Хата не с краю

Глава 1

Елена Павловна Гребенкина, председательница уличного комитета, известная в народе как «десятихатка», а среди особенно язвительных детей войны — «нахбарнфюрер», явилась на собрание за сорок минут до назначенного срока.

Она вообще любила приходить раньше, чтобы нагреть место. Чтобы разложить бумажки. Чтобы все видели — тут человек работает, а не просто так значок на груди прицепил.

Пластиковый стол во дворе был накрыт клеёнкой с изображением усадебной идиллии, которую Гребенкина приволокла с президентских выборов до того, как в усадьбе нашли очередной золотой унитаз. Сейчас на идиллии покоилась пухлая папка с надписью «Работа прифронтовая», внутри которой обнаружились списки, диаграммы, графики повреждений, сценарии народных страданий по микрорайону и особо ценная фотография трансформаторной будки с дырой в боку.

Соседи подтягивались неохотно. Всего явилось человек семь, включая двух подростков, пришедших чисто поржать, и деда Михея, который всегда путал собрания с концертами к дню милиции.

Расположились кто где.

— Товарищи соседи! — начала Гребенкина и взмахнула рукой, будто не пластиковый стол был перед ней, а карта кукольного театра военных действий.

Тишина наступила мгновенно. Все знали: перебивать себе дороже. Запишет в шпионы. Уже троих записала, двое сами себя куда-то депортировали, а один до сих пор японский язык учит и щурится, чтобы соответствовать, и на собрания не ходит, ибо сидит в подполье.

— Мы уже столько лет живём в состоянии отражения коварной агрессии соседней державы. Страна напрягается. Воины воюют. Правители воруют... — она сделала паузу, поправила значок, — то есть работают в тяжелейших условиях. И всё это ради нашего спасения.

Дед Михей зевнул в кулак с изображением парашюта.

— Город страдает от террористических обстрелов. Там дом сожгли. Там ракета рухнула. Там беспилотник кружил-кружил, пока его героически не уронили в чей-то огород. Всем районом потом кирпичи к себе растаскивали — народ участвует, народ вовлечён!

— Так это ж, там взрывчатка могла остаться, — робко заметила Анна Яковлевна.

— А вы специалист? — немедленно уцепилась Гребенкина. — Вы эксперт по взрывчатке? Нет. И рыбу вы не глушите. Молчите уж.

Она подалась вперёд, стул жалобно скрипнул.

— А мы что? Окопались. Живём как на курорте. Только ночные фейерверки в окошко смотрим, если проснёмся.

— Это не фейерверки, Елена Павловна, это же работа ПВО…

— Не перебивайте старшего по участку! — рявкнула она так, что дед Михей вздрогнул и начал шарить по карманам в поисках программки концерта, нет ли там тяжёлого року.

Гребенкина выдержала паузу — артистическую, с намёком на запланированную трагедию. Достала из папки какую-то бумажку, потрясла ею в воздухе, хотя никто всё равно не разобрал ни цифр, ни подписей.

— Это неправильная гражданская позиция, — сказала она уже почти шёпотом, отчего сделалось ещё страшнее. — Это отрыв от общенациональной трагедии. Вот вы, Иван Иванович, что лично вы сделали, чтобы привлечь к своему дому вражескую технику и не дать ей упасть на позиции наших военных?

Иван Иванович поперхнулся на пустом месте.

— Я? А что я?

— Я вас спрашиваю.

— Так налог же… военный плачу. Регулярно выворачивают...

Гребенкина посмотрела на него как на нашкодившего первоклассника, который пытается доказать, что дважды два — пять, не три.

— Военный налог не считается! Это пассивное страдание. Налог — он для всех. А вы, Иван Иванович, обязаны пострадать активно и адресно. Чтобы в статистике — жирненько, с географической привязкой. Не летят они к вам? А почему?

Она развела руками, изображая вселенскую несправедливость.

— Вот по всем летят. По Петровке летят. По Заречному району летят. Даже по автовокзалу — и то прилетело, а там, между прочим, расписание пришлось переписывать от руки. А к вам — нет. Позор. Что у вас там — крыша спутниковыми антеннами не блестит? Фундамент не взрывоопасный? Производство дронов в сарае не налажено?

— Ну я не знаю…

— Подумайте. Поморгайте фонариком в небо. Обшейте крышу хоть по краям оцинковкой. Покрасьте гараж в ярко-красное. Воздушного змея с внуками запустите. Проявите инициативу, чёрт возьми! Иначе как мы выполним план?

Иван Иванович понурился так, что стало ясно — он уже мысленно мигает фонариком на сверкающей цинком крыше.

Гребенкина перевела дух и повернулась к женщине у забора.

— Анна Яковлевна! Вы могли бы своё бельё иногда оставлять на улице на ночь? Для привлечения враждебных БПЛА. Особенно белые простыни. И пододеяльники. Они заметнее с высоты, у меня есть информация от... неважно кого.

— Так дождь же, — растерянно проговорила Анна Яковлевна. — Всё ж мокнет. И вообще, соседи ругаются, что каждые выходные...

— У агрессора нет плохой погоды и выходных нет. И у нас не будет! — отрезала Гребенкина и сделала пометку в тетради. — А соседи пусть помолчат. Война войной, а бельё по расписанию. И вот ещё что, всех касается: покрасьте наконец свои крыши в цвета нашего флага. Вас же бомбить неинтересно. Маскируетесь под нейтралов, стыдно должно быть.

Она подняла палец — тот самый, которым обычно тыкала в списки должников.

— Кстати, о флагах. Я обошла дворы. Только у деда Михея с 1985-го красный развевается. Да какой там красный, он же выгорел давно, хоть капитулировать с ним иди. Где патриотизм, спрашивается? Где уважение к тем, кто на передовой и в столичном бункере? Нет, они там, понимаешь, воюют, а вы тут с выцветшими тряпками. Непорядок.

С заднего ряда, где сидели подростки, раздалось невнятное фырканье. Гребенкина не обернулась — запомнила. Запишет потом. Будет им отсрочка, когда подрастут, а как же... будет...

— А если всё-таки прилетит? — осторожно спросил дед Михей, который наконец сообразил, что это не тот концерт.

«Нахбарнфюрерша» посмотрела на старика с усталым терпением человека, который в сотый раз объясняет второкласснику, почему два плюс два не может быть пять, даже если очень хочется.

— Значит, не зря живём, — сказала она медленно, по слогам. — Значит, внесёте вклад в общую статистику. Значит, враг не прошёл мимо. Чего непонятного-то?

— А если опять в школу? — вдруг подал голос Иван Иванович, и в его тоне проступило что-то похожее на отчаянную решимость. — Школа-то вон за углом. Туда уже два раза… того.

Подростки мечтательно заулыбались. Гребенкина оживилась так стремительно, будто ей под стул кинули гранату.

— Вот именно! Почему школа должна выполнять план вместо вас? Почему каждый раз кто-то страдает, а вы сидите как сыр в масле? Там уже фасад два раза латали. Там комиссии приезжали, там отчётность, там дети, в конце концов! Из резервистов. У людей работа, показатели, план по воспитательной работе. Имейте совесть. А у вас что — теплицы блестят, грядки ухоженные, во дворе порядок — ну какой это вклад в оборону? Ну какой?

Она встала. Пластиковый стул отлетел в сторону, но никто не обратил внимания. Гребенкина была в патриотическом ударе.

— Я вам так скажу. Я по району смотрела. У нас план на этот месяц — двенадцать прилётов по жилому сектору. Двенадцать! А мы пока что на восьмом месте с двумя. Двумя, Карл... Нет, дедушка, не Маркс! И то одна трансформаторная будка — а её, между прочим, комиссия считать отказалась, потому что, видите ли, «объект инфраструктуры, а не жилой фонд». Отмазки. Одни отмазки.

Она захлопнула папку так, что фотография дырявой будки вылетела и упала к ногам Анны Яковлевны. Та наступила на нее ногой и потом забрала на память.

— Короче. Чтобы к концу недели план по агрессии против мирного населения был перевыполнен. А не как всегда. И не дай бог опять детсад, школа или, не приведи господь, военкомат вытянут показатели вместо ваших блестящих теплиц. У нас тут частный сектор или декоративный курорт?

Она поправила значок на груди — маленькую ленточку давно непонятного цвета, которую носила ещё со своего выпускного, когда её девственность... ах, это неважно...

И добавила уже почти по-домашнему, с той жутковатой лаской, от которой у Ивана Ивановича всегда холодело в пояснице:

— А кто будет саботировать, прятаться по подвалам и не давать врагу себя найти — в шпионы запишу. Так и знайте. У меня уже список есть. Пополняемый.

Гребенкина подхватила папку, чинно обошла стол и направилась к подъезду. На полпути обернулась:

— И не забудьте про фонарики. Сегодня же начинаем мигать в небо. Я проверю.

Двор безмолвствовал.

Иван Иванович допил остывший чай и почему-то посмотрел на небо. Вечерело. Анна Яковлевна прикидывала, выдержат ли простыни ещё одну ночь на улице. Дед Михей наконец нашёл в кармане кусочек леденца фабрики Кромского и задумчиво сунул его в рот. Подростки переглянулись и бесшумно исчезли — у них были другие планы на вечер, не связанные с миганием фонариками.

Над двором повисла тишина. А где-то вдалеке, словно по заказу, загрохотало — то ли гроза, то ли агрессоры и защитники уже начали выполнять свой план.

До конца недели оставалось ещё четыре дня. И Гребенкина умела ждать.