Гулливер Мценского уезда
Гулливер Мценского уезда
Глава 1. Мальчик на сопке
Ветер такой, что не слышно собственного голоса. Кирилл держится за отцовскую штанину. Если отпустить — унесёт. В семь лет во Владивостоке это знают все.
Отец стоит ровно, руки в карманах телогрейки. Смотрит на море. Кирилл смотрит снизу вверх. Шея затекает через минуту — когда смотришь на человека, который в три раза выше, у тебя запрокидывается голова, и позвонки трутся друг о друга. Он ещё не знает слова «позвонки», но чувствует, как внутри шеи что-то хрустит.
— Там Япония, — говорит отец. Голос низкий, ветер его не рвёт. — Там Корея. Там весь мир.
Кирилл не смотрит туда. Он смотрит на отцовскую куртку. Воротник поднят, и край воротника бьёт по щеке. Отцу всё равно. Отец смотрит на океан, и океан смотрит на отца. Они равны.
Пальцы отца торчат из карманов. Толстые, в чёрных трещинах. Ногти — широкие, жёлтые, как если бы их залили эпоксидной смолой и забыли. Кирилл ловит себя на том, что разглядывает отцовские руки уже пять минут. Ему не холодно. Потому что он смотрит на руки. Когда смотришь на такие руки, забываешь про холод.
Отец — мыс. Не человек. Камень, который вышел из воды и решил здесь стоять. Кирилл пробовал представить отца маленьким. Не получается. Отец всегда был таким. Дед, говорят, был низкий, мать в него. Но отец — в кого-то другого. В какого-то великана из легенд, которых никто не помнит.
Внизу, под сопкой, — город. Дома лепятся друг к другу, как гнёзда. Между ними — щели, в которых свистит воздух. Из порта тянет мазутом и солью. Сейнеры у причалов — ржавые, низкие. На фоне отца они кажутся игрушечными.
— Пап, а ты на сейнере выше всех?
Отец не отвечает. Смотрит туда, где серая вода встречается с серым небом. Там, говорят, линия горизонта. Кирилл её не видит. Для него небо и вода — одно. Отец, наверное, видит. У отца глаза как у баклана — внимательные, цепкие.
— Пап?
— Выше, — говорит отец не сразу. И добавляет: — На берегу тоже.
Кирилл перебирает пальцами грубую ткань штанины. Отец не отстраняется. Не гладит по голове. Просто стоит. И Кирилл стоит. Это главное — уметь стоять рядом с отцом и не ныть.
Стоят так с полчаса. Может, час. Ветер за это время успевает продуть куртку, штаны, кеды. Маленькому пяти минут хватит окоченеть, но Кирилл терпит. Потому что отец не уходит. Потому что если попроситься домой — он посмотрит вниз. Ничего не скажет. И этот взгляд будет давить на затылок всю дорогу домой.
Наконец отец разворачивается. Не говорит «пошли». Просто идёт, и Кирилл бежит за ним, потому что отцовский шаг — метр с копейками. Если не бежать, отстанешь, а отставать нельзя. Однажды он отстал — брёл по тропинке один, и ему казалось, что сопка сожрёт его. Гора, поросшая кустарником, с торчащими из земли камнями. Он тогда плакал. Больше никогда.
Тропинка идёт вдоль обрыва. С одной стороны — кусты с мелкими, жёсткими листьями. С другой — пустота, а внизу море. Кирилл старается идти со стороны кустов. Отец идёт с краю, и ему всё равно. Потому что отец не упадёт. Отец слишком тяжёлый, чтобы ветер мог его сдвинуть.
Дома — запах жареной рыбы. Мать у плиты, в фартуке, без косметики. У неё лицо усталое, как у всех жён моряков. Она сначала целует отца (тянется вверх, встаёт на цыпочки — ей шестьдесят пять метров, он почти сто девяносто два, разница как между Кириллом и комодом). Потом смотрит на сына.
— Ну как вы там? Не замёрз?
— Нормально, — говорит Кирилл.
Он не говорит, что у него сводит пальцы на ногах. Не говорит, что нос заложило так, что приходится дышать ртом. Не говорит, потому что мать начнёт жалеть. А жалеть нельзя. Отец не жалеет.
Отец скидывает телогрейку, садится к столу. Мать ставит перед ним тарелку — щи, густые, с мясом, со сметаной. Рыбу — отдельно, на второе. Чай в стакане, тёмный, как из портового буфета.
— На днях «Святой Пётр» заходил, — говорит отец. — Шкипер говорит, рыбы нет. Совсем нет.
— А ты что думаешь? — мать пододвигает хлеб.
— Думаю, шкипер прав. Пора сейнер продавать.
Мать молчит. Кирилл жуёт рыбу. Он не понимает, что значит «сейнер продавать». Для него сейнер — это продолжение отца. Если продать сейнер, отец перестанет быть отцом. Но он не говорит этого вслух.
После ужина мать берёт карандаш.
— Иди сюда, богатырь.
Она ставит его к косяку. Он прижимается пятками к полу, затылком — к притолоке. Дышит через нос. Не высовывает язык, не глотает — надо стоять ровно, как отец на палубе.
Мать чертит чёрточку. Потом отходит, щурится.
— О, на два сантиметра выше. Растёшь.
Кирилл смотрит на косяк. Там уже четыре чёрточки. Первая — давно, когда он только пошёл в школу. Вторая — через полгода. Третья — ещё через полгода. Четвёртая — сегодня. Каждая чуть выше предыдущей. Два сантиметра. Маленький скачок.
Он трогает новую чёрточку пальцем. Она шершавая, графит впился в дерево.
— Мам, а ты отца мерила?
— Зачем? И так видно.
— А я вырасту как отец?
Мать улыбается. Кирилл видит, что она хочет сказать «да». Но она говорит:
— А кто тебя знает. В деда — в моего отца — пойдёшь, в меня. Невелики мы.
Кирилл замирает. В деда. В мать. Он знает деда только по фотографиям. Метр шестьдесят, не больше. Бабка ещё ниже. Он никогда не думал об этом. Он всегда думал, что растёт в отца.
Ложится спать. Мать выключает свет. За окном воет ветер, и старые рамы дребезжат. Где-то в порту гудит сейнер — длинный, низкий гудок, который прошивает туман. Кирилл вытягивает ноги. Пальцы сводит — не замёрз, это от усталости. Он трогает пяткой ножку кровати. Кровать маленькая, детская. Его ноги почти достают до конца.
Он закрывает глаза и думает: я вырасту. Я буду выше всех. Я обгоню отца. Я встану на сопке и буду смотреть на море, а он будет смотреть снизу вверх на меня.
Картинка не складывается. Отец не может смотреть снизу вверх. Отец всегда сверху.
Он переворачивается на живот. Прячет лицо в подушку. Дышит тяжёлым, нагретым воздухом, пока не засыпает.
---
За ужином, когда Кирилл уже в кровати, мать говорит отцу:
— Видел, какой у нас богатырь растёт?
Отец доедает щи. Хлебает громко, по-мужски.
— Роман, — мать ждёт.
Отец поднимает глаза.
— Угу.
В этом «угу» нет ничего. Ни подтверждения, ни отрицания. Просто звук, чтобы отстали.
— Я сегодня мерила — на два сантиметра выше. В папу пойдёт, в тебя.
Отец смотрит в тарелку. Он знает, что не пойдёт. Он видит, какой у мальчика разворот плеч, какая форма черепа, какие ноги — короткие, с низким подъёмом. Он видел сотни мальчишек на причалах. Одни вырастают в капитанов, другие — нет.
— Молчишь, — мать вздыхает. — Ну и молчи.
Она убирает тарелки. Звякает посудой.
Отец сидит, смотрит в окно. Там темно. Света нет — электричество отключили. Только керосиновая лампа на столе бросает жёлтые круги на стены.
Он думает о сейнере. О том, что рыбы нет. О том, что команда пьёт. О том, что ему скоро пятьдесят, а он всё ходит в море как двадцать лет назад, только сил меньше и спина болит. О мальчике он не думает. Мальчик вырастет или не вырастет — какая разница. Он вырос. И ничего, живёт.
---
Утром Кирилл просыпается от грохота. Дверь хлопает — отец уходит. Шаги на лестнице: бух, бух, бух. Дом содрогается. Кирилл лежит, смотрит в потолок. Там трещина — тянется от лампы к углу, как молния на карте.
Он ждёт, пока шаги стихнут. Потом встаёт.
В коридоре холодно — отопление не работает, или работает, но плохо. Он в одних трусах и майке, но ему всё равно. Он подходит к косяку.
Становится прямо. Пятки сжаты. Затылок — к дереву. Вытягивается так, что лопатки выгибаются, а живот втягивается. Задирает правую руку, нащупывает вчерашнюю чёрточку.
Не достаёт.
Он щупает пальцами — сначала мягко, потом сильнее, как будто можно отодрать графит и придвинуть его ближе. Чёрточка выше пальцев на полсантиметра. Может, на сантиметр. Не достать.
Он смотрит на свои пальцы. Короткие пальцы. Не отцовские.
Стоит ещё минуту. Потом медленно оседает. Плечи опускаются, и ему становится холодно — сразу, как будто только сейчас включили вентилятор.
Он идёт на кухню. Мать наливает кашу — рисовую, жидкую, с маслом.
— Что не спишь? Рано ещё.
— Мам, я правда вырос?
— Правда. Я же мерила.
Она говорит это быстро, машинально. У неё голова другим занята — отец ушёл, наверное, поругались или не поругались, а просто так — пустота. Кирилл видит: мать не смотрит на него. Она смотрит в окно, где за занавеской мутнеет серое утро.
— А ты правильно измерила?
Мать поворачивается. Смотрит теперь — внимательно, чуть испуганно.
— Что значит правильно? Как всегда.
Кирилл молчит. Ест кашу. Она тёплая, почти горячая, но не сладкая — сахара мало, экономили.
За окном сопка. Та самая. Чёрный силуэт на сером небе. Без отца она просто гора. Кусты, камни, тропинка. На такой горе можно жить — и не заметить.
Отец сегодня, наверное, в порту. Смотрит на сейнер. Решает, продавать или не продавать. Может, поднимет глаза на сопку. Может, вспомнит, как вчера стоял там с сыном. Может, не вспомнит.
Кирилл проглатывает последнюю ложку. Встаёт из-за стола.
— Я одеваться.
— Иди, — мать уже не смотрит. Она снова ушла в себя.
Он идёт в комнату, садится на кровать. Смотрит на дверной косяк. Видит чёрточки. Четыре штуки. Все разные. Первая — низко. Вторая — чуть выше. Третья — ещё выше. Четвёртая — почти на уровне его носа, если стоять нормально, не вытягиваясь.
Он знает, что та, четвёртая, нарисована чуть выше, чем нужно. Просто так. Чтобы он радовался.
Он не злится. Он слишком маленький, чтобы злиться на мать. Он надевает штаны, свитер, кеды. Идёт к выходу.
На лестнице останавливается. Смотрит на ступеньки. Отец их продавил — доски прогнулись, и в середине каждой ступеньки — ямка. Кирилл ставит свою ногу. Нога уходит в сторону, потому что его след не совпадает с отцовским. Отец ступает широко, прямо. Кирилл ступает носками внутрь.
Он выходит на улицу. Ветер бьёт в лицо сразу — сильный, порывистый. Сопка впереди. Он не пойдёт туда сегодня. Без отца неинтересно.
Он идёт к порту. Не потому что хочет увидеть отца. Просто туда все идут. Маленький мальчик, который идёт смотреть на корабли. Их много, таких мальчиков. Только у других отцы не метра девяносто два. У других отцы просто люди.
Кирилл идёт, сунув руки в карманы. Ветер срывает с него кепку, он ловит её на лету — поймал, молодец. Шустрый. Все говорят, что он шустрый. «Быстрый, хваткий, на лету всё схватывает». Он не хочет быть шустрым. Он хочет быть большим.
Но большому не нужно ловить кепку. Большой просто не надевает кепку, когда ветер.
Он идёт дальше. Город просыпается. Где-то гремят ворота гаража, заводится двигатель — дизель, японский, праворульный. Где-то женщина кричит на ребёнка. Где-то чайки дерутся над мусорным баком.
Кирилл идёт, считает шаги. Раз, два, три — до угла. Четыре, пять, шесть — до столба. Семь, восемь, девять — до лужи, в которую лучше не наступать.
Он думает: сегодня вечером он снова встанет к косяку. Только не мать, а он сам. Он достанет карандаш, посмотрит на отметку, которую она сделала. И проведёт свою. Рядом. Ниже. Честную.
Потом сотрёт её и оставит материнскую. Чтобы она не расстраивалась.
Потому что она не виновата. Она просто хочет, чтобы он был большим. Сильнее, чем она может.
---
Кирилл доходит до порта. Сейнеров много. Он ищет отцовский — «Горизонт». Находит. Чёрный борт, ржавая ватерлиния, имя выцвело.
Отец стоит на палубе, о чём-то говорит с механиком. Кирилл смотрит из-за контейнера. Отец не замечает его. Он повёрнут боком, и видно, как он переваливается с ноги на ногу — морская привычка, когда качает, даже на твёрдой земле.
Кирилл стоит, смотрит. Отец большой. Огромный. Если подойти, нужно будет задирать голову. Если заговорить — нужно кричать, чтобы перекрыть ветер. Он не подходит.
Разворачивается и идёт обратно.
Дома мать стирает. Руки в мыльной воде, локти голые, на плече — полотенце.
— Гулял? — спрашивает.
— Да.
— Ну иди, уроки сделай.
Он идёт, садится за стол. Открывает тетрадь. Пишет палочки, крючки, буквы. Ручка скрипит.
Из кухни доносится: «Вырастет ещё, не торопите время».
Кому она это говорит? Ей никто не отвечает.
Кирилл пишет дальше. Палочка, палочка, крючок. Ровно, аккуратно. Он всё делает аккуратно. Потому что если не делать аккуратно, кто тогда будет делать? Отец? Отец чинит сети и пьёт чай. Он не пишет палочки.
Вечером, перед сном, Кирилл идёт в коридор. Достаёт из ящика стола карандаш — простой, огрызок, заточенный с одной стороны. Становится к косяку.
Стоит ровно, не вытягиваясь. Как есть. Пятки вместе, затылок к дереву.
Проводит чёрточку.
Ниже материнской. На полсантиметра. Может, на сантиметр.
Смотрит на две чёрточки — свою и мамину. Потом пальцем стирает свою. Графит размазывается, оставляет серое пятно. Он трёт сильнее, пока почти не исчезает.
Материнская остаётся. Чёткая, глубокая. Карандаш был острее.
Кирилл убирает карандаш. Идёт в постель.
Закрывает глаза. Слышит, как в порту гудит сейнер. Длинный, низкий гудок — отец уходит в море. Или возвращается. Кирилл не знает, как отличить.
Он думает: когда вырасту, научусь отличить.
---
Глава 2. Ростомер
Кириллу тринадцать. Школа на Второй Речке — трёхэтажное здание с облупившейся штукатуркой. Из подвала тянет хлоркой, из столовой — переваренной капустой. Запахи смешиваются в коридорах, и к концу дня к ним привыкаешь, перестаёшь замечать.
Медосмотр раз в год. Назначили на вторник, после третьего урока. Мальчишек выстроили в коридоре. Раздеться до трусов. В коридоре холодно — батареи еле тёплые, окна щелят. Кто-то ёжится, трёт плечи ладонями. Кто-то, наоборот, выпячивает грудь — посмотрите, мол, какие бицепсы.
Хохочут, толкаются. Меряются плечами. Пишут друг другу на спинах мелом, пока медсестра не видит.
Полгода назад многие были ниже Кирилла. Теперь он смотрит на них снизу вверх. Голоса трещат, ломаются, адамовы яблоки у некоторых ходят ходуном. У Кирилла голос ещё детский, и кадыка нет. Он держит рот закрытым.
— Глебов Кирилл.
Заходит в кабинет. На стене — ростомер. Деревянная планка, покрашенная белой краской, с чёткими сантиметровыми делениями. Краска облупилась по краям, но цифры видны.
— На весы.
Встаёт на весы. Стрелка дёргается, останавливается. Медсестра записывает.
— Теперь к стенке. Пятки вместе, носки врозь.
Прижимается к планке. Затылок, лопатки, ягодицы, пятки — четыре точки касания. Голову держит прямо, не задирает, не опускает. Взгляд — строго перед собой.
Медсестра опускает металлическую планку сверху. Планка касается макушки. Не больно, просто тяжело.
— Сто шестьдесят два.
Она записывает в карту. Механическим голосом, не глядя. Сто шестьдесят два, рост, вес, группа здоровья — всё по шаблону.
— Одевайся.
Кирилл одевается. Пуговицы, свитер, штаны. Ремень застёгивает на последнюю дырочку — тот же, что год назад.
Выходит в коридор. Мальчишки смотрят.
— Ну чё, Глебов, сколько?
Он молчит. Идёт мимо.
Лерка Иванова, высокая, прыщавая, с длинной косой, сидит на подоконнике. У неё ноги почти до пола. Она смотрит на него сверху.
— Ой, маленький какой.
Кто-то хихикает. Кирилл не оборачивается.
Он идёт к выходу. Ступеньки высокие — приходится шагать шире, чем хочется. Перила на уровне пояса, как в детском саду.
Двери на улицу открываются с грохотом — тяжёлые, со стеклянными вставками, заклеенными полосами газетной бумаги. Свежий воздух бьёт в лицо. Ветер с залива — всегда ветер, всегда холодный.
Он идёт через порт. Любит этот путь. Мимо сейнеров, мимо складов, мимо портальных кранов — ржавых, похожих на жирафов. Воздух здесь другой, не школьный. Пахнет соляркой, мазутом, мокрыми канатами, рыбой. Пахнет отцом.
На причале разгружают траулер. Ящики с навагой, лёд, крик. Бригадир в брезентовой куртке орёт на мужиков. Мат такой, что Кирилл слышит через полпричала.
Один мужик — маленький, щуплый, в телогрейке на два размера больше — несёт ящик. Ступает по мокрому бетону, скользит. Ящик вылетает из рук, падает, рыба летит в разные стороны. Серая, ещё живая, трепыхается в грязи.
— Руки из жопы! — орёт бригадир. — Шевелись, заморозишь товар!
Щуплый падает на колени. Собирает рыбу в грязную воду. Ледяная крошка и песок налипают на чешую. Кирилл смотрит на его спину — согнутую, в мокрой телогрейке.
Мужику лет сорок. Может, сорок пять. Ростом как Кирилл сейчас. Может, даже ниже.
Он смотрит, как мужик поднимает ящик — с трудом, согнувшись, поднатужившись. Бригадир стоит над ним, продолжает орать. Щуплый молчит. Не огрызается. Всё равно.
Кирилл отворачивается и ускоряет шаг.
Он идёт быстро, почти бежит, но не может убежать от того, что увидел. Этот мужик на причале — он тоже был чьим-то сыном. Тоже мерил рост у косяка. Тоже верил, что вытянется. И не вытянулся.
Кирилл останавливается. Ветер бьёт в спину. Он смотрит на свои ботинки — разношенные, с толстой подошвой. Мать купила их на размер больше, чтобы нога росла. Нога не растёт. Ботинки хлюпают на пятках, когда идёшь. Он сжимает пальцы — нога внутри скользит.
В порту гудит сейнер. Низкий, долгий гудок. Кто-то уходит в море. Кто-то возвращается. Кирилл идёт дальше, не оборачиваясь.
---
Дома — тихо. Мать на работе. Отец в море. Коридор пустой, и половицы не скрипят под чужими ногами.
Он снимает ботинки. Ставит их к стенке — рядом с отцовскими сапогами, которые стоят здесь постоянно, даже когда отец в плавании. Сапоги огромные, сорок шестого размера, с растоптанными голенищами. Кирилловы ботинки рядом с ними — как кораблик рядом с танкером.
Он идёт к косяку. Тот же самый дверной косяк в коридоре. Мать теперь отмечает рост редко — раз в полгода. Говорит, что незачем, и так видно. На самом деле ей нечего отмечать.
Чёрточки сбились в тесную кучу. Первые — детские, разрыв между ними по два-три сантиметра. Потом разрывы стали меньше. Последние три отметки почти не отрываются друг от друга, как частокол.
Кирилл встаёт к косяку. Привычно: пятки вместе, лопатки к дереву, затылок касается притолоки. Голову прямо, не задирать, не тянуться. Честно.
Задирает правую руку. Нащупывает пальцем за головой верхнюю отметку. Ноготь упирается в графит. Макушка — ровно на уровне. Не выше. Не ниже. Точно.
Он стоит так минуту. Потом убирает руку.
Смотрит на чёрточки. Если провести пальцем снизу вверх по косяку — от первой до последней, — ладонь проходит всего сантиметров пятнадцать. За тринадцать лет. Пятнадцать сантиметров.
Он думает: в следующем году будет на сантиметр больше. Потом ещё на сантиметр. Потом ноль целых пять десятых. Потом ничего. Потом старуха с косой.
Он смеётся. Коротко, одними ноздрями. Потом идёт в ванную.
Закрывается на задвижку. Встаёт перед зеркалом. Снимает свитер, вешает на крючок. Смотрит.
Руки тонкие, мышц почти нет. Грудь плоская, рёбра проступают, если вдохнуть поглубже. Ключицы торчат, как у птицы. Лицо — детское, глаза большие, губы пухлые. Ни одного волоска — под мышками ещё нет, на лице тем более. Он похож на мальчика из младшей школы. Если бы не рост, можно было бы дать десять лет.
Он поворачивается боком. Потом спиной. Потом снова лицом.
В этих глазах — ничего. Ни страха, ни злости. Пусто. Как в портовой луже после дождя, когда ветер стих и вода застыла.
Открывает кран. Пускает холодную воду. Подставляет ладони — течёт между пальцев. Пальцы короткие, ногти маленькие, форма ногтевой пластины круглая, детская. Не отцовские. У отца ногти квадратные, широкие, с чёрными каёмками от мазута, который не отмывается годами.
Закрывает кран. Вытирает руки. Одевается.
Идёт в комнату. Садится за стол. Учебники открыты — алгебра, квадратные уравнения. Он решает их быстро, почти не глядя. Голова работает. Голова — единственное, что работает безотказно. Дискриминант, корни, парабола. Всё складывается.
Стол низкий. Колени упираются в столешницу, если сесть прямо. Он сутулится.
---
Вечером мать возвращается с работы. Снимает пальто, вешает в коридоре. Смотрит на него, потом на косяк.
— Мерился сегодня?
— В школе мерили.
— Сколько?
— Сто шестьдесят два.
Мать молчит. Секунду. Две. Потом улыбается. У неё улыбка мягкая, чуть виноватая. Она всегда так улыбается, когда не знает, что сказать.
— Ничего, вытянешься, — говорит. — Поздний ты. Я твоего деда помню — он только в армии расти начал. До армии маленький был, а пришёл — во!..
Она показывает рукой примерно на уровень своего подбородка. Это метр шестьдесят. Может, шестьдесят два. В армии дед не вырос. Дед умер низким. Кирилл знает это по фотографиям.
— Отец твой в твои годы тоже мелким был, — продолжает мать. — Я у свекрови спрашивала. Он поздно пошёл в рост. А потом как дал — до девяносто второго.
Она врёт. Или хочет верить. Кирилл не знает, что хуже.
Он не говорит, что знает про отца. Знает, что отец в тринадцать уже таскал мешки на причале, работал грузчиком, получал взрослую зарплату. Знает, что отец никогда не был мелким. Знает, что мать говорит это, потому что не может признать: она выбрала великана и родила карлика.
Он смотрит в учебник.
— Ты поешь сначала, — говорит мать. — Гречка с котлетой.
Он идёт на кухню. Ест молча. Гречка сухая, котлета подгоревшая с одной стороны. Мать сидит напротив, смотрит. Она всегда смотрит, когда он ест. Как будто боится, что он исчезнет, если отведёт взгляд.
После ужина он моет посуду. Вода тёплая, руки краснеют. Он трёт тарелку губкой, медленно, тщательно. Потом вытирает, ставит в сушилку.
Мать в коридоре. Он слышит, как она гладит его куртку. Утюг шипит, водичка капает. Она что-то напевает — старую песню про море, про дальний поход. Кирилл стоит в дверях, смотрит на неё. Спина у неё узкая, плечи опущены. Ей сорок четыре, а выглядит на пятьдесят.
Он идёт в свою комнату. Ложится на кровать. Смотрит в потолок.
Трещина. От лампы до угла. В детстве она казалась бездонной пропастью, трещиной в земной коре, куда можно провалиться и не вылезти. Теперь он знает: сорок сантиметров. Можно измерить рулеткой. И не страшно. Всё в этой комнате перестало быть страшным. Кровать, из которой он скоро вырастет — в прямом смысле, потому что ноги почти достают до спинки. Стол, за которым он сидит согнувшись. Полки, куда он достаёт без табуретки.
Ничего не страшно. Потому что он измерил всё. Он знает точные цифры.
Рост — сто шестьдесят два. Размер ноги — тридцать девятый. Вес — сорок три килограмма. Длина стопы от пятки до большого пальца — двадцать четыре сантиметра. Размах рук — сто шестьдесят. Чуть меньше роста. Это значит, что он короткорукий. Такая особенность. Нелепая.
Цифры. Он собирает их, как коллекцию.
---
Ночью он не спит. Лежит, смотрит в потолок. Где-то в порту гудит сейнер. Длинный, низкий гудок — прошивает туман, заходит в открытое окно, растекается по комнате. Кирилл закрывает глаза.
Под веками — отец на причале. Огромный, в робе, пропахший соляркой. Ветер, чайки, крик лебёдки. И маленький мальчик, который идёт сзади, перебирая ногами, чтобы не отстать. Шаг отца — метр, сына — полметра. Два шага на один. Всегда.
Кирилл открывает глаза. Садится на кровати. Смотрит на свои руки — бледные пятна в темноте.
Встаёт. Идёт на кухню. Включает свет. Свет лампы — жёлтый, тусклый, потому что лампочка всего на шестьдесят ватт, а больше не вкрутить — проводка старая.
Открывает холодильник. Там ничего. Хлеб, масло, молоко. Закрывает.
Идёт в свою комнату. Лезет под кровать. Достаёт коробку из-под обуви — старую, стёртую, с размокшим картоном. Открывает.
Внутри — коробка с кальцием. «Кальция глюконат». Он купил её в аптеке вчера. Стоял у витрины, смотрел на витамины. «Кальций Д3 никомед», «Кальций-актив», «Рост-норма». Взял самый дешёвый — глюконат. Денег хватило. Копил на магнитофон, но магнитофон подождёт. Магнитофонами рост не меряют.
Он читает инструкцию. При свете ночника, сощурившись. «По 1-2 таблетки 3 раза в день после еды. Способствует укреплению костной ткани». Про рост ни слова. Там только про укрепление. Но он всё равно будет принимать. Потому что кость должна расти. Если она крепкая, она должна расти. Это логика.
Выдавливает из блистера три белые таблетки. Глюконат — большой, шершавый, с риской посередине. Он кладёт одну в рот. Жуёт. Мел вяжет рот, горчит на корне языка. Крошка сыплется на язык, прилипает к нёбу. Он жуёт, глотает. Потом вторую. Потом третью.
Глотает без воды — не хочет идти на кухню, греметь стаканом, будить мать. Сухая крошка царапает горло. Он давится, кашляет в кулак — тихо, чтобы не услышали.
Сидит на полу в трусах и майке. Ноги поджаты. Спина касается кровати.
Ждёт.
Ничего не происходит. Кость не растёт. Он знает, что не вырастет от одной пачки. Но будет пить месяц. Потом другой. Потом третий.
Потом купит другую пачку. Другой фирмы. Потом поедет в город, найдёт лекарство подороже. Потом будет колоть гормоны, если придётся. Он ещё не знает, что такое гормоны. Но если надо, он узнает.
Он прячет коробку обратно под кровать. Ложится. Смотрит в потолок.
Трещина. Сорок сантиметров.
Закрывает глаза. Пытается не думать об отце. Не получается.
Отец снится ему каждую ночь. В этих снах отец всегда стоит на сопке, смотрит на море, а Кирилл — нет. Он смотрит на отца снизу вверх. И не может поднять голову выше. Как будто шея сломалась и застыла в одном положении.
Он просыпается от того, что мать будит его в школу.
— Вставай. Опоздаешь.
За окном серо. Ветер завывает в щелях рам. Кирилл садится. Язык во рту горький — кальций не выветрился.
Он встаёт, идёт умываться. Смотрит в зеркало. Те же глаза, те же губы. Сто шестьдесят два. Ни больше, ни меньше.
Чистит зубы. Паста мятная, но горечь не перебивает.
Надевает штаны. Тот же ремень, та же дырочка. Рубашка — великовата в плечах, потому что мать купила на вырост. Вырост не наступил. Рукава болтаются.
Он засучивает их до локтя.
Завтракать не хочет. Пьёт чай — чёрный, крепкий, с двумя ложками сахара. Мать смотрит.
— Ты бледный. Не выспался?
— Выспался.
Он врёт. Она верит. Или не верит, но не проверяет.
Он идёт в школу. Та же дорога. Те же сейнеры. Тот же причал.
Щуплый мужик снова там. Та же телогрейка. Тот же бригадир. Та же рыба.
Щуплый на этот раз стоит прямо. Переносит ящик. Шаг — осторожный, как по минному полю. Бригадир молчит. Пока молчит.
Кирилл проходит мимо. Ветер в спину. Ботинки хлюпают. Он не оборачивается.
Он думает: я не буду таким. Я не буду стоять на причале в сорок лет и собирать рыбу с бетона. Я умру, но не буду.
Но глубоко внутри, там, где он не разрешает себе смотреть, — голос, тихий, как трещина на потолке: «А что, если будешь? Что, если ничего не изменится? Что, если ты уже сейчас — этот щуплый? Только без телогрейки?»
Он идёт быстрее. Почти бежит. Ветер свистит в ушах, перебивает мысли.
Школа. Звонок. Класс.
Первая парта у окна.
Он садится, смотрит на доску. Учитель пишет мелом. Цифры. Уравнения.
Всё понятно. Всё решается.
Кроме одного.
---
Глава 3. Метр
Кириллу семнадцать. Он больше не растёт. Это стало ясно полгода назад, когда за три месяца не прибавилось ни миллиметра. Косяк с отметками остался в старой квартире — мать разменяла её на двушку поближе к центру. Новый косяк чистый.
В порту встречает отца в темноте. Фонари горят жёлтым, моросит мелкий липкий дождь. Кирилл жмётся к железной опоре портального крана. В куртке зябко — ветер с залива задувает за воротник, леденит шею.
Отец сходит на причал. Роба в солярке, сапоги чавкают по мокрому бетону. Кирилл выходит из-за крана.
— Здорово, пап.
Отец останавливается. Тяжёлая ладонь ложится на плечо, закрывает ключицу целиком. Кирилла пригибает. Задирает голову. Шея затекает — позвонки трутся, как в семь лет.
— Здорово.
Отец — метр девяносто два. Кирилл — сто шестьдесят два. Ровно тридцать сантиметров. Если встать на бетонный блок, они будут вровень. Бетонного блока нет.
Отец идёт к УАЗику. Кирилл за ним. Два шага на один отцовский. Ботинки новые, тридцать девятый размер, сидят плотно. Нога не растёт, ботинки не хлюпают.
В машине пахнет бензином. Дворники со скрипом трут стекло.
— Пап, — говорит Кирилл. — А ты хотел бы, чтобы я в море пошёл?
Отец поворачивает голову. Смотрит коротко, тяжело.
— Ты уже взрослый. Решай сам.
Это не ответ. Отец не хочет говорить о том, что сын в море не сможет. Море — всё, что он знает. Если Кирилл туда не пойдёт, они станут чужими. Или уже стали.
Кирилл смотрит в окно. Дождь размывает огни порта. Сейнеры качаются на волнах.
---
Дома за ужином отец ест молча. Картошка, селёдка, хлеб. Пальцы обхватывают стакан с чаем целиком, стекла почти не видно. Кирилл смотрит на свои руки — тонкие, бледные, кисть как у подростка. Стакан не обхватить — пальцы смыкаются внатяг. Он убирает руки под стол.
После ужина помогает матери мыть посуду. На кухне натужно гудит старый холодильник. Кирилл вытирает тарелку, ставит в сушилку.
— Мам, — говорит. — Отец, небось, другого сына хотел. Покрупнее.
Мать останавливается. Смотрит на него, вытирая мокрые руки о фартук.
— В моего отца ты пошёл, Кирилл. Мы невелики. А отец тебя любит, не придумывай.
Кирилл вешает полотенце. Идёт в свою комнату.
На подоконнике — кактус. Мать привезла из старой квартиры. Кирилл измерил его два года назад — двадцать три сантиметра. Сейчас двадцать три. За два года не прибавилось ни миллиметра. Растение засохло изнутри, но наружу это не выходит — стоит зелёное, только если нажать, пальцем продавливается.
Он садится за стол. Открывает ноутбук. Интернет грузится долго — страница собирается по кускам. Вбивает в поиск: «как увеличить рост».
Выдаёт клиники, таблетки, гормоны. «Эффективность гормональной терапии до закрытия зон роста». Ему семнадцать. Есть шанс. Маленький.
«Метод Илизарова. Кость рассекается, фиксируется аппаратом, растягивается на 1 мм в сутки. Длительность — до года. Осложнения высоки».
Фотографии — ноги в железных кольцах, спицы торчат прямо из голеней. Шрамы. Люди на костылях. Текст гласит: «Боль терпима».
Год на костылях. Потом ещё год реабилитации. Плюс десять сантиметров. Сто семьдесят два. Всё равно не отец. Всё равно смотреть снизу вверх.
Он закрывает вкладку. С хлопком захлопывает крышку ноутбука.
---
Через месяц — институт. Дальневосточный федеральный, экономический факультет. Бюджетное место. В аттестате почти все пятёрки. Голова работает — это единственное, что выросло как надо.
Мать плачет на перроне. Отец в море.
Общежитие — старая пятиэтажка, коридоры крашены зелёной краской до половины, выше — побелка. Пахнет борщом, носками и дешёвым стиральным порошком.
Комната на четверых. Трёхъярусные кровати, тумбочки, на подоконнике — окурок в жестяной банке.
— Привет, — парень протягивает руку. Ему тоже семнадцать, но плечи уже как у грузчика, рост за сто восемьдесят. — Я Саня.
— Кирилл.
Ладонь Сани сухая, широкая. Пальцы длинные. Кирилл вкладывает свою руку. Пожимает. Забирает сразу, как только разжимают пальцы.
Саня смотрит на него. Не насмешливо. Просто смотрит.
— Ты с Владивостока?
— Да.
— Классно. Море рядом.
— Рядом.
Кирилл раскладывает вещи. Кровать у окна — нижний ярус. Сидеть на ней — голова почти достаёт до верхней полки. Если встать — достаёт. Он не встаёт.
---
Вечером соседи режутся в карты на подоконнике. Сигаретный дым, мат, третий лишний — мелкий из Уссурийска, проиграл десять щелбанов, лоб красный.
— Кирилл, с нами? — Саня сдаёт, пальцы мелькают. — На щелбаны.
— Давай.
Кирилл садится за стол. Карты ложатся в его короткие пальцы. Голова считает мгновенно — запоминает все козыри, все вышедшие картинки. Видит чужой блеф по тому, как Саня затягивается сигаретой в окно, как мелкий из Уссурийска отводит глаза.
Выигрывает три партии подряд. Саня со смехом бросает карты на стол:
— Ну ты хваткий, мелкий. Тебя хрен просчитаешь.
— Мелкий, — повторяет Кирилл. Не вопрос. Не обида. Констатация.
Собирает колоду. Пальцы работают быстро, ловко. Внутри — холодно и спокойно. Высоким ему не быть. Значит, придётся брать другим.
Он будет хватким. Он будет просчитывать их всех на два хода вперёд, пока они хлопают своими широкими ладонями и называют его мелким.
Саня хлопает по столу:
— Ещё партию?
— Давай.
Карты шуршат. Сигаретный дым тянется к потолку. За окном — Владивосток, ночь, сопки, фонари. Где-то в порту гудит сейнер. Длинный, низкий гудок.
Кирилл не слышит. Он смотрит в карты.
---
Глава 4. Дело
Кириллу двадцать семь. Офис на Корабельной набережной, седьмой этаж. Из окна виден Золотой Рог — мост, мачты сейнеров у причалов, контейнеровозы. Кирилл смотрит на экран, в таблицу Excel. Поставки из Японии, таможня, логистика, маржа. Цифры сходятся.
Фирме «Глебов-Трейд» два года. Обороты — под триста. Кирилл открыл её после того, как его бывший шеф сел за контрабанду. Кирилл вышел сухим и забрал клиентов.
В кабинет заходит секретарша. Ставит кофе.
— Кирилл Романович, к вам из Находки. На десять.
— Впусти.
Клиент — мужик лет пятидесяти в тяжёлой кожаной куртке. Рост под сто восемьдесят. Входит, сканирует Кирилла коротким взглядом сверху вниз. Кирилл ловит этот взгляд. Оценка: кто перед ним, как разговаривать.
— Садитесь.
Кирилл показывает на кожаное кресло. Клиент садится. Кирилл остаётся в своём кресле. Между ними — широкий стол. Стол зрительно приподнимает Кирилла. Геометрия. Если клиент встанет — Кирилл тоже встанет.
— Мне сказали, вы можете пригнать «Камри» из Токио. Пятнадцатый год, пробег до ста.
— Можем, — Кирилл пододвигает ноутбук. — Семьсот тридцать. Таможня, оформление, доставка в контейнере. Четыре недели.
— Дорого.
— Спросите у других.
Мужик молчит. Разглядывает. Кирилл смотрит в ответ — ровно, не мигая. Он никогда не отводит глаза первым.
— Ладно. Работаем.
Клиент уходит. Кирилл встаёт, подходит к зеркалу в полный рост. Костюм тёмно-синий, итальянская шерсть, шили на заказ. Пиджак чуть заужен в талии — расширяет плечи. Брюки без стрелок, не укорачивают ногу. Портной из Москвы, сорок тысяч за визит. Знает своё дело.
Ботинки ручной работы, на толстой скрытой платформе. Плюс четыре сантиметра. В них — сто шестьдесят шесть. На четыре сантиметра ближе к отцу.
Телефон вибрирует.
— Семёныч, контейнер из Йокогамы на месте?
— Пришёл, Кирилл Романович. Разгружаем.
— Таможня?
— Завтра.
— Добро.
---
В пять вечера Кирилл спускается на парковку. «Ленд Крузер Прадо», чёрный, из салона. Ручка двери — на уровне груди. Забирается внутрь. Сиденье поднято до упора, руль выдвинут на себя. В лобовое стекло видно капот — длинный, широкий.
В машине он не смотрит снизу вверх. Здесь он на уровне встречного потока. На легковушки смотрит сверху.
Пробка. Светофоры. Рядом останавливается низкая «Хонда». Водитель на полголовы ниже. Кирилл не чувствует превосходства. Просто констатирует.
На Эгершельде — новая высотка. Трёхкомнатная квартира, сорок восьмой этаж. Кирилл купил её в прошлом году. Потолки — три двадцать. Специально искал такие.
Снимает ботинки. Остаётся в мягких тапках. Сто шестьдесят два.
Наливает виски. Садится у панорамного окна. Внизу — порт, огни, чёрная вода. Сейнеры у причалов. Где-то там отец ходил тридцать лет. Теперь не ходит.
Отец на берегу уже три года. Сейнер продали на металлолом — рыбы нет, команда пьёт, ремонт дороже судна. Отец сидит в старой квартире на Эгершельде, в пяти домах отсюда. Смотрит телевизор или в окно. Иногда выходит на берег. Стоит, смотрит на воду. Молчит.
Кирилл приезжает раз в месяц. Заходит. Отец встаёт навстречу — всегда встаёт, даже если ноги болят. Спина ссутулилась, возраст. Но Кирилл всё равно задирает голову. Шея затекает. Как в семь лет на сопке.
Садятся на кухню. Отец наливает чай — в стаканы, тёмный, крепкий. Молчат. Говорить не о чем. О море — говорить не хочется. О бизнесе — отец не понимает. О росте — никогда.
Никто из них ни разу не произнёс этого слова. Отец ни разу не сказал: «ты маленький». Кирилл ни разу не спросил: «почему я не вырос».
Тридцать сантиметров разницы. Иногда Кириллу кажется, что они лежат на столе между ними, как чугунная плита. Можно опереться локтями. Можно стучать по ней пальцами. Но нельзя убрать.
Кирилл допивает виски. Завтра — порт в восемь утра. Таможня. Контейнер. Контракты. День расписан.
В зеркале прихожей отражается невысокий человек в дорогих часах.
Он гасит свет.
---
Глава 5. Отец на берегу
Отцу шестьдесят пять. Он живёт на Эгершельде, в пятиэтажке пятидесятых годов постройки. Квартира на втором этаже. Лестница без лифта, ступеньки бетонные, стёртые до серой гладкости тысячами подошв. Перила шатаются. На втором пролёте окно разбито, вместо стекла фанера. На фанеру кто-то написал маркером матерное слово. Замазано сверху белой краской, но проступает.
Кирилл приезжает в воскресенье. Паркует джип во дворе. Машина не влезает в старые гаражные боксы — слишком широкая, слишком длинная. Стоит на открытой площадке, и дворовые бабки оглядывают её с подозрением. Чёрный «Прадо» среди ржавых «Корон» и «Ниссанов» на китайских шинах.
Поднимается по лестнице. Под ногами — бетон, скрипа нет, только глухие шаги и запах кошачьей мочи, который не выветривается отсюда никогда. Провода торчат из щитка на стене. Кто-то повесил объявление: «Кто сломал дверь в подвал, тот вор и гнида». Кирилл проходит мимо.
Звонит в дверь. Ждёт. Никто не открывает. Звонит ещё раз. За дверью шарканье — медленное, тяжелое.
Щелчок замка. Отец стоит в дверях.
Тренировочные штаны когда-то были синими, теперь цвет выцвел до серого. Свитер растянутый, с катышками, на локтях протёрт. Тапочки на босу ногу — резиновая подошва стёрта почти до дыр. Волосы седые, редкие, прилизаны — видно, что он причесался перед приходом.
— Здорово, пап.
— Заходи.
Отец отходит в сторону. Кирилл заходит. Прихожая маленькая, стены крашены светлой краской. На вешалке — отцовская телогрейка. Та самая. Кирилл узнаёт её по пятнам мазута на рукавах. Телогрейке лет двадцать. Может, больше.
На полу — отцовские сапоги. Кирилл видел эти сапоги в детстве. Тогда они казались огромными, как лодки. Теперь просто большие. Сорок шестой размер. Голенища растоптаны, кожа покрыта сеткой мелких трещин.
Он ставит свои ботинки рядом. Ручная работа, чёрная кожа, платформа. Ботинки смотрятся чужеродно — как осколок другого мира, занесённый сюда случайно.
Кухня маленькая. Окно выходит во двор — бетонная коробка трансформаторной будки, качели без одной доски, гаражи. Стол у окна, покрытый клеёнкой с цветочками. Клеёнка старше Кирилла. На подоконнике — алоэ в горшке. Листья пыльные, на некоторых жёлтые сухие кончики. Отец не поливает. Мать, наверное, забывает.
— Садись.
Кирилл садится на табуретку. Табуретки три — больше в кухню не влезает. Столешница на уровне груди, когда сидишь. Он смотрит на отца.
Отец наливает чай. Заварка старая — на дне чайника осадок. Чай коричневый, почти чёрный. Сахар в потёртой сахарнице — кусковой, липкий от сырости.
— Как дела? — спрашивает Кирилл.
— Нормально.
— Что нового?
— Ничего.
Отец садится напротив. Его стакан — советский, с подстаканником из тонкого металла. У Кирилла — гранёный, без подстаканника. Стёкла разной толщины.
Отец смотрит в окно. За окном — дети орут на качелях. Кто-то слушает шансон из открытой форточки — блатная хрипотца, ритмичная бойка. Слышно каждое слово.
— Пап, — Кирилл разминает в пальцах сигарету. — Ты к доктору ходил? Я же записывал.
— Ходил.
— Что сказал?
— Ничего.
Кирилл смотрит на отца. Лицо серое, с синими прожилками на скулах. Мешки под глазами. Веки красные, воспалённые. Отец моргает редко, взгляд тяжёлый, как у человека, который не высыпается.
Руки лежат на клеёнке. В чёрных трещинах. Ногти жёлтые, слоятся. Кирилл смотрит на эти руки и вспоминает, как они держали его за штанину на сопке. Как поднимали стакан с чаем. Как лежали на штурвале.
Руки трясутся. Мелко, но заметно. Когда отец подносит стакан ко рту, чай плещется на блюдце.
— Пап, ты ешь нормально?
— Ем.
— Мать говорит — ты почти не ешь.
Отец отставляет стакан. Тот звенит о блюдце.
— Мать много говорит.
— Она волнуется.
— Она всегда волнуется.
Кирилл закуривает. Открывает форточку — она поддаётся с трудом, краска склеила раму. Дым тянет на улицу. Вместе с дымом влетает холодный воздух — конец сентября, ветер с моря.
— Холодает, — говорит отец.
— Да.
— Пора печку включать.
У них газовое отопление, но отец до сих пор говорит «печка».
Молчат. На кухне тихо — слышно, как тикают часы. Старые, с маятником. Маятник качается — туда-сюда, туда-сюда.
— Пап, — Кирилл тушит сигарету в жестяной банке из-под горошка. — Я тут подумал. Давай ты переберёшься ко мне. Квартира большая, лифт. Тебе будет удобнее.
— Не хочу.
— Там и маме место есть.
— Мы здесь жили. Здесь и умрём.
Отец говорит это без пафоса. Просто констатирует.
Кирилл не настаивает.
— Тебе надо больше двигаться, — говорит он. — Выходи на улицу. В парк.
— Куда я выйду? Мне и здесь хорошо.
Отец смотрит в окно. Кирилл смотрит на отца. Видит, как пульсирует жилка на виске. Как кадык ходит, когда отец глотает.
— «Горизонт» видел? — спрашивает отец не поворачиваясь.
— Нет.
— В Находке стоит. На вечном приколе. Насосы вынули, двигатель вынули. Один корпус.
— Жалко.
Отец поворачивается. Смотрит на сына.
— Тебе не жалко, — говорит. — Ты деньги считаешь.
— Пап...
— Ты сейнеров не любишь. Ты контейнеры любишь. Ящики, в которых машины везут.
Кирилл молчит.
— Это дело не моё, — говорит отец. — Твоё дело. Но жалко тебе только того, на чём можно заработать.
Кирилл зажигает новую сигарету.
— Может, и так, — говорит.
Отец смотрит на него. Долго. Потом кивает.
— Я тебя таким вырастил, — говорит. — Не жалуйся.
Кирилл не жалуется.
---
Мать приходит через час. Она была в магазине — несёт пакет с хлебом, молоком, гречкой. Увидев Кирилла, бросает пакет на стол, обнимает.
— Сынок приехал! А я не знала, а то бы пирогов напекла.
— Не надо пирогов, мам.
— Как не надо? Тебе надо. Ты вон какой худой. Не кормит тебя никто.
— Меня кормят.
— Кто? Алина? Она не готовит.
— Я сам готовлю.
Мать смотрит недоверчиво. Снимает пальто, вешает в прихожей. Идёт к плите, гремит кастрюлями.
— Я сейчас суп разогрею. Борщ. Свежий.
— Мам, я не голоден.
— Поешь. Кости не видны.
Кирилл остаётся на кухне. Отец сидит, не двигается. Только глаза следят за матерью, когда та проходит мимо.
Мать ставит перед Кириллом тарелку. Борщ красный, наваристый. Сметана в отдельной миске.
— Ешь.
Кирилл берёт ложку. Ест. Борщ горячий, кисловатый. Вкус детства.
Мать садится рядом. Смотрит, как он ест.
— Ты похудел, — говорит. — Дела плохие?
— Всё нормально.
— Ты не ври.
— Не вру.
Отец поднимает стакан. Пьёт чай маленькими глотками. Часы тикают. За окном стихло — шансон выключили, дети разошлись.
— Может, останешься? — спрашивает мать. — Спать на диване. Плед есть.
— Не могу. Завтра рано вставать. Контейнер из Осаки.
— Контейнер, — мать вздыхает. — Всё контейнеры.
Она встаёт. Идёт к шкафу. Достаёт оттуда свёрток.
— Я тут внучке кофту связала.
— Мам, у меня нет дочери.
— Алина родит. Я кофту связала.
Кирилл смотрит на свёрток. Серый, вязаный спицами. Кофта маленькая — для новорождённого.
— Мам, мы не планируем.
— Дело не в планах. Дело в том, что её можно связать.
Она кладёт свёрток на стул. Кирилл не трогает.
Отец смотрит на свёрток. Потом переводит взгляд на Кирилла.
— Сын, — говорит. — Ты уже не мальчик. Тридцать два года.
— Я знаю.
— Алина хорошая девушка.
— Я знаю.
— Детей надо.
— Пап, не начинай.
Отец замолкает. Отворачивается к окну. Кирилл доедает борщ. Вытирает рот салфеткой. Бумажная салфетка с цветочками — мать купила пачку год назад, всё никак не закончится.
— Спасибо, мам.
— На здоровье.
Кирилл достаёт конверт. Кладёт на стол.
— Вот. Возьмите.
Мать смотрит на конверт. Отец тоже.
— Что это? — спрашивает мать.
— Деньги. На лекарства, на продукты.
— Ты нам прошлый месяц давал.
— Возьмите.
— Мы не нищие, — говорит отец.
— Я знаю. Возьмите.
Отец смотрит на конверт. Потом на Кирилла.
— Ты чего?
— Ничего.
Кирилл встаёт. Идёт в прихожую. Обувается.
— Я позвоню, — говорит.
— Звони, — мать подходит, обнимает. — Ты приезжай чаще. Отец скучает.
— Он не говорит.
— Он никогда не говорит.
Кирилл смотрит на отца. Тот сидит за столом, не оборачивается. Спина согнута. Лопатки торчат сквозь свитер.
— Пап, я поехал.
— Езжай.
Кирилл выходит. Дверь закрывается. На лестнице он останавливается. Слышит, как внутри защёлкнулась цепочка.
Спускается. Бетонные ступеньки, фанерное окно, надпись под краской.
Во дворе садится в джип. Смотрит на окно отцовской кухни. Занавеска дёргается. Кто-то смотрит.
Он не машет. Заводит двигатель.
---
На причале Торгового порта он выключает мотор. Стоит, смотрит на воду. Сейнеров четыре — два ржавых, один на ремонте, один, кажется, живой. На живом работают — люди в оранжевых жилетах возятся на палубе.
Кирилл курит. Ветер с залива треплет волосы. Чайки орут. Кто-то в порту кричит матом — голос хриплый, прокуренный.
Он думает об отце. О «Горизонте». О том, что сейнер продали на запчасти. О том, что отец больше не выйдет в море. Никогда.
Он докуривает. Бросает окурок в урну. Садится в машину.
Ручка двери — на уровне груди. Он подтягивается, забирается в кресло. Сиденье поднято до упора. Руль выдвинут.
В зеркале заднего вида — порт, чайки, серая вода.
Кирилл включает передачу. Выезжает.
---
Вечером, в своей квартире, он наливает виски. Стакан — гранёный, как у отца, только новый.
Сидит у окна. Сорок восьмой этаж. Внизу — огни, мост Золотой Рог, чёрная вода залива. Где-то там, на Эгершельде, пятиэтажка. Второй этаж. Свет в окне не горит — отец уже спит. Или не спит, сидит в темноте.
Кирилл пьёт виски. Думает о том, что отец сказал: «Я тебя таким вырастил». Каким? Маленьким? Жестким? Одиноким?
Он не знает ответа.
Допивает. Идёт в спальню. Ложится. Смотрит в потолок. Три двадцать.
Закрывает глаза.
Под веками — отцовская спина. Согнутая. Уходит в кухню, ставить чайник.
Кирилл не спит долго. Потом проваливается.
---
Глава 6. СЕЙНЕР
Кириллу тридцать два. Бизнес встал. Не упал, не разорился — просто встал. Как старый сейнер, у которого сломали двигатель, а чинить нечем.
Иена упала. Таможенные пошлины выросли. Конкуренты из Кореи демпингуют. Фирма ужалась вдвое. Склад на Второй Речке пустой. Кирилл уволил десять человек. Остались трое. Деньги на счету тают. Кирилл сидит в офисе, смотрит на баланс. Цифры сходятся — в ноль. Четвёртый месяц подряд.
Он звонит клиентам. Никто не берёт новые машины. Только распродают остатки. Кирилл предлагает отсрочку, скидки, консигнацию. Бесполезно. Рынок мёртвый. Китайцы завалили дешёвыми запчастями, японцы подняли цены. Он между ними — мелкий, быстрый, но без масштаба. Масштаб. Слово, которое он слышал от клиента в Находке. «Иногда надо и масштаб иметь». Тогда он отмахнулся. Теперь думает об этом каждый день.
---
В пятницу он едет к отцу. Не звонил. Просто приехал.
Подъезд. Запах мочи. Ступеньки бетонные, стёртые. На втором пролёте фанера с надписью под краской. Кирилл поднимается медленно. Ноги тяжёлые — не от усталости.
Звонит. Отец открывает не сразу. Стоит в дверях. Халат синий в клетку, тапки стоптаны. Лицо серое, небритое.
— Ты чего?
— Заехал.
Кирилл заходит. В квартире душно. Батареи на полную, окна закрыты. Мать, наверное, в спальне — не слышно.
На кухне — беспорядок. Тарелки в мойке, на столе пачка таблеток, недопитый стакан чая. Чайник холодный.
Отец садится на табурет. Кирилл напротив.
— Как дела? — спрашивает.
— Нормально.
— Что нового?
— Ничего.
Кирилл смотрит на отца. Лицо одутловатое, под глазами синие мешки. Кожа на руках пергаментная — просвечивают вены. Руки лежат на столе. Трясутся. Не сильно, но заметно.
— Ты к врачу ходил? — спрашивает Кирилл.
— Ходил.
— Что сказал?
— Ничего.
— Не может быть, чтобы ничего.
Отец поднимает глаза. Мутные, жёлтые. Смотрит тяжело.
— Сказал — возраст, — говорит. — Лекарства пей.
— Пьёшь?
— Пью.
Врут оба. Кирилл знает, что отец забывает про таблетки. Отец знает, что Кирилл про это знает.
Молчат.
Кирилл встаёт. Идёт к плите. Ставит чайник.
— Ты ешь что-нибудь?
— Ем.
— Мать говорит — не ешь.
— Мать много говорит.
Чайник закипает. Кирилл заваривает чай. Заварка старая — на дне чайника осадок. Наливает в стаканы. Ставит один перед отцом.
Отец берёт стакан. Руки трясутся. Чай плещется на блюдце. Он ставит стакан обратно. Не пьёт.
Кирилл садится. Смотрит на отца.
В какой-то момент — он не фиксирует, когда именно — происходит странное. Кирилл смотрит на отца и понимает: они почти одного роста. Отец сидит, но Кирилл видит. Плечи обвисли, шея ушла в плечи, спина круглая. Даже если встать — разница небольшая.
Кирилл встаёт.
— Ты чего? — спрашивает отец.
— Ничего.
Кирилл идёт к окну. Спиной чувствует взгляд отца. Поворачивается.
Они смотрят друг на друга. Отец сидит. Кирилл стоит. Потолки низкие, кухня маленькая. Отец уже не великан. Он просто больной старик в халате.
Кирилл садится.
— У тебя проблемы? — спрашивает отец.
— С чего ты взял?
— Ты молчишь. Когда у тебя всё хорошо, ты много говоришь. Про контейнеры. Про ставки. Про рынок. Когда молчишь — проблемы.
Кирилл криво усмехается.
— Ты меня раскусил.
— Я тебя тридцать два года знаю.
— Тридцать пять.
— Тридцать два. Ты себя не считай.
Кирилл молчит. Потом говорит:
— Бизнес встал. Денег нет.
— Совсем?
— Почти.
Отец смотрит в стол. Пальцами трогает клеёнку. Гладит её.
— Сейнер продали, — говорит. — На запчасти. Доля моя.
Кирилл поднимает голову.
— Ты говорил. В прошлый раз.
— Говорил. Деньги лежат. Никому не нужны.
— Ты себе оставь.
— Зачем мне? Лекарства есть. Еда есть. Пенсия.
— На лечение надо.
— Лечение не поможет.
Отец говорит это ровно. Не жалуется. Констатирует.
— Возьми, — говорит. — Не пропадать же.
— Я не за этим приехал.
— А за чем?
Кирилл не отвечает.
Отец встаёт. Идёт к серванту. Открывает дверцу — стекло звенит. Достаёт конверт. Кладёт на стол.
— Бери.
Кирилл смотрит на конверт. Мятый, засаленный. Надпись шариковой ручкой.
— Спасибо, пап.
— Не надо спасибо. Бери.
Кирилл берёт. Не открывает. Кладёт в карман пиджака.
Отец садится. Смотрит в окно. За окном — трансформаторная будка, качели без сиденья, серое небо.
— Ты вырастешь, — говорит отец.
— В каком смысле?
— В бизнесе. Вырастешь. Ты всегда вырастал, когда надо. Просто не сразу.
— Ты в это веришь?
— Я в тебя верю.
Кирилл смотрит на отца. Впервые за много лет отец говорит это прямо. Не «угу». Не молчание. Не взгляд. Слова.
Кирилл не знает, что ответить.
— Поеду, — говорит.
— Поезжай.
В прихожей он надевает ботинки. Смотрит на отцовские сапоги. Сорок шестой размер. Подошва стёрта. Голенища в мазуте.
Выходит. Лестница. Улица.
В машине он сидит минуту. Смотрит на конверт. Потом кладёт на пассажирское сиденье. Заводит.
Едет в порт. Не потому что нужно. Просто так.
Паркуется у причала. Выходит. Ветер с залива — холодный, промозглый. Чайки орут.
Сейнеров четыре. Три ржавых, один на ремонте. Команды не видно.
Кирилл смотрит на воду. Серую, холодную, бесконечную.
Думает об отце. О том, что он сказал: «Я в тебя верю». Кирилл не помнит, чтобы отец говорил такое раньше. Может, говорил, а он забыл. Может, не говорил никогда.
Он садится в машину. Едет домой.
---
Ночью он не спит. Лежит, смотрит в потолок. Конверт лежит на тумбочке. Кирилл не открывал его. Не хочет знать, сколько там. Не важно.
Он думает: отец продал сейнер. Продал корпус, который выводил из дока. Продал рубку, которую сам проектировал. Продал двигатель, который дядя Коля спаял из двух. Всё, что осталось от тридцати лет в море, — мятый конверт на тумбочке.
А Кирилл возьмёт эти деньги. Вложит в контейнер с запчастями. Продаст. Получит прибыль. Переведёт отцу на карту. И будет делать вид, что ничего не случилось.
Отец будет молчать. Кирилл будет молчать. И оба будут знать правду, которую никто не скажет.
Кирилл закрывает глаза.
Под веками — отец на причале. Огромный. Ветер. Чайки. Потом отец на кухне — маленький, больной, в синем халате.
Кирилл не знает, какая картинка настоящая. Может, обе.
Он переворачивается на бок. Смотрит в стену.
Не спит до утра.
---
Глава 7. Кардиология
Звонок в десять утра. Кирилл в офисе, сверяет таможенные декларации. На экране — коды, ставки, цифры. Трубку берёт не глядя.
— Кирилл, — голос матери. Не здоровается. Сухой, сорванный. — Приезжай. Отец в Первой городской. В реанимации.
Кирилл замирает.
— Что случилось?
— Сердце. Ночью «скорая» увезла. Инфаркт.
— Через полчаса буду.
Кирилл закрывает ноутбук. Встаёт. В дверях Надя с папкой.
— Отмени всё. Хабаровск перенеси.
— На когда?
— На следующую неделю.
Кирилл уже в коридоре. Лифт спускает медленно. На парковке забирается в джип. Заводит. По пути набирает знакомого врача.
— Глебов Роман Иванович. Кардиология.
— Знаю, — голос врача неохотный. — Поступил под утро. Обширный инфаркт. Передне-перегородочная область.
— Он выйдет?
— Прогнозы делать рано, Глебов. Сейчас на аппаратах. Ждите.
Кирилл сбрасывает. Кладёт телефон на пассажирское сиденье.
---
Больница на сопке. Старое здание, фасад облупился. Крыльцо треснутое. Внутри пахнет хлоркой и пищеблоком. Лампы дневного света. Кирилл идёт быстро. Ботинки стучат по линолеуму.
Кардиология на третьем этаже. У двери с табличкой «Реанимация. Посторонним вход воспрещён» — мать.
Сидит на жёстком стуле. Пальто накинуто на плечи, хотя в коридоре душно. Волосы не причёсаны. Лицо белое, глаза красные. На коленях — полиэтиленовый пакет. Из пакета торчит горловина батона и бутылка минералки.
— Мам.
Кирилл садится рядом. Обнимает за плечи. Пальто тонкое, под ним — кости.
— В четыре утра началось, — говорит мать. Голос ровный, тихий. — Не кричал. Просто сел на кровати, дышит тяжело. Со свистом. Губы сразу посинели. Я «скорую» вызвала.
— Врач выходил?
— Выходил. Сказал — состояние тяжёлое. Зайти не разрешил.
Кирилл смотрит на дверь. Табличка пластиковая, белая, буквы чёрные.
— Я договорилась, — говорит мать. — На ночь пустят. Раскладушку поставят в сестринской.
Кирилл кивает.
— Ты поешь, мам.
— Не хочу.
— Надо.
Развязывает пакет. Достаёт батон. Ломает кусок. Кладёт ей в руку. Она берёт, но не ест. Держит в пальцах.
— Ты ночью где? — спрашивает.
— Здесь.
— Спать негде.
— Посижу.
Медсестра на посту что-то пишет, не поднимает головы. В коридоре тихо. Только пиканье из-за двери — ритмичное, монотонное.
---
В полдень выходит врач. Молодой, в зелёной шапочке, на лице усталость.
— Родственники Глебова?
— Да.
— Состояние стабильно-тяжёлое. Давление на препаратах. Инфаркт обширный, я уже говорил.
— Он в сознании? — спрашивает Кирилл.
— В сознании. Но говорить не может. Капельница, трубки.
— Можно зайти?
Врач смотрит на часы.
— Пять минут. Одному.
— Иди ты, — мать трогает Кирилла за руку. — Я ночью побуду.
Кирилл встаёт. Толкает дверь.
Реанимация. Белые стены, синий экран монитора. Пахнет озоном и спиртом. Прохладно.
Отец лежит на каталке. Каталка низкая. Простыня до подбородка. В носу — пластиковые канюли. Из-под простыни тянется тонкая трубка капельницы, в руке игла, заклеенная пластырем. Лицо серое, пергаментное. Щетина — седая, колючая. Глаза закрыты.
Кирилл подходит. Останавливается у изголовья. Каталка низкая, он стоит — в ботинках на платформе, сто шестьдесят шесть. Смотрит на отца сверху вниз.
Чувство странное. Неправильное. Всю жизнь он смотрел снизу вверх — на причале, на кухне, на сопке. Теперь отец лежит. И Кирилл стоит.
Он смотрит на лицо отца. На серую кожу. На мешки под глазами. На руки, которые лежат поверх простыни — большие, пальцы узловатые, ногти жёлтые. Руки капитана. Руки, которые держали штурвал в шторм. Которые гладили мать по голове. Которые клали ему на плечо.
— Пап, — говорит Кирилл.
Веки отца вздрагивают. Он медленно открывает глаза. Мутные, жёлтые — те самые, из ночного кошмара. Глаза смотрят. Не узнают. Потом фокусируются.
Отец смотрит на сына. Снизу вверх. С каретки. С трубочкой в носу. Смотрит — и взгляд тяжёлый, давящий. Прежний. Никуда не делся.
Кирилл смотрит в ответ. Не отводит.
Отец шевелит губами. Шепот — не слышно.
— Что? — Кирилл наклоняется.
— Воды... — шелестит из горла.
Кирилл берёт с тумбочки пластиковый стакан с трубочкой. Подносит к отцовским губам. Отец делает глоток. Кадык дёргается. Давится, кашляет — слабо, беззвучно.
— Хватит.
Кирилл ставит стакан. Смотрит на отца.
Отец смотрит на него. Молчит. Потом закрывает глаза.
Монитор пикает. Капельница капает.
Кирилл стоит. Смотрит.
В дверь заглядывает медсестра.
— Выходите. Время.
Кирилл не двигается.
— Выходите, — повторяет.
Кирилл смотрит на отца. На закрытые глаза. На руки поверх простыни.
Разворачивается. Идёт к двери.
В коридоре мать смотрит на него.
— Что он?
— Пить попросил.
— Ещё?
— Ничего.
Мать кивает. Смотрит на дверь.
Кирилл садится в кресло. Кресло пластиковое, продавленное. Из подлокотника торчит поролон.
---
В шесть вечера врач снова выходит.
— Состояние без изменений. Давление держим. Ночь будет критическая.
— Он выживет? — спрашивает мать.
Врач смотрит на неё.
— Увидим завтра.
Уходит.
Мать сидит, смотрит в пол.
— Он никогда не болел, — говорит. — Давление — сто двадцать. Пульс — шестьдесят. Как космонавт. А тут — раз.
— Мам, ему шестьдесят пять. И тридцать лет в море.
— Я знаю. Всё равно не верится.
Кирилл молчит.
В десять вечера медсестра забирает мать. Провожает в сестринскую — там раскладушка, одеяло, подушка. Мать уходит, оборачивается в дверях.
— Ты как? — спрашивает.
— Нормально.
— Поспи хоть.
— Посплю.
Она уходит.
Кирилл остаётся один в коридоре.
Лампы дневного света горят вполнакала. Тишина. Только пиканье за дверью — ритмичное, монотонное. И ещё какой-то звук — гулкий, низкий. Вентиляция, наверное.
Кирилл сидит. Смотрит на дверь. На табличку. Белая. Чёрные буквы.
Достаёт телефон. Смотрит на экран. Пропущенных нет. Кладёт в карман.
Закрывает глаза.
Перед ним — отец на каталке. Серое лицо. Трубки. Глаза, которые смотрят снизу вверх. Взгляд тяжёлый. Прежний.
Кирилл открывает глаза.
Смотрит на свои ботинки. Чёрная кожа. Платформа. Четыре сантиметра.
Он снимает ботинки. Ставит рядом с креслом. Остаётся в носках. Сто шестьдесят два.
Сидит. Смотрит на дверь.
---
В час ночи дверь открывается. Выходит медсестра — не та, другая, в белой шапочке.
— Вы родственник?
— Сын.
— Давление опять упало. Врача вызвали.
Кирилл встаёт.
— Можно зайти?
— Нет. Врач сказал — ждите.
Медсестра уходит. Кирилл стоит. Смотрит на дверь.
Пиканье за дверью — ровное. Не изменилось.
Садится обратно.
Босиком. Носки — чёрные, тонкие. Пол холодный.
---
В три часа ночи дверь открывается снова. Выходит врач. Зелёная шапочка, глаза красные.
— Глебов?
— Да.
— Пока стабилизировали. Ввели нитроглицерин, допамин. Давление поднялось.
— Он выйдет?
Врач смотрит на него. Молчит.
— Завтра скажу точнее, — говорит. — Ночь тяжёлая.
Уходит.
Кирилл сидит. Смотрит в пол. Линолеум серый, в тёмных пятнах.
Надевает ботинки. Не зашнуровывает. Просто суёт ноги.
---
В шесть утра из сестринской выходит мать. Не спала — глаза красные, лицо опухшее.
— Как он?
— Без изменений.
— Врач выходил?
— Выходил. Ночью давление падало.
— А сейчас?
— Сказал — стабилизировали.
Мать садится рядом. Берёт его за руку. Пальцы холодные, тонкие.
— Ты не спал?
— Не спал.
— Поезжай домой. Отдохни.
— Не хочу.
— Надо. Я позвоню, если что.
Кирилл молчит.
— Поезжай, — повторяет мать.
Кирилл встаёт. Смотрит на дверь реанимации.
— Позвони.
— Позвоню.
Кирилл идёт к лифту. Нажимает кнопку. Ждёт.
Двери открываются. Заходит. Смотрит на себя в зеркало. Бледный, глаза красные. Галстук ослаблен.
Лифт едет медленно.
Внизу, в вестибюле, — пусто. Только вахтёрша за стеклом. Кирилл проходит мимо.
Улица. Утро. Серое небо. Ветер. Чайки орут.
Садится в джип. Заводит. Двигатель гудит.
Сидит. Не выезжает.
Смотрит на здание больницы. Серое, с жёлтыми разводами на фасаде. Окна маленькие, решётки.
На третьем этаже — свет. Там отец. Капельница. Трубки.
Кирилл нажимает газ.
---
Глава 8. Смерть отца
В начале шестого утра пиканье за дверью реанимации меняет ритм. Звук становится сплошным, свистящим. Кирилл поднимает голову. Он не спал всю ночь. Сидел на банкетке, смотрел на дверь.
Дежурная медсестра вскакивает с поста, толкает дверь плечом. Не закрывает за собой.
Через минуту выходит врач в зелёном костюме. Шапочку уже снял, держит в руке. Смотрит на Кирилла.
— Всё, Глебов. Сердце остановилось.
Кирилл кивает.
Из сестринской выходит мать. Лицо белое, губы трясутся. Она идёт к двери реанимации, открывает, заходит. Кирилл за ней.
Отец на каталке. Глаза закрыты. Рот приоткрыт. Лицо серое, спокойное. Руки на простыне — большие, жёлтые, пальцы кривые.
Мать падает на колени. Не плачет. Стонет. Кирилл кладёт руку ей на плечо. Она не чувствует.
Кирилл смотрит на отца. Сверху вниз. Впервые в жизни.
Врач заходит. Смотрит на часы. Записывает в карту.
— Время смерти — пять часов сорок три минуты.
Кирилл выводит мать в коридор. Медсестра помогает.
Через час приезжает морг. Санитары перекладывают тело. Кирилл смотрит. Отец голый. Живот впалый, рёбра торчат. Ноги тонкие, кривые. Плечи обвисли.
Каталку увозят.
Мать сидит на стуле, смотрит в стену.
— Он говорил, — говорит. — Вчера. Сказал: «Сын приехал?» Я сказала: «Приехал». Он сказал: «Хорошо».
Кирилл молчит.
В морг он едет один на следующий день. Небо серое, моросит дождь. Мелкий, липкий.
Здание морга — одноэтажное, серое. Внутри пахнет формалином.
Санитар в резиновом фартуке ведёт его в прозекторскую.
— Посмотреть?
— Измерить.
Санитар откидывает простыню до пояса.
Кирилл достаёт портновский метр. Потёртая ленточка, цифры стёрлись на сгибах. Прижимает нулевую отметку к пяткам отца. Пальцы дрожат.
Тянет метр вверх. По ногам, по животу, по груди, по шее.
Сто восемьдесят пять.
Кирилл смотрит на цифру. Сто восемьдесят пять. Не сто девяносто два. Не двести.
Отец усох. Но даже если бы не усох — не был великаном. Был просто высоким. Чуть выше среднего.
Кирилл складывает метр. Кладёт в карман.
Санитар смотрит на него.
— Ну что? Сколько писать?
Кирилл смотрит на отца. На закрытые глаза. На руки — большие, жёлтые, с чёрными трещинами. Руки, которые держали его за штанину на сопке.
— Двести.
— Чего?
— Пишите двести. Гроб нужен двухметровый.
Санитар молчит. Потом достаёт ручку, пишет в журнале.
— Как скажете.
Кирилл смотрит на отца в последний раз. Разворачивается. Выходит.
На крыльце — дождь. Тот же. Мелкий, липкий.
Кирилл идёт к машине. Садится. Не заводит.
Сидит, смотрит на дождь.
Похороны в среду. Морское кладбище на сопке.
Гроб огромный, дубовый. Мать плачет.
— Зачем такой большой?
— Так надо, мам.
В морге тело переложили. Гроб закрыли. Кирилл слышал, как тело съехало внутри — глухой стук. Голова ударилась о верхнюю стенку.
Отпевание в маленькой церкви. Ладан. Священник поёт.
Гроб забивают.
Кладбище на сопке. Ветер. Чайки.
Гроб несут шестеро. Мать кричит. Кирилл идёт следом. Земля мокрая, носки ботинок вязнут в глине.
Могила на краю. Видно море. Серое, холодное.
Гроб опускают. Яма неровная. Гроб перекашивается. Тело внутри съезжает снова — стук.
Священник читает. Горсть земли. Стук по крышке.
Мать бросает горсть. Кирилл берёт землю. Бросает. Мимо.
Рабочие засыпают могилу. Холм растёт.
Крест — временный. Сосновый, с подпалинами.
Люди расходятся. Мать уводят.
Кирилл остаётся.
Смотрит на холм. Потом на море.
Стоит. Молчит. Ветер треплет волосы.
Потом разворачивается. Идёт к машине.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге