Хищники

Глава 1

ХИЩНИКИ

– Новый к исполнению приступил, – преданным голосом cказал сморщенный старик.

– Очередной... – ухмыльнулся кряжи­стый бородатый мужчина в клетчатой рубахе. – Поживем – увидим. Ниче... – последнее словцо отрывисто со­скочило с его мясистых обветренных губ, как выплевыва­ется папироса, если заняты руки.

Старик подхихикнул:

– Конечно, Яков Петрович, вам все по силам! К воскресенью, стало быть, справлять снасть?

– Готовь, Ефимка. Будет, как условились.

Старик выскользнул из избы во двор с многочисленными постройками, сарайчика­ми, огляделся и, сгорбившись, поплелся в «берлогу», как сам Ефим называл свою бобылью хибару. Ефимка – старичок-дыря­вый кулачок, после смерти жены пристра­стился к зелью и враз подогнулся в коленях от нескладной жизни. То ли дело Яков Петрович! Основательный хозяин, рубль попусту не потратит, все в дом, в дом, а Ефимка – душа нараспашку, как жена ушла туда, откуда не возвращаются, денежки, которые и были, спустил, тю-тю его трудовой копеечке. Оста­лись Ефиму под старость только отекшие руки с потрескавшимися пальцами. Многое умели руки: крышу поправить, сла­дить баньку, сеть сплести. И сети выходили добротные, легкие, ячейка к ячейке. Всего-нaвceгo за поллитру – сетка-бредешок, а если потребна большая сеть, вполреки, то, шлепнув ладонью об ладонь, сходились на ящике.

Вот и сейчас заказ от Якова Петровича «сурьезный», на полмесяца работы, не до похмелья Ефимке. Яков Петрович не прощает заминки, скостит четверть цены за невыполненный в срок труд, а потом жди-дожидайся, когда очередной клиент подвернется. Не каждый ныне промышляет по-крупному. Яков Петрович никого не боится: с одним поговорит, с другим, кому надо леса подкинет, кого надо деньгой перешибет. Как стал заведовать пилорамой, так и выpoc посредь сельчан бугром, начальственной шишкой. А как же по-другому: кругом астраханская степь, хворостину и ту не сыщешь. Полагал, правда, Ефим, что на заказ произойдет отсрочка. Новый рыбнадзор – молодой парень вместо покладистого Порфирия появился в поселке, но, видно, и этого уже успели обломать. «Ах ты, власть и денежка кого хочешь подластят, а не хочешь – сомнут, перетрут, пережуют со смаком и сплюнут», – кумекал старик, семеня по деревенской улице.

Не ведал Ефим, сколько суетливой и ненужной мороки доставило Якову Петровичу назначение нового рыбинспектора. С прежним Яков Петрович ой как припеваючи жил. Пуглив был Порфирий. Когда взятки брал, пальцы тряслись и губы дрожали. С новым надо было еще в контакт войти, подладиться, подружиться. За каждым предыдущим инспектором грешок водился: пофигуристее бабенки, пачка красненьких или самое что ни на есть простое – хмельная обмывка пойманной в изобилии рыбы. А какой за молодым может быть грех – попробуй разбери!

Заезжал молодой инспектор с нарядом на пилораму за материалами, брал доски, чтобы старый запущенный дом, который с женой собирался обживать, где надо подлатать, а заодно поставить новую изгородь. Познакомился с ним Яков, по пустякам побалакали, а вот к волнующему Якова Петровича делу сразу так не перейдешь, пришлось к себе заманивать парня в гости.

– Тяжелехонько будет вам, молодой человек, обстраиваться, – посочувствовал он. – Кровля в избе худая... Ладно, ладно, поможем. Ты сразу-то к шабашникам не спеши, – перешел Яков для ближайшего знакомства на «ты». – Они куш сдерут и могут улепетнуть... Заходи ко мне вечерком. Я тебе мастеров из местных посоветую, а надо будет, и плотников дам из своего хозяйства... Сам родом откуда? Из Поволжья?

– Нет, бывший подмосквич из поселка Хотьково, – пошутил и коротко улыбнулся парень. – Рыбохозяйственный факультет в столице окончил, получил сюда распределение.

– Тем более! Желаемо знать деревенскую жизнь. Люди здесь волжские – в них склад душевный. Порядки передаются от отцов к сыновьям. Ну, парень ты, я вижу, хороший! – Яков Петрович добродушно, по-отцовски похлопал его по плечу. – Приживешься!

– Один я, конечно, не справлюсь с ремонтом.

– Заходь, заходь ко мне домой... Да, тебя, кстати, как звать?

– Виктор.

– Витюша, значит, – широко улыбнулся лицом Яков, а нутро подавилось брызжущим радостным смехом: зацепился-таки ноготком за ниточку разговора, теперь только дома узелок осталось затянуть. – Стало, до вечера, Витек. Буду ждать. Сам я когда-то в эту деревню перекочевывал из-под Сталинграда, знаю, как трудно обрастать хозяйством.

Распрощались как старые знакомые. Теперь Яков Петрович, ожидая Виктора, маялся недобрыми и скучными мыслями. Неторопливо ходил из угла в угол по широкой горнице, посматривал, как жена справляет ужин побогаче, обмозговывал, как бы это договориться, чтобы хотя бы прищуривал глаза рыбинспектор на его маленькие забавы. Если столкуются, там, глядишь, пойдет, как с Порфирушкой. Богатый выкуп мог заплатить Яков за рыбу: черная икра не переводилась; балычок бытовал в доме не только по праздникам, а самое главное, приторговывала жена Клава осетровым боком и икоркой по знакомым адресам в ближайших городах. Куш перепадал Якову Петровичу изрядный после каждого удачно проведенного простого дельца.

Вот только с новым напарником Ефимом Якову не совсем повезло. Сколько раз выручал Яков Ефима – халтуру подбрасывал, на выгодного заказчика выводил, а старик на третий день – где за так, а где в долг – пьяный. Верно говорят: «Луженная водкой глотка брюху не кормушка, башке не поводырь!» Не дает пока пропасть старику один Яков Петрович, только за счет него Ефим как-то держится. Начинал-то Яков с обычного тракториста, пахал с восхода до заката. Попробуй, упрекни в нетрудовых доходах. Умом, горбом мошну нажил и в какие-никакие начальники высунулся, хоть к пятидесяти годкам, а набрал силушку: и дети с машинами, квартирами, и сам не только с краюхой хлеба.

Думал так, вышагивая из угла в угол, Яков Петрович, а на душе не веселело. Тоскливо и муторно точил смердящий червячок.

Нет добра без худа. В прошлый сезон потерял Яков Петрович основного напарника, сгорел тот ни за понюшку. С кем и мог немного выговориться и поладить Яков, так это с ним – высоким чернобровым Омельченко. Парень был горячий. С начальством ладить не умел, вспылит почем зря и увольняется. Случай прибил его к берегу Якова Петровича. Среди многочисленных своих перелетов присел на пилораме, и теперь, как только замечал мало-мальский непорядок, несправедливость, ругательски начинал отношения выяснять. Может, этим понравился Якову – надоели ему тихонькие и скромненькие. А этот выглядел клювастым орлом! Пристрастил его Яков Петрович к рыбе, приохотил к ночной, тревожной, в боязливых шорохах рыбалке.

Не ожидал Яков Петрович, что однажды укроет от него Омельченко пойманного осетра и пойдет сбывать на базар. Вроде не жаден был, и Яков деньгами напарника не обижал. Черт парня, что ли, попутал? Сейчас времечко не то, что двадцать годков назад. Жестче стали порядки. Теперь на рынок носа не суй, вот и пропал, сгорел. Неимоверных страхов за свою шкуру тогда натерпелся Яков. Хорошо, что втолковал парню всю вину на себя взять: что одному срок отбывать, что вдвоем.

Придется теперь к рыбе Ефимку привлекать, хотя не хотелось старика в большое дело включать, а одному сеть не вытянуть. Лишь бы не болтнул где старый хрыч по дурацкой пьянке о промысле, а то и деловому хозяину придет черед крутить свой срок.

Заковырнулась было занозой мыслишка, что конец рыбалке выходит, да еще Ефимка новой сетью душу разбередил: «Стоит ли Якову Петровичу сеть вязать, не отложить ли заказец до лучших времен?» К запретному, к дармовому куску рот тянется – за уши не оттащишь, не может лишиться любимого дела Яков. Засосала его эта дьявольская зараза – рыбный промысел, попробуй откажись, когда недозволенный осетр сам плывет в руки, только подхватывай. «Ничего, и новый надзор не зорче старого, – успокаивал себя Яков Петрович, – и этот обломается, обтешется. Правда, говорит, некоторые из них, из молодых, дотошные пошли. Но ведь и бычки с упрямым норовом, пока им кольцо в ноздри не вденут, а там, глядишь, поутихнут, только знай окучивают созревших телок!»

– Клавка! Ты что, по миру, в тюрягу хочешь? Чего икру выставила?!

– Так старый-то надзор, бывалоча, без икорки рюмочку не пропускал. Я помышляла, ты скалякался!

– Столкуешься с ним! Он молодой еще, водкой и рыбкой не порченный. Вот черед выйдет, тогда угостишь стерлядкой, а щас только судака и леща, и то в меру, в меру...

Виктор пришел вместе с женой – юной, неумело подкрашенной, с бесхитростно-наивными глазами.

–Яков Петрович, – представился ей хозяин.

– Настя, – назвалась она. – Витя говорил, что вы поможете с домом. А мы уж не знали, что и делать. Спасибо вам!

– Благодарствовать будете после, – Яков почувствовал себя уверенно: к нему на поклон пришли, а не он просит, все складывается в его пользу.

– У нас на ремонт отложены деньги. Семьсот рублей, – Настя покраснела, подкрашенные московской тушью бархатистые ресницы запорхали. – Может быть, на первое время хватит?

«Да они дети, – подумал Яков, – а я, дурень, распсиховался. Только зря инспектор с женкой притащился, мужской разговор может не получиться».

– Ох, милочка, у кого нынче денег нет! Вот работников поди найди попробуй. Прохвосты! Деньгу отвалишь, а ни с чем останешься.

– Но вы обещали помочь! – Виктор забеспокоился, что накопленной суммы может не хватить.

– Коль Яков Петрович обязался, то не отступится. Так что не переживай... Давайте-ка к столу, – Яков хлебосольным жестом указал на обильную еду.

– К столу, к столу, – затараторила его Клавка. – Попробуйте, что Бог послал.

– Что вы... Мы только зашли договориться.

– У нас обычай обговаривать все за столом, – Яков подтолкнул Виктора, чокнулись рюмками.«А пить ты, браток, не умеешь, – он исподлобья глянул на парня, который, сморщившись, проглотил водку. – Какой же глупец тебя назначил на такое доходное место?»

Чем больше инспектор ел и чем дольше тянулось за разговором под звяканье тарелок время, тем тверже убеждался Яков: на простака нарвался, такому мозги заморочить проще, чем морковку выдернуть или репу запарить.

– Катер получил? – бросил будто невзначай Яков Петрович.

– Уже опробовал. Пускач только барахлит.

– Починим. Тут у всякого движок. Заместо машин катеров нахватали, в город по воде снуют. У меня самого от «газа» двигатель.

– Вот это да! За вами не угнаться! Может, одолжите катер, если потребуется?

– Ты ловить, что ль, кого собрался?! – Яков отмахнулся, будто прогнал назойливого комара. – Пустое! Здеся спокон веков браконьерничали. Неловленых браконьеров – что по урожаю арбузов. Да и что с того станет, коль мужик к празднику осетришку вытянет, в магазинах-то один консерв ржавый. Тьфу!..

– Я, Яков Петрович, не согласен. Осетровые – валюта государства, так сказать, рыбное золото. В рыбхозах малька разводят, средства тратят, а в реку пустят – и половину запланированного не наберут, если каждый утащит хотя бы по одному. Воровство это, самое настоящее жульничество, – Виктор разгорячился. – Нечестное дело! Если, как вы говорите, свеженькой рыбки хочется, то вот, – Виктор показал на стол, – ловите леща. Рыболовство у нас не запрещено – законное, порядочное.

– Ишь ты, распалился. Ты что думаешь, я за рыбу не радею, аль мне не жалостно, – Яков Петрович стукнул в грудь, – когда осетруха с порванным брюхом по течению плывет или валяется на берегу?!

Понял Яков: не вышло разговора, сам, как матерый осетр, в сеть попал, попробуй теперь выпутайся. Тут Якова Петровича осенило:

– Хочешь, место укажу, где браконьерничают? Потаенное, схоронное место, – Яков приглушенно, словно поперхнувшись, зашептал. – Только ты не выдай, а то порежет меня мужичье, как пить дать зарежут!

– Что вы, Яков Петрович, я сам найду, – Виктор испуганно посмотрел в красное потное лицо.

«Сробел! – подумалось Якову. – Ничего, обвыкай. Для меня польза. Страх – он зрение застилает, с перепугу верх низом кажется».

– Я сам о природе радею, непременно покажу. Завтра с утра плотников к тебе зашлю, а вечерком взведем лодчонку и поедем в то местечко. Должок мой. Ну, по рукам!..

Ночь пригоршнями рассыпала очень яркие звезды. И полноликая луна не спеша выползла над притихшим, затянутым белесой пеленой берегом. Приглушенно плещется в плавнях вода, лишь временами ее всхлипывающую говорливость перебивает пронзительный одинокий крик ночной птицы.

– Светло больно, – Ефимка поглядел на Якова Петровича. Тихо добавил. – Шибко рисково.

– Ниче, – отрывисто сказал Яков и медленно на веслах продвинулся на катере вдоль берега. – Витек наш нынче старый затон караулит. Пущай потешится, может, и словит кого пришлого! – оскалился в ухмылке.

– Оборотлив ты, Яков Петрович! А берданку пошто около себя держишь? Все-таки боязно?

– Мошку отпугивать! Лишку мошкары двуногой наплодилось на реке. Каждый вроде тебя, суется куда не треба, – огрызнулся Яков.

Наконец-то место, где река делает плавный поворот. Тьма, сгущенная туманом, совсем распалась, кажется, при яркой луне можно каждый чернявый волосок пересчитать на руках Якова или каждую Ефимову морщинку разглядеть. Побежала, натягиваясь, сеть за корму, Яков подгребал так, чтобы полукольцом-охватом замкнуть возможно большую поверхность реки. Когда вся сеть ушла с борта, катер причалил к песчаной косе.

Песок похрустел под ногами. Ефимка, чиркнув спичкой, прикурил самокрутку самосада. Хотел его Яков ругануть за непутевый огонек, потом передумал.

– Как, Яков Петрович, потянем? – Старик заметно волновался, козья ножка подрагивала в пальцах.

Яков вразвалочку подошел к воде, всмотрелся в полинялую темень и, вздохнув, чуть шевельнул губами:

– Дернем!

Взявшись за веревочный конец, перепахивая, как трактор, ногами рыхлый песок, потянул его в сторону.

– Ох, не поспеваю, Петрович, не поспеваю, – заохал Ефимка. – Тяжко!

– Крепись, старичье! Еще чуток остался. Тяни!

В глубине, не успев затянуться ячеями и веревками, ходила могучая рыба. Сеть тяжелела от ее стремительных рывков. Рыба несколько раз ударила хвостом, взлетела над водой и, с оглушительным хлопком шлепнувшись огромным белым телом, заметалась в надежно огороженной капроновыми путами пучине. Рывки рыбины придали старческим рукам энергии. Ефимка, скорчившись, не замечая впившихся в ладони веревок, потащил сеть. Немощные руки как будто помолодели.

Крупная рыба забилась на мелководье. Как закованный в кандалы узник, она уже не могла выбраться из вонзившихся в нее веревок. Они стесняли могучие движения, но дюжей мощи ее хватало на грузные подскоки, от которых, казалось, трещал стойкий надежный капрон.

– Бей ее, бей! – крикнул Яков, и мокрый Ефимка, схватив колотушку, стал дубасить по рыбьей голове, неуклюже падая после каждого удара.

– Ах ты, рухлядь!.. – Яков нехорошо выругался, отобрал колотушку и одним сокрушающим махом вбил ее в голову рыбе.

Но нельзя даже прицельным ударом разом убить осетра. Судорожно охаживал он хвостом воду, не давая подступиться к своей все еще живой и сильной плоти. Только вторым ударом Якову удалось оглушить рыбину. Осетр лихорадочно несколько раз поддал хвостом и стих.

Когда рыбину выволокли на берег и Ефимка вспорол ей брюхо, Яков, вспомнив сноровистого Омельченко, обронил:

– Жидок ты стал, Ефим. Хлюпкий.

– Так ведь и рыбина с меня ростом. Куда же с такой тягаться! – старик вел большой тесак по осетровому брюху. Выбрав мокрыми от слизи пальцами икру, перекладывая ее в ведро, ублаготворенно улыбнулся. – Хороша!

– Живей, – подгонял Яков. – Всего один попался. Еще на плесе поправее сеть кинем.

Неожиданно вдалеке, за излучиной, застрекотал катер. Ефим поднял испуганные глаза, прижал ладонь к уху:

– По стуку никак Порфирушкин катерок.

– Был Порфирушкин, теперь Витюшкин, – Яков в беспокойстве засновал у осетра. – Давай икру и рыбу в катер. Пошевеливайся! Уходить будем.

Старик засуматошился. Передал Якову тяжелое ведро, приподнял осетра за хвост, с трудом подтащил его, волоча по песку. Он собрался сворачивать сеть, но Яков, взведя мотор, прокричал:

– Черт с ней! Новую свяжешь! Ходу давай!

Ефим дернулся в замешательстве к разбросанной на мели сетке, но все же страх остаться на песчаной косе переборол жалость к своему рукомеслу, и старик, запыхавшись, вскочил в катер, перевернув ведро с икрой.

– У! Пентюх! – разозлился Яков, но тут же, как только двигатель ровно заработал, успокоился. Никогда еще мотор не подводил его. И на этот раз катер, развернувшись по дуге, ринулся к открытой воде. «Не подберешь, Витюшка, и чешуйку от рыбки! – промелькнуло у Якова в голове.

Тут что-то заскрежетало под кормой, корпус двигателя рвануло назад, он кашлянул с надрывом и заглох.

– Винт сеткой запутало! – заорал Ефимка, схватил весла, стал передавать их Якову, но было поздно.

Узкий луч от фары приближающегося катера появился из-за поворота, ощупал ярким светом излучины берега и, как приклеенный, остановился на застрявшей на мелководье лодке.

– Стой! – разбил ночную тишину голос инспектора.

Ефимка подхватил ведро, размахнулся.

– Не мельтеши! – удержал старика Яков. – Щас покалякаем по-своему. – Он развалился непринужденно на сиденье, спокойно дожидаясь рыбинспектора.

Ефим ничего не мог понять: то смазывай пятки, бросай сетку, скачи козликом через борт, лишь бы драпануть, а то жди-поджидай, когда с поличным возьмут. Старик озадаченно уставился на Якова: «Небось, и молодого подкупил!»

– Здорово, Витек! – прокричал Яков подплывающему. – Никак ловишь кого?

– А, это вы, Яков Петрович? – удивился Виктор. – Что вы здесь делаете?

– Вот надумали прогуляться по реченьке, да движок заглох. На буксир не возьмешь?

Катер с красной полосой на борту подплыл совсем близко.

Виктор увидел сжавшегося, вобравшего голову в плечи, так что только торчком выглядывала серая кепка, незнакомого старика и уверенно восседавшего, прищурившего хитрые глаза Якова Петровича. Заметил рыбинспектор и распластавшуюся на корме рядом со стариком выпотрошенную царь-рыбу. Яков, плутовато ухмыляясь, глазами-паучками посматривал на рыбинспектора.

– Ну как, на буксир подхватишь? – в словах Якова зазвучала угроза. – А то вот у дедушки на прогулке поясница разболелась! Вона, как скрючило.

– Вы, Яков Петрович, всегда это с собой на прогулку берете? – словно не замечая ехидства и злобы в голосе Якова, показал Виктор на ружье. – Не ожидал я от вас, Яков Петрович. Несолидно!

Инспектор заглушил двигатель и, перемешивая сапогами мутную воду, подошел к катеру. Не взглянув на ощерившегося Якова, он перенес к себе ведро с икрой.

– Пересаживайтесь ко мне, сейчас в гости к рыбохране поедем! – сказал Виктор.

Он опять приблизился к катеру, взял за жабры осетра, прижал холодную тушу к себе и, пошатнувшись под тяжестью, шагнул назад.

В Якове вскипела неудержимым взрывом черная злоба

– Брось рыбу! Брось! Брось, ежели не хочешь зла!

– Не пугайте, Яков Петрович! Не из пугливых!

– Ах ты!..

Эхо выстрела гулко разнеслось по воде и, пролетая мимо, запрыгало в ушах скорчившегося на корме Ефимки. Он открыл глаза. Молодой рыбинспектор продолжал делать большие, хлюпающие по воде шаги к катеру,будто не почувствовав выстрела. Ступил широко один раз, другой, третий, ноги его подогнулись, он споткнулся, делая последний шаг, и, не выпуская осетра, рухнул плашмя в воду.

– Ты что, ты что... Спятил?! – заорал Ефимка, плаксиво взвизгивая. – Пошто парня угубил?! Из-за рыбы! Будь она проклята! – он толкнул зажатое в руках Якова ружье. – Из-за рыбы! Из-за дерьма-то! – старик отвел кулак в сторону и неловко, как бьют бабы, ударил в застланные злым, сумасшедшим туманом глаза. – Душегуб!!!

Старый Ефимка не помнил, как тащил под мышки рыбинспектора, как перевалил тело через борт, как сумел завести двигатель краснополосого катера и понесся к городу, как в машине «скорой помощи» мчался к больнице, раскручивал бинты, помогая медсестре, делающей тут же, у носилок, перевязку. И только в голове, как наваждение, било горячей кровью в затылок: «Из-за рыбы! Из-за рыбы-то!»

...Яков после выстрела долго сидел не пошевельнувшись, прижав ладони к лицу. Не нужна была река, не нужен был катер, даже сам себе Яков стал каким-то ненужным, и мертвая рыба, валяющаяся неподалеку, помахивающая в такт щербатой волне большим хвостовым плавником, совсем была не нужна Якову Петровичу. Если он что и хотел, так это чтобы был с ним сейчас рядом Омельченко. Яков мысленно по черточкам вырисовывал в воображении его лицо: глаза с наглым кошачьим азартом в зрачках, твердый подбородок, выражающий непреклонную силу, – и вдруг будто наяву увидел добродушного, мягкого и потому незнакомого Омельченко. Тот улыбнулся, глядя на Якова веселыми спокойными глазами, и сказал с хрипотцой: «Эх, Яков Петрович! Не осетра я тогда на рынке пpодавал, а черную совесть. С себя грех счищал!»

Призрачное лицо Омельченко исказилось, как в кривом зеркале. Оно расплылось, приняло нереальные формы, заколыхалось жутким, бледным, фантастическим отражением в закрытых глазах Якова Петровича. Это было уже не лицо, а дикая удлиненная морда, похожая на осетровую. Послышался истошный, с надрывом смех Омельченко, когда он, как прежде, добивал колотушкой рыбу.

«Хры, хры... – гремело у Якова в ушах. Сквозь зловещий смех Омельченко-осетр выпихивал из себя. – Тебе, хозяин, я грех оставил. Проживешь пополам с грехом? Хры... А, хозяин? Зачем в паренька стрелял?»

Яков содрогнулся и открыл глаза. Где-то тревожно вскрикнула в последний перед зорькой час ночная птица, ее тягучий прерывистый крик разлетелся над тростниковыми плавнями. Яков всмотрелся в противоположный, начинающий просвечивать алой зарницей рассвета берег, в реку, плавно пeре6расывающую широкие воды. Наткнулся взглядом на выпотрошенную рыбу. Рука напряженно потянулась к упавшему под скамейку ружью. «Ведь я еще не жил! – пробуравила Якова мысль. – Отрывал от жизни послаще, поздоровше – и заглатывал. А пожить по-человечески не успел».

...После перезарядки ружья онемевший палец надавил спусковой крючок неспешно и лениво.

1984 год.