Харон

Глава 1

ЗАПИСИ ХАРОНА

Рассказ первый. Вергилий

Да, люди изменились.

Хотя, что тут лукавить: люди всегда менялись.

От века к веку, от тысячелетия к тысячелетию. Иногда даже быстрее. Бывает, человек успевает измениться за свою очень короткую жизнь. Правда, начало этой жизни и её течение мне наблюдать не приходилось.

Я встречал людей уже в конце.

Большую часть человеческих судеб узнавал либо со слов самих людей, которых мне доводилось переправлять в известном всем направлении, либо, что случалось не реже, со слов их родственников, которые рано или поздно тоже попадали ко мне в гости.

Работа у меня такая.

Недавно — по человеческому летоисчислению это было лет сто или двести назад, а может, немного больше — мне довелось поговорить с одним человеком. Пока мы занимались обычным для меня делом, он рассказал, что в прошлой жизни работал то ли психологом, то ли душевным лекарем.

Если честно, сколько я знаю людей, столько никак не могу до конца разобраться в их терминологии.

Впрочем, не совсем так.

Понимаю.

Но не до конца.

Вот, например, психолог.

Если я правильно понимаю, слово это означает что-то вроде «изучение души». Но при этом у людей существует вера, которую они почему-то упорно называют знанием, что никакого потустороннего мира не существует.

А если нет потустороннего мира, то, следовательно, нет и души.

Получается, психолог изучает то, чего, по мнению его же современников, не существует.

Изучать то, чего нет…

Гениально!

Но люди на этом не остановились.

В их двадцатом веке существовали целые государства, которые строили законы, идеологии и даже саму жизнь общества на убеждении, что ничего нет, кроме видимого мира.

А тех, кто с этим не соглашался, сажали в тюрьмы.

Иногда казнили.

Иногда убивали миллионами.

Вот это уже сверхгениально.

Ладно, ты сам веришь, что ничего, кроме видимого мира, не существует.

Но зачем же заставлять других верить в то же самое?

А если они упорствуют в своём неведении — сажать их в тюрьмы?

Убивать?

Убивать человека за то, что он не верит в отсутствие того, чего ты сам считаешь несуществующим…

Сверхгениально.

После этого они называют своих противников безумными.

Люди вообще любят давать друг другу определения.

Безумец.

Верующий.

Неверующий.

Грешник.

Праведник.

Герой.

Предатель.

Иногда один и тот же человек успевает побывать всем сразу.

За время моей работы я понял одну простую вещь: человек меняется гораздо быстрее, чем ему кажется.

И всё же люди — существа удивительные.

Не все, конечно.

Но среди них встречаются такие, с которыми действительно интересно разговаривать.

Особенно мне всегда нравились те, кто пытался понять мир.

Философы.

Учёные.

Писатели.

Поэты.

Даже некоторые безумцы.

Последних, правда, иногда бывает слишком много.

От людей пострадал и я сам.

Ну, возможно, я немного преувеличиваю.

Но, так сказать, попал под пристальное внимание общественности.

Особенно после того, как люди начали записывать истории обо мне.

Представления обо мне менялись на протяжении тысячелетий.

Меня называли по-разному.

Представляли по-разному.

Где-то я был чудовищем.

Где-то мрачным перевозчиком.

Где-то просто тенью, которая появляется перед человеком в последний момент.

Первыми из тех, кто оставил обо мне особенно много воспоминаний, были мои любимые греки.

Не только потому, что они первыми подробно заговорили обо мне.

Просто мне всегда нравились люди, которые умели не только есть, пить, размножаться и воевать.

Мне нравились те, кто задавал вопросы.

Зачем мы живём?

Что такое душа?

Что такое добро?

Что будет после смерти?

Почему существует мир?

Люди могли часами спорить над вопросами, ответы на которые иногда не знали даже сами задающие их.

И всё-таки мне это нравилось.

Хотя старина Вергилий немного — а может, даже много — подпортил мою репутацию.

Но обо всём по порядку.

---

Когда я впервые встретил Вергилия, он выглядел совсем не так, как я представлял себе человека, который должен был стать одним из величайших поэтов человечества.

Впрочем, я знал, кто передо мной.

Знал его жизнь.

Знал его произведение.

Знал, сколько сил он отдал своей поэме.

Знал и то, что перед смертью он хотел её уничтожить.

Он был болен.

Болезнь измотала его настолько, что первое время после смерти он почти не понимал, где находится.

Я стоял рядом и ждал.

Мне некуда было спешить.

В отличие от людей, у меня всегда достаточно времени.

Вергилий открыл глаза.

Посмотрел на меня.

И снова закрыл.

Я даже немного обиделся.

Всё-таки я — первое существо, которое встречает человек после того, как покидает бренный мир.

Можно было бы проявить хоть немного внимания.

Но, похоже, собственная поэма интересовала его больше.

Через некоторое время он снова открыл глаза.

Теперь взгляд был другим.

Он смотрел внимательнее.

В его глазах появилось узнавание.

Он медленно поднялся и спросил:

— Ты — Харон?

Я кивнул.

Он продолжал смотреть.

— Ты — перевозчик?

Вот тут мне снова стало немного обидно.

Но спорить я не стал.

В конце концов, это было не самое подходящее место для выяснения литературных разногласий.

Я снова кивнул.

Вергилий молчал.

Потом неожиданно сказал:

— Да… Насчёт тебя я ошибся.

Я усмехнулся.

— Благодарю тебя, о великий поэт.

Он не улыбнулся.

Не обиделся.

Даже не отреагировал.

И тогда я понял, что дело вовсе не во мне.

В его взгляде появилось беспокойство.

Не страх.

Именно беспокойство.

Он смотрел куда-то мимо меня, словно пытался увидеть то, чего я не мог ему показать.

А потом спросил:

— Они сожгли её?

Я не сразу понял, о чём он.

— Они уничтожили её, как я просил?

Теперь я понял.

Поэма.

Вот о чём он думал.

Не о смерти.

Не обо мне.

Не о неизвестном мире.

О своей книге.

Я видел за свою долгую жизнь тысячи людей, которые умирали, держась за деньги.

За дома.

За титулы.

За власть.

За свои драгоценности.

За тех, кого любили.

Но этот человек думал о том, что оставляет после себя.

И почему-то это меня тронуло.

Наверное, потому, что я впервые особенно ясно увидел одну странность человеческой природы.

Человек может бояться смерти.

Но ещё больше он иногда боится того, что после его смерти ничего не останется.

Я ответил:

— Нет.

Вергилий закрыл глаза.

— Нет…

Он повторил это почти беззвучно.

Я ждал.

Обычно после таких слов следовали крики.

Обвинения.

Требования.

Люди вообще не любят, когда всё происходит не так, как они задумали.

Но Вергилий молчал.

Потом открыл глаза и посмотрел на меня.

Я ожидал гнева.

Но его не было.

Только усталость.

И какая-то странная, почти незаметная улыбка.

— Я так и думал, — сказал он.

Я удивился.

— Тогда зачем просил их сжечь её?

Он долго молчал.

Потом ответил:

— Потому что иногда человек создаёт то, от чего уже не может отказаться.

Я запомнил эту фразу.

Прошли века.

А я её помню до сих пор.

Позже я встречал многих творцов.

Писателей.

Поэтов.

Художников.

Музыкантов.

Некоторые ненавидели свои произведения.

Некоторые уничтожали их.

Некоторые мечтали, чтобы после смерти никто не вспомнил их имени.

А некоторые хотели только одного — чтобы их помнили.

Странные существа эти люди.

Они создают то, чего раньше не существовало.

А потом страдают от собственного творения.

Я рассказал Вергилию, что его просьбу не выполнили.

Его поэма не была уничтожена.

Она пережила его.

Пережила людей, которых он знал.

Пережила войны.

Государства.

Империи.

Пережила языки, на которых её читали.

Пережила времена, когда люди почти забыли, что такое пергамент.

Вергилий слушал молча.

Я ожидал радости.

Но он лишь кивнул.

Будто где-то глубоко внутри всегда знал, что так и будет.

Наверное, именно поэтому он был великим поэтом.

Он слишком хорошо знал человеческую натуру.

После некоторого молчания Вергилий спросил:

— Ну, а что будет дальше?

Этот вопрос я слышал тысячи раз.

И от царей.

И от нищих.

И от тех, кто всю жизнь боялся смерти.

И от тех, кто утверждал, что смерти вообще не существует.

Каждый спрашивал одно и то же.

Что будет дальше?

Я не стал отвечать.

Просто показал рукой на свой челн.

Он мирно покачивался на тёмных водах Стикса.

Вергилий посмотрел на лодку.

Потом оглянулся.

Наверное, в последний раз.

Я не знаю, что он увидел.

Может быть, Рим.

Может быть, свой дом.

Может быть, собственную жизнь.

А может, ничего.

Он сделал шаг.

Потом ещё один.

И вошёл в лодку.

Я оттолкнулся от берега.

Стикс тихо разошёлся за кормой.

Вергилий молчал.

Я тоже.

Иногда людям не нужны слова.

Особенно великим людям.

Мы плыли.

Я смотрел на него и думал о странной человеческой способности.

Человек смертен.

Он живёт совсем недолго.

Но иногда то, что он создаёт, живёт гораздо дольше него.

Возможно, поэтому люди так боятся смерти.

Не потому, что хотят жить вечно.

А потому, что боятся исчезнуть бесследно.

Прошли века.

Потом тысячелетия.

Я встретил множество достойных людей.

Но Вергилий всегда оставался где-то отдельно от остальных.

Наверное, потому, что в последние минуты своей жизни он думал не о себе.

Он думал о том, что оставляет после себя.

---

А потом я начал записывать.

Не спрашивайте зачем.

Я и сам не знаю.

Может быть, мне стало скучно.

Может, захотелось развлечься.

А может, я тоже заразился человеческой болезнью.

Болезнью писателей.

Поэтов.

Историков.

Всех тех, кто не может просто прожить жизнь, а потом исчезнуть.

Им обязательно нужно что-нибудь оставить.

Слово.

Книгу.

Картину.

Музыку.

Имя.

Хотя бы несколько строк на старой бумаге.

Я всегда восхищался этими людьми.

Они брали несколько знаков на бумаге — и создавали целые миры.

Создавали людей, которых никогда не существовало.

Места, которых никогда не было.

Истории, которые переживали их самих.

Я всегда им завидовал.

Да.

Именно завидовал.

Потому что сам я творить не умею.

Не знаю почему.

Мне дана другая способность.

Я могу наблюдать.

Могу слушать.

Могу помнить.

Тысячелетиями я слышал последние слова людей.

Знал их страхи.

Их надежды.

Их сожаления.

Их маленькие тайны.

Я видел, как умирали цари.

И как умирали нищие.

Видел героев.

Видел трусов.

Видел святых.

Видел преступников.

Видел тех, кто всю жизнь верил в Бога.

И тех, кто до последнего утверждал, что Бога нет.

Передо мной все они становились одинаковыми.

Мёртвыми людьми.

И всё же каждый из них был отдельной историей.

Наверное, поэтому я и решил записывать.

Может быть, мне просто захотелось стать биографом человечества.

Рассказать историю отдельных людей.

А когда-нибудь — если хватит терпения — рассказать историю всего человеческого племени.

Впрочем…

Не уверен, что мне хватит терпения.

В конце концов, я всего лишь Харон.

Мне положено переправлять мёртвых через Стикс.

А не заниматься литературой.

Но раз уж начал…

Почему бы не продолжить?

Ведь у меня есть то, чего нет ни у одного человеческого писателя.

Время.

А значит, я могу не спешить.

И могу рассказать всё.

Или почти всё.

Посмотрим.

Следующий пассажир уже идёт.

А значит, пора заканчивать.

Увидимся.

Если, конечно, вам когда-нибудь доведётся попасть ко мне.