Хочешь, я подарю тебе птицу?
Глава 1
Здание, отгроханное иеговистами, вызывало у Кирюхи законное возмущение – с тех пор, как появилось в поле зрения. И ведь не первый раз.
- Вот скажи мне, Вован, - горько жаловался Кирюха лучшему другу на суку-жизнь, обидевшую его в лучших чувствах. – Откуда у этих секстантов бабки на такие хоромы?
Следует отметить, что "секстанты" отнюдь не были плодом кирюхиной прирождённой способности к каламбурам или свидетельством наличия чувства юмора – он действительно был уверен, что именно так это и называется. Секстанты, блин...
Вован кивал отягощённой пивом головой, соглашаясь с приятелем на все сто пятьдесят – жизнь оставляла желать лучшего. Достав из карманов одну из свеженьких, только сегодня полученных агиток, приятели прилепили её на дверь "секстанских" хором. С немного перекошенного от выпитого пива листа бумаги на мир грустно взирали болевшая чем-то в детстве свастика, аббревиатура Русского Национального Единства и требование ввести и безжалостно применять смертную казнь к расхитителям народного добра и просто олигархам, а также прочим представителям сексуальных и национальных меньшинств ввиду сугубо пагубного влияния, оказываемого ими на русский дух.
- Вот так им! – гордо провозгласил Кирюха, хлопая по листовке ладонью. Подло притворявшаяся запертой входная дверь с неожиданным коварством поддалась, и ярый поборник национальной идеи, не удержав и без того шаткого равновесия, ухнул внутрь, увлекая следом товарища.
- Поют, уроды! – сплюнул полушёпотом Кирюха, поднимаясь на ноги.
Из-за очередной двери и впрямь раздавался нестройный хор из примерно сотни голосов разной степени поставленности. О чём пели, разобрать было трудно, да и поздно уже разбираться – буквально через полминуты пение стихло.
- Зайдём?
Вован угрюмо кивнул – идеи национального единства, подкреплённые пивом, толкали к немедленным, пусть и необдуманным поступкам.
- Щаз мы им проповедуем, хапугам, - пообещал Кирюха, толкая дверь, ведущую непосредственно в зал собраний местных Свидетелей Иеговы.
Появление двоих балбесов в чёрных кожаных куртках, бритых затылках и армейских ботинках не было встречено шквалом аплодисментов и бурей восторгов, но и выставлять их, к вящему обоих друзей сожалению, никто не торопился.
Рядом материализовался довольно широкоплечий, но до отвращения любезный "брат", раздражая одним видом туго затянутого чёрного галстука из-под, похоже, накрахмаленного стоячего белоснежного воротничка рубашки. От его строго отутюженного костюма у Вована сами собой зачесались кулаки.
- Хотите послушать, молодые люди? Проходите, у нас найдётся место…
- Продали Россию, гады! – прошипел Кирюха, и сам отличавшийся известной шириной плеч, после чего заблудившимся ледоколом тронулся в направлении трибуны, оставляя за кормой немного опешившего "брата". Вован не отставал.
Что он скажет собравшимся, Кирюха по мере приближения к трибуне с мнущимся за ней растерянным докладчиком понимал всё меньше, но душа требовала вырезать правду-матку под корень, прикрыв её сверху тем, чем обычно кроют.
Идеи русского национального единства в головах Кирюхи и его товарища ограничивались бритыми затылками, необходимостью ходить в "качалку", носить чёрную кожу, армейские ботинки, расклеивать повсюду листовки с хворыми свастиками, бить "чёрных", если те будут борзеть, чертить на стенах дорогие каждому настоящему русскому три буквы – Р.Н.Е., и рисовать всё те же калечные свастики, якобы символизирующие огонь или ещё что-то, но всё равно по приколу.
- Ты мне чё-то сказать хочешь, урод? – было первым тезисом Кирюхиной пламенной речи.
Заметив, наконец, бушующее в глазах бритоголовых молодчиков пиво, "брат", стоявший у микрофона, попятился, споткнулся о провод и упал.
- И так будет со всеми! – грозно пообещал Кирюха, в самом радужном настроении наблюдая за идущими к трибуне "братьями" и собираясь встретить их достойно. Рядом был Вован, уже примерявший свой жутковатого вида железный перстень, которым запросто можно не то что шкуру разодрать, но и кость проломить. Сейчас мы им!..
И вдруг всё стихло. Как-то вдруг – раз, и всё. Даже пиво перестало напоминать о себе лёгким удручающим гулом в бритой кирюхиной голове.
И – совершенно неуместный, нелепый вопрос нарушил эту, рухнувшую из-под высокого потолка тишь.
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
***
Вода спадала – это становилось всё очевиднее, но… Но конца и края раскинувшемуся от неба до неба морю не было видно. И огромный короб ковчега всё чаще давал течь. И взятые с собой звери в панике носились по палубе, норовя свалиться за невысокий борт, оставив дюжину людей на утлом суденышке без надежды на возможность вновь увидеть когда-нибудь огромные стада на освободившейся от воды земле. О птицах и говорить нечего – не улетели во время многонедельного ливня только те, кто не умели летать.
- Отец, давай зарежем овец и съедим…
Солидная затрещина отправила юношу на палубу.
- Овца у меня одна! А вас с жёнами вашими – шестеро! Я скорее вас…
И умолк, испугавшись искренности собственных слов и страха, хлынувшего новым вселенским потопом из глаз сына.
"Боже, прости мне речи мои! Прости…"
- Ступай вниз! – приказал сыну. – Там опять течь…
Там всё время течь. А от неба до неба – одна вода. И нет никакой надежды.
Бог милосердный! Зачем ты надоумил меня построить ковчег? Тебе хотелось насладиться зрелищем моей долгой гибели? Избавь меня от этих мук! Если весь мир и впрямь уже погиб – зачем тебе мои и моих родных напрасные мучения?
Нет ответа. И море – от неба до неба…
И вдруг – кто-то засмеялся за спиной. Легко, весело, светло…
На плече у весельчака сидела цветастая птаха и выкрикивала: "Ной, не ной! Не ной, Ной!", - вызывая новые приступы веселья незнакомца.
Он ведь похож на твоих сыновей, старик? И да, и нет. Но если нет, то откуда он здесь? А если да – то почему ты не можешь узнать его, не умеешь вспомнить? Может, мешает его смех и какая-то светлая радость, кажется, излучаемая им среди окружающего безнадежья? Или нелепый, неправильный, непривычный взгляду наряд? Или?..
- Нет, ты не сын мой, - пробормотал старик, вглядываясь в чужака. – Кто же ты? Искуситель?
Неведомо откуда взявшийся гость вздохнул и вдруг спросил:
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
- Ах, ты!.. – захлебнулся прихлынувшей к голове злостью старик. – Насмехаешься! Ах, ты!..
Чужак не смеялся – но и страха в нём не было, не появилось при виде сжатых кулаков. Он спокойно отвёл глаза и устремил взгляд куда-то в сторону и вверх, через беспокойно топчущегося у него на плече попугая, прищурился – и повторил:
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
Старик посмотрел туда же – и не понял сначала, что привлекло чужака в синей безоблачности неба.
И вдруг увидел.
Точка.
Птица.
Голубь…
Лапки белоснежного посланца небес были испачканы свежей грязью, а в клюве он держал лист маслины. А значит там, откуда он прилетел – земля. Там – надежда. Там – жизнь. Там…
Старик обернулся – быстро, как мог…
Поздно.
Никого не было рядом.
Его жена и сыновья, и жёны его сыновей трудились внизу, борясь с каждой новой течью, звери никак не желали успокаиваться, а прилетевший голубь доверчиво сел на плечо строителю ковчега, пачкая и без того несвежее платье отпечатками лапок.
Нелепого весельчака не было нигде. Даже на земле, к которой пристал ковчег, его не нашлось – а старик искал долго.
Только иногда в воздухе зависал неведомой птицей нелепый вопрос:
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
***
- Какую ещё птицу, ты, урод? – возмутился не особенно богатый на эпитеты Кирюха, поглядывая, впрочем, на "урода" с некоторой опаской – вдруг псих какой? Кто их, секстантов этих долбанутых знает? Сейчас кинется и подорвёт здесь всё вокруг…
Предлагавший птицу вообще-то не походил на присутствующих в зале "братьев"-свидетелей. Во-первых, он был без галстука, вместо костюмчика облачён в видавшую виды ветровку из серии "как здорово, что все мы здесь сегодня собрались", тёртые джинсы, рубашку-ковбойку на выпуск… Казалось, стоит ему повернуться, и за спиной неминуемо окажется рюкзак, а весь вид парня обещал запах костра и стихи под звон гитарных струн.
- Слышь ты, комсомолец, - нашёл нужные слова Кирюха, шагая к этому самоубийце. Опасным тот уже не казался, хотя и пятиться при виде приближающейся бритоголовой парочки почему-то не спешил.
- Хочешь, - повторил " комсомолец" со спокойной уверенностью, - я подарю тебе птицу?
И откуда-то из рукава своей нелепой ветровки, сотканной из запаха костра, жестом начинающего фокусника выпустил в сокращающееся расстояние между собой и Кирюхой немного обалдевшую от такого сюрприза ворону.
Птица суматошно забила чернью крыльев перед кирюхиной физиономией, а потом, заглянув ему в светлы очи, как-то злорадно каркнула и канула ввысь. Сделала несколько кругов и пропала бесследно, если не считать одного чёрного перышка, которое этот недоделанный фокусник извлёк из того же рукава, и, сделав три шага, вложил Кирюхе в кулак.
Собрание потихоньку начинало шуметь, возмущаясь происходящим, друг Вован грозно сопел сзади, надежно прикрывая спину от приближающихся "братьев", а Кирюха всё никак не мог решить, что же делать с наглецом, беззаботно разглядывающим его с расстояния вытянутой руки… Только руку протянуть…
Пустота под потолком зловеще каркнула, а "фокусник", по-доброму улыбаясь, произнёс новую глупость:
- Теперь всякий раз, когда ты будешь делать что-то, что по моему мнению плохо, твоя птица будет гадить тебе на голову.
Расстояние вытянутой руки… И Кирюха, взяв для храбрости ноту "ля", выбросил сжатый кулак в сторону улыбки.
Достал. Попал…
А на голову в тот же миг шлёпнулось нечто жидкое и потекло за шиворот, сопровождаемое похожим на смех карканьем из пустоты под потолком.
- Это что? – растерянно растирая гнусную жижу ладонью, вопросил у несправедливого мироздания Кирюха, уже понимая, чувствуя, что это именно то самое…
К прикрывающему разбитые губы "комсомольцу", решительно отстранив Кирюху, двинулся Вован, примерясь проучить того до кровавых соплей.
Но этот нелепый дурак, отчётливо видя всю серьёзность намерений бритоголовой машины для убийства, почему-то не убегал. Искривив размазанной улыбкой рот, он спросил у шагающего к нему возмездия:
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
На этот раз не было жестов и синиц из рукава – всё случилось сразу, заставив в очередной раз обрушиться на зал полную тишину. Но перед тем как упала тишина, на бритый затылок Вовану шлёпнулось нечто другое.
И – тишина.
Секунда. Другая. Ещё одна…
Смех. Неуверенный – из зала, из самых дальних рядов.
А потом кто-то сказал:
- А говорят, коровы не летают…
А потом Вован ринулся к выходу, а Кирюха бежал следом, и всё ему чудилось гадкое "кар-р" над головой и треснутая, растекающаяся красным улыбка этого… комсомольца.
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
***
- Ты забавен, чужак, - вздохнула красавица, любуясь своим отражением в озёрной глади. – Жаль, это ненадолго.
Её спутник молча бросил в воду неведомо откуда взявшееся в руке белое перо.
- Мне скоро снова станет скучно, чужак, - вновь вздохнула молодая женщина и вдруг, едва заметным движением избавившись от одежды, бросилась в воду, обдав собеседника брызгами. – Мне уже не так забавен твой наряд, уже наскучил твой восхищённый взгляд. - Выходя из воды, сияя обнажённой красотой, она смеялась. – Ты ведь влюблён в меня, правда?
Он неопределенно пожал плечами и улыбнулся, опускаясь на берег.
- А разве можно в меня не влюбиться?
И впрямь – можно ли?
Она танцевала на берегу, нисколько не смущаясь наготы, счастливая молчаливой восторженностью его взгляда, устав от шумных восторгов прочих, кто окружал её каждый день во дворце и вне.
Дочь царя и жена царя, сама царица, наверняка будущая мать царя. Ты прекрасна, юная Леда, богата, ни в чём не знаешь отказа…
- А мне скучно, чужак. Я устала от людей. Я хочу встретить бога… Почему я пошла с тобой сюда? Думала, раз ты не такой как все прочие люди, то ты – не человек. Но ты ведь человек, да?
Он виновато развёл руками.
- Мне скучно, чужак. И у тебя нет лекарства от моей скуки. Ведь ты не бог…
Она вздохнула, он ответил тем же. Он не был богом и даже не был в неё влюблён.
- Хочешь, я подарю тебе птицу? – спросил он, прощаясь.
Она улыбнулась в ответ и отвернулась, не желая видеть, как он уходит, благодарная уже за то, что на пару дней он избавил её от скуки.
А потом к опустевшему берегу, с которого она любовалась отражением своего одиночества, нарушив привычную картину, приплыл лебедь.
- Хочешь, я подарю тебе птицу? – прошелестел встревоженный близостью грозы камыш.
Белоснежная птица, пряча в глазах вспышки молний, одарила красавицу Леду любовью бога-громовержца.
И много позже, любуясь неземной красотой своих детей – красавицы Елены, могучих братьев-близнецов Кастора и Полидевка, своенравной Клитеместры, - она вздыхала, пряча ото всех белое перышко. Не одно из сияющего оперения молниеносного любовника, а то, что бросил на воду странный чужак, спросивший:
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
***
С некоторых пор на вопрос "как дела?" Кирюха мог бы смело ответить: "Говно жизнь", - но не решался.
А жизнь, злорадно каркая, гадила на голову за любую мелочь – от случайно сорвавшегося матюга и до… Да всё что угодно грозило обернуться зловонным граем средь ясного неба. Хоть дорогу в неположенном месте перейти можно, и то хорошо. Проверял.
"Ага, - посетила бритый Кирюхин затылок сволочная мыслишка. – Дорогу в неположенном месте, за буйки заплывать, пальцы в розетку…"
Небо каркнуло, но на этот раз обошлось – самые обычные вороны что-то там не поделили. А нагадили бы на прическу – тоже за кару считать? Кару… За что?!
***
Кажется, Пинсон начал догадываться о нарочно неверных расчетах. Пусть, лишь бы язык не распускал – напугает команду, или, что хуже, взбаламутит.
Ни спорить с Пинсонами, в особенности с Мартином, ни успокаивать команды трёх каравелл решительно не хотелось – Адмирал просто очень боялся не переспорить, не успокоить – потому что и сам уже почти не верил в существования западного пути в Индию. И в себя уже почти не верил, и в собственную богоизбранность, да и в самого бога…
Годы унизительных прошений и самоотверженного труда, настойчивости и непоколебимой веры – неужели теперь они окажутся прожитыми напрасно?
Два месяца пути посеребрили чело Адмирала обильнее, чем сорок лет жизни. Эти два месяца готовы были сделать то, чего не смогли годы – сломить упрямого генуэзца.
Матросы на пределе. Радовало, что с собой не взяли священников – уж эти давно сумели бы убедить экипажи в плоской сути мира и дьявольских кознях флотоводца.
Дьявольские козни… Пряча "Корабельный дневник" – то единственное, с чем он ещё мог делиться откровениями, Адмирал горько усмехнулся, за усмешкой маскируя страх. Он привык, приучил себя к мысли о собственной избранности, о божественной воле, подвигнувшей его на этот великий труд и путь.
Но бог ли это был?
Скрипнули доски пола каюты за спиной, и сорокалетний мореход вздрогнул от неожиданности – никого не могло быть в его каюте на "Санта-Марии" в час заполнения "Корабельного дневника", в час откровения, исповеди перед собой и тем, кто избрал его.
Рука сама кинулась к шпаге – но незнакомец не вызывал опасений, и клинок остался в ножнах.
- Кто ты? Впрочем, чтобы ты ни сказал, я не поверю.
Незнакомец критически оглядел себя и вздохнул – он бы тоже не поверил.
Вид гостя вызывал доверие но не располагал к нему. Чужеземного кроя платье, какого за годы плаваний генуэзец не встречал ни в Европе, ни в Африке, ни в прочих колониях. И уж на матросов "Санта-Марии" пришелец точно не походил – слишком свежо смотрелся для двух месяцев на солонине и дурной воде, изрядно потрепавших даже капитанов, что говорить о низших чинах?
И вдруг – догадка.
- Ты пришёл искушать меня? – рука опять на эфесе. – Ты…
А потом непоколебимый Адмирал заплакал. Потому что всё, ради чего жил, чего добивался – всё пропало в этих двух месяцах плаванья, рухнуло за борт флагманской каравеллы и ушло на дно Моря-Океана, лишив Адмирала последней опоры – веры. Даже не в бога – в себя, в свои силы. И явление Искусителя…
Но тот не сулит даров и миров – просто разворачивается и открывает дверь каюты, запертую изнутри, оглядывается, приглашая за собой на палубу. И Адмирал утирает слёзы – снаружи и без того достаточно солёной воды.
Море – от неба до неба и наоборот. Звёзды повсюду – сверху и снизу, даже, кажется, на палубу упало несколько тусклых огоньков.
Глядя на звёзды, Адмирал вдруг вспомнил – завтра ему сорок один год. Даже удивился этой чуждой мысли – никогда не считал собственных лет. Отец, ткач и торговец, даже не потрудился записать где-нибудь дату рождения первенца, но появление странного чужака как-то вдруг заставило эту дату вспомнить. Завтра – сорок один.
А вокруг море – без дна и края, и ни надежды, ни веры не осталось.
- Зачем ты здесь? – спросил усталый мореход у молчаливого искусителя.
И тот ответил – вопросом на вопрос. Положил неожиданно сильную руку на плечо Адмиралу, разворачивая его лицом к тёмному западу, и произнёс:
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
Дон Кристобаль Колон не успел ответить, осадить наглеца – едва ладонь того убралась с плеча, Адмирал увидел её – птицу.
Чайку.
Сытую, упитанную, наглую чайку, смело севшую на то самое плечо, с которого убрал руку незнакомец. А лапки бестолковой птицы хранили грязь… Землю.
Конечно, она улетела, исчезла светлым пятном на западе, прямо по курсу маленькой эскадры. Исчезла во мраке, подобная фонарю, пославшему лучик надежды дону Кристобалю.
А через четыре часа Родриго де Триана – впередсмотрящий с "Пинты" завопил:
- Земля! Земля!
Адмирал не слышал его. Он даже не вручил моряку обещанную награду в десять тысяч мараведи. Потому что тот всего лишь крикнул: "Земля!". Но был другой, спросивший:
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
Его так и не нашли.
***
- Здравствуй!
Она улыбнулась, собираясь ответить, потом нахмурилась, пытаясь вспомнить, откуда может знать этого парня, или откуда он может знать её. Не может – она была уверена, но всё же улыбнулась и ответила:
- Привет! Кто ты?
Парень пожал плечами, видимо, ничуть не расстроенный тем, что ошибся. В том, что он с кем-то её перепутал, Ирина не сомневалась. Вот только кто он?
- А это важно?
Пахло костром, палаткой и песнями под гитару. Вообще-то она никогда не бывала там, куда былые романтики ехали за туманом, за туманом, за мечтами и за запахом тайги, но само небо, кажется, изменилось, всхлипнуло немного расстроенным аккордом…
- Зайдём куда-нибудь?
Небо уже, не стыдясь слёз, рыдало – от души, от чистого сердца.
Поймав в ладонь одну из первых, ещё редких капель дождя, незнакомец протянул её Ирине, и она сама не поняла, когда успела протянуть ему руку навстречу. Капля просочилась меж встретившихся пальцев, но о ней уже никто не вспоминал – с ясного неба уже сыпались десятки, сотни, тысячи её сияющих сестёр, торопя укрыться где-нибудь – или слиться с ними в звенящем танце.
- Я никогда не видела тебя раньше.
Кафе было непривычно безлюдно, а столик в углу как будто только этих двоих и дожидался.
- Зато я искал тебя всю жизнь.
- А это долго – всю жизнь?
- Когда как, - ответил он уклончиво, пряча глаза, в которых, кажется, затерялась одна из оставшихся за дверью капель.
- Ну, сейчас, например – как? – его смущение было ей забавно и приятно одновременно.
- Пока смерть не разлучит нас, - сказал он совершенно серьёзно, ловя и очень настойчиво не отпуская её взгляд.
Чудак. И запах забытой песни, и мелодия костра, у которого ты никогда не грелась, и небо, переполненное трелями птиц, поющих только о тебе…
- Ты странный, - прошептала она, только сейчас заметив, что её ладонь до сих пор покоится в его руке, и поспешив вырваться из плена этого прикосновения. Словно крыло птицы – красивой и сильной птицы, но беспомощной, пока ты держишь её за крыло… Почему только это ощущение не исчезло, не растаяло, когда их пальцы расплелись, теряя, отпуская друг друга?
- А ты – удивительная, - тоже вполголоса сказал он. – Хочешь, я… - собрался уже было спросить о чём-то, но сам себя оборвал на полуслове.
- Что?
- Нет… Ничего.
Так же неожиданно, как несколько минут сказал ей "здравствуй", теперь он вскочил из-за стола и выбежал прочь, исчезнув среди слёзно-радостного солнечного дождя за дверью приютившего их кафе.
Чудак.
Но когда он ушёл, небо вдруг стало беднее одной звенящей птичьей трелью. Словно из песни вырвали слово.
- Хочешь, я…
- Что?
- Нет… Ничего.
Когда былыоблачённыеговорили Ирине, что без неё не могут, что хотят её видеть, хотят быть с ней рядом, хотят… Она отвечала таким: "А я хочу Луну". Потому что мало ли кто чего хочет. Мало ли…
- Хочешь, я…
- Что?
Нет, ничего. Он ушёл, убежал, пропал, никогда не был, никогда не будет.
А где-то горит костёр, у которого ты можешь согреться, звучит песня, которая только для тебя, и поют птицы, которых ты никогда не видела. Хочешь туда?
- Я хочу Луну…
***
Давным-давно, когда сказки ещё не писали, а рассказывали на ночь послушным и не очень детям, где-то не здесь жила-была женщина. Была она добрая и работящая, был у неё свой опрятный дом и любящий муж, были у неё хорошие подруги и любимое дело, достаток и удача сопутствовали ей. Только одного не хватало ей для счастья – у неё не было детей.
Она молила бога – тот был глух и нем.
Она ходила к колдунье – та была бессильна помочь.
Она любила своего мужа – и тот отвечал ей тем же, но одной любви не хватало для счастья.
Женщина с радостью бралась присматривать за чужими детьми, с восторгом следила за сыновьями и дочерьми своих подруг – но всё это были чужие дети.
В то время, так уж случилось, люди верили в чудеса. И однажды, как это бывает в сказках, мимо дома этой женщины шёл незнакомец.
Он остановился у калитки в её двор и долго смотрел на неё, и во взгляде чужака ей чудилось сочувствие её несчастью.
"Какое ему дело до меня?" – подумала она, с удивлением разглядывая странный наряд прохожего. А посмотрев в его совсем ещё юное лицо, вдруг почувствовала, что была бы рада, если бы этот незнакомец был её сыном. Была бы счастлива…
Мысль о недоступном счастье заставила её смутиться, отвести взгляд. А чужак за калиткой вдруг улыбнулся и спросил о странном:
- Хочешь, я подарю тебе птицу? – произнёс он, роняя на землю перо, которое до тех пор вертел в руке.
Спросил – и ушёл, не дождавшись ответа.
А очень скоро на крыше дома этой женщины люди увидели прилетевшего неведомо откуда аиста. Говорили, что в клюве птицы заметили какой-то свёрток. Кто знает?
А женщина была счастлива – как не была счастлива никогда прежде, потому что под крышей её дома наконец-то раздался крик ребенка. Её ребенка.
А иногда в крике обожаемого чада она различала забытое эхо вопроса, оброненного незнакомцем, что однажды остановился у её калитки и ушёл, так и не войдя внутрь, но оставшись в её памяти странными словами:
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
***
Хочешь, я подарю тебе птицу?
Птицу, размером с целое небо?
Я и сам не знаю, что с нею делать,
Но, может быть, ты знаешь?
Хочешь, я подарю тебе птицу?
Птицу, не больше моего сердца?
Я не знаю, что мне с ней делать,
Но рядом с тобой ей, быть может, найдётся место?
***
Казалось бы, жизнь только-только наладилась – Кирюха почти не виделся с прежней компанией, научился не выдавать ноту "ля" после каждого второго слова, да и вообще медленно, но верно становился примерным человеком и гражданином, смело подставляющим свой затылок орущим небесам. Даже книжку прочитал. Одну. Название забыл, правда, но сам факт!
А тут, идя себе по улице, никого не трогая, заметил шагах в двадцати очень тихого и смиренного (слово-то какое!) старого другана, бывшего соратника по Р.Н.Е. и товарища по летающему несчастью - Вована. Вован, опасливо поглядывая вверх, пытался что-то объяснить Тузу и Шайбе. Шайбу, кажется, звали Серёгой, в чём многие сомневались, а Туза вообще никак не звали – может, и не было у него человеческого имени? Оба были, как это называется, полностью отмороженными и при том активистами национальной идеи. Чёрные косухи, подкованные ботинки, вытатуированные на везде, где попало, больные свастики…
Доводы заметно робеющего Вована активистов не убеждали, и оба отморозка начинали уже потихоньку ублажать кирюхиного закадыку всё более увесистыми затрещинами, грозящими перерасти в избиение. Вован смиренно принимал удары судьбы и бросал тоскливые взгляды в сторону неблагодарных небес.
Кирюха тоже покосился на привычно пустую в последние дни синь, опустил глаза и совсем уже было поспешил за угол, досадуя на себя и своё пернатое проклятие, когда на голову таки каркнуло…
Он даже сначала не понял, что случилось, недоуменно размазывая по голове нехорошее…
А там за углом звон затрещин сменился глухим бумканьем ударов.
А наверху снова раздался вопль чёртовой вороны, готовой ещё разок наделать свое чёрное дело.
Обиженный на весь свет и на чём свет стоит кляня "долбанных фокусников", Кирюха развернулся на сто восемьдесят и с диким воплем кинулся в драку. Кажется, первым он задел всё-таки Вована, а не Туза или Шайбу…
От души навешав всем троим (Вовану, правда, меньше – друг всё-таки) и получив своё, Кирюха шёл домой, зло и радостно размазывая по голове и косой сажени плеч то, что вороне как-то бог послал, а та успела съесть.
Легко было на душе и весело. Особенно радовало, что предназначенные Вовану лепёшки и собственные "призы" во время потасовки через раз доставались не по адресу. Хотя почему – не по адресу? Туз и Шайба разве не заслужили?
Над головой кто-то каркнул, соглашаясь. Просто каркнул.
- Хочешь, я подарю тебе птицу? – бормотал себе под нос Кирюха, драя битое тело кусачей мочалкой.
Раз двадцать повторил вопрос, а после, растираясь докрасна полотенцем, вдруг сам себе ответил:
- Хочу.
***
Седой дрожал у костра. Женщины и малые спали, плотно прижавшись друг к другу в поисках тепла, а ушедшие столько, сколько пальцев на руках и одной ноге, рассветов назад охотники так и не вернулись. А ведь он предупреждал – белое безумие не вернёт их в пещеру…
- Надо, - прохрипел простуженный Дубина, поудобнее перехватывая копьё с наконечником из клыка Хозяина Леса. Где-то теперь лохматые Хозяева? Этот клык да ещё шкура на плечах старшей из женщин Дубины – всё, что напоминает о страшных врагах.
А где теперь сам Дубина? Где Быстрый Ветер? Где Шип и Хромой? Где двое молодых, так похожих друг на друга и всё ещё не получивших имён?
Седой теперь единственный мужчина рода, если не считать троих мальков, которым ещё только предстоит стать мужчинами. Весны через две-три…
Весна…
Седой прищурился от удовольствия и тут же получил в лицо горсть снега, влетевшего в пещеру с порывом ветра. Холодный выдох неба едва не опрокинул старика и разбросал и так грозящий угаснуть костерок. В панике Седой едва не потерял последнюю искру… Нет, обошлось – и пламя живёт снова, делясь крупицами тепла, которое надо беречь.
Весна…
Седой беззвучно заплакал, боясь разбудить женщин и детей, беспокойно спящих в пещере за его спиной. Мальки не станут мужчинами и охотниками – им не увидеть и одной, ближайшей весны, а уж двух-трёх…
Белое безумие пожрёт их – и даже умение Седого отыскать под хрустящим настом юрких пискунов, отощавших до костей, и противные на вкус, но способные обмануть голод и усталость корешки, не спасёт род Дружащих С Ручьём. Их родной ручей промёрз, похоже, до самого дна, и никому не наковырять в толще льда сияющих чешуйками плавунов. А пискунов и корешков скоро не сможет добыть даже он, Седой. А глупые женщины и мальки не могут даже этого. А потому род Дружащих с Ручьём пропадёт в холодной белизне нынешней неожиданно ранней и невозможно долгой зимы...
Скрипнул снег снаружи – кто-то идёт. Пусть у Седого лишь одна здоровая рука, а на месте второй болтается бесполезная культя, щедро оставленная могучим Хозяином Лесов, чья шкура украшает и греет теперь плечи старшей жены пропавшего Дубины – он сумеет в последний раз защитить свой род!
А может, это возвращаются Дубина с охотниками?
Силуэт заслонил узкое отверстие входа. Человеческий силуэт. Один. Незнакомый.
Седой оскалился, угрожающе поднимая над головой дубину, и чужак остановился, а после опустился на колени. "Я – ниже, я – не опасен…"
Разглядев незнакомца, Седой всхлипнул. Пожелай чужак – и расправился бы со стариком без труда. Молодой, сытый, сильный, весь в тёплых шкурах – только покрасневшее от мороза лицо открыто. И – что у него в руке?
Заметив взгляд Седого, чужак по-доброму оскалился и протянул старому калеке свою ношу.
Птица. Большая жирная птица со свернутой шеей.
- Хочешь?..
Седой не заставил себя упрашивать – с воем вырвал у пришельца подарок и торопливо отскочил вглубь пещеры. Споткнулся о кого-то из мальков, который разбудил остальных…
А потом они ели, женщины и дети его рода, жадно разрывая ещё горячую тушу, слизывая с камней капающую кровь…
Седой поднял глаза – чужака не было. Но ведь кто-то же принёс в стылую пещеру большую жирную птицу, за которую сейчас благодарят его радостные женщины и мальки? И как её хватило-то на всех? Словно она всё время росла, пока её не съели совсем. Пока все не наелись досыта.
Огромная птица, съеденная сейчас, дарит им ещё несколько дней жизни – совсем мало. А потом?
Седой решительно побрёл наружу, оставив одну из молодок следить за огнём.
Следы – странные следы, не такие как у людей рода или у других людей. Что-то в них… Птичье…
Седой нашёл чужака у берега промёрзшего насквозь ручья. Вокруг был снег, лёд, холод – и они двое.
- Ты останешься? - прохрипел Седой.
Чужак покачал головой – нет.
- С тобой мой род может дожить до весны. А потом станет тепло, и, если захочешь – уйдешь…
Снова движение головой – нет. А Седой вдруг отчетливо понял, что всё пропало. Он – старый, однорукий – уже не сможет спасти женщин и мальков, а этот – уйдёт, подарив им пару дней напрасных мучений. Если бы мог, Старый убил бы его – а мясом можно было бы питаться несколько дней, принося понемногу в пещеру и не говоря прочим, чьё оно. Птица… Зверь… Если бы мог – убил.
- Хочешь, - вдруг спросил чужак, - я подарю тебе птицу?
И Седой торопливо закивал, вспоминая горячую кровь огромной туши…
Но руки чужака были пусты, он просто поднял вверх одну, ту, какой не было у Седого, и показал куда-то вверх.
Там, бестолково щебеча, кружился над белизной мира маленький летун. Крохотный – им не накормить и одного человека. Но Седой улыбался, любуясь крылатым малышом. Он знал эту породу – на их крыльях в земли Дружащих с Ручьём спешила весна.
Весна…
Седой вдохнул поглубже и ему почудились запахи оттаявшей земли и пробивающейся к солнцу зелени. Да и само солнце – не тусклый кругляш льда над головой, а самый жаркий из углей…
Седой открыл прищуренные было глаза – чужака не было рядом, даже следов не удалось отыскать – только в вышине кружил его "подарок", от беспечного щебетания которого внутри теплело.
Скоро весна. Совсем скоро…
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
И сразу становится теплее.
***
Газеты уже на протяжении нескольких лет пестрели падающими там и сям самолётами – к этому привыкли, а газеты использовали по назначению.
Телеканалы выходили из берегов, показывая снятые в лучших традициях игрового кино (с двух десятков кинокамер, с привлечением оскороносных режиссёров и операторов, а то и сценаристов) дневники военных действий с участием миротворческих сил – их, эти репортажи, и смотрели давно уже как супермодные блокбастеры, и повторяли по заявкам телезрителей особо интересные моменты.
То здесь, то где-то ещё вспыхивали и мгновенно разрастались до невиданных масштабов эпидемии неизвестных прежде болезней, успевавших унести десятки тысяч жизней, прежде чем с ними справлялись где медики, а где и военные в защитных костюмах с огнемётами наперевес.
Участились падения метеоритов, и каждый следующий подарок небес был крупнее предыдущего, и наконец-то, вопреки данным точной науки статистки, они начали убивать людей. И что? Так и говорили – "наконец-то". Все те самые, практически невероятные - "один на миллион" - случаи, накопившись от начала времён, и перейдя, похоже, некий критический рубеж, решили произойти именно сейчас.
Стихийные бедствия давно уже перестали быть стихийными, превратившись в систематические и даже обычные…
- Бред какой-то, - сказал себе Кирюха, услышав по местному телевиденью объявление о всеобщей обязательной флюорографии, вплоть до принудительной – с привлечением органов внутренних дел и армии для обеспечения стопроцентной явки несознательного населения.
- Бред, - повторил Кирюха, дослушав про необходимость соблюдать спокойствие и отсутствие оснований для паники – врачи утверждают, что новое заболевание, распространяющееся неясно как среди всех подряд и различимое на рентгеновских снимках невооружённым глазом ввиду мгновенно проявляющихся патологий, до нашего района добраться решительно не могло, не должно, и вообще это скорее всего какое-то недоразумение… В общем, ведущие медики мира качают умными головами и разводят руками, не зная, что и сказать.
- Нет повода для паники, - утешил Кирюха стоящего в одной с ним очереди Вована.
- Ага, - согласился тот, оглядываясь на фантасмагорические фигуры с автоматами, облачённые в общевойсковые защитные костюмы и намордники с дыхательными фильтрами. Органы, как и было обещано, контролировали и обеспечивали стопроцентность явки.
- Это хоть не больно? – загробным голосом осведомился какой-то тщедушный пацанёнок у дородной мамаши.
- Как у фотографа, Тюша, - ответила женщина.
"Интересно, как же его зовут", - удивился Кирюха, услышав, как тётка назвала мальчишку.
- А! – обрадовался "Тюша". – Дядька скажет: "Сейчас вылетит птичка", - и обманет!
При упоминании о птичках Кирюха сморщился, как от зубной боли, и бросил затравленный взгляд вверх. Потолок… Вздохнул и тут же вздрогнул – синхронно с Вованом. Потому что где-то впереди, у самой двери в кабинет или даже из-за неё раздался знакомый голос:
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
Оба приятеля, не сговариваясь, заторопились в противоположную сторону.
- Куда? – заступил дорогу бдительный страж, облаченный в ОВЗК, придавая лицу под плотно облегающей дыхательной маской максимально строгое выражение.
- В туалет, - не задумываясь, соврал Кирюха, и под потолком каркнуло…
- По коридору направо, - подсказал бдительный страж, крайне подозрительно изучая растекающуюся по кирюхиному челу массу.
- Спасибо.
Возвращаясь в едва продвинувшуюся очередь, Кирюха чуть не столкнулся со своим "дарителем" – тот шёл навстречу рядом с какой-то девушкой, молча глядя только на неё и не замечая ничего вокруг. Его спутница, которую он не решался обогнать, улыбалась, а он шёл за ней, как… привязанный?
- Эй! – не задумываясь о возможных последствиях, окликнул парня Кирюха. Тот сначала не услышал, но потом словно споткнулся, остановился, встретился с Кирюхой взглядом.
- А, это ты, - улыбнулся он, явно узнавая. Но в улыбке не было ничего, за что захотелось бы ударить. "Лучше б ты крале своей так улыбался", - злясь почему-то на себя, подумал Кирюха.
- Ну, я, - сказал он. – А ты-то кто?
Очередь жила своей жизнью; прошла мимо, пропав среди толпящихся людей, спутница этого чудака; затёрся где-то Вован, менты в своих клоунских костюмах слились со стенами, а стены будто раздались в стороны.
- Кто ты? Бог?
И этот, в своём нелепом наряде из мира костров на берегу и стихов под гитару, из рая внутри и вокруг брезентовой палатки – он покачал головой. Сник как-то весь, оглянулся с тоской туда, где исчезла его улыбчивая спутница.
- Я не бог. К счастью, наверное… Но, хочешь?..
Кирюха не дал ему договорить.
- Спасибо! – крикнул он в лицо этому дураку. – У меня уже есть!
Откуда-то сверху, сбоку, отовсюду навалились стены, потолок, пол, люди, локти, спины, крики… А этот… Ушёл? Пропал? Остался там, где нет стен, потолка, людей?
- Твоя очередь, - позвал верный Вован. И очередь вокруг торопила, соглашаясь, что она – его, кирюхина очередь. А над головой было тихо и пусто.
***
- Дурак ты, монах, - говорили, сочувственно качая чубатыми головами, жители села. – В старом храме граф старый умер – а он с нечистым был напрочь связан, а может сам и был…
Пришелец ничего не отвечал на предупреждения – всё он уже для себя решил. А вдруг и впрямь одолеет?
Что и говорить – от свалившихся на село и окрестности напастей спасения хотелось, но жаль ведь человека божьего. Сгинет без следа, как все прочие смельчаки да одержимые до него. Да и молитва от местных зол давно уж не бережёт. Другое дело – колья осиновые, огонь, оружие серебрённое. Да и от того всё меньше помощи – расходилась, разгулялась нечисть, спасу нет.
А началось всё уж с год тому как – как раз графа в храме царские слуги казнили за мятеж супротив короны и веры. Убили – и умчали, кто жив остался после лютой сечи.
А после пошло-поехало – мертвяки по ночам с погоста бредут, оборотни в округе по темени рыскают, злые ундины манят из лунных дорожек на воде, да топят доверившихся, нетопыри кружат, застилая звёзды крыльями, ища в жилища людские лазейки…
- А пусть сходит, - порешили старейшины, видя, что пришлый всё одно не отступится. – Авось сдюжит…
Но ведь жаль человека. Хороший ведь человек, по всему видать, хоть и странный. Монахом его признали – ряса на нём была поверх прочего всего, по ней и прозвали. Сам-то он на слова скуп, а может и вовсе немой, но и так ясно дал понять, зачем здесь.
Провели в заброшенный храм бродягу. Как положено, как и прочие до него, встал он в центре, круг у ног очертил и жестом велел запереть его до утра…
- Говорили ведь ему, что уж трое до него пытались – теперь вот один сам по ночам бродит неспокойный, кровушки ищет живой, а двое и вовсе сгинули без следа…
Не слушал молчаливо-немой пришелец, когда отговаривали всем селом, а теперь – теперь вслушивался в тишину, вглядывался в темноту осквернённого некогда храма и беззвучно шевелил губами – должно быть, молитву читал самую верную, ничего не просил у бога-заступника, просто верил.
А как погас на западе последний луч дневного светила, живым теплом будто верёвками притянутая, побрела к проклятому храму вся нечисть, нежить да нелюдь округи.
Упыри, нетопыри, оборотни да выворотни, мертвяки ходячие, полулюди да полузвери, кровопийцы и костогрызы, призраки да привидения, черти с бесами, ведьмы-колдуньи, прочие разные злыдни, каких тьма в себе таит, которых и представить-то - уже страх, а встретить – вовсе верная погибель.
- Ты хоть веришь в бога, монах? – спросил мёртвый граф, когда собралась вся злая мерзость в стенах осквернённого убийством святилища. – И в какого же?
Нечисть ломилась в незримую глазом границу, нежить жаждала добраться до безумца, нелюдь завывала, предвкушая кровавое пиршество…
- До рассвета далеко, монах, - так и не услышав ни слова, даже молитв охранных не разобрав в беззвучном шевелении губ, молвил мёртвый граф. – Твоя защита не выдержит. И ты – тоже…
Ломится, жаждет, предвкушает…
- Твоя защита не выдержит! – взревел граф, меняясь в лице. – А до рассвета ещё…
- Хочешь, - сбрасывая мешковатую рясу, шагая за пределы начертанного на полу охранного круга, спросил у мертвеца парень в нездешнем, в нетеперешнем наряде, - я подарю тебе птицу?
Тишина - ненадежная и хрупкая - повисла в темноте заброшенного храма, готовая взорваться улюлюканьем, рёвом и рыком кровожадной нечисти. Вот-вот и…
И тут снаружи донесся петушиный звонкий крик, заставляя всю собравшуюся мерзость ночную зажать в панике уши, закрыть глаза, повалиться на загаженный пол…
Петух пропел ещё раз. И третий.
И всё закончилось.
Утром никто не нашёл молчаливого монаха – только ряса лежала в центре бесполезного, полустёртого круга на полу храма. И никто так и не заметил, что утро наступило много раньше – ещё и ночь не успела толком начаться. Лишь огненоголосые петухи пели о солнце, взошедшем с востока, бывшего прежде западом, и о востоке, ставшем западом. Всё изменилось в миг – никто не заметил перемен, кроме звонких предвестников утра.
- Хочешь, - слышалось в их задорном крике, - я подарю тебе птицу?
И никакой нечисти, нежити и нелюди больше не было – не здесь и нигде. Словно и не было никогда. И славно, что не было.
***
- Ну и как у нас здоровье нации в одном отдельно взятом городе? – поинтересовался высокий и ответственный гость у главврача, как-то неожиданно появившись в кабинете.
- Пока идёт анализ сделанных снимков, но уже можно с уверенностью сказать, что до нас эпидемия не докатилась. Никаких патологий, ничего противоестественного. Так, как обычно всё: силикоз там, бронхиты всякие, астмы… Как и раньше всё, - заверил седоватый доктор, несколько торопливо закрыв ящик стола.
- Ну что ж, - констатировал полномочный и важный посетитель, - нас можно поздравить и отметить успехи по сравнению с прочими регионами.
Было невооружённым взглядом заметно, прямо видно насквозь, что в состоянии здоровья нации в этом конкретно взятом отдельном городе господин инспектор видит немалую, а то и просто огромную собственную заслугу.
- А что, - решил он на собственный страх и риск задать вопрос на засыпку, - ничего странного?
- Абсолютно! – поспешил успокоить его врач, на всякий случай прижимая только что закрытый ящик стола коленом.
- Ну, в таком случае, позвольте откланяться, - молвил гость, и врач ему милостиво позволил: ступай себе с миром, мил человек…
Когда дверь с натужным скрипом закрылась, местный эскулап перекрестился, открыл стол и достал спрятанный там рентгеновский снимок.
Снимок как снимок, на таких в шестидесятые умельцы "нарезали" замечательные записи – битлов, Элвиса там… Но за такую "пластиночку" наверное могли бы поспорить самые рьяные коллекционеры, даже если на ней так никто и не запишет ни одной песни.
Клетка. И щурящий подслеповатые глаза старый доктор готов был кинуть камень в любого, кто скажет, что эта клетка – грудная. Но ведь снимок делался именно…
Главврач сам находился тогда в кабинете, когда зашёл этот чудак без документов, на вопрос об имени и фамилии ответивший вопросом:
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
Молодой лаборант переглянулся тогда с молоденькой же медсестричкой, театрально закатив глаза и поднеся палец к виску, а потом и с главврачом, мол, видали придурка? Но тот видал экземпляры и поинтереснее за свою жизнь.
- Занесёшь его снимок мне, - распорядился главврач.
И вот он перед ним. Клетка. А меж прутьев-рёбер бьётся не сердце – птица. Бьётся, мечется, бросаясь на непреодолимую преграду стенок груди-решётки. Даже сейчас бьётся, превращая рентгеновский снимок в бредовый фильм без конца и начала, без сюжета и смысла, без ролей и актёров.
Просто птица. Просто бьётся. Вопреки всем законам летает, вырываясь прочь из того, подаренного ей аппаратом мгновения, в котором должна была застыть навсегда.
Никаких патологий. И маленькое, лёгкое пёрышко, вылетевшее из бьющихся крыльев, упало прямо в подставленную морщинистую ладонь.
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
Сердце, откликаясь, скакнуло в груди, разгоняя застоявшуюся за долгие годы кровь, а потом забилось – сильно и ровно, как забыло уже само, когда билось так.
- Хочу…
Птица на сошедшем с ума рентгеновском снимке продолжала свой полёт.
Просто птица. Просто бьётся.
***
- Ты украл слишком много огня, титан, - грозно молвил Громовержец. – Твой подарок людям обернулся для них неодолимым бедствием.
Даритель-вор пожал равнодушно могучими плечами – что мне с того?
- Ты думаешь, ты – первый? Сколько вас было уже таких благодетелей! – громыхнул повелитель молний. – Несли несчастным смертным живительные дожди, надували попутными ветрами паруса их утлых суденышек, приближали солнце к крышам их лачуг, сам облик земли меняли в угоду их нелепым желаниям и собственным неразумным убеждениям. Ты думаешь, они были счастливы? Потопы, ураганы, засухи, землетрясения… И после каждого подобного благодеяния мы едва успевали спасти хотя бы пару из них, чтобы они смогли продолжить род человеческий... Теперь ты принес им огонь, глупый титан! Слишком много огня! Слишком много…
- Почему ты жалеешь их, Тучегонитель?
- Потому что они знают, что такое смерть, Даритель.
- А что это? – усмехнулся тот, смело глядя в глаза богу, которого мог бы назвать младшим братом, если бы хотел, чтобы у него были такие родственники. Но ему такие не были нужны.
- Это ожидание, - грозно нахмурясь, произнёс бог. – Самое худшее из ожиданий.
- Что ж, - усмехнулся тот, кто не страшился гибели, кичась бессмертием. – Я подожду.
Боги приковали его к скале цепями, выкованными из вечности, взятой из ниоткуда небесным кузнецом. Но, вознесшись над едва не выжженным его даром дотла миром смертных, титан усмехался.
День.
Год.
Век. Другой… И ещё…
Далеко внизу из пепла поднимались убогие хижины, сменяясь прочными домами, великолепными дворцами… Люди учились обращаться с водой и огнём, землёй и воздухом, металлом и деревом. Они любили и ненавидели, грустили и радовались, рождались и рожали, губили и гибли, они жили и ждали… Они умели умирать. Пленнику вечности было не дано этого – и он развлекался, наблюдая со стороны за смертными.
Давно уже исчезли с лица мира следы копоти, оставленной его "подарком" людям, давно уже накопилось бесконечное множество других подобных следов, оставленных не им, давно…
- А мне всё равно! - смеялся он. – Мне всё равно!
Когда канули в никогда и нигде те, кто подверг его этой каре, он смеялся так, как не смеялся никогда прежде. Он радовался, как в тот день, когда его безрассудство едва не стёрло с лица земли людей, над которыми так тряслись боги, приходившиеся ему младшими братьями, ставшие его судьями и палачами, чей приговор и кара оказались бессильны сломить его.
Единственным недостатком его положения была скука, готовая перерасти в тоску.
И однажды, когда тоска уже начала обживать соседний с его скалой утёс, к титану явился гость. И пленник, всегда взиравший свысока на смертных, заговорил, боясь лишиться этого единственного собеседника, который поможет прогнать ему непрошеную соседку-тоску.
Тот слушал его – и титан был откровенен, как с собой. Тот не перебивал – и пленник был красноречив, как никто другой. Тот был внимателен – и увлекшийся рассказчик никак не мог остановиться…
- Мне скучно, человек, - признался он в конце концов. – Подумать только, не спаси Младшие тогда несколько пар тебе подобных, и я бы позеленел здесь от скуки. А так - пришёл ты, и теперь всё будет иначе! Развей мою скуку!
Человек нагнулся, поднял что-то… Череп. Человеческий, слишком маленький для взрослого и весь какой-то тёмный…
Веками разглядывая мир вокруг своего вечного плена, даритель был убеждён, что следы его преступления давно стёрло время. Но этот след он узнал сразу, а приглядевшись, увидел и другие. Здесь, у подножия скалы, к которой он был прикован, до сих пор лежал пепел того самого огня…
- Я не виноват, - сказал он пришельцу. – Я просто ошибся. Украл, подарил… Я всего лишь хотел развлечься…
Молчаливые собеседник поднял на него глаза, оторвав взгляд от обгоревшего черепа.
- Я и сейчас хочу только этого! – крикнул он, заметив, что человек готов уйти. – Мне скучно…
- Хочешь, я подарю тебе птицу? – бросил, уходя, незнакомец, умудрившийся до той поры не произнести ни слова. И ушёл, так и не услышав "да"…
До рези в глазах вглядывался одинокий титан в даль.
И вот – в синеве кажущегося отсюда бескрайним неба, объявилась точка.
Птица.
Огромный орёл.
Остаток вечности пленнику не пришлось скучать – орёл прилетал каждый раз, когда тоска появлялась в поле зрения. И каждый раз проклятая птица приносила боль и улетала с окровавленным клювом… Но не сама боль была страшной карой пленнику. Не боль – ожидание боли.
Вот снова на горизонте показалась привычная точка, быстро увеличивающаяся в размерах. Прочь, скука! И последние мгновения страшного ожидания становится нестерпимыми – настолько, что сама боль приносит облегчение.
- Хочешь, я подарю тебе птицу?..
И чёрная точка в синеве неба становится всё больше, всё ближе, всё…
***
- Привет! – ударило в спину чужим и незнакомым, но уверенным в себе голосом.
Она ответила, но почему-то не смогла улыбнуться – его любезно-голливудский оскал не располагал к взаимности.
- Разве мы знакомы? – спросила, отстраняясь от протянутой руки.
- А разве нам что-то мешает?
"Везёт мне на знакомства", - подумала Ирина, намереваясь поскорее покинуть навязчивого незнакомца.
- Хочешь Луну? – неожиданный вопрос заставил остановиться, даже оглянуться.
Он уже стоял спиной к ней и оборачиваться не торопился. Напротив, призывно распахнул дверцу какого-то умопомрачительного автомобиля, сиявшего ослепительной наглостью подстать своему хозяину, и ждал. Ждал её.
- А ты оттуда? Проездом? – спросила она, злясь и тут же жалея, что не ушла молча. Конечно, он поймёт это по-своему…
- Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть… - лёгкий полуоборот – как в танце, шаг навстречу, масленый взгляд, спешащий раздеть, лицо героя рекламных роликов… И голос – бездна, пропасть, глубина, из которой нет возврата и спасения от которой нет.
Наверное, ей стало бы страшно – она уже готова была закричать, бежать сломя голову, не ведая куда – лишь бы подальше от этого… Этого…
Не успела.
А потом это стало не нужно – что-то помогло ей.
Шелест невидимых крыльев, тепло и запах гостеприимного костра, звёзды падают в реку, на берегу которой ты и кто-то ещё, кто-то знакомый тысячу жизней…
- Хочешь, я подарю тебе птицу? – голос - словно протянутая поддержать, помочь рука. Надёжная, сильная, искренняя. Ни фальши, ни грима, ни помпезного шика, за которым – бездонная пустота…
Самодовольное лицо с экрана не перекосилось, не исказилось – никаких чувств. Остался лишь оскал – пустой, бесцветный, безвкусный и безмерно дорогой.
- Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, - намеренно сфальшивили испорченные собственной дороговизной динамики в почти пустой кинозал.
Наверное тот, второй, что оставался за спиной Ирины, неощутимо и незримо поддерживая её, улыбнулся. Так не улыбаются супермены с плакатов – так живут.
- Понял, - гадко ухмыльнулся плейбой. – Кина не будет, электричество кончилось… Но моё предложение в силе, красотка, - это уже непосредственное Ирине. – Я про Луну. Только захоти, - и он игриво щёлкнул пальцами.
Что-то липко плюхнулось в черноту сияющего капота, тут же растекшись поистине очаровательной звёздочкой. Небо над головой запело на тысячу голосов, обещая столько же новых звёзд.
Чернота взгляда вспыхнула на белизне экрана-лица. Ещё один рассерженный щелчок пальцами – и капот снова безнадёжно чист.
- Кстати, моя прелесть, - снисходительно, как золотой нищему, брошено из шикарного салона. – Знаешь, почему в вашем отдельно взятом городе до сих пор нет никаких катастроф, эпидемий и прочих радостей для журналистов?
Дверца плавно и практически беззвучно захлопнулась, но опущенное стекло не помешало услышать поддержанное змеиным шипением шин:
- Потому что я всё ещё оглядываюсь посмотреть, не оглянулась ли ты… Подумай о Луне, девочка моя.
Шипение сменилось шелестом, шелест – визгом, визг – рёвом – и машина скрылась из глаз. Только чёрные следы покрышек, подобные сброшенным змеиным шкурам.
- Кто он? – спросила Ирина.
- Бог из машины, - вздохнул чудак.
- Он ведь пошутил?
- Ты про Луну?
- Я про город!
Почему он выглядит виноватым? Почему его глаза – как у побитой хозяином собаки? Почему он качает головой?
- Он не шутил?!
- Хочешь, я…
- Да пошёл ты!..
Она бежала. Наверное, даже плакала. Наверняка…
А где-то горел костёр, и звёзды падали вниз, и в шалаше был рай, а у шалаша не было края…
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
Ей он так и не задал этот вопрос.
***
- Что станет с ними, с больными?..
А горы всё выше, а горы всё круче, и хочешь – не хочешь, а лезешь к вершине. Откуда ж ты взялся такой упорный, а, доктор? И куда ты так настойчиво стремишься?
- Лимпопо… Лимпопо…
А горы всё выше, а горы всё круче, и склоны покрыты нетающим снегом, и даже железное упорство ломается, соскальзывая по отвесным стенам – вниз, в бездонной кажущуюся пропасть. Возвращайся, доктор.
- Но что станет с ними, с больными?
Нелепая цепочка – седой человек зачем-то в белом халате поверх куцего пальто, собака, обезьяна и даже не пытающийся взлететь попугай – ползёт по ненадёжному льду. Вперёд и вверх, а там… А там нужно идти ещё дальше и ещё выше.
- Что, если я не дойду? Если в пути пропаду? Что станет с ними…
Скользит нога, и почти отвесный склон резво и весело бросается вверх, и окоченевшим пальцам не за что уцепиться, и гибель – вот она, улыбается глубокой расселиной под стёртыми подошвами…
Чья-то рука хватает за ворот белого халата, тянет вверх – и вот под ногами снова твердь, пусть и ненадежная, а не зловещая пустота многометровой высоты…
Снег скрипит – шаги удаляются. Куда же он, молчаливый спаситель? Снег скрипит… Вниз? Вверх?
- Спасибо, - хрипя, кричит вслед доктор.
Нет ответа, и скрип снега под уверенными шагами стих. Ушёл? Остановился?
- Хочешь, я подарю тебе птицу? – спросил откуда-то издали усталый голос.
А потом – шелест огромных крыльев, поднимающих на снежном склоне небольшую бурю, и громогласный клёкот…
Глаза доброго доктора слезятся под очками, мешая разглядеть огромных пернатых, на спинах которых могут свободно разместиться и три человека. Пусть будут орлы, - решают равнодушно утомленные глаза.
И сел на орла Айболит,
И одно только слово твердит:
Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо…
Горы, моря, непроходимые джунгли и бескрайние пустыни – всё осталось позади. И давно улетели огромные птицы, но осталось отразившимся от зеркально-ледяных вершин эхом:
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
- Хочу, - улыбается добрый доктор.
… И ставит, и ставит им градусники…
***
Собрание второй раз за этот беспокойный месяц было нарушено чужаком. Нежданный визитёр объявился сразу после начала. Внешний вид гостя однозначно характеризовало слово "лоск". Даже просто предположить наличие пылинки на безупречности его костюма либо на сияющем лаке туфель казалось кощунством. Впрочем, первые слова непринужденно и уверенно прошагавшего к трибуне посетителя именно кощунством и были:
- Вы верите в бога? Теперь вы можете узреть меня воочию! – и - нарочито раскинутые в открытом всему миру объятии руки. – Ну же! Алиллуйа!
Наверное, гость никогда не интересовался особенностями воззрений именно этого течения. Наверное, ему было всё равно. Наверное, он и впрямь был богом.
- Уже завтра я поведу праведников в светлое царствие моё! Готовы ли вы, братья и сёстры?
Наверное, они были возмущены. Наверное, они готовы были прогнать нечестивца или попытаться как-то урезонить его. Наверняка – но все они хором ответили:
- Да! – и могучий органный аккорд, каких никогда не издавала установленная в зале аппаратура, поплыл под сводом, переполняя уши, души…
- Готовы ли вы?!!
- Да!!!
Он вошёл через дверь в распахнутые настежь души, в раскрытые для хорового пения-моления рыты, в глаза, устремлённые на него-чужака, вдруг ставшего хозяином.
- Готовы ли?..
А мир вокруг отдельно взятого города сходил с ума, захлебываясь в море катастроф, сгорая во вспышках эпидемий, погибая в тысячах глобальных и локальных войн, рушась в буйстве стихий…
- Готовы ли вы? Царствие мое грядёт! Алиллуйя!
Царствие его, рождаемое в крови, боли и крике мира сегодняшнего, сияло ослепительными перспективами грядущего.
Осталась малость – этот отдельно взятый город…
- Знаешь, красавица, почему здесь всё до сих пор так… - театральное пощёлкивание пальцами, изображающее милую рассеянность и очаровательную забывчивость. – Спокойно? Хочешь, чтобы так было всегда?
И можно пошутить в ответ, бросив привычное:
- Я хочу Луну…
Но ведь он даст её – бросит огромный кусок неба с почти четырёхсоттысячекилометровой выси на землю, губя всё и вся…
- Я всё ещё оглядываюсь, не оглянулась ли ты… - самоуверенно ухмыляясь, напоминает он. Как о долге.
- Но почему я?!
- Всё идёт по кругу, милочка. Ты ведь помнишь, так было много раз. Так будет и теперь. Я жду твоего ответа.
- Нет!
Но он всё ещё ждёт. Изысканный соблазн спасения. Божественная иллюзия, собственная беспомощность.
Мир рушится – для тебя? Из-за тебя?
Что изменит твой ответ?
Но – иллюзия. Но – надежда. Но…
- Я всё ещё жду, красота. Именно тебя…
***
Его ждёт целый мир – от края до края. Мир ждал его многие сотни лет – и вот явился он, чтобы соединить вечным союзом Европу и Азию, связать их связью, что прочнее цепей и надёжней мостов. Этот мир будет его миром, будет им, а он будет миром.
Но мир ждал долго – и подождёт ещё немного.
Сейчас, прежде чем продолжится его великий поход, ему предстоит встреча с богом. С богом, который не хочет мира – его мира, единого мира.
- Как далеко до оазиса Сива? – спросил он у бритоголовых жрецов сдавшейся ему без боя страны пирамид.
- Ты не дойдёшь, - осмелился ответить один из священнослужителей. И хорошо, что осмелился – новому миру нужны отважные сердца.
- Почему же?
- Многие пробовали. Пятидесятитысячная армия Камбиза до сих пор бредёт через пески этой пустыни, и Аммон-Ра не спешит приветствовать их у врат своей обители.
- Что ж, я потороплю почтенного Аммон-Ра. А встречу Камбиза – передам ему твой привет.
Жрец улыбнулся – грустно улыбнулся, будто прощаясь с юным царём, освободившим страну от владычества персов.
А потом пустыня бросилась под ноги молодому басилевсу. Богу предстоит не самый приятный разговор…
- Проводники говорят, что потеряли ориентиры, - доложил утром переводчик.
- Пусть найдут, - беззаботно ответил царь. – За ночь стороны света едва ли успели поменяться местами.
Но проводники оказались бессильны, и совсем скоро их горестные вопли о неизбежном повторении судьбы камбизова воинства, огласили безводные просторы пустыни. Пески, словно издеваясь, перекатывались с места на место, подобные морским волнам, и раскалённое добела небо пугало горящие от зноя и попавших под веки песчинок глаза иллюзией нескольких солнц, пышущих невыносимым жаром с его оплавленного свода.
- Бог не желает видеть тебя! – кричали местные, взятые в проводники, причитая и плача.
- Бог просто боится, - упрямо отвечал царь. – Он боится, а значит мы на верном пути. Вперёд!
И они шли за ним, не зная и не имея иных ориентиров, кроме развевающегося пурпура плаща их молодого полководца.
День сменял ночь, и наоборот, и снова, и так было много раз. И уже неоднократно кто-то замечал то слева, то справа, то впереди, то за спиной бесконечную цепь изможденных воинов в персидских нарядах – давно погибшее войско Камбиза продолжало свой бесконечный путь к оазису Сива, на встречу с богом…
Когда пятидесятитысячная армада мертвецов показалась снова, заставив заскулить малодушных, трусливых и отчаявшихся, юный царь скомандовал атаку – и победил этот страх, страх смерти, шагающей рядом, развеяв его по ветру тучами безжизненного праха.
И пустыня снова была безлюдна и казалась бескрайней, и небольшой отряд безрассудного полководца брёл дальше - сквозь неизвестность, навстречу неизвестности…
- Мы давно должны были дойти, - равнодушно-бесцветным голосом произнёс сопровождавший отряд египетский жрец. – А теперь нам никогда не завершить этот путь.
Он упал лицом в песок, и заставить его подняться царь смог только силой. Но и у него сил оставалось всё меньше – едва ли их хватит на всех.
Песок. Сквозь пальцы, под одежду, под красные веки, под кожу… Даже по венам, кажется, вместо крови струится сухими струйками песок же.
- Я не сдамся… Меня ждёт мир…
Но мир мог и не дождаться.
Он появился утром, этот странный чужак – пришёл вместе с солнцем, с востока – навстречу обречённому отряду.
Сил и упрямства обнажить оружие достало только у царя – и в глазах приближающегося чужака он заметил уважение. И опустил меч.
- Кто ты?
Нет ответа – так же молчали мертвецы Камбиза, прежде чем стать дважды мертвецами. Хотя, нет – те не улыбались, оскалы высохших под безжалостным солнцем мумий не вселяли надежду, а этот…
- Хочешь, я подарю тебе птицу? – спросил он, одинаково легко понятый измождёнными македонянами и греками, финикийцами и египтянами. Одинаково понятый и непонятный одинаково всем.
Царь едва сдержался, чтобы не ударить пришельца, в бессмысленном вопросе которого ему почудилась насмешка. Но – удержался. А тот, снова улыбнувшись, указал рукой куда-то вверх.
Устремлённый в ту же сторону взгляд натолкнулся на чёрную точку – малую песчинку в океане кипящего неба. И песчинка, зацепившись за пристальный взгляд наблюдателя, приблизилась, выросла, приобрела очертания…
Ворон.
Сытая, сильная, довольная жизнью иссиня чёрная птица, крикнув пару раз, полетела куда-то… Вернулась. Снова…
- За ним!
И безжалостные пески оказались не в силах остановить опьянённых надеждой людей – а ворон всё вёл и вёл их через пекло пустыни…
А потом сначала в глаза, а после и под ноги бросилась радостная зелень оазиса Сива, и живительная влага коснулась пересохших губ…
- Где он?
- Кто, царь?
- Тот, кто подарил мне…
Спутники переглядывались недоуменно – никто не помнил появления чужака и тем более его исчезновения.
А из святилища навстречу юному завоевателю миров уже шёл покорный его непоколебимой воле старый бог, подобострастно бормоча:
- Радуйся, сын мой…
Царь ждал от бога иных слов, ждал, что тот спросит:
- Хочешь, я подарю тебе птицу?..
Но нет, этот – не тот.
Юного полководца ждал мир. Целый мир, его мир. Жаль только, что никто больше не спросит, улыбаясь:
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
***
Мир вокруг превратился в чередование катастроф, о которых давно перестали кричать погасшие экраны, онемевшие радиоприёмники, выбеленные отсутствием иных, кроме пугающих, новостей газеты.
И только здесь – в отдельно взятом городе…
- Что будет, если я скажу тебе "да"?
Хищной акулой изгибается терпеливо ожидающий у тротуара лимузин, продемонстрировав кровожадный оскал радиатора. Таким же оскалом украсилось лицо ожидающего у открытой дверцы.
- А чего ты хочешь? Хочешь Луну?
Щелчок холёными пальцами – и огромный шар, испещрённый бесчисленными кратерами, каждый из которых сейчас размером с небо, весь объятый пламенем противящейся непрошеному гостю атмосферы, опускается, кажется, к самым крышам многоэтажек центра. На миг всё вокруг зависает, не в силах разорваться меж силами двух притяжений сблизившихся небесных тел, чтобы через миг погибнуть меж сошедшимися молотом и наковальней планеты и её спутника.
- Нет!..
Всё снова стало как было, и в дневном небе пусто, и земля надёжно держит на себе, не давая упасть в рушащуюся высь.
- Всё будет так, как ты захочешь.
Чередование катастроф – не станет ли твоё "да" последней, самой страшной из них? Он обещает много, приторно улыбчивый "бог из машины" – и всё будет, как ты захочешь. Но что будет с тем, что было?
- А разве что-то было – до? – откровенно копаются в твоих мыслях чужие пальцы.
Его глаза уже напротив, а настойчиво сильные руки уже на твоей талии, и вырваться, выбраться едва ли удастся… Что же будет?
Мир рушится, плавится, крошится, рвётся – и всё, что у мира осталось – надежда на твоё "да"…
- Но почему я?
И пощёчиной бьёт белозубый ответ:
- А какая разница?
И смех. И…
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
У гитары рвутся струны, у палатки рвётся полог, у певца разорван рот, и окровавленная дыра извергает обожжённые слова:
- Хочешь, я подарю тебе птицу?..
И рвётся цепь холодного объятия, позволяя вырваться наружу…
Всё не так страшно, как представлялось, когда раздался спасительный голос. Нет никаких рваных струн и ртов. Просто сорван голос в попытке добраться до вас, окружённых ледяной стеной равнодушия и безумием агонизирующего мира. Но он добился, добрался, до…
- Ты достал меня, птичник! На этот раз всё будет так, как я хочу!
И – короткий удар. В лицо, в виновато-беспомощную улыбку…
Парень в ветровке падает, из разбитой губы течёт кровь. Всё-таки кровь…
Кажется, вокруг собрались зрители – бесчисленные, но невидимые, неразличимые – всё смешалось, стёрлось, подёрнулось тенью…
Парень в ветровке поднимается. Ветер вздымает полы куртки, превращая их в крылья, а его – в птицу…
Что там в руках у сияющего героя с рекламных щитов? Пистолет. Банальный револьвер из забытых вестернов.
Секунда тишины, которую никто не смеет нарушить. Вот-вот раздастся звук гитары – что-нибудь обжигающе мексиканское, с привкусом текилы, кактуса и поднятого ветром песка на пустынной улице…
Сейчас раздастся выстрел – и всё кончится. Сейчас, с первым жгучим перебором…
Но невидимая гитара, словно издеваясь над позирующим для затаивших дыхание зрителей лощёным пижоном, пожимающим рукоять старины Кольта, звенит расстроенным аккордом у костра – как здорово, что все мы…
Не терпя насмешки, грохочет выстрел…
Сейчас вылетит птичка…
Ветровка вспыхивает красным – точно напротив сердца.
- Хочешь?..
Неужели ты не чувствуешь, что он спрашивает именно тебя? Тебя…
- Хочу! Я хочу! Подари мне птицу!
Она успевает подхватить его прежде, чем тело коснулось готового расплавиться асфальта, но удержать сил уже не хватает, и приходится опуститься коленями на обжигающую черноту тротуара. А из алого пятна на куртке вырывается пламя – смеющийся язычок, дразнящее пёрышко… Не кровь – огонь. Один из прутьев хрупкой клетки разорван – ты свободна, птица.
Окрылённое пламя сердца взмывает в небо – новым, невозможным рассветом.
Хочешь, я подарю тебе птицу?
Птицу размером с небо?
Где в бездне размаха огромных крыльев
Беспокойное бьётся сердце –
Бьется на части…
***
Рассвет. Со всех сторон – горизонт, но сейчас это не важно, потому что у мира пока нет края. Но совсем скоро лучи вознёсшегося ввысь солнца коснутся самой дальней дали, излечат самые больные боли, утешат в самом горьком горе…
"Бог из машины", появившийся на сцене под грохот и в клубах дыма, не смог ничего изменить в действии – и исчез без следа. Только чёрные змеи-отпечатки взвизгнувших на прощание покрышек на умиротворённо остывающем асфальте.
Череда катастроф, как кадры перематываемой назад кинохроники, рванулась в обратную сторону. Вырастают из руин города, выздоравливают обречённые, возвращаются в одумавшиеся стволы пули, на глазах заживают раны земли и людей.
А в небе поют птицы…
***
- Ты ведь хочешь, чтобы было так? – спросил Он.
Палатка на берегу, костёр, звёзды в реке…
- Я хочу Луну, - засмеялась Она.
И Луна послушно выглянула из-за случайного облака.
- А хочешь, я подарю тебе птицу?
Синица в руке, рай в шалаше…
Так мало этого даже на двоих – пусть будет журавль в небе, а у рая не будет края. А шалаш? Пусть он стоит в раю.
И Он дарит Ей журавлей в небе. Соловьи и жаворонки наперебой спешили спеть им свои лучшие песни, а когда молчали птицы, они сгорали, касаясь друг друга, чтобы легендарными фениксами восстать из пепла для новой любви.
***
Кирюха глотнул пива, оглянулся на чуть отставшего другана Вована. Как раз по дороге мозолил глаза отгроханный Свидетелями Центр, вызывая законное возмущение ярого поборника национального единства…
И тут небо как-то особенно гадко каркнуло, неприятно напомнив о чём-то небывалом, заставив втянуть бритую голову в плечи. Но ничего непоправимого не произошло.
- Ты чё? – удивился ещё Вован.
- Хорошо, что коровы не летают, - невпопад ответил приятелю Кирюха, и, решительно повернув на сто восемьдесят, отправился домой.
Что-то скользнуло по асфальту под ногами опешившего малость Вована – огромная такая тень… И где-то тут же между ушами затеплилась прежде чуждая мысль начать новую жизнь…
Потому как, кто их знает, коров этих?
- Хочешь, я подарю тебе птицу? – спросит кто-то.
И мир изменится. А ты нет, прикинь, какой косяк?.. Поневоле ушами шевелить начнешь.
Он уже спрашивает.
Мир уже меняется.
"Арго" промчался меж плавучих скал, вслед за пущенной вперёд голубкой…
Гадкий утёнок увидел в зеркальной глади откровенно чистой воды прекрасного лебедя…
Собрала княгиня Ольга дань по три голубя и три воробья с каждого двора вероломных древлян…
Кукушка, забыв об усталости, обещает спросившим долгие годы…
Снесла курочка золотое яичко…
А мир всё меняется, послушный тому, кто однажды спросит у тебя:
- Хочешь, я подарю тебе птицу?
Спасибо за чтение
Вернуться к книге