Хороший день, чтобы умереть

Глава 1

— Знаешь, он когда маленький был, всего на свете боялся. За мной ходил по пятам. Знал: порву любого, кто обидит. У нас с ним разница в возрасте — десять лет. Мать-то на работе в две смены, на хлебзаводе, вот мне и приходилось кормить, в школу собирать... Я ему отца заменил, — с теплотой вспоминал Стёпа на пассажирском сидении.

Кабину грузовика потряхивало. Свет фар встречных машин вспыхивал в темноте и тут же исчезал, а из радио, чередуясь с помехами, лился магический голос Татьяны Овсиенко.

— В школе, помню, один пацан его задирал, — продолжал Стёпа, искренне считая, что водителю интересны его исповеди. — Приходит домой — фингал под глазом. Я на колени встал, трясу за плечи, мол: "говори, какая сволочь", а он молчит как партизан. Я: "черт с тобой, сам выясню". И выяснил. Проучил гада. Так этот засранец до конца школы ему улыбался при встрече.

Сашка, водитель, ухмыльнулся, сверкнув золотым зубом.

— Ну ты даешь.

Стёпа вдруг замолчал — впервые за два часа пути. Задумался о чем-то, вглядываясь в розоватую полоску горизонта.

— А щас-то он у тебя где? — спросил Сашка, смущенный тишиной.

— В техникуме учится, — с гордостью ответил Стёпа. — Я всегда говорил: далеко пойдет. Он же у нас парень умный. На одни пятёрки учился. И уроки сам делал — никто ему не помогал.

— Так, а чего к нему едешь, если учится?

Стёпа помрачнел. Колебался над ответом. Стоило ли обсуждать такие вещи с посторонним?

Но открытая натура взяла верх.

— Да так... Что-то там у него стряслось — в егошнем техникуме. Не знаю. Разбираться надо. Позвонил, сказал, мол-де, какие-то гады издеваются. Я спросил, кто да что, а он увиливает. Чую: серьезное что-то. Надругались над ним...

— Да ты что? — ахнул Сашка и чуть не пропустил поворот. — Вот те и езжай в город.

— Знал бы — не пустил! — сокрушался Стёпа. — Он ведь мне все уши прожужжал: "учиться хочу, учиться". Зная его характер... Он же у нас тихий, скромный. Постоять за себя толком не может, а уж если один против всех...

— Да-а, — покачал головой Сашка. — Не дай бог такое мальчишке...

— Если узнаю, что с ним сделали — зарежу сволочей! — пригрозил Стёпа, содрогаясь от праведного гнева.

С трудом верилось Сашке, что Стёпа может кого-то зарезать. В деревне его уважала каждая собака. Это был добрый и честный мужик — таких в народе называют: "парень-рубаха". Бабки на скамейках охали:

— Какой у тя, Михайловна, сын порядошный. Не пьет, не курит, хозяйство держит. Молиться на него надо...

Зинаида Михайловна так и делала. Вставала на колени перед образком в углу, шептала молитву и крестилась, а в воскресенье — как отче наш — бежала в церковь свечки ставить за сыновей.

Стёпа не стал тревожить ее плохими новостями. Соврал, что едет в соседнюю деревню — повидаться с другом, — и скоро вернётся. Ей с больным сердцем ни к чему лишние беспокойства.

Время для поездки оказалось неблагоприятным. С работы отпускать не хотели, зарплата задерживалась, машина стояла во дворе разбитая. Стёпа с трудом выхлопотал себе выходной и, оставив хозяйство на Зинаиду Михайловну, отправился попутками.

По счастливой случайности голосующего Стёпу подобрал Сашка, армейский приятель. Жил он в соседней деревне.

— Далеко собрался? — спросил он весело.

— В город, брата навестить. А ты?

— Да по работе, — ответил Сашка. — Залезай, подброшу.

Стёпа, довольный удачей, сел в грузовик. Сунул старому знакомому деньги, но тот даже не притронулся.

— Шутишь, что ли? Чтоб я еще с друга брал...

На въезде в город Сашка затормозил. Попутчик спрыгнул на обочину, махнул рукой.

— Спасибо, Сань. Дай бог тебе здоровья.

— И тебе, — ответил тот. — Ты давай, это... брату помоги.

— А как же! Я за этим и еду.

— Ну, удачи!

Стёпа хлопнул голубой дверцей, накинул сумку на плечо и двинулся в путь.

Город, укутанный в марево, крепко спал. Только изредка на полной скорости проносилась какая-нибудь иномарка с орущей из динамиков новомодной музыкой. Шаг за шагом гасли фонари. Воздух, обволакивая тело, намекал на близящуюся жару, но Стёпу жара не пугала. С его простодушного лица не сходил загар до поздней осени. Еще бы ему не загореть: то сено весь день косит в поле, то огород копает. А на озеро, дай бог, раз в месяц сходит — и то хорошо.

До автобусной остановки оставалось метров пятьсот. Она находилась сразу за вантовым мостом, проходящим через Волгу.

Стёпа неспеша шёл по мосту и любовался видом. Всё-таки было что-то чарующее в этих нагромождениях бетонных коробок с редкими зелёным островками, в серых клочках облаков на стремительно светлеющем грязно-жёлтом небе. Даже строгие скелеты новостроек и гордые очертания подъемных кранов внушали Стёпе оптимизм и надежду на светлое будущее. Утреннее солнце, как макияж, маскировало уродство этого города.

Он посмотрел вперёд — на дорогу, исполосованную длинными тенями стальных тросов, — и внимание его привлёк подозрительный человек на противоположной стороне. Его движения были какими-то неестественными: то он ходил взад-вперёд пошатываясь, то резко останавливался и, в добавок ко всему, нервно дёргался.

"Обкурился, что ли?" — подумал Стёпа и хотел уже пойти дальше, но случилось непредвиденное: незнакомец, резко перекинув ногу через ограждение, неуклюже перевалился на внешнюю сторону и собрался прыгать вниз.

— Эй! — заорал Стёпа во всё горло и ринулся через дорогу. — Эй! Мужик! Ты куда?!

Он подбежал, схватил его за куртку и со всей силы потянул на себя. Незнакомец, потеряв равновесие, нелепо замахал руками — хватался за воздух как перевернутый на спину жук: с безмолвным отчаянием. Стёпе в нос ударила вонь, уступающая по силе разве что вино-водочному заводу, но он продолжал тянуть горемыку через барьер и, в конце концов, вытянул.

— Мужик! Ты нормальный? Ты что творишь-то?! — наехал Стёпа, тряся мужчину за плечи и тут же оторопел: оказалось, что это не мужчина, а мальчишка лет семнадцати.

— Да чего тебе? Пусти! — раздался угрюмый голос. Парень с остервенением оттолкнул спасителя и попятился назад. Во взгляде беспомощная ненависть — совсем как у загнанного в угол дикого зверька. Стёпа не хотел его спугнуть, поэтому осторожно поднял руки и сказал:

— Я просто помочь хотел...

— Мне? Помочь? — визгливым тоном воскликнул парень. — Мне не нужна ничья помощь, проваливай нафиг отсюда!

Когда кто-то злился или повышал на Стёпу голос, он не пытался доказать свою правоту, а уж тем более отвечать грубостью на грубость. Он поступал в согласии со своей христианской совестью, следуя заповеди "возлюби ближнего своего", и верил, что любое добро сделанное им когда-нибудь вернётся. А сейчас, кто знает, может сам бог послал Стёпу к этому бедолаге, подарив возможность совершить нечто высокодуховное. Когда в твоих руках чья-то жизнь, волей не волей будешь чувствовать ответственность.

— Слушай, это не выход из положения, — сказал Стёпа, ощущая себя чуть ли не апостолом Петром. — Представь, какой грех ты берёшь на душу? Ты же молодой совсем — ребёнок! Жить бы и жить...

Парень, угрюмо смотревший исподлобья, убрал чёлку с глаз и удивлённо вскинул брови — не мог понять, почему какому-то проходимцу было дело до его проблем.

— Тебе-то что? — уже менее враждебно ответил он. — Иди куда шёл. Дай спокойно выпилиться.

— Выпилиться, — передразнил Стёпа, — что ещё за слово такое? Не понимаю я вашего молодёжного сленга.

Парень с любопытством оглядел спасителя с ног до головы и, усмехнувшись, спросил:

— Ты чё, из какой-то секты?

— Не из какой я не секты. Я православный христианин. А вот ты, — сказал Стёпа, бросив взгляд на открытые участки его кожи, — со своими этими наколками на сектанта очень даже смахиваешь.

— Наколки у зеков, а у меня тату, — поправил парень. — Ты из каких дебрей выполз?

Стёпа ни чуть не обиделся. Напротив, широко улыбнулся, подошёл и по-отечески похлопал его по костлявому плечу.

— Может и из дебрей, но мы сейчас не обо мне. Ты лучше скажи, зачем прыгать собираешься?

Парень серьёзно глядел на него своими бледно-зелёными глазами и молчал.

— Ладно, — вздохнул Стёпа, — не хочешь — не говори. Звать-то тебя хоть как?

— Максим, — ответил тот, шмыгая носом.

— Степан, — представился Стёпа и протянул ему огромную мозолистую ладонь. — Будем знакомы.

Они пожали друг другу руки.

Максим достал из куртки мятую пачку "Marlboro" и с остервенением вставил сигарету в зубы. Впрочем, он и сам выглядел помятым: всклокоченные волосы, припухшие веки, ссадины на лице, разбитая губа, грязь на ботинках.

— Так откуда ты? — спросил парень. В этот момент Стёпа рассматривал значки неизвестных музыкальных групп на его куртке.

— Из Фёдоровки я.

По выражению лица Максима было ясно, что он знать не знает где эта Фёдоровка. Вероятно, он деревню и в глаза-то ни разу не видел, поэтому Стёпа не стал грузить его объяснениями и просто добавил:

— Триста километров от города. А ты, здешний?

— Да, — ответил Максим, щуря глаза на поднимающееся солнце.

Он швырнул окурок в реку и как завороженный поглядел вниз, на зеленоватую поверхность воды.

В коротком ответе сквозили печаль и щепотка ярости.

Стёпа неловко переминался с ноги на ногу.

— Ты меня извини... Ну... что вмешался. Я иначе не мог. Не по-божески это.

— А может, — усмехнулся Максим, — такова и была воля божья? А ты взял и все испортил.

Эта мысль не умещалась в Стёпиной голове, поэтому он не стал себя ею обременять. Он ненадолго завис, а потом выдал короткую, но полную чувств речь:

— Знаешь, я не батюшка и не святой, молитв не знаю, в церковь почти не хожу, но я тебе с уверенностью скажу одно: бог любит всех. Если согрешил, но покаялся, он простит.

— Я в бога не верю, — отрезал Максим.

Стёпа насмешливо воскликнул:

— А во что ты веришь? В то, что мы все от обезьян произошли? — Он махнул рукой и еле слышно выругался.

Максим был так удивлён и заинтересован чудоковатым незнакомцем, что даже на время забыл, зачем сюда пришёл. Он не мог понять, что зацепило его в этом человеке больше: врождённое чувство примитивного благородства или фанатичная вера в собственную правоту. Ещё вчера эти неотёсанные манеры, туповатый взгляд и удивительная для современного мира набожность вызвали бы в Максиме глубокое презрение, но теперь Стёпа казался Мессией, готовящимся открыть ему тайное познание.

— Да я, если честно, об этом всерьёз не задумывался, — признался парень. — Всегда считал, что в бога верят только идиоты. Времена сейчас не те, понимаешь?

— Да-а, — протянул Стёпа. — Времена и правда не те. И молодёжь не та. Слишком вы нежные стали. Чуть что — сразу с моста прыгать. Разве это нормально? А родителей тебе не жалко? Ты о них подумал?

Максим помрачнел. Упоминание родителей заставило его невольно ощетиниться.

— Да плевать они на меня хотели, — ответил он, поспешно отводя взгляд.— Если сдохну, будут только рады.

"Чужая душа — потёмки" — часто говорила мать, но Стёпа считал себя обязанным в эту душу залезть, перевернуть с ног на голову и, при необходимости, дать ценный совет, а этот паренёк особенно в нём нуждался. Но

сострадание Стёпы выросло не на пустом месте. Он видел в Максиме Женю — младшего брата, — и считал, что имеет достаточно опыта в общении с подростками. Кто как не он мог понять его чувства?

— Парень, ты не прав. Родители есть родители, — сказал Стёпа. — Они тебе жизнь дали. Какая же мать обрадуется смерти сына?

— Ты просто не знаешь их, — сказал Максим, стоя к нему в пол оборота.

Стёпа видел, что он ещё не передумал прыгать, поэтому подбирал слова со всей тщательностью, чтобы не усугублять положения.

— Я, конечно, и правда не знаю всех подробностей, но... — произнёс он с пониманием, — если хочешь, мы об этом поговорим. Только не здесь, а где-нибудь за столиком в кафешке. Может, ты есть хочешь? Я вот уже проголодался.

Максим задумался. Его развёрнутые к Волге стопы и блуждающий взгляд выражали сомнение.

— Так всё закрыто ещё, — сказал он.

— Ну тогда по парку пройдёмся, — продолжал упорствовать Стёпа. — У меня с собой беляши есть. Мать стряпала. Хочешь?

Он чувствовал, что парень вот-вот сломается. Выражение лица совсем как у Жени, когда он было в детстве обидится, закроется в сарае, залезет на тюки сена и сидит там, надув губы. Стёпа заранее зная о его убежище, походит по двору, покричит, а уже потом заходит внутрь — в руках обязательно яблоко или конфета в знак примирения. Брат нехотя глянет на угощения, но мальчишеская гордость заставит отвернуться, несмотря на вспыхнувшее в глазах желание. Стёпа хитро улыбнётся, облокотится на перекладину, подкинет яблоко, ловко поймает и поднесёт к губам, чтобы надкусить. Тогда Женя, приняв поражение, спустится к нему со смущенной улыбкой и протянет руки.

— Ну, пойдём, — ответил наконец Максим.

Происходящее так походило на сон, что он даже не стал сопротивляться — хотел узнать, чем всё кончится.

***

Они отправились в парк по солнечной стороне, и хотя до открытия торговых центров и офисов оставалось ещё часа два, на улицах царило заметное оживление. Дворник в кислотно-оранжевом жилете мёл тротуары, вдоль клёнов гуляли сонные хозяева со своими таксами, шпицами и золотистыми ретриверами, а бегуны с гордо поднятыми головами нарезали круги по дорожкам.

Стёпа невзначай обернулся и упёрся взглядом в троллейбус, лениво ползущий от остановки.

— О, тройка моя проехала! — воскликнул он.

— Опоздал куда-то?

— Да ничего, ничего, — улыбнулся Стёпа. — Они каждые пол часа ходят, а брат спит ещё наверное.

— Так ты к брату, значит, приехал?

— Ага. — Стёпа помолчал, а потом добавил: — Кстати говоря, вы с ним чем-то похожи. Волосы пригладить, очки и рубашку надеть — и вылитый Женька будешь. Только он ростом чуть ниже и пошире в плечах.

Максим улыбнулся одним уголком рта, пытаясь представить описанный образ. Выходило что-то несуразное и серое.

Но на самом деле Стёпа преувеличивал сходство Максима с Женей. Тоскуя по брату, он часто упоминал его в разговорах, и не важно, о чем велась тема. Собеседник сразу улавливал в Стёпе перемены: голос его наполнялся трепетной нежностью, глаза загорались, — порой на них даже наворачивалась слезинка, — а губы растягивались в тёплой улыбке.

Только Максим ничего не заметил. Отстав на два шага, он тыкал в серебристый телефон с логотипом яблочка и нервно покусывал губу.

Наконец, они свернули на безлюдную аллею, нашли среди облезлых скамеек самую прогретую и молча сели.

Стёпа задумался о том, как, наверное, тяжело горожанам воссоединяться с природой, гуляя по искусственному куску леса, защищённому от дорожного шума лишь рядами деревьев. Как тяжело, наверное, каждые выходные куда-то ехать на машине или трястись в электричке, чтобы просто пожарить шашлыков на даче или искупаться в озере. Нет, ни за что на свете Стёпа не променял бы траву у родного порога на этот комфортабельный бетонный рай с высокими технологиями и низкими моральными принципами. В городе нет души. Город — коллективное отчуждение от бога. И даже величественные храмы не спасут его от духовного краха.

Мысли стали невмоготу. Стёпа пустил их по ветру с тяжёлым вздохом. А вот Максиму это было сложнее, ведь мысли — всё, что у него осталось. А ещё злоба. Движущая сила, нацеленная на саморазрушение.

Парень докурил и с остервенением втоптал окурок в землю. Стёпа же, устав от безделья, раскрыл свою залатанную со всех сторон болотно-зелёную сумку и начал в ней рыться, высвобождая запах кислого молока и отсыревшей древесины. Аккуратно развернув газету с беляшами, он протянул один Максиму.

Максим с недоверием глянул на беляш и спрятал руки за спину.

— Бери, бери! Я Женьке вёз, но там и ему хватит, — сказал Стёпа. О таком явлении, как брезгливость он знать ничего не знал.

Максим нерешительно взял беляш кончиками пальцев, осторожно откусил и начал жевать — сначала медленно, потом быстрее, — пока на лице не появилось то простое и довольное выражение, какое бывает у любого человека во время еды.

Сейчас он поест, подумал Стёпа, и перехочет умирать. Это на голодный желудок в голову лезут всякие глупости. На сытый — никогда.

— Братья или сёстры есть у тебя? — поинтересовался он немного погодя.

— Двоюродные сёстры, — с набитым ртом ответил парень. — Одна в Штатах, другая — в Москве. Но я их с первого класса не видел.

— А сам с родителями живёшь или как?

Максим запихал остаток беляша в рот и помотал головой. Вытерев жирные руки о штаны, он добавил:

— Я в городе, а они в загородном доме.

— Вот оно как, значит...

Стёпа немного обдумал сказанное, как положено мудрому собеседнику, потом спросил:

— А ты чего не с ними?

— Ну так, — пожал плечами Максим, — они специально мне квартиру купили в центре, поближе к университету.

Стёпа восторженно шлепнул ладонями по коленям:

— Ничего себе! Вот это они молодцы! А ты говоришь — наплевали. Они же как лучше хотели, отпустили тебя в самостоятельную жизнь, — рассудил он. — Теперь, небось, скучают...

— Ну конечно, — ответил Максим, смяв пустую пачку из под сигарет и швырнув мимо урны. — Некогда им скучать в трёхэтажном особняке с бассейном и теннисным кортом, в окружении поваров, охраны и фитнес-тренеров.

Стёпа, чувствовавший до сего момента превосходство и зрелость, понял, что попал впросак. Мальчик-то оказался не из простых! Неужели он напоролся на того карикатурного представителя золотой молодёжи, так рьяно высмеемого обществом? Он не знал, как теперь ему себя вести и что говорить, ведь все его знания о богатых детях основывались на увиденном по телевизору или прочитанном в газетах.

Стёпе пришлось отбросить череду напутствий, которые он держал наготове, потому что слова, казавшиеся важными минуту назад, превратились в пустышки.

Потирая затылок, он тупо пялился на голубя с подбитым крылом, снующего вдоль кустов, но не в поисках крошек, а из отчаяния. Стёпа ощутил себя так же, как это слабое существо — сбитым с толку и ненужным. Его уверенность в собственной значимости пошатнулась. Потом он одёрнул себя: в конце концов, это он спас чужую жизнь, это он заставил мальчика изменить решение и привёл сюда, а значит, имел право давать советы. Теперь оставалось убедить Максима продолжать жить.

— Вот это загвоздка так загвоздка, — Стёпа откинулся назад и щёлкнул языком. — Значит, они у тебя мильонеры?

— Типа того, — усмехнулся Максим. — И все почему-то думают, что если я сын богатых родителей, у меня не может быть проблем. Как видишь, деньги решают не всё.

— Вижу, — вздохнул Стёпа. — Потому-то я всегда Женьке и говорил, что не в деньгах счастье. Главное, человеком стать сознательным — остальное приложится.

Максим, не отрываясь от экрана, ответил насмешливо:

— Может оно и так, но от тюрьмы меня отмазали именно благодаря бабкам. Щас бы тусил на зоне, а не с тобой трепался.

— Как это? — растерялся Стёпа. — Что значит, "тусил бы на зоне"?

— А то и значит, — Максим махнул рукой. — Ай... долгая история.

— Ну-ка расскажи. Мне прямо интересно стало.

Стёпа развернулся к нему и поглядел выжидающе. Парень, вертя в руках телефон, нехотя начал свой рассказ:

— Это в прошлом году еще случилось. Короче, выпили мы с ребятами в клубе, решили покататься. Ну, я как менее пьяный, сел за руль, тем более, что машина-то — моя. Было уже поздно, часа два ночи. Гоню, значит, на скорости сто шестьдесят километров в час, и тут какая-то баба на дорогу выскакивает. Я, разумеется, затормозить не успеваю и сшибаю её, она отлетает на несколько метров. Мы, естественно, сразу протрезвели, но никто не осмелился выйти из тачки. Все побледнели от ужаса. Потом я, все-таки, вылез, — посмотреть, как она, — и уже издалека понял, что в мясо. Однокурсники заорали: надо ментов и скорую вызывать, а я говорю, что надо валить. Они в истерике, я в истерике, один даже рыдает и бьётся башкой о сидение. Наверное, по мне тогда адреналин ударил, иначе я не знаю, как объяснить дальнейшее.

Я убедил их в том, что надо уезжать, пока не поздно, ведь никто из нас в тюрьму не хочет. И мы уехали. Залегли на дно и даже дня три не общались. Но в итоге нас всё равно вычислили по камерам.

Ясное дело, начались суды. Муж её ещё тем дьяволом оказался: грозился меня убить, типа, я двоих детей оставил без матери. Но каким-то чудом мои предки всё замяли, заплатили нужную сумму, и я отделался условным.

Отец, правда, в наказание решил перекрыть мне кислород: отобрал тачку, заморозил счета и отменил поездку в Штаты, заменив обучением в местном универе. Дальше хуже: девушка бросила, друзья отреклись, и осталась мне жалкая житуха в жалком городишке без целей и перспектив. Вот такая фигня...

Стёпа еще долго молчал после этой истории. А история была до простого банальна. Банальна и вместе с тем ужасающая до дрожи. То, с каким хладнокровием Максим рассказывал о случившемся, не укладывалось в Степиной голове. Он потерял всякие ориентиры и не знал, как продолжать разговор. И стоило ли вообще его продолжать — не хотелось напороться на ещё какое-нибудь неприятное открытие.

— Вон оно что, — произнёс он задумчиво, — Теперь понятно, почему ты скинуться хочешь.

— А что мне остаётся? — пожал плечами Максим. — Жить изгоем — то ещё дерьмо.

— Но ты хотя бы раскаиваешься? — спросил Стёпа, подозревая худшее. — Я бы, наверное, в ту же ночь руки на себя наложил, из-за чувства вины.

— Чувство вины, — фыркнул Максим. — А что от него толку?

— Ну как... Это же и делает нас людьми, — ответил Стёпа с каким-то гадким ощущением внутри. Казалось, что и он краешком совести запачкался в чужой крови. — Не о машинах и заграницах надо переживать, Максим. А о загубленной жизни. Жизнь за деньги не купишь. Хотя кто я такой, чтоб тебя судить? Если прыгнуть хотел, значит, всё-таки, капля раскаяния в тебе была.

— А в чём, собственно, мне раскаиваться? — не понимал Максим. — Она сама виновата. Нечего было одной шляться по ночам. Сидела бы дома с детьми, глядишь — и жива бы осталась. Может, и нарочно кинулась под колёса от такой житухи. Обидно только, что меня за собой утянула.

Его руки сжались в кулаки, ноздри раздулись. Стёпа инстинктивно отодвинулся, чувствуя, как злоба Максима расползается чёрным пятном.

— Но ведь не всё потеряно, — сказал Стёпа с надеждой. — Ну, лишился ты денег, машины и прочих прелестей, так ведь остались еще родители, молодость, здоровье, образование, крыша над головой. Сходи-ка ты, Максим, в церковь, поговори с батюшкой, поставь свечку, и на сердце станет легче. Вот увидишь.

— Не поможет, — возразил парень. — Для этого нужна вера.

— Да хотя бы выговориться, — убеждал Стёпа.

Максим нерешительно кивнул.

— Разве что, только ради этого. Я давно никому не изливал душу вот так, как сейчас. Раньше с лучшим другом всем делился, а теперь и его не стало.

Он подпёр голову рукой и уставился в пол. Чёлка нависла на глаза, почти закрывая их. Максим цеплялся за любую возможность спрятаться от внешнего мира.

И снова перед Стёпой встало кроткое лицо маленького Жени. Он всё время прятался: под одеялом — от чудищ, в сарае — от обидчиков, в книгах — от реальности.

"Им, молодым, не позавидуешь, — подумал он. — Столько страхов приходится перебарывать".

— Тоже из-за аварии перестал общаться с тобой? — спросил Стёпа, уже не боясь показаться нетактичным.

Максим ответил:

— Нет, умер от рака, — а потом с горькой усмешкой добавил: — Он у меня денег просил на лечение, а я не дал.

— Много просил?

— Да дело не в том. Ты представь: почти год не звонил, не писал, и вдруг заявился. Да еще мамку свою притащил, чтоб уж наверняка. И оба стояли на пороге такие жалкие, с глазами, как у брошенных щенков. Но я был слишком зол и послал их куда подальше. А вчера узнал, что он умер.

— И ты пошёл напился, — догадался Стёпа. Он снова посмотрел на голубя. Голубь уже не семенил кругом, а нахохлившись, сел на траву — принял поражение и остался ждать кончины. Еще дышит, а глаза пустые...

— Да, — сказал Максим. — И сегодня напьюсь. И завтра. А знаешь, — он выпрямил спину, самодовольно тряхнул головой, — завтра я на похороны пойду! Провожу Андрюху в последний путь, прочитаю речь...

Максим говорил с недоброй кривой ухмылочкой, со зловещей искрой во взгляде, сжимая и разжимая пальцы, как орёл перед схваткой. Стёпа от такого резкого заявления окончательно потерял уверенность в собственной значимости. Он чувствовал, как силы покидают его сильные руки, становясь тяжёлым грузом для колен.

— Да брось ты, Максим, — дрогнувшим голосом выдавил Стёпа.

Неужели это испуг кольнул его в самое сердце?

— Умер человек. Всё! И ошибки его вместе с ним. Не надо...

Но Максим уже был настолько одержим этой идеей, что достал телефон и начал возбуждённо строчить сообщение, забыв о Стёпином присутствии.

Дописав, он небрежно затолкать телефон в карман куртки и встал.

— Короче, — сказал он, — спросил, во сколько будет прощание.

— Максим...

Но Максим был глух и ослеплён жаждой мести.

— Ты же в самом деле прав: чего это я так загоняюсь? Напиваюсь, страдаю, с моста кидаюсь... Пусть страдают они! Я хочу, чтоб они все страдали! И тогда мне, возможно, полегчает.

Он торжественно протянул руку Стёпе.

— Спасибо тебе, мужик. Ты реально спас меня! Это просто чудо какое-то, что я тебя встретил.

Стёпа с мрачным видом поднялся и нехотя протянул ладонь. Ладонь обмякла в крепком рукопожатии Максима, словно парень высосал из него последнюю энергию.

— Ну чего ты, в самом деле, — Стёпа глянул на него с мольбой, чистыми, искренними глазами ребёнка. — Не делай ты зла людям...

— Какое зло? — рассмеялся Максим, продолжая горячо трясти его руку. — Да ты не переживай, я найду, что сказать. Спасибо!

— Я же совсем другое пытался донести, — ответил Стёпа разочарованно. — Эх, Максим, Максим...

— Да ты за меня теперь не беспокойся, — сказал парень, загребая пальцами чёлку. Он стоял, расправив плечи, освобождённый от собственных грехов, переложив их на Стёпу. А Стёпа горбился под тяжестью рюкзака, будто там и впрямь очутился груз, великодушно отданный в дар от Максима.

— Ладно, Максим, — ответил Стёпа с тоской, — Брат, наверное, проснулся уже. Пора мне. Так что удачи тебе, и чтобы всё наладилось. И ещё раз хорошенько подумай над моими словами — не руби с плеча.

— Что ж, и тебе удачи, — ответил он и махнул рукой. — Повезло же твоему брату с таким, как ты... Береги его.

И так как им было не по пути, они разошлись в разные стороны, чтобы больше никогда не встретиться.

Но Стёпа ещё долго оборачивался на Максима, пока тот без оглядки пересекал парк уверенной, твёрдой походкой. Куда? Зачем? — навсегда останется загадкой.

Двоякие чувства одолевали Стёпу. Вроде и человека спас, а на душе как-то неспокойно. Так ли уж правильно он поступил? Так ли уж по-христиански? Откуда-то из недр души выползало мерзкое ощущение запятнонности на пару с желанием отмыться. Отмыться как можно скорее, пока эта грязь не въелась в него до необратимых последствий.

Стёпа ускорил шаг. Распихивал мысли по карманам, комкал, как бумагу, понимая, что не получится выбросить в первую попавшуюся урну.

Всё казалось теперь ещё более чужим, порочным и уродливым — даже его отражение в витрине, на которое он бросил мимолётный взгляд.

Только одна мысль грела его оставшийся путь: скоро он увидит Женю, прижмёт его к широкой груди и почувствует, что нужен кому-то. Как в прежние времена, он ощутит себя героем-спасителем и самым важным человеком.

На остановке толпились люди. Он толпился вместе с ними и вместе с ними же затёк в троллейбус, дышал одним воздухом, но мыслил чем-то своим. А мощный отток силы до сих пор не давал покоя. Город высасывал из Стёпы жизненные соки.

И вот, наконец, он вышел и с жадностью заполнил лёгкие. Встал, чтобы надышаться и совладать с чувствами на грязной лавочке под крышей остановки, смотрел на царящую суету, как в аквариум с рыбками, а потом встал и пошёл к общежитию.

Он перебежал дорогу и нырнул в зелёную гущу деревьев, в старый опрятный дворик. И вот она — кирпичная пятиэтажка, строгая и безкомпромиссная. Стёпа оглядел её с первого до последнего этажа с лёгкой ревностью — холодную

мачеху, взявшую под опеку единственную его драгоценность.

Обойдя общежитие с торца, он достал из нагрудного кармана простенький телефон и набрал Женю, чтобы тот спустился на вахту. Обычно Женя встречал его в растянутой футболке, трико и домашних тапочках со смущённой улыбкой.

Но мягкое привычное "алло" брата не сменило длинные гудки. На этот раз гудки монотонно тянулись один за одним, пока Стёпа приближался, разглядывая столпотворение у распахнутого настежь подъезда. Кучка студентов, охранник, плачущая уборщица, пара медиков и человек в форме с папкой под мышкой стояли с мрачными лицами и молчали.

Он расслышал только, как уборщица, держась за сердце, обречённо прошептала:

— Горе-то какое, батюшки... Как же так?

Стёпа с тревогой покосился на карету скорой помощи, вплотную стоящую у крыльца, и осторожно оттиснул людей у входа, чтобы войти, но тут же столкнулся в проёме с комендантшей Раисой Ивановной.

— Вы куда, мужчина?!

У обычной ее строгости добавилась тревога во взгляде, одышка и бледность. Женщина не признала его с первых секунд, а потом оторопела и с заиканием промолвила: — Ой! Это вы... Степан Николаевич? ...Брат Женечки? А мы только собирались вам звонить...

Стёпу парализовало. Внутренности скрутило в тугой узел. Окатило ледяной волной. И, наконец, услышал слова из дрожащих уст, произнесённые голосом, готовым вот-вот сорваться на жалобный вопль:

— Женечка ваш... повесился!