индейцев-майя. Только здесь линии не столь небрежны, не столь первобытно-схематичны – кажется, что о них можно порезаться.

Сквозняк на этом участке ощущается сильнее. Не продувающий одежду (надетая на мне куртка для того слишком плотная) – просто чувствуешь, как он сопротивляется твоему намерению идти вперёд. Не напористо и свирепо, а лишь обозначает факт собственной вещественности – я здесь, я есть. И ветер этот не мешает слышать нашу с Ремом поступь – шаги звучат отчётливо даже с ним, даже с органными песнопениями. Как будто любая деталь, любое происходящее здесь явление позиционирует себя частью неделимой органической композиции, неотъемлемой единицей целого.

«Галерея» расступается перед внушительным амфитеатром. Два футбольных стадиона уместятся в нём без нужды в притирке. Вогнутая чаша не пуста – в ней полно элементов, подобных тем, что есть в Лабиринте. И ещё больше – тех, которые он не содержит. Подобно бутылке Клейна внутренний объём кажется больше, чем Сердцевина представляется при взгляде снаружи. Моё чувство перспективы, должно быть, даёт изрядный сбой. Композиция исполнена таким образом, что некоторые её детали кажутся висящими в пространстве, опираются только лишь на пустоту. Эффект зеркальных отражений, преломлений в причудливых фигурах из хрусталя и камня. Дисперсии, дифракции, интерференции… Игра теней и света, оттенки без явных цветов. Арки взмывают в небо, огибают его кругом, опоясывают и ниспадают за другой край Колизея. Пересекают друг друга, или закручивают петли по параллельным траекториям. Солнечный свет разливается внутри кристаллических глыб, расщепляется многоцветьем радуг в множественных копьях льда и стекла, замерших в падении, будто попавший в хроностазис дождь. Кровь и золото струится в микроструктурах, прочерчивает дорожки, будто растекается по венам.

Таблетки от морской болезни были бы кстати. Недавняя реплика Алика об «антиблевотниках» теперь не звучит такой уж иронией.

Да, никаких графических знаков, никаких рисунков. Никаких скульптур, которые можно принять за изображения «людей» или животных. Никаких растительных орнаментов. Ничего живого, но при этом непонятно откуда берущееся ощущение одухотворённости наступает тебе на пятки. Это не выглядит «мёртвой» геометрией. Каждый шаг вглубь композиции делает её переменчивой, неповторимой в каждой точке обзора. Элементы незаметно перетекают друг в друга, пересекаются, вьются змеями, сплавляются в новое их видение.

Эшер и Пенроуз, окажись они здесь, дружно наложили бы в штаны от счастья. Или, всё ж, им удалось здесь побывать?

Формы и линии. Они здесь правят бал.

Расположение. Координаты…

Недостижимым искусством выглядит сам факт того, что сенмутам удалось вписать свою гипнотическую алгоритмистику в это торжество сопромата.

Существует бесконечная прорва псевдоаналитических бредней относительно «внутренней» геометрии и значения тех или иных элементов. Привязка астрономии к параллелям и меридианам. Игры с неевклидовыми пропорциями. Быть может, часть из них можно принять зародышем истины, но большинство – спекуляции. Притянутые за уши домыслы и суждения. Подгонка реальности под красивые мечты. Ведь, если малость напрячь фантазию, то всё что угодно можно одеть во что угодно. В пунктирных выростах Внутреннего Лабиринта ищут Календарь Апокалипсиса. В лучевой асимметрии расположения Крыльев грезятся прогрессии, алгебраические последовательности, простые числа и прочие фантомы розеттских камней. В арках и колоннах Сердцевины и Свода на всякий манер связывая их с линиями созвездий, армии Ричардов Хоглендов и легионы адептов пришествия сущностей с Нибиру находят тысячи тайных посланий. Всё это – недоказуемый информационный хлам. Но, на самом деле, что справедливо для Лабиринта, не имеет ничего общего с эффектами, закодированными внутри Амфитеатра.

Двое людей находятся неподалёку от нас. Должно быть, те самые, о которых вели речь Алик со спасателем. Не то, что они выглядят здесь как-то неуместно – просто их присутствие делает окружающее нас пространство ещё более огромным и пустым. Добавляет ему сюрреализма, какой-то нереальности, наверно. Они смотрелись бы органично среди толп экскурсантов, обходящих занятый этими двоими пятачок поверхности подобно водам реки, огибающей остров.

Один из мужчин сидит на полу, подстелив под себя куртку и подобрав под себя ноги, при этом позаботившись о том, чтобы носки ботинок касались не брошенной на пол одежды, а твёрдого покрытия. Сам мужчина закутан в оранжевое термоодеяло. Спина по-самурайски выпрямлена, голова укрыта шерстяной шапочкой, и какое-то чутьё подсказывает, что под ней голова у него выбрита до зеркального блеска. Наверно так кажется потому что в этой своей накидке он очень уж походит на буддистского монаха. Нос и рот закрыты раковиной маски, выносной деаэратор спрятан где-то под тканью – именно под ней исчезает тянущийся тонкий шланг подачи дыхательной смеси.

Справа, примерно в метре установлена на штативе какая-то регистрирующая аппаратура (неужто снимающая биометрию с дистанционных датчиков?), в самом верху гарнитура увенчана смарт-пластиной, в которую «поглядывает» ассистент, в ярко-зелёном с белыми полосами костюме. Его лицевой щиток, очевидно, полностью непрозрачен, отливает зеркальным блеском и фокусирует на себе отражения храмовых инсталляций. Взгляд на этот тандем смешно ассоциируется у меня с генералом и его адъютантом. Второй внимательно свидетельствует каждое слово, произносимое сидящим на полу первым. Просто записывает, или умудряется что-то интерпретировать? Достигли ли «переводчики» такого совершенства в своём искусстве, что умеют понимать что-то сходу? Достигли ли «зрители» того мастерства, что даже из-под завесы тумана потусторонних видений, могут прямо транслировать контекст своих видений? Разобрать речь с разделяющей нас дистанции я не могу, да и толку – скорее всего, он несёт какую-то тарабарщину, схожую с религиозной глоссолалией, чью стенограмму лишь когда-то позднее отправят на дешифровку, ради «откровений»…

Рем старается пройти мимо, за их спинами, как можно тише, а я невольно подражаю его манере.

Уже через несколько шагов я забываю об этой встрече.

Формы кругом зыбки и тягучи. «Постоянство памяти» и его «Дезинтеграция». «Галлюциногенный тореро». Последняя ассоциация ближе всего… Я вижу тени на шероховатостях. Я замечаю их подвижность. Вот, шевельнулось плечо, грузная фигура скользнула по ближайшей герме, повторяя её обводы. Сознание понимает, что окружающий пейзаж незыблем, глаза же сами собой регистрируют обрывки образов, и оно опасливо ретируется вглубь себя. Странные формы обретают подвижность, туманную, призрачную. Линейки, угломеры и калькуляторы – не особо подходящие инструменты для поиска откровений. Оставьте это физикам и инженерам. Информативность в ином. Она перед глазами. Даже не «перед», а за ними. В эстетике. И, быть может, в воображении смотрящего...

Кое-как договорившись со своим центром равновесия, я делаю вперёд несколько шагов. Их звук не слышен за нарастающе громким пением каменных труб. Тени замечают моё присутствие. Я хочу спросить Рема, насколько погружение в эти видения безопасно. Всегда слышу, что – нет (истории с придурками-фундаменталистами не в счёт), но из первых уст услышать то же самое как-то должно прибавить спокойствия. Оглядываюсь и обнаруживаю, что вокруг меня никого нет. Кроме этих эфемерных сущностей, присутствие которых, на самом деле лишь кажущееся…

[1] 107 Рыб. 24,4 св.л., 01ч42м29,76с/+20º16’6,62’’ (12,42 св.л. от EQ Пегаса)

9

Нет сюрреалистичной причудливости бетонных сталагмитов Храма. Нет перекинутых мостами через небо дуг, нет колонн и шпилей. Нет застывших в воздухе осколков хрусталя. Нет вообще ничего.

Неожиданно. Так, что руки сами вскидываются и ищут опору в пустоте.

Впрочем, нет… призраки остались. Вот они, эти смутные тени, которые вроде как видишь, а вроде, и не совсем. Исчадия текучей аморфности бытия, лишь на крошечную толику реальней сна. Производные сомнений в объективности сущего. Скользят бесшумно, никак не воздействуя на всеобъемлющее сумрачное ничто. Лишь едва приметная вероятностная рябь на ткани густеющей не-совсем-ночи. Она – не туман, но вязкость сродни ему.

Глаза понемногу привыкают. Впрочем, полно сомнений, что зрение здесь вообще может быть при чём-либо. Похоже, в небе сквозь эту пелену просвечивают звёзды. Да, точно. Одна, вторая… Разгораются ярче, уже не столь вкрадчиво и осторожно. Множатся. И вот, их уже целые скопления. Они отражаются в плоскости равнины, такими же многочисленными светлячками, слегка нечёткими, подрагивающими будто невесомые соцветия под дуновением лёгкого ветерка. Должно быть, то, и правда, туман. Теперь он оседает, укрывая равнину, делает её вещественной. Не знаю, встречался ли мне когда-нибудь такой оптический эффект, когда в дымке появлялись бы отражения. Но, они тут есть, и чем дальше, тем плотность их кажется всё большей. Теперь я не в безразмерной пустоте. Пространство вбирает в себя свойство глубины, и оно огромно.

Я пробую сделать шаг, готовая к тому, что сделав его, в то же мгновение провалюсь в бездну.

Но, всё-таки – твердь. Немного пружинящая под подошвами. Сырая почва.

От горизонта через всё небо аркой протягивается светящаяся нить. Вроде той, что в лампе накаливания. Поначалу она тускла и красна, но уже совсем скоро спектральный максимум перемещается к оранжевому. За ней перекидывается ещё одна, и ещё, подсвечивая собою вселенскую тьму. Размытые, смазанные, мелко подрагивающие окружающим их огнём. Лепестки жёлтого и красного пламени колеблются, отрываются и вытягиваются вдоль магнитных линий и замыкаются петлями. Солнечные протуберанцы. Коронарная плазма. Я обнаруживаю, что они очень схоже повторяют те арки, что исполнены в бетоне храмовой конструкции.

В нарождающемся рассвете призраки растворяются без следа. Нет чувства, что они рядом. Я одна. Пространство становится местностью, равнина обращается рельефом.

Земля прорастает травяными стеблями. Они дрожат на усиливающем напор ветру, покачиваются, превращаются в волнующееся море. И море это бескрайне, сколько хватает видимости. Туман на ветру всё сильнее прижимается к земле, клубы расползаются, обрываются лоскутами, которые путаются в траве, оседают на неё, прячутся в ней.

Тот же самый ветер шевелит мои волосы, щекочет ими шею. Теперь на мне нет надетого унитарного тулупа с буквами и логотипами. Вместо него – ткань бесформенной рубахи, дотягивающейся подолом почти до щиколоток. Никакой иной одежды. Ноги босы.

Направление не имеет значения. Всё одно. Просто, куда глаза глядят.

Туман оседает всё ниже, в той мере как я продолжаю путь. И вот, местность впереди не предстаёт уже необъятной равниной. Она обрывается изогнутой линией, за которой земля разом будто проваливается вниз. Я приближаюсь к краю плато, на котором, как оказывается, нахожусь. И смотрю вдаль.

Внизу, под стеной обрыва глазам предстаёт долина. Огромная вогнутая чаша. Прямо под отвесной стеной вьётся река, впитывая гребнями бурунов свет, коим истекают завихрения небесной плазмы. Река сворачивает к центру долины, делит её надвое. Берега в той стороне, что ближе ко мне порастают тёмным массивом леса. Уходя вдаль, тот постепенно редеет и сходит на нет там, где по земле искрами рассыпаются огни. Те, в свою очередь, поначалу разбросаны будто зёрна, редкими разреженными пригоршнями. Но чем дальше, тем свет их плотнее, тем отчётливей сливается он в геометрические узоры, подобно огромному ковру, сотканному из золотых нитей. Это город, прочерченный диаграммами, графическими решениями уравнений, доказательствами универсальности и всепроникновения жизни. Он красив, и я не могу не остановиться, не замереть, и не испить его взглядом.

Небеса теперь тоже под стать прекрасному гобелену долины. Созвездия, облака, туманности освещают причудливые и угловатые формы древней геологии. И ещё, там в вышине – птицы. На тысячи километров раскинувшие тончайшие крылья-мембраны, прозрачные и почти невидимые, но полные переливов и радуг, если оказываются под правильным углом к линии взгляда. Они парят в пространстве, ловят солнечный ветер над жёстким сиянием звёздной фотосферы.

Я опускаюсь в траву, ложусь спиной наземь, чтобы удобнее было глядеть в это небо.

* **

Окружающая меня ночь становится ещё темнее. Мне требуется какое-то время, чтобы понять, почему так происходит. Звёзды в небе гаснут. Не выборочно меж остальными, а целыми площадями, будто на небо это от одного горизонта к другому чья-то невидимая рука тянет огромное одеяло. Темнота наползает дождевым пологом, но явление, на самом деле, нисколько не похоже на тучи. Просто мрак, глотающий свет. Даже огненные дуги, и те тускнеют, теряют свой накал, будто стекло лампочки подёрнулось дымной копотью.

Это не просто какое-то там шестое или седьмое чувство дескать что-то не то.

Нет, то явный признак – всё ни хрена не так, как должно быть. И он поднимает меня с земли, заставляет оглянуться на город. И увидеть в тот самый момент вспыхнувшую прямо над прекрасным городом Нову.

Всесожжение…

В расширяющемся пламени новоявленного жара вспыхивает город, вскипают вода и воздух, рвутся на части облака. По улицам прокатывается раскалённый шторм. Энергия и масса сливаются в одно. Этот огромный горящий каток раскатывает всё на своём пути, расходится всё далее вширь, растворяет в себе, превращает в себя всё то, что было до момента вещественным. Превращаются в обугленные руины дома, свечками вспыхивают дворцы, превращаются в пепел жители…

Термическая волна добирается до края долины, ударяет кувалдой в стену обрыва, что почва вздрагивает под моими ногами, и следом обдаёт и меня. Жарко, как в топке, но всё ж, не настолько, чтобы я в мгновение обратилась в пепел. Всего лишь горячо, всего лишь больно… И это «больно» не означает единственно лишь физическую реакцию. Их боль резонирует во мне, их ужас пропитывает меня насквозь.

Их криком кричу я.

Их слёзы льются по моим щекам.

Я не могу держаться более на ногах. И лишившись сил, вновь оседаю, в теперь уже пылающую и чернеющую траву.

* **

Я спускаюсь с плато вниз. В это внезапно свершившееся запустение.

Иду вдоль берега. Воды реки замедляют свой бег, темнота укрывает их со скоростью течения. Теперь она – гладь, отливающая маслянистым блеском. Я понимаю, что это уже не вода. Кровь.

Деревья за рекой голые – тёмные скелеты, камеи на фоне горизонта. Иссушенные мертвецы. Многие лишены ветвей, они – лишь обгоревшие стволы с торчащими в стороны куцыми огрызками.

Порыв ветра вздымает в воздух лишённый цвета пепел. Он поднимается, повисает, оседает хлопьями на равнину.

Почва вся мертва, сухая глина трескается черепками.

Вдоль берега реки средь обугленных головешек, что были лесом, просматриваются крестообразные конструкции, увешанные распятыми по ним телами. Людские фигуры, завёрнутые в лохмотья. Зияющие чернотой, углём прорисованные на обожжённых лицах, провалы глазниц и раскрытые рты, застывшие в перманентности беззвучного стона... Сочащиеся болезненной бледностью обнажённые участки кожи – колени, щиколотки, кисти рук – будто подсвеченные светом чумной луны.

Чувство страха кажется единственно закономерным в такой ситуации.

Страх, что ты слишком погрязла в этой «не своей» фантазии. Страх, сродни тому страху, который испытывает наркоман в момент слишком уж яркого, слишком реалистичного «прихода». Страх, что не сможешь «вернуться». Что это всё вокруг теперь навсегда. Есть ли дорога из жёлтого кирпича, которая выведет тебя к двери в реальность? Ту реальность, которую ты знаешь. Не в эту… Дорога, о существовании которой никто не потрудился поставить тебя в известность, и тем более, не рассказал о том, где и как её искать. В какой стороне эта дверь?

Закрыть глаза. Убедить себя в том, что этого не существует, что это не более чем иллюзия. Индуцированная абстракция.

Не помогает.

Самый большой крест занимает место в пустующем круге, в середине инфернальной композиции, напротив вписанных в этот круг солнечных часов. Вбитый в землю железный прут, бросающий тень на нарисованный циферблат.

Я смотрю на антропоморфную фигуру, ростом с атланта, приколоченную к нему. Крест сделан из толстого квадратного бруса. Дерево успело потемнеть от времени и пятен впитавшейся в него крови, пойти трещинами меж волокон. Основание не вбито в почву. Крест недвижно висит в воздухе, будто прилажен к нему гвоздями, нижний конец с налипшей на него глиной находится на уровне моего роста. Конструкция расположена в пространстве наклонно под углом так, что взгляд жертвы был бы направлен всё время на меня. Но лик атланта лишён глаз. Их место занимает зияющая пустота; то не прорехи как таковые, но туманная пустота, переходящая в бездонную черноту. Черты лица застыли, но не в муках, а в спокойствии, будто страдания и боль в какой-то момент отступили. Что бы оно значило? Смирение с судьбой, или напротив, презрение к ней?

Все зримые детали предельно четки и фактурны. Вплоть до переплетающихся нитей пеньки, из которых соткана мешковина, что служит убиенному великану одеждой.

Мои босые ноги ступают по толстым, с загнутыми кверху обломанными краями плиток иссушенной почвы. Ощущают их твёрдость и остроту углов. Сколь не пытаюсь обойти крест и фигуру кругом, она всегда остаётся повёрнутой лицом ко мне. Какая-то странная интуиция подсказывает мне, что ни она, ни крест не вращаются вокруг какой-либо оси. Причина в том, что топология, внутри которой я нахожусь такова сама по себе. Что-то сродни сверхрефракции, когда глядя перед собой можешь узреть собственный затылок.

Но есть в этом гиблом запустении и что-то иное.

Кровь, выступающая на исцарапанном шипами тернового венца челе Атланта, собирается в тёмные капли. Капли падают на черепки почвы, и прорастают там ростками. Зелёными травинками и тянущимися кверху стеблями, увенчанными нарождающимися почками.

Чувствую чьё-то присутствие. Ощущаю его спиной.

Позади меня густеют материализацией призраки. Те ли они, коих я видела в самом начале моего странного «погружения» в эту дефектную реальность? Их трое, все в серых плащах, головы укрыты капюшонами, и лиц под ними не разглядеть.

Один – с оголённым мечом в руке.

Второй – с книгой, прижатой к груди.

Третий – опирается на длинный посох.

Они останавливаются перед фигурой на кресте. Стоят замерши, и лишь ветер шевелит их одежды. И, чуть погодя, одновременно преклоняют колено пред нею.

Средний из них, тот что в образе воина, поднимается первым, вонзает меч в почву, отделяется от троицы, делает шаг ко мне.

Теперь я могу видеть его лицо. Оно не размыто, не туманно, с чёткими чертами. Но черты эти я не могу собрать во что-то целое – они будто ускользают…

«Воин» протягивает ко мне руки. В его ладонях пульсирует живое сердце.

Он дарит его мне.

…А в небесах продолжают кружить огненные птицы, огромные и всевидящие, отбрасывающие свет крыльев на чашу долины. И тень от стрелки солнечных часов с сумасшедшей скоростью несётся по лимбу, отсчитывая годы, века и тысячелетия. Горизонт, что тлел призрачным свечением, теперь загорается по всему своему кругу, озаряясь столбами пламени взмывающих в космос кораблей.

…Я чувствую руку проводника, поддерживающую меня за локоть. Мы за пределами «коллизея», в каком-то из витков Лабиринта, и я не помню, как мы сюда добрались. Рем вывел меня на «свежий воздух». Чистое небо, переходящее в тёмную синеву над головой.

Мне почему-то тесно. Я стягиваю с себя маску, вдыхаю насыщенный кислородом воздух (хорошо, не полной грудью – где-то внутри меня автоматически срабатывает защитное реле с приклеенным возле него ярлычком «лучше так не надо»). Рем не пытается заставить меня надеть её обратно. Короткий приступ головокружения (какой по счёту?), после которого становится легче. Морозное дуновение смахивает жар с лица, покалывание тысяч ледяных иголочек становится приятным. Дыхание – плотные облака тумана. Водяной пар (а может, слёзы) оседает изморозью на ресницах.

– Всё хорошо… – произносит проводник, и я не могу разобрать, вопрос ли это, или он просто констатирует.

Всё-таки отвечаю – пусть будет вопрос:

– Думаю, да.

Он осторожно отпускает мой локоть, в готовности тут же подхватить обратно, если вздумаю вдруг потерять равновесие.

– Можете идти самостоятельно?

Киваю.

– Могу. – Натягиваю маску обратно. Вдох-выдох. – Сколько это продлилось?

10

«Юрта» изнутри почему-то кажется меньше, чем снаружи. Быть может из-за сумрака, который сумрачней здешнего дня и открытого неба, или потому что строение разделено на несколько помещений. Но в зале кафетерия достаточно места, чтобы в нём помещался длинный, стилизованный под массив дуба, стол, за которым мы все собрались. Вычурные, с голографическими язычками тусклого пламени внутри под стёклами, фонарики на цепочках. Хайтековский холодильник с едко-зелёной подсветкой, выверенная до микрон и отливающая тефлоном как асфальтовое шоссе знойным полуднем плоскость жаровни, протеиновая колонна, кофейный автомат, хромированный обрез полок и прочие явления вторгшегося в полутёмный уют будущего, сводят к точке замерзания все эти потуги стилизовать заведение под старинную таверну. Не безвкусица, тем не менее… Первой мыслью: кому то пригрелось закопать под реализацией дизайна подозрительный профицит бюджета аккурат перед аудиторской проверкой. Ресторан в «Кардинале» выглядит дороже этой обстановки, но остальная бомжеватость околохрамовой застройки прямо заставляет икнуть от неожиданности обнаружить столь резкий контраст. Особенно, если проникнуться бедностью внешнего вида круглого дома. Так и грезятся за стенкой подсобки наваленные кучей заляпанные жирными пятнами старые матрасы.

Наверно, следует зачесть за хороший знак эту мою внимательность. Оттаяла, наконец, от пост-храмовой и пост-религиозно-экстатической ломки (иначе сыронизировать никак не получается, и сравнить больше не с чем, пусть и обманываю себя намеренно сомнениями, что испытывала нечто схожее с таковым). Да и дышится, вроде, хорошо и адреналин в крови распался – пальцы не дрожат. Христо, определённо, мужик привычный, и с виду, ему вообще хоть бы хны после той своей «читки», которая продлилась явно дольше моей экскурсии – слышала, эти друзья заседают в сенмутском «галлюцинатории» едва восходящий Псих лизнёт лучом макушки хребта. Сидит себе, прихлёбывает чай из увесистой пиалы, которую всякий раз норовит уместить в ладонях, да на каждую весёлую реплику тянет улыбку от уха до уха. Те особенно торчат на фоне выбритой до блеска макушки (тут я, оказывается, угадала). Кроме него и меня за столом Алик (Рем передал ему меня прямо в руки, сам при этом поспешил ускользнуть, сославшись на «целую гору дел»); Михаил (христов «суфлёр», что стоял за пультом), тоже улыбчивый, как его напарник, с виду возрастом едва перемахнувшим тридцатник.

Девчонку зовут Весна. Очень похожа на вчерашнюю Ульяну, но точно не её сестра. Наверно, о сходстве это я из-за её возраста и спортивного костюма. Премиленькое личико с фарфоровой кожей – узкий подбородок, почти сердечком, свитые вдоль правой части головы соломенного цвета косички (это ж она с ними сама морочится перед зеркалом… будь я моложе, как пить дать кричала бы «себе такую же хочу», и попробуй потом втемяшь, что мне совсем не подходит). Эльфийское дитя, разве что ушки не острые. Кем она в команде – «зрителем», или «ассистентом», я стесняюсь уточнять. Подозреваю, специализация у бригад из «Услышь Её голос», всё-таки существует – обязательно кто-то должен быть талантливей остальных по части красоты видений, а кто-то более способный по части анализа всяческих аллегорий.

Все мы – пассажиры предстоящего рейса, где Алик – рулевой. Персонал «ночлежки» и заведения, в котором мы, собственно, находимся, отчалит на ту сторону долины вместе со спасателями.

– Как впечатления? – первой задаёт мне эта девчонка вопрос. Не разобрать только, участливо или с нотками снисходительности.

Подходящий эпитет сразу найти в голове не получается. Слишком много всего там было, впечатления даже не противоречивые. Они сразу и все… Поздравляю, дорогая моя, твои мозги сегодня лишились девственности. По меньшей мере, это было… странно.

– Странно, – говорю я вслух. – Наверно, так.

– Ага, там во многом ещё предстоит разбираться.

Почему-то в довесок тому я жду от неё фразы вроде: «Теперь эти призраки будут преследовать тебя всегда».

– Есть что-то мистическое в этом, – добавляет она.

– В чём?

– В том, что мы всё это можем видеть. Оно же действует на нас. Провоцирует генерацию образов, ассоциаций. Распаковывается где-то в затылочной доле. То, что их посыл доступен нам для расшифровки. У нас с сенмутами должно быть схожее восприятие… в биологическом, эволюционном смысле.

– Или они построили этот «кинотеатр» специально для нас, – смеётся Михаил.

– Тогда им надо было слетать сначала на Землю, – отзывается Весна. – Мы бы их заметили.

– Тысячу лет назад? Храм они умудрились сколотить, совсем не намусорив.

– Сколько в нём информации? – задаю я вопрос, вот так «нечаянно и вдруг» пришедший мне в голову.

– Интересный вопрос, – подхватывает Христо, отсекая из пространства возможных способов поиска сетевые запросы, что было бы непременно, легче, но не так интересно, тем более я и сама могла бы это сделать. – Если представить Сердцевину сплошной полусферой, а за «элементарный пиксель» принять участок поверхности размером в квадратный сантиметр, то внутренняя поверхность выйдет немногим больше пяти терабайт. Добавим три порядка на наложение прозрачных слоёв и преломление света, плюс к тому зачтём плотность данных пятьдесят на пятьдесят в линейном и фрактальном отображениях, не берясь раскладывать закодированные теоремы на доказательства. – Зрачки его бегают по пустоте – калькулятором, выведенным на хрусталик, он не гнушается. – Около десятка петабайт не распакованной информации. Думаю, это приблизительно минимум. А дальше умножьте смело на триста, когда мозг интерпретирует картинку непосредственно как зрительный образ, разделите на «дежа вю» и «показалось», потом ещё раз помножьте на «ах, вот оно что!», на то, что увидите постфактум во сне и то, как «зрителя» понял «суфлёр». И ещё, стоит прикинуть количество этих опытных пар, которые уже что-то разглядели, а также, не разглядели, оставив работу остальным своим коллегам. В общем, выходит… чертовски много.

Конечно, всякой аналитики хватает. Данные от геодезистов посчитаны с точностью до элементарной единицы, пожалуй.

– В итоге, – весело заключает он, – мы получаем довольно подробный исторический документ, который до конца понять нам не дано. Стоило бы спросить об этом у юпитерианских мозгов.

«Licet Iovi», непременно знает. Но скажет ли?

Так-то.

– А не может быть так, что в этих формах сенмуты закодировали кого-то из «своих»? – Это меня любимую так осеняет. Пожалуй, надобно пореже дышать чистым кислородом, а то неровен час пропитаться так верой в марсиан. – Сделали запись какой-то из своих личностей?

Лучше б меня не слышали, но говорю я чересчур громко, посему Михаил отзывается, улыбаясь ещё шире:

– В таком случае, мы бы вовсю разговаривали с инопланетянами. Впрочем, могли не заметить спрятанную в образах модель. – Он толкает локтем своего соседа. – Что скажешь, Христо? Среди твоих «невидимых друзей» часом инопланетяне не водятся?

– Кстати, интересный момент, – отзывается тот, добродушно пропуская эту шпильку мимо ушей. – Мы много чего там «видим». Да, иной раз страшновато, часто – занятно и странно. Но практически никто не разглядел в этих «посланиях» инфернальной жути. Мы, так сказать, «разговариваем» с вполне себе здравомыслящим источником.

– Расскажи это сектантам, которые норовили сигануть со скалы. Но, пожалуй, если принять во внимание, что эти индивиды сами по себе априори с изрядно протекающей крышей и эту выборку не считать релевантной, в целом ты прав.

Здесь я бы с Мишей тоже поспорила. Но, кто знает… Красота, порой – это то, что в глазах смотрящего).

Христо хочет что-то добавить, но Весна опережает своего коллегу, уцепившись за предыдущую ремарку:

– А что? Мысль не нова, но интересна по-своему. – На лице её, при этом, совершенная серьёзность. – Только, взглянуть на неё следует немного иначе. Это, если что, в довесок к вышесказанному. Нет практической необходимости заводить разговор с инопланетянами, пусть это и было бы весьма интересно. Для того чтобы их понять, нам достаточно взглянуть на… даже в себя… лишь немного глубже, чем привыкли.

Она смотрит сквозь стекло на белеющий мегалит Храма.

– Мы одной крови, – говорит она.

11

Алик тащит меня в свой «планетарий», обещая заполнить этим визитом оставшуюся часть длинного дня. Этакий способ лихорадочно успеть всё и вся до стремительно приближающегося дедлайна какой-то задачи, когда предыдущая прорва времени была посвящена расслабленному ничегонеделанью. Тратить её на очередные посиделки в ресторане, или вялиться бестолковой воблой, развалившись на диване в гостиничном номере, как-то внезапно становится жалко. Особенно, если учесть, что до моего отъезда остаётся всего ничего. Вдруг появляется непреодолимая идея-фикс впитать в себя как можно больше из возможного.

После возвращения в Аргент, высадив пассажиров, Алик успевает сдать транспорт на хранение и сводить меня пообедать в одно из местных кафе. А дальше – через паутину переходов и туннелей, мы целенаправленно отдаляемся от сердцевины посёлка. «Центр изучения…» сиротливо выброшен на окраину.

Мне представлялось шикарное убранство под стать пафосному названию учреждения. Модель сенмутского сооружения, забранная стеклом, художественные изображения на стенах вроде музейной диорамы, где воспроизведены красочные картины, скомпилированные со слов посетителей Храма (непременно, среди туристов обязательно должен был найтись неплохой художник, вдохновенно изобразивший нечто подобное – а ведь вдохновиться есть чем). Под стать тому, что я «наблюдала», будучи внутри искомого исторического сооружения. Полки с тематическими монографиями, забранными в шикарные обложки, сюрреалистические скульптуры, портреты известных личностей, из тех, что побывали на Латоне…

Пустой круглый зал с куполообразным сводом сбивает меня с толку. Не поражает ни размером, ни тем более убранством. Чем Алик вообще собирался тут передо мной хвастать? Пара диванов, придвинутых к совершенно гладкому ободу стены, да столько же дверей в смежные помещения. Пол под ногами – тёмно-синие квадраты плиток с акцентированными белыми швами, отчего кажется, будто стоишь посреди координатной сетки. Он, этот зал, даже не большой, чтобы чем-то впечатлить. Складской сарай и тот способен вызвать больше интереса.

– Немного терпения – увидишь, – слышу я слова Алика, которые отражаются от внутренностей этой бетонной бочки. Что-то из недавних мыслей я, по-видимому, успеваю сболтнуть вслух.

– В чём интрига?

– Хочу, чтобы ты дошла до главной мысли немного… сама. Обычно, воскликнув в самом начале «что за чушь?!», человек упирается в свою точку зрения и дальше уже не слушает никаких аргументов и доказательств, сколь им не быть верными.

– А если я заявлю, что все твои слова – сущий бред, но сделаю это в конце разговора?

– Тогда, я подниму лапки кверху и признаю, что гоню несусветную пургу, и на этом дискуссию закончим, – ухмыляется Алик, выглядя сейчас чертовски уверенным в том, что последний вариант исхода вообще невозможен.

– Вы что-то успели обсудить с Родионом? Поэтому из аэропорта мне пришлось топать одной?

– Будем считать, что «в том числе».

– Ладно, сдаюсь. Сколько ни бейся, фиг чего из тебя вытянешь.

– Скажем, не зря ж я тебя сюда позвал.

Урезанная версия цирковой арены. Все остальные помещения – концентрически по ту сторону кольцевого коридора. Свои пожитки я оставляю на стеллаже в кабинете Алика, не столь уже лаконичной берлоге – там есть свой уют. Чеукские статуэтки выставлены рядком на самой верхней полке; не исключено, что оригиналы (министру порой может дозволяться чуть больше, нежели остальным смертным, но этот момент я не уточняю). Две другие полки этажами ниже плотно уставлены томами бумажных распечаток. Фотоснимки в рамках, в основном, какой-то официоз. Целая стена со стороны рабочего стола отдана стереографическому пейзажу, земному… с луговой травкой, холмами, домиками, облаками и солнышком. То, чему на Латоне не бывать никогда. Классика жанра – на фотографии узнаю Тоскану. Да неужто ностальгия таки подтачивает душу? Вот, отбрось он свой «мачизм» покорителя суровых земель да пророни прямо сейчас скупую слезу по сей ухоженной пасторали, я бы превратила в «идею фикс» выбить у руководства ИВСА его рабочую поездку на Землю по случаю какого-нибудь симпозиума (что, на самом деле, не такая и редкость). Могло бы получиться, уверена, ибо моя собственная командировка на Латону неизбежно прибавит мне любимой научного авторитета, который способен будет, так или иначе, оказывать влияние на начальство. Но Алик помалкивает, а я не спешу ломиться сквозь дворовую ограду со своими начинаниями. Додумается сам – скажет. Но здесь и сейчас – помалкивает.

Возвращаемся обратно.

Зал в самом его центре пронзает светящаяся нить от потолка до пола. Свет яркий и белый, как рентген. «Загрузочная строка» голографического интерфейса.

– Лучше, присядь, – советует Алик.

Я отшагиваю к дивану, сажусь.

Голограмма расширяется за пределы стен. Зал превращается в космическое пространство, чёрное с проколами звёзд. Этой пустоте без размерности просвечивающаяся разметочная сетка дарует объём. Облака туманностей в утрированных цветах астрофизических фильтров. Область Местного Пузыря. За каждой из звёзд прочерчен быстро сходящий на нет узкий шлейф орбиты; ориентирование – на галактические оси координат. К каждой липнет плашка с каталожным номером, реже – с именем. Фокус взгляда распаковывает простыни характеристик. Немного путаюсь, голограмма ли светит дополнениями отслеживая саккады, или локалка грузит данные сквозь уником прямо в зрачок. Поперечник проекции – сто пятьдесят световых лет. Неровная, с буграми, исчерченная примитивной сеткой полигонов вуаль рассекает пространство надвое.

– Реконструкция нескольких веков боевых действий. Карта сражений, – слышу я пояснения Алика. – Это поверхность соприкосновения. Линия фронта, так сказать.

Векторы траекторий обозначены разными цветами. Корабли и флоты, боевые единицы и их скопления… Вспышки умирающих машин, гибнущих миров, искры связывающих световые годы шлюзов интергейта. Чеуки, Рой Альберта. Нет критериев, которые могли бы помочь узнать, сколь реконструкция близка к истине на самом деле.

Где-то сбоку счётчик лихорадочным подёргиванием цифр отсчитывает многократно ускоренное время, исполняющее рок-н-ролл перед застывшими: «до Н.Э». Вектора движения флотов и соединений, десятки и сотни миров, охваченные сражениями. Миллиарды судеб, вспыхнувших и погасших во мраке вечности. Цивилизации, для которых война стала нормой жизни, где концепция «мира» превратилась в растворяющийся туманным утром призрак, давно забытый архаизм. Так ли спокоен космос, каким мы его видим? Что происходит за слишком близким горизонтом нашей робкой экспансии?

Я слежу за этой подвижной поверхностью, за её выростами и ложноножками, подобно амёбе поглощающей искры звёзд. Порой, они встречают противодействие, одёргиваются, отступают, ищут иные, более выгодные ходы. Иногда прут напролом, иногда превращаются в острия и лезвия. Стремительные атаки, протяжённые манёвры на логистическом плече протяжённостью в десятки световых лет. Сколь прозорлив должен быть стратег, если способен предугадать действия противника, выстроить планы, отработать контрмеры, которым суждено сыграть свою роль лишь спустя годы и века? Игра доблести и обмана, хитрости и промахов, ошибок, парадоксов, смелости и трусости, отчаянного героизма, порой непредсказуемо рушащего тщательно выверенные построения и последовательности предельно сложных многомерных шахматных партий.

Война ли это на уничтожение, или инициатива вразумить заблудшего соседа? Столь ли верны наши гипотезы об истоках и целях конфликта?

– Вот, – подсказывает Алик, увеличивая масштаб одного из участков. – Взгляни сюда.

Поверхность контакта двух антагонистических сред ползёт и колеблется. Алик шевельнул пальцами виртуальный верньер, ускоряя время экспозиции. Сразу несколько клиньев врезаются в общий, довольно лениво ползущий массив. «Амёба» фронта застревает в нерешительности, будто встречает на пути препятствие, унюхавши нежелательный химический маркер. Потом одёргивает выросшую ложноножку, часть организма «съёживается». Так реагирует слизняк, если ткнуть его соломинкой, так улитка резко прячет свои антенны. Поток меняет русло, отбивается и обходит препятствие. Очень похоже на обманный манёвр, с намерением отвлечь Рой.

Я говорю ему об этом вслух.

– Да, – соглашается Алик. – Всё верно. Очень похоже. – Он вновь колдует с настройками.

Теперь несколько красных стрелок вклиниваются в области, где акцентированы две звезды.

– А это, – поясняет он, – наиболее вероятное направление Роя, не случись такого «манёвра». Быть может, Рой действительно был отвлечён, или же счёл дальнейшее сохранение прежнего вектора ресурсоёмким. Иначе сказать, был слишком потрёпан в сражениях. Это не похоже на генеральное сражение, на решающую битву. Тем не менее, обеим сторонам приведение к такому раскладу на карте обошлось недёшево. Это – Солнечная система. Другая звезда – 107-я Рыб.

– Жертва во спасение… – шепчу я, обнаружив вдруг в себе это откровение. – Они берегли нас. Боженька ж ты добрый и милосердный…

– Не исключено, что это было акцией прикрытия, – кивает Алик. – Во всяком случае, очень трогательно так предполагать. И лестно, пожалуй… для нас самих. Хотя, частью общей стратегии эти действия также можно считать. Но, всё же, рискованно с позиции чеуков.

Я заворожено смотрю на точки. Никогда ещё простые пятнышки света не приковывали столько моего внимания.

– Мы ищем подобные «парадоксальные» манёвры на этой карте, – добавляет Алик. – Быть может, некоторые подскажут нам, где следует искать обитаемые миры. Разумную жизнь. Или, по крайней мере, её признаки. Вот, почему мы так ждём информации от корабля «Гелиосферы».

– Выходит, мы много чем обязаны чеукам. Даже тем, что ходим по этому свету…

Ему, похоже, интересно наблюдать за моей реакцией – за всеми этими вздохами, округлениями глаз. Должно быть, то порядком его забавляет.

– Вывод немного поспешен, хотя и очень похоже, – он, при этом, пожимает плечами. – Слишком много предположений, не имеющих пока непротиворечивых ответов. К примеру, нельзя исключать даже внутреннюю пропаганду чеуков, которую вслед подхватили и сенмуты. Пока мы можем оперировать лишь вариантом истории, каким её видела одна из сторон. Точкой зрения. Не абсолютной истиной. Неизвестно, были ль действия Роя Альберта направлены на геноцид. Чеуки позиционировали Рой как абсолютное зло, окрасили его чёрной краской. Обычная готтентотская этика. «Их жестокие захватчики – наши храбрые воины»... Но что если весь конфликт – только лишь их «личные» разборки? Впрочем, в том, что мы не оказались внутри событий тех времён, даёт нам некоторые преимущества. У нас есть шанс взглянуть на всё настолько объективно, насколько это вообще возможно.

– То есть, сенмутов нельзя считать «беспристрастными свидетелями»?

– Много эмоций. Ты сама это заметила. Пока что существование Храма тянет нашу оценку к одной из сторон. Но, думаю, когда-то мы сможем во всём разобраться. Нужно лишь время, и ничего другого.

Исторический документ. Храм, непременно, памятник чеукской истории. Не исключено даже, что «от и до».

Храм памяти.

Храм Плача.

Для «Услышь Её Голос» и всех остальных причастных – титаническая работа, сборка по крупицам всей этой информации, основанной, казалось, практически ни на чём. Что можно добыть из расплывчатых видений, подобных тем, которые посещали сегодня меня саму? Сколько надо потратить усилий, чтобы найти зёрна полезной и применимой к чему-либо истины средь плевел галлюцинаций, и далее встроить их в неопровержимую, чётко функционирующую систему, в этот механизм?..

Тем не менее, у них получается. Методы совершенствуются. Методы работают.

– Я видела птиц, – говорю я в пространство перед собой. – Парящих над фотосферой красной звезды. Птиц, расправивших огромны магнитные крылья – наверно, шириной тысячу километров. Горячая плазма циркулировала в них, свет дробился на радуги и скользил по их тонким мембранам. Как лучи солнца искрятся на покрытых утренней росой крыльях бабочки. Не знаю, просто ли это – ничего не значащее видение, фантом?… Но выглядело всё это… реальным. Настоящим. Протяни руку и коснёшься.

– Пальцы обожжёшь, – тихо предупреждает он. В этих его двух словах я не слышу насмешки, пускай и можно было того ожидать. Он произносит их успокаивающе. С каким-то особым пониманием, микрометрической чуткостью, что ли?.. Обнаруживаю, что подобрала ноги под себя, взгромоздив их вместе с обувью на диван. Алик не возражает такому нарушению музейной стерильности. Моя голова удобно устроена на его плече, ладонь Алика поглаживает мои волосы как будто бы с осторожностью. Чертовски уютная такая, полная тихой меланхолии, сцена. Даже пошевелиться боюсь, чтобы не спугнуть.

12

Алик в этот раз усердно празднует джентльмена. Даже удивлена, что он ни под каким предлогом и никуда не слинял. Утром он провожает меня с аэродрома Оазис Аргента. Через день встречает там же, когда упаковав все свои вещи в Помпеях Вторых, я транзитом на пару часов (как те вахтовики, что летели со мной одним бортом в прошлый раз) останавливаюсь там же. Он даже покупает для себя билет, и к экватору мы летим, сидя на соседних креслах. Тёплая сцена прощания в порту и воздушный поцелуй вослед перед тем, как я исчезаю за стеклянными воротами «обезьянника».

В общем, машу ручкой Алику, за ним – Латоне, Коэсу, двойному красному маяку Эквалайзера и исчезаю в водовороте странной метрики Интергейта.

Параллельная реальность космического путешествия пока никуда не делась. Заметила, что вне планетарной тверди представляешь себя всё время скорее персонажем сюрреалистического, слишком яркого сна, но не чего-то настоящего. Будто тебя и нет на самом деле. Выполняешь команды роящегося вокруг тебя персонала, куда-то всё время перемещаешься, не успевая вжиться ни в одну из мелькающих пред твои очи локаций. До смерти уставший от дёрганых манёвров, перемежающихся перегрузками, недогрузками и тошнотворностью нулевой гравитации, твой вестибулярный аппарат тихонько скулит, съёжившись в каком-то потаённом углу. Антикинетозники действуют не лучше леденцов, и тебе остаётся только смириться с тем, что вот так мутить тебя будет ещё долго. И даже ужас от осознания того, что вся эта чехарда будет длиться ещё месяцами и неделями, перестаёт быть ужасным, затянутый поволокой перманентного отупения.

Из развлечений сейчас самое потрясное выпадает на те часы, когда пассажирам разрешают потолкаться в тесном смотровом модуле. «Дедал» нарезает петли по околополярному эллипсу, будто на холостых собирается с духом перед зуболомным импульсом, который даст ему пинка чтобы выпорхнуть над ван-алленовскими поясами и потом, по дуге плюхнуться на плоскость галиллеевых орбит около Каллисто. Лайнер едва не протирает сейчас своим брюхом верхние слои атмосферы Юпитера, демонстрационные окошки в «пузыре» приоткрывают на радость зрителям, когда мы мчим где-то над экватором, то есть в зоне радиационной обстановки, относительно спокойной для здешних мест.

Уником ломится от строк, посыпавшихся в буфер сразу, как только ближайший ретранслятор выполз над горизонтом.

«Добро пожаловать в Солнечную систему. Сегодня такое-то число такого-то месяца, такого-то года…». Чья-то метеослужба, наверно. Или фоновые послания от Миграционного Контроля.

«Воспользуйтесь уникальным предложением…». Это от всех, кому не лень.

«Привет, мам…». Это от Саньки. Хотелось бы прочесть всё, да кое-что ответить, но пока из доступного только лишь заголовки. Сообщения начнут распаковываться только когда «Дедал» достаточно отойдёт от планеты. Всё же, я набираю ей короткое послание, мол «соскучилась, со мной всё хорошо, я возле Юпитера, скоро буду дома». Оно виснет в реестре «неотправленных», автоматически уйдёт само, но не знаю, только, когда. Но, пусть полетит первым.

Куча посланий из Института, будто там ничего другого так не ждали, как моего возвращения.

Ну, и всякая прочая спам-белиберда, сыплющаяся в твоё устройство из сети при первом же удобном случае.

– Всё ядовитое – потрясающе красиво, – слышу голос у себя над ухом.

Вспоминаю сразу, почему-то, о своей внешности. На мне сейчас обязательный белый комбинезон, похожий на лабораторный, тонкий с капюшоном, эмблемой компании-перевозчика и красной с зелёным полосой накосо пересекающей текстиль на уровне груди (это идентификатор «пассажира», персонал «Дедала» ходит в таких же, только, полоска синяя). Костюм выдан в корабельном хозблоке – фактически, пижама, презентованная по типу того как полагается постельное бельё в поезде. Кеды на мягкой подошве, похожие на бальные тапочки. Поверх головы – шапочка из крупной сетки, очевидно чтобы не напоминать своим видом окружающим Горгону Медузу (на самом деле, чтобы волосы не летели в фильтры вентиляции). В ней, непременно, выгляжу как дура. Что ж, ладно, тут все такие.

Рядом со мной, схватившись рукой за текстильную петлю, что твоя обезьяна за ветку баобаба, висит Родион. Бороду свою он слегка подстриг, отчего выглядит моложе, чем помнится мне по «Кардиналу». Это не «о, какая встреча!». Корабль всё-таки ограничен в объёме и с людьми из той группы пересекаешься довольно часто. Обычно в режиме «Доброго утра/дня/вечера. Как дела?»

– Ага. И чем токсичней, тем прекраснее, – дописываю я строчку к этой его поэзии. Да уж, коралловый аспид чертовски красив. Аммиачная вода, наверно, в этих облаках самый безобидный компонент.

Мимо БКП на этом витке не проходим (хотя пересекаем как раз «южную умеренную зону»), но и без него атмосферные «полосы» зрелищны настолько, что хватает для «разинуть рот и не закрывать». Даже Коэс выглядел «проще». Очень близко. Всё огромное, монументальное, объёмное. Многоцветье облаков, тысячекилометровые воронки циклонов, облачные башни, отбрасывающие длинные тени на расположенные ниже слои. Не знаю, вижу ли я средь этих туч вспышки молний, или то меня преследует черенковское искрение галактических частиц в зрительном нерве. Но, всё-таки, очень похоже, что там внизу именно гроза.

– Это «кластер»? – спрашиваю я, указывая на тёмную область.

Родион приглядывается к облачному фронту. Ветвящиеся узоры густой фрактальной черноты формируют устойчивые структуры у кромки здоровенного вихря. Одному лишь богу известно, как они умудряются сохранять стабильность в этой чудовищной центрифуге. Ветвление напоминает рисунок кровеносных сосудов, оплетающих циклон.

– Ух ты! – Его возглас на таких высоких нотах, что сошёл бы за визг, который умеют издавать, пожалуй только пятилетние девочки. – Ага. Он! Большая удача увидеть его вот так, близко.

Клейтронный конгломерат Licet Iovi. Углеродный контур мыслящей самореплицирующейся сверхструктуры, тянущий в себя энергию штормов и положительного теплового баланса планеты. С близкого расстояния эти узоры и орнаменты, чёрные как ночь, поражают размерами, но если подняться выше, то на сфере гиганта подобные ей образования лишь едва различимы, и похожи оттуда на редкие веснушки, на невусы с расплывчатыми невнятными краями. Зачаток Сингулярности, которая не случилась на Земле, но которая имеет все шансы сформироваться здесь, в атмосфере Юпитера. Первый шаг общечеловеческой психосомы к бессмертию, в котором, по иронии, ни одному конкретному человеку нет места. Сознанию не суждено существовать отдельно от тела. Но, это шанс заявить о том, что мы есть. Поставить свою роспись в небе.

– Как думаете, этой штуке удалось уже расшифровать Храм?

– Может, и удалось. Но, какая разница, если она не соизволит с нами поделиться? Для нас это будет всё равно, что ломиться сквозь горизонт событий.

– Будет молчать?

– Пока лукавит. Отвечает лишь на конкретные запросы, не далее. Слишком буквально. А может, это мы что-то ещё не понимаем. В любом случае, это гораздо лучше, чем ничего. Сами, без её помощи, мы потратим несоизмеримо больше времени и усилий.

– Вы обсуждали с Аликом тот военный манёвр?

– Вы о чеуках?

– О них.

– Да. Интересный поворот, надо признать.

– Хотелось бы отплатить им. Какой-нибудь памятник, монумент сошёл бы за то, что мы знаем… Даже если они уже не смогут оценить этот посыл, то для нас, хотя бы, он должен быть важен.

– Да, хорошая мысль. Даже, закономерная. Построить свой Храм?

– Не обязательно. Скорее, будет лучше даже исполнить всё в своём стиле, применить человеческие метафоры. К примеру, инсталляция в образе матери, обнявшей дитя и стоящий рядом с ними защитник с мечом, смотрящий на горизонт. Простор для замыслов весьма широк.

– Хм, думаю, нетрудно будет по сети организовать сбор средств на разработку скульптурного проекта. И строительный принтер с несколькими самосвалами щебня притащить в Аргент будет несложно. В общем, я – за. Пошлю клич среди «своих».

– И я – среди «своих». Это будет… – я едва не произношу «здорово». – Это будет правильно.