Грохот

Глава 1

Этика взаимоотношений между курсами предполагала, в некоторой степени, если и не почитание старших курсов, то, по меньшей мере, уважение к ним. Помнится, к 7-8 ротам у нас почтения не было. Почему так? Видно много в них было дембелизма, со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами. Тем не менее, байки о их взаимоотношениях с отцами-командирами ходили достаточно смешные. Хотелось бы напомнить о некоторых из них.

Подполковник Грохольский… Уже вижу улыбки на устах своих виртуальных собеседников.

Итак, подполковник Грохольский, он же Грохот. Расхожая хохма – на вопрос: «Чем отличается Грохот от сверхзвукового истребителя?», - ответом могло быть только следующее: «В случае с самолетом, звук появляется позже!»

Итак, 7 рота вернулась с обеда и предвкушала получить малую толику свободного времени, но… Вездесущий Грохот стоял перед входом в казарму именно в это время. Как говорится, повезло с первого раза!!!

Длинные и весьма «поучительные» нотации комбата были на исходе, когда к строю подошла юная преподаватель английского. Ох, не знала дева младая, куда она зашла… Короче, с ее стороны посыпались обоснованные и не очень обвинения в адрес курсантов, не очень же стремившихся к сдаче «тысяч» (господа референты-переводчики понимают тонкость данного термина!), не готовящихся к занятиям, и т.д., и т.п.

Опешивший Грохот с истинной галантностью старого гуляки-гусара парой приставных шагов удалился от носительницы знаний к курсантскому строю и «щыро» улыбаясь, сквозь зубы простонал: «Хто такая?». Кто-то из местных хохмачей в тон Грохоту шепотом прохрипел: «Лаборантка…». Хохмач позднее выявлен не был!

Грохот успокоился, сложил на пузе красные кувалды и, переминаясь с пяток на носки своих шикарных, как ему казалось, сапог в гармошку (мы то сапоги не жевали, а гладили!), замурчал себе под нос какой-то шлягер. Наверное, «Синенький платочек».

В противоположность отцу-командиру, напряглись массы, в предвкушении какой-то гадости, которую должен был изрыгнуть их мудрый наставник.

Массы не ошиблись!!!

Когда англичанка замолчала, явно ожидая от советского офицера здоровой и адекватной реакции на свои критические замечания, оная, то есть реакция, последовала незамедлительно. Пружинисто-развязной походкой старого боцмана Грохот подкатил к преподавателю, по-отечески похлопал ее по плечу и ласково, но строго произнес: «НЕ СЦЫ, ДЕВАЧКА, СЕССИЮ СДАДИМ!!!»

Нокдаун, аут, упали все!

***

В училище приехала комиссия из Москвы, и начался плановый обход помещений. Исполняющий обязанности начальника училища полковник Мелихов, по всей видимости, накачал батальонных офицеров обещаниями о «сладкой» жизни, если будут выявлены проколы… Мы это тепло, очень тепло, ощутили со стороны нашего Сердечного комбата и Зеленого ротного. Молчу про Сидоровых-Карнаухов…

Грохот тоже пришел в казарму с тяжкими думами…

Дежурный по училищу позвонил в 7 роту, предупреждая о том, что комиссия в полном составе выдвинулась на 4 курс, о чем дежурный по роте и доложил непосредственно своему родному командиру батальона. Грохольский, от которого можно было ожидать чего угодно, не мог не удивить публику и в этот раз!

Выбежав из кабинета, он прильнул к окнам, контролируя перемещение группы офицеров и генералов (был кто-то еще и из округа) и почему-то шепотом прохрипел дежурному по роте: «Нэсы топор!!!». Исполнительный курсант, понимая, что у него и выбора то, собственно говоря, никакого и нет, сорвал испрошенный шанцевый инструмент с пожарного щита – лучше пусть будет изрублена комиссия, чем задушен дежурный – и подал его отцу-командиру. Отец с топором в руках подбежал к выходу из роты и замер у тумбочки дневального, повернул свое тело, увенчанное красной шеей и в тон ей, шее, излучающую если не ужас, то восторг от собственной находчивости, физиономию к оху…, охре…, в общем, к опешившему дежурному и прорычал последнему: «Быхом к выходу и щытай мэтры!».

Дежурный оббежал вооруженного увальня в погонах, выбежал из ротного помещения, пересек вестибюль, и уже с безопасного расстояния, держась за ручку входной двери, спросил: «Товарищ подполковник, какие метры?». «Мэтры до комысии, твою мать!», - маньяк был краток. Дужурный обреченно высунул нос в щель дверей и стал декларировать определенное на глаз расстояние: «Сто…, восемдесят…, пятдесят…, сорок…, тридцать…» Грохот не стал ждать большего, проорал: «Быхом ф казарму!» и, надсадно крякнув, несколько раз обрушил топор на штукатурку над дверным проемом ротного помещения. Масса обвалилась приличная. Облако строительной пыли, включающей песок, кирпич и известь поглотило значительное пространство помещения, как в казарме, так и на лестничном проеме.

Молодцевато, с высоким поднятием бедра, отличным строевым шагом запыленный и обизвесткованный комбат встретил комиссию, на пороге казармы и, прижав топор к груди, счастливо-придурковато улыбаясь, выпалил: «Тоарыщ хэнэрал, у нас рымонт!».

Комиссия в казармы четвертого курса не пошла, проколов обнаружено не было!

***

Грохот зашел в казарму, выслушал доклад дежурного по роте, подошел к тумбочке дневального, посмотрел на нее и стал краснеть. Подполковник не страдал застенчивостью, он наливался яростью соразмерно степени покраснения шеи. Морда лица была красной всегда. Дневальный понял, что попал, и с обреченностью кролика стал выискивать в глазах отца-командира признаки интеллекта. Грохот ткнул пальцем в тумбочку (полированную темную ее поверхность), убедился в своей правоте – след пальца остался на запыленном предмете мебели и утробно проурчал:

Пышы, Са-ха-раф!Товарищ подполкооовник, - простонал дневальный.Я сказав, пышы, «СА! ХА! РАФ!!!»Дневальный обречено написал пальцем на тумбочке фамилию своего командира роты. Настроение у Грохота явно улучшилось, и он проорал в ухо убитому горем дневальному:

Камандыра роты, ка мнэ!Несчастье побежало за ротным, комбат остался у тумбочки, охраняя раритет от безвременной потери – мало ли кто тут с тряпочкой к тумбочке подойти может!

Сахаров вышел к своему непосредственному начальнику, светившемуся от счастья, перешел на строевой шаг за пять-шесть шагов, с тем, чтобы остановиться в двух-трех и отрапортовать о том, что в роте бла-бла-бла, ну, короче, все знают, какую чушь должен нести подчиненный начальнику в этом случае.

Грохот махнул рукой, милостиво показывая ненужность данной процедуры в этот раз и тоном, каким обычно обращаются к недоумкам, выдал:

Сахараф, смотры шо тут про тыбя днивальныи пышут!После чего повернулся и, пританцовывая, удалился из казармы. Хохмач, да и только!

На тумбочке, каждый догадается, осталась надпись: «Сахаров – МУДАК!».