Графоман

Глава 1

Сокровище Гайбсов

Просыпаешься. Чувствуешь, как по телу пробегает бодрая дрожь. Мозг приходит в сознание, переставая грезить в мутных, размытых снах. Тело, упоенное продолжительным умиротворением, нехотя запускает свои процессы. Мышцы, кости, суставы наполнены сил и готовы осуществить все капризы сознания и организма. Ты готов жить, радоваться, встречать утреннее, радушное солнце, брать истоки нового дня. Глаза еще не открылись: веки, как в последний раз, сцепились в сладких объятьях, и все тело наслаждается этой заминкой. Но вдруг тебя передернуло от неописуемо гадкого чувства. К ласкавшейся в утренних лучах руке прикоснулась омерзительная, холодная, словно ручка двери зимой, пятипалая ладонь. Веки мгновенно отлепились, зрачки от неожиданности расширились, а рука рефлекторно прижалась к телу. Затем ты как можно быстрее, не дожидаясь прочих вольностей, вскакиваешь. Ты осматриваешься, но в диапозоне комнаты никого не замечаешь. Неужели это касание, которое буквально было здесь и сейчас, является плодом изощренного воображения? Или же это чувства и эмоции настолько возобладали над здравыми мыслями, что твое воображение уже внушило себе его реальность?

Но в один момент все размышления развеялись под игривое, беспечное сверкание. Уголки рта расходятся в заволакивающем экстазе, глаза лихорадочно скачут по будущей обстановке престижных антикварных магазинов. О да, никто бы не поверил, что это комната заурядного, городского сапожника. Обветшавшие своды, тоскливые стены, одна невзрачная полка, приколоченная лишь для цельности картины вопиющей тяжкой доли, составляют убранство скромного жилища. Но все эти предметы аскетичного быта еще более умалялись перед насмешливым, удалым танцем изящества. Под серым потолком, от которого штукатурка отчаянно отпадает сама собой, висит прекраснейшая люстра. Держась на золотой цепи, хрустальные гиацинты, прозрачные, тонкие лепестки и вуали хрупких, жемчужных бусин, укрывались в филигранных, бронзовых листьях. В центре люстры вниз падал пятифунтовый великолепный алмаз. На полке покоилась фарфоровая ваза, украшенная искусными рисунками эпохи Ренессанса, ее замысловатые, позолоченные ручки были испещрены мелкими лалами и сапфирами. Пожалуй, в скором времени стоит обзавестись массивным дубовым столом с бронзовыми ножками и резной столешницей, чтобы водворить эту вазу на ее истинное место. Но прежде всего надо определиться с нарядом. Нижняя одежда не имеет значения, в этом смысле можно остаться неприхотливым. Но верх… верх должен быть неотразим, бесподобен. Мягкая шляпа, отделанная пестрыми перьями и мелкими бриллиантами. Багровый, расписной дублет с серебряной каймой и медными пуговицами и поверх него парчовый, обрамленный золотой бахромой колет, расшитый жемчужинами и усыпанный бирюзой. Следом пойдут плундры с шелковыми розами, перчатки, унизанные опалами и прочими драгоценным каменьями и башмаки, обитые черным бархатом и украшенные пленительными, глубоко-зелеными изумрудами. Уже как неделю ты владеешь неисчислимыми богатствами, но никак не можешь насладиться радостью этой колоссальной добычи, подобной яблокам Геспериды. Наконец, ты воплотишь в жизнь те мечты, которые неделю назад казались недосягаемыми вершинами изысканной жизни. Но какова цена? Чем хватит сил пожертвовать ради бесшабашных прихотей? Тебя вновь одолевает смех. Неделю назад ты ходил по грязным улочкам, зазывая бесценных доверителей, удрученных негодностью башмаков или же их отсутствием. Но босые ноги обитателей захолустья нисколько не тревожили. Да, они совсем не походили на утонченных, мягкотелых дам в узорчатых платьях, огромных шляпах и миниатюрных башмачках, в которых можно было ходить разве что по выскобленным, блестящим паркетам и непокрытым головам. Но в прочем, что нам до знати, когда время обеду, а ты довольствуешься лишь воспоминаниями о вчерашнем ломте хлеба, да и сегодня наверняка придется повременить со щедрой трапезой.

Никогда, как во время голода, человек может быть настолько близок к безумию. Ведь всего за повседневную потребность, а порой ощущение или каприз некогда маститый и обстоятельный господин готов отречься от всех ипостасей в своем веку и пренебречь сокровенными чувствами. Неужели тогда все постулаты жизни и радости судьбы лишь бисер перед свиньями? Но с нами такого уж точно не произойдет, разве что может случиться помутнение и несколько зазорных погрешностей. В это время мимо тебя пробегала крохотная девчушка со сдобой наперевес. Ты сделал невольный шаг в ее сторону. Ты не слишком робок, чтобы, не поведя бровью, изъять хлеб из детских рук, но и не настолько надменен, чтобы чванствовать силой перед малым ребенком. И дабы следовать зову чести, ты умеренным шагом нагоняешь кроху и обращаешь ее к себе. Да, ты, сохранив достоинство, смиренно попросишь у нее благостыню в размере куска хлеба, не больше. Но внезапно тебя прерывает прикосновение холодного набалдашника, словно вокруг шеи обвилась скользкая змея. Это оказался мрачный мужчина, предпочитающий в одежде исключительно темные тона, особенно преобладал пепельно-черный.

- Как я вижу, вы не слишком состоятельны, раз не стыдитесь выпрашивать, - прервал неловкую тишину он. Ты ненадолго оторопел, но все же совладал со своими чувствами и не заставил незнакомца ждать.

- Ничего подобного, только порой я затрудняюсь уверить себя в том, что смогу сегодня пообедать - парируешь ты, стараясь не упустить девочку из виду. - Но все же вы окажете мне услугу, если купите у меня пару превосходных туфель.

- О нет, меня интересует нечто другое. Я бы хотел нанести вам визит сегодня по полудню, и назидательно советую вам не отказываться от него. Но я вовсе не лишаю вас свободы слова и произвола - все в ваших руках.

Ты наконец сумел оглянуться назад, уличив счастливую минуту, но маленькой торговки и след простыл. Теперь томное лицо собеседника претило тебе еще больше, и если он предложит тебе решительно абсурдную вещь, то волей-неволей ему придется раздобыть вожделенный обед на свои средства.

- Да, да. Но не смею более задерживать, - заносчиво выпалил ты. - Соблаговолите распрощаться. Незнакомец лишь презрительно ухмыльнулся и одернул черную полу длинного плаща.

Никогда человек не утратит первородных суетливо-рутинерских черт. Различие лишь в том, что в одних они терпеливо молчат, ожидая извержения подавленного пыла и восстания сдержанной в уздах рассудка надменности, а в других живо проявляются повсеместно. Вот и ты штопал изношенную пару кожаных сапог с задернутыми, потускневшими носами и занимал скудную фантазию чаяниями, что когда-то в сапожную лавку явится родовитый и плодовитый господин с приличным выводком, и закажет на каждого по паре башмаков или пуленов. Но ни зажиточного джентльмена, ни даже уроженцев захолустий на пороге не появлялось. И по щеке уже должна была бежать скупая слеза, но в кривую дверь украдкой постучали. Когда-нибудь ты обзаведешься прислугой, на плечи которой ты возложишь готовку, уборку и прочие обязанности, в том числе отпирание двери и прием заказчиков. А пока:

- Иду, иду. Ну не стучите же так настойчиво, это право пугает. Ну же! Ох уж эти деревянные засовы, вечно досаждают своими заскорузлыми формами. Сейчас, сейчас, обождите немного. Вот, входите, добро пожаловать!

- Добрый день, - сухо проговорил гость - вы ведь не запамятовали по поводу моего визита? Ведь наш разговор будет крайне серьезным. Хотя в противном случае все бы обернулось чревато лишь для вас, ведь над вашим кровом повис угрожающий рок.

- Но не ошиблись ли вы? - испуганно пролепетал ты. - Оглядитесь вокруг. Неужели в этом вы увидели следы скрытого злодеяния или непотребства. Или же меня самого вы хотите опорочить тяжким преступлением. Поверьте мне, вы лишь осмотрите мое жилище. Я живу, как жалкий, чахлый раб. Но я…

- Замолчите же! Я уверяю вас, что только хладнокровность и степенность уберегут вас от усугубления кары. Ведь преступление - высокомерное ощущение превосходства или же прихоть насытить его сполна, а такими недугами обладает каждый человек. Поэтому извольте присесть и прекратите метаться по комнате. Вот, возьмите, это превосходно успокаивает нервы.

Между тем мужчина разложил на столе несколько старых бумаг, с силой растер седой висок и заговорил так, словно выносил приговор о беспощадном и неминуемом наказании. За окном свирепствовала стихия. Шершавые, твердые лбы булыжников под стеной дождя будто изгладились и размякли. Ветви склонялись к самой земле, и крупные бриллианты капель скатывались на сырую мостовую. Ливень бил смоченным в божественных слезах хлыстом по коричневым спинам домов. А из-за угрюмых туч, заволокших небесный купол, на миг находило отдушину потускневшее солнце. Ревизор поставил стакан на стол и уныло, протяжно, словно писал лицемерную депешу, заговорил:

- Вы знаете, зачем я явился сюда?

- И знать не желаю, господин. Неужели вы не можете прекратить, ведь каждое слово кромсает мою больную душу.

- Тогда я перестану медлить и перейду к рассказу. Сорок лет назад, в этом маленьком городишке жил и трудился мистер Гайбс, ваш дедушка. Был он простым плотником, хотя образованием располагал приличным. Тяжелая жизнь его закалила и привила склонность к рутинерскому и грязному. Днем он исправно работал, да так что стружка и опилки лежали у него круглый год, а вечерами любил водиться в глубоких притонах и разглагольствовать с друзьями о злободневных и колких изъянах общества. Однажды, это было в разгар жаркого, летнего дня. Тогда он, беспечно посвистывая, мастерил нехитрый стул по заказу соседа-адвоката. Деревянная пыль разлеталась золотым облаком и кружилась в теплом луче солнца, оседая на обветшавшую мебель, кривые балки и мутные окна. В дверь легко постучали. На пороге появилась некая мисс Фрай с непослушными, темными кудрями и большими, проницательными глазами. Она с обворожительной грацией проплыла под своды закосневшего в рутине жилища и отрывисто проворковала:

- О, мистер Гайбс, вы как всегда неотрывны от благого труда, - в это время она брезгливо отмахивалась от пыли и откидывала лакированными башмачками дощечки, - но сегодня отменная погода, да и к тому же ваш клиент - адвокат невыносимо скучный собеседник, пожалуй, его безрадостная мина не изменилась бы, даже если бы ангел сам окунул его в Вифезду.

- А знаете, что? Вы правы, - поддержал он, вставая с места и подойдя к ней, - этот гадкий стул мне порядком осточертел. А погода и вправду славная и к тому же скоро закат. Вы ведь знаете, какие у нас закаты?

Через неделю они сыграли тихую свадьбу. Уже через год у них родился ребенок. Но вместе с неиссякаемым счастьем в дом постучала беда. В мастерской Гайбса неделями, а порой месяцами не было заказчиков. Про многие блюда и услады семье плотника пришлось надолго позабыть. Каждое утро хозяин жилища брался за топор, и, истекая потом, тесал жесткие поленья, а хозяйка ходила на дальний, чистый ручей за ледяной водой. За обеденным столом они жевали скудные пожитки черствой земли и пыльную крупу. Через месяц мистер Гайбс нанес неизгладимый ущерб усадьбе местного лорда. Тайно ограбив богато убранную прихожую, он скрылся через разбитое витражное окно из муранского стекла в обрамлении из черного дерева. Но в ту же ночь кара настигла кров Гайбса, и верные повинные лорда сожгли дом. Это было сорок лет назад, и мы выказываем свои крайние соболезнования по поводу скоропостижной и ужасной смерти вашего предка. Но как вы понимаете, в опрометчивости он обременил своих потомков затянувшейся петлей долга. Ваш отец не смог возместить ущерб, который претерпел почтенный и уважаемый лорд. И теперь непримиримая ответственность легла на ваши плечи. И помните, петля стягивается и скоро стеснит молодые жилы, удавит вольные вдохи, скует свинцовыми кандалами гладкую, бескровную шею. Или вы хотите вновь запятнать семейное имя несуразным бездействием, как ваши отец и дед?

- Но и мой отец…- не успел окончить фразу ты.

- О, давайте не будем предаваться излишним воспоминаниям, лучше перейдем к сумме долга. Ваш дед выкрал из дома его светлости серебряный подсвечник, швейцарские часы на цепочке, медный театральный бинокль, цветные платки из китайского шелка, берилловые сережки в золотой оправе, опаловые гравированные запонки, часы из красного дерева и золотую статуэтку Фемиды с бриллиантами у ног, а также он разбил семейную реликвию его светлости - старинное готическое витражное окно. Итого триста тысяч фунтов стерлингов, сэр, вы должны отдать нам.

Ты совершенно опешил. Лицо бледнело и вновь густело багровыми красками. Глаза стремительно тлели от обреченности и дикого негодования, словно навьюченного осла хлестали жгучим кнутом. За какие пороки тебе выпали такие муки? В чем ты нашелся настолько предосудительным и очерненным? Ведь не ты нашептывал своему предку о том, чтобы совершить злодеяние, не ты виновен в малодушии и трусливости отца. Неужели теперь овца будет убирать навоз за овцой и пасти, защищать ее. Зачем нужен Добрый Самаритянин, когда странник сам бросается в руки разбойников и бездарно расточает имущество? Ты взглянул на пристава. В руках он держал восхитительную, обитую черным бархатом шляпу с пепельным, изящным пером. В кармане мягких, бархатных брюк завораживающе мерцали солнечным диском золотые часы. До блеска вычищенный циферблат вертел вокруг себя хрупкую, миниатюрную стрелку, похожую на императорский вензель, а гофрированная заводная кнопка задорно подмигивала. Ты перевел взгляд на лицо чиновника. Он, преспокойно потупив глаза в пол, нетерпеливо моргал. И этот господин, наслаждающийся благосклонностью и щедростью судьбы, смеет расхищать тех, кого вчера в упоительной неге с презрительной усмешкой называл отребьем и трухой общества? Их опьяненное правосудие идет к алтарю под руку с безумием, закалывая своим мечом овец во славу власти и богатству. Бедняки должны подбирать крошки, упавшие с роскошного стола изнеженных филистеров, с ненасытной алчностью для сладострастной корысти и льстивыми, красивыми устами для сентиментальных дам. Разве в это истина жизни? Пусть овец пасут, стригут и оберегают люди, а безумные странники спешат в бездну погибели и разврата. Нет, ты не будешь жертвовать кровом, свободой, не станешь посвящать жизнь унизительному подобострастию перед богемной знатью, они сами за все расплатятся! Глаза твои налились кровью, рот растянулся в жестокой, непреклонной насмешке. В это же время ты напрягал все свое сознание, чтобы вспомнить, где ты оставил свое рабочее, заточенное шило.

- Сэр, с вами все в порядке? Должно быть вам стало нехорошо, я все понимаю. Но если вы не располагаете такой суммой, можете продать мастерскую со всеми инструментами и обувью или дом. У вас есть какие-нибудь ценности?

Наконец, ты нащупал удобную рукоять и тонкое, словно жало осы, острие.

- Моя единственная ценность - это жизнь! - с этими словами ты, страшно вопя, набросился на пристава с длинным шилом в руке. Послышался треск стула, глухой удар двух тел о каменный пол и жуткий, зловещий шум борьбы.

По крышам скатывались последние капли дождя. Напористый гвалт сменился робким бренчанием на фибрах унылой провинции. В мастерской сапожника господствовала незыблемая тишина и муторный смрад. Ты неотрывно смотрел на распростершееся в роковой позе мертвое тело с застывшими, стеклянными глазами и болезненно синими губами. Швырнув в сторону обагренное шило, залитое страшным грехом, ты медленно сел на стул. Он сам возместил долг своей овцы собственной жизнью, дыханием, сердцем, разумом. Безропотно лег на жертвенник того божества, пред которым преклонялся и умалялся. И пускай его душа вознесется на небеса, ведь перед концом он поступил по настоящей истине, ведь правда?

- Нет, это сумасшествие, - процедил кто-то.

Рассудок твой был настолько помутнен, что ты хладнокровно развернулся на стуле и, сохраняя баланс на грани полного равнодушия и неимоверного потрясения, спросил:

- Что? Кто вы?

- Посмотри на пол, и тебе все откроется.

Ты с молниеносной скоростью опустил взгляд и начал метаться глазами по освещенному вечерним солнцем полу. Там рябели золотистые блики, чернели стены и приоткрытые ставни, тонкая полоска света прорвала сумерки комнаты. Ты подошел к окну, невольно подставив затылок падающему зениту, и на миг волосы встали, словно гибкие шпицрутены, спину обдал отвратительный холод. Полоска была решительно пустой, ничто не возмутило ее повседневности, будто ты и не стоял напротив солнца. В комнате разразился гулкий, черствый хохот палача.

- Я - тень. Отныне я имею свободу, поскольку мне несносно претила ваша зазорная, жалкая жизнь. Вы - обычный сапожник, который до исхода сил запряжен в ярмо рутины, и позорное клеймо вашей семьи. Вы запятнали неизгладимым отпечатком страстей и изощренной кровожадности свою мелкую душу, поставив вето собственной судьбе. Во всеоружии бездумности вы обратились против постулатов, недавно свято чтимых. И гнить в расцвете сил в бесконечной близости с чудовищем сопоставимо с адом.

Глубокая жалость к своему горю уксусом обливала рваные раны содеянного, но, если есть уксус, значит найдется и елей. Ты подбежал к убитому и, судорожно дрожа, принялся выворачивать карманы, окропленные кровью. Толстыми, но умелыми пальцами ты достал из кармана часы на цепочке и кружевной носовой платочек. Затем ты поднял мокрые полы плаща и, о радость, зазвенели вожделенные монеты. Ты с изумительной проворностью вынул большой бархатный кошель, и по полу раскатились сотни мелких, золотых монет.

- Ступай, иди куда хочешь, - обратился ты к тени - ты всего лишь мертвая, бесплотная душа, угнетающая, словно надгробие и пустая, как высушенный северным ветром лист. А я уже не сапожник, а знатный лорд. И извольте обращаться ко мне «господин», кем бы вы там ни были. Прощайте! - едко и гордо засмеялся ты.

Углубившись в проблемы личной жизни, суеты обывательского строя ты порой столько упускаешь. Ты бежишь по мощенной улице и замечаешь миниатюрный, аккуратный дом, а ведь вроде совсем недавно здесь высилась ветхая постройка. Проходя мимо знакомого жилого здания, ты припоминаешь, что здесь жил твой одинокий приятель, а сейчас к окну прилипли забавные рожицы двух мальчуганов. Хорошо ли это или плохо, ты додумать не успеваешь - впереди показывается привычное глазу здание кабака.

- Давайте еще по бокалу! Сегодня я плачу за всех. Любезнейший, подайте сюда бутылку рейнского, бренди и чего-нибудь еще подороже!

Расплывшиеся, веселые лица друзей, несколько опорожненных бутылок, холодный бокал, удобно сидящий в руке – все это придает неприятностям и недоразумениям шуточный оттенок, и жизнь умещается на левой ладони (правая занята бокалом), как небольшие песочные часы. Ты со знакомыми окружил стойку и апатичного трактирщика, который уже битых полчаса трет прозрачный стаканчик и потчует разгорячившихся гостей. Но тебя поглотило чувство, граничащее с откровенным пьянством и счастьем, и ты с самой блаженной улыбкой разглядываешь разводы на несчастном стакане и выслушиваешь околесицу своих собутыльников. Трактирщик перестает истязать стакан, друзья заканчивают повествование, ты поднимаешь взгляд на стойку, и твой отрешенный взор сменяется на проницательный. За приятелями беспечно расположилась мутная фигура тени. Наверное, именно во время опьянения человек может так быстро менять свое настроение. Лицо твое искажается, в душе поднимается чувство несостоявшейся мести. Глаза наливаются кровью, и ты понимаешь, что обязан взять плату за дерзкие слова тени. Ты разбиваешь бокал о край стойки и кидаешься сквозь людей на тень с неистовым ревом. Падаешь на пол, колотишь его в надежде задеть бессовестную тень.

Тебя поднимают чужие, крепкие руки, и ты слышишь, как незнакомый голос обращается к другому:

- Даже не знаю, куда его: в тюрьму или в лечебницу? Он был пьян и напал на человека, но в то же время, по словам очевидцев, он вызывал на поединок какую-то тень.

Над тобой окончательно берет верх неимоверная слабость, и ты впадаешь в забытье.

Напарник

В помещении головной убор снимают, стягивают или стаскивают - в зависимости от расположения духа и темперамента носителя, но никак не в случае пожарных шлемов. Меня сорвали, сбросили, как тяжелую ношу, но я стерпел афронт и не сетовал на небрежное отношение, ведь это обычное дело, через которое я прохожу по десять раз на день, а то и больше. Ох, как бока-то прихватило! Сегодняшние операции не прошли даром. Я весь чумазый, черный, вывалянный в саже, и эта несмываемая копоть сидит на мне пыльными подпалинами. Но мне не привыкать к моей доблестной, но, окутанной горечью непроглядного дыма и кровожадных пожарищ, судьбе. Я остаюсь в предвкушении отдыха после очередных истязаний, но мой обладатель вновь сгребает меня дрожащими от усталости руками с прохладного стола. Губа у него треснула, а веко расплылось под фиолетовым синяком, на лбу расположилось пару волдырей, из-под редких порослей жидких волос выпучилась засохшая капля крови. Всего несколько выездов навстречу свирепеющей стихии, и кожа его дряблее и суше, а в глазах горит вечный пожар и поднимающийся от него клуб дыма, окутывающий ресницы и веки, идет все выше. Хозяин нахлобучивает меня на голову, мимо проносятся два других спасателя, он пропускает их к машине, водитель что-то выкрикивает и параллельно включает сирену. Я на мгновение оторопел, - обычно он не пускает в ход мигалку раньше выезда, но раз так надо… По стенам заелозили багровые блики, и помещение наполнилось истошным, навязчивым воем сирены. Послышался громкий топот тяжелых кожаных подошв, перезвон глянцевых карабинов, шуршание грузной одежды, и лишь я сохранял скромное молчание, плотно сидя на голове хозяина. Весь этот гвалт продолжался недолго, около 45 секунд, затем до меня донесся глухой стук металлического дна машины и удар захлопнувшейся двери, и, наконец, все звуки этой эпопеи прекратили свое существование, - мы оказались в герметичном автомобиле.

Движемся по шоссе. На детской площадке беззаботно резвятся дети, а их матери увлеченно разговаривают между собой. Но вот, дети услышали вой сирены и обратили свой любопытный, пытливый взгляд на огромный красный «Камаз» и, разинув рты, невольно плетутся по песочнице, стараясь не потерять за деревьями и фонарными столбами неожиданное зрелище. А мамы беспокойно поглядывают на зачарованных детей, боясь, что те споткнутся и расшибут себе носы. Тогда они станут красными, как пожарная машина или… или тот же я. Приближаемся к оживленной части города, как эритроциты, проникнувшие в аорту, и ожидаем первых неудач. Впереди пешеходный переход, выполняющий роль самого бурного и сутолочного места в населенном пункте; неудержимый поток суетливой жизни проходит проезжую часть, сзади не спеша шествуют несколько непримиримых поклонников вечно зеленого светофора, хотя уже давно светит его багровый глаз под коротким козырьком. Наш водитель крепко хватает теплый от непрерывных сжатий руль и резко сворачивает на соседнюю полосу. Мы объезжаем настырных пешеходов и выманиваем из хвойных закутков одинокую проселочную дорогу.

Меня настигает гадкая боль. Мой обладатель прислоняется головой к жестким перилам. Водитель изолирован от нас стеклянной дверью. Лишь иногда его голова мелькает из-за невзрачной притолоки под действием немощёных, ухабистых дорог, на которые нам довелось заехать. Машину трясет, а рев мотора и непрерывный гул сухарями скребутся в мои стенки. Каждый приступ журчащего пищевода громады голова и прут перебрасывают меня, словно узел с виноградом, и все во мне развязывается и перетирается, и несмолкаемый стук аккомпанирует вою металлической структуры. Наконец, мой хозяин положил конец этим страданиям и поднялся. Меня тут же окутывает упоение спавших потуг, и вокруг ласковые, обширные леса… Автомобильный скрежет сменяется щебетанием птиц. Он вновь присаживается на мягкое сидение, поправляя меня двумя руками, как пилотку. Мне стало щекотно, и я уже готов был прыснуть со смеху, но пожарный прервал общее молчание:

- В том же месте?

- В том же, том же, - откликнулись на его вопрос.

- Но это же немыслимо! Регулярные пожары… Давно бы уже определили здесь другое заведение, цивильное и культурное, - с негодованием проговорил он.

- Напрасно, ты что ли служишь? Это ведь ночной клуб - место не слишком манерное, вернее даже непристойное, угловое. Там царит произвол и праздность, а дай человеку волю…, да ты и сам видишь.

Я с каким-то бесчувственным зевком заелозил взглядом по лицам. Наконец, мой хозяин повернулся, и я уткнулся в двоящееся стекло. Вдали вздымались к небу прозрачные отрывки дыма, как куски порванного шелка. Нам суждено вновь столкнутся и бороться с бушующей стихией. И вот перед нами несколько промчавшихся домов, десяток иронических физиономий и озадаченных лиц, один поворот, единственный переулок, последний закуток. Нам вновь открывается привычная картина, жгущая глаза, омрачающая лицо и покрывающая плотной коркой сердце. Мы неуклонно двигаемся по заданному маршруту, и душа содрогается при каждом повороте, терзаемая предопределенной судьбой и безжалостным обетом. И ты бы уже все отдал, лишь бы не прозвучал визгливый лязг тормозов. Холодный пот стекает по моим внутренним стенкам, я уткнулся в неровную дверь и ожидаю роковой остановки. Но вот водитель колотит по педали тормоза, машина подается вперед, словно конь встает на дыбы, и мертво встает на месте. Механические двери расходятся перед нами, в глаза бьет невинный, дневной свет. Мы совершаем несколько коротких шагов вокруг машины и всем телом ощущаем, как сильно и беспощадно пышет громадное кострище.

Капище. Безумное приношение Дионису. Плотная дымовая завеса снижает видимость до жалких потемок, мы придерживаемся стенки, а я обтираюсь об когда-то выбеленную стену. Теперь с нее сыпется зола и слой копоти. Возле нас свирепствует инфернальный огонь, прикасающийся к нам длинными, коварными языками. По моим стенкам тянулись рогозы застывших от пота волос, и внутри меня будто вскипело озеро, будто дымилась набухшая ряска, и резала живот, взметаясь, чешуя. Сбоку рухнула оголенная, истерзанная балка. Я давно уже забыл про безмятежные костры, мирно потрескивающие у ног. Уши закладывает свист неугасаемого пламени, на наших глазах трещат своды под угнетением кровожадного пламени, а впереди грохнул выстрел наколенного кабеля. Мы прошли порядочное расстояние, как неподалеку послышался плач и истошные крики. Вдруг в том же месте послышался глухой стук падения и треск дерева. Крик сменился стоном, но рыдания мгновенно прервались. Я стал различать учащенное дыхание четырех спасателей, а точнее хриплые вдохи, доносящиеся из противогазов. Сзади от нас разнесся гром от взрыва. Наверняка это баллон с пропаном. Теперь слышны выдохи только троих, но пламя верно пожирало останки чего-то до пожара цельного и востребованного.

Вскоре мы нащупываем угол и различаем лежащую женщину на ничтожном участке уцелевшего пола. Мой хозяин тут же хватает ее и устремляется к выходу. Она невероятно горячая и испещренная ожогами. Лихорадочно заглатывая воздух, дышит она через раз, будто одно легкое работает за двоих. Ремешки на мне опалились, расплелись и хлестали меня по лицу. И вот после продолжительной заминки она должна вдохнуть, но воздух будто превратился в плотный комок и застрял в горле. Я начинаю беспокоится и забываю про все свои переживания и предрассудки, и ожидаю, что вот- вот она сделает глоток этого непримиримо горячего воздуха…

Хозяин начинает бежать все быстрее. Крючья арматуры вырвались из бетонной плоти и посреди мреющего пекла, и они казались живыми и гибкими. Дом чернел, и только впереди, в проходе был свет. Хозяин перепрыгивал через обломки и шнуры, и я, плотно сидя меж предгорий его плеч, в тоже время пустовал, болтался. Воздух сжимался вокруг нас, вытягиваясь в намыленный, раскаленный коридор. И нас гнало, быстрее дыхания, быстрее взгляда, быстрее силы и веры. Ничто не успело бы нас остановить, и свет приближался. С еще одним рывком я подался вперед и взглянул на нашу спутницу. Волосы кое-где выгорели, кровавые бороздки пеклись на взлизах. Глаза, рот, сознание- все сомкнулось, и может только она могла понимать различие между двумя светами.

Вдруг что-то больно врезалось в мой козырек. Нас все несло, впереди взвизгнуло, и козырек разбился. Хозяин пригнулся, его приподняло и с силой швырнуло к проему. Тут я немного накренился, меня легко поддело, и взгляд мой зашагал все выше от света - к тьме угля. Взгляд шел дальше, пока не покрылся заревом пламени. Камыши во мне сухо повалило ветром, ряску смело, озеро с рыбой выпили. Я упал на пол горящего коридора. Воздух стиснул зубы стен. А я все также глядел на близкий, неспешный свет пламени. Огни заперлись и сновали по дереву беззаботно, словно дети, напившиеся молока. Впереди прошелестели скачки бегущего хозяина. Внутри стен коридора я не успел обеспокоиться. Хозяин и дневной свет оставили меня. Значит, спаслись. И женщина там, и ветер там. Зато я теперь у костра.

Воскресение

„Только шут может праздновать годы приближения смерти.“

Джордж Бернард Шоу

Солнечный луч пал на чистую кровать в доме начальника синагоги. Створка окна колыхнулась, и он разросся на всю постель. На кровати бездвижно лежала юная девушка. Ее белые руки были скрещены на груди, растрепанные волосы поникли на подушке, и лишь иногда раздавленный, хриплый вдох вздымал тонкие пальцы на груди. Мать ее, сидящая на коленях у ложа, открыла мокрые глаза, потревоженная проворным лучом. Женщина протянула сухощавую руку, битая мелкой дрожью, и нежно коснулась лба дочки. Мать вскрикнула. Лоб был холодный, по стеклянным глазам безнадежно проскальзывал теплый луч. Дух девушки вышвырнуло с последним выдохом, и он бесшумно прильнул к стене. В это время, воспользовавшись всеобщим потрясением, в комнату прокралось третье лицо. Оно представляло из себя тень небольшого человека в рогатом колпаке и нелепом одеянии с широко вывернутыми манжетами. Он, шаркая и скрипя, прошелся в сторону кровати, и элегантно скинул с себя маскарадный костюм. Затем ловко вспорхнул, и взяв душу девушки за руку, скрылся под потолком.

В сумерках комнаты мерцало распахнутое окно. Нестерпимая духота сжимала воздух. Чернильная пустота неба поглотила дальние деревья и дома и смиренно прикорнула у крыльца. Выжидающе отбивали мерную, монотонную дробь часы. Заворчала ржавая кровать, откликнулось сброшенное одеяло. Затем пружины вновь съежились и с силой выпрямились. Босые ноги слабо ступили на ледяной пол и судорожно вцепились пальцами в косые половицы. Длинную просторную сорочку перебирал проворными пальцами ночной ветер.

-Вы вновь встали, - заговорил небрежный баритон – Боже правый, вы, однако удивительно неподатливы. Ну разве вам не понятно, что нынче пол не пригоден для ваших нежных ног? Ах, это не мои заботы! Но вы нуждаетесь во сне, и… посмотрите, вы же совершенно белые, словно фарфоровая китайская кукла.

Тут он с исключительным рвением устлал пол огромным ковром с пушистым ворсом и повлек свою подопечную на него. Подхватив ее под руку, шут ступил на гобелен и повел отвлеченный разговор:

-Нам правда посчастливилось наблюдать эту густую, лунную ночь, когда звезды обиты траурной вуалью и наступает кромешная тьма. Вам знакомо это? Ну конечно нет, кого я спрашиваю! – воскликнул он, переминая бубенцы, - Вы ведь юная дева- тусклое созвездие в ночном небе!

-Мир. Покажи мне мир, – слабо просипел тонкий голос.

-О, я с превеликим удовольствием дам увидеть вам мир. Но спешу вас заверить в том, что мир - крайне абсурдная вещь. Не стоит верить в то, что находишь, и поносить то, что отвергаешь. Мир- как игральная кость, не знаешь, что выпадет на твою долю следующим.

-Зачем вам нужны бубенцы? – внезапно перебила его девушка.

-О, это очень интересно. В отличие от многих людей, я при волнении и тревоге не плачу и дрожу, а перебираю бубенцы. Честно говоря, я уже приловчился сносно играть с этими шариками, ведь это намного лучше, чем биться в углу.

Двое медленно спустились по лестнице и вышли в сени. Там навис навязчивый запах скошенной травы и мясистых мшистых грибов. Дверь легко отворилась, и в узкую щель просочились песчаные горсти. И лишь стоило им переступить гладкий порог, и они поплыли над раскаленными крупицами пустыни. Облака пыли, словно развевающаяся миткаль, перебирали своим тучными лапищами и ворчали. Но запрокинув голову ввысь, можно было различить проблески вожделенного лазурного неба. Неподалеку показались расплывшиеся в пекле дома. Затем показалось кольцо колодца и несколько сгорбившихся пальм. Мужчина с девушкой миновали несколько глиняных домов, в которых стояли на коленях женщины. Они, захлебываясь собственным дыханием, рыдали в угол комнаты. Разрывая на голове волосы, они наотмашь падали красным лицом на пол, и вновь поднимали его, уже полностью покрытое песком. Девушка содрогалась в паническом крике, но они неуклонно продолжали свой путь дальше в город. Неистовый свист и рев песчаной бури стихли, и сменились душераздирающими стенаниями. От жилища к жилищу преступали отряды солдат в блестящих латах с шелковым поясом и с обнаженным клинком в руках. Они врывались в дома, разрубая циновки, но выходили с пустыми руками. Повсюду разносились вопли и гул отчаянной борьбы. По песку, корчась и извиваясь, ползли старики и женщины, солдаты безгласно ринулись дальше, за ними понеслась кавалькада. В жилищах распластались обезображенные тела, а рядом, разметавши бескровные ручонки, лежали младенцы и отроки. Когда двое вылетели из дома, за ними поплелись калеки, юродиво улыбаясь в надежде на спасение. Девушка уткнулась в попутчика и взмолилась, чтобы они поскорее покинули этот жестокий город. Мужчина повиновался, и они устремились вперед, по тропе между расступившихся клубов дыма.

-Вы только посмотрите, как наш царь Четвертовластник развлекает двор! Ища смерти Царя Царей, учинил неслыханное искоренение первенцев из Вифлеема! * Власть взяла старика… Бездумно изрубил свою будущую когорту, должно быть. До чего падки люди на власть! – и рассуждающий смолк.

Рассекая тяжелый воздух, им в лицо впивались крохотные осколки пустыни, но сорвавшись с лица, неслись дальше. Губы спутников высохли и потрескались, на глаза легла легкая пелена. Тут мужчина внезапно спохватился, и прижал девушку к себе.

-Приношу свои извинения, но я настоятельно посоветую нам подняться повыше, потому как воздух здесь ужасно тяжелый, вы не сможете дышать и совершенно выбьетесь из сил, - проговорил тот.

На миг дыхание перехватил удушающий поток, и они пробились сквозь потолок пустыни. Навстречу им навалился небосвод, и солнце сверкнуло. Под ними растянулись дюны и барханы, и волны песчаного моря бились о горизонт.

-Ах, это невыносимо! Невозможно смотреть на пустую бесплотную жизнь. Вы видите? Тут же ничего нет.

-Это вы не замечаете, а она существует. Боже правый, да ведь она просто кипит, - воскликнул мужчина, и с напускным изумлением сказал, - люди топчутся, волнуются и сварливо сквернословят. Вот вас они точно не видят, и так должно быть. Вы слишком малы для друг друга. О, какая удача, что за улов!

Девушка встрепенулась, и начала рыскать глазами по мелкой земле. Внизу под облаками изредка мелькала небольшая вереница. Они приостановились, и начали стремительно пикировать вниз, к земле. Мягко опустившись на песок, они подняли стену пыли, но толпа безразлично продолжила шествие. Среди разношерстного полчища людей в хитонах и хламидах шмыгали остроносые завсегдатаи с вороватыми глазами. Они перебегали от одного важного человека к другому, и что-то ехидно шептали им на ухо. Некоторые открыто кричали, потрясая кулаками, на всю толпу:

-Она пресекла и пренебрегла заповедь Божию, что начертана на скрижали сердца нашего и души нашей. Заповедь, что вверена Господом Саваофом Моисею на горе! Прелюбодейка! Побьем ее камнями, смоем чернь с душ наших кровью прелюбодейки! Грешница! Прелюбодейка! * – они с ярой праведность увещевали толпу совершить злодеяние.

Люди с диким восторгом встречали ораторов и выкрикивали непристойности, брызжа слюной. Багровые лица их жадно предвкушали святую расправу над прелюбодейкой. Та, над которой они глумились и распалялись в страшных проклятьях, плелась впереди, поникнув головой. Волосы ее были растрепаны и сплелись в густые грязные копны, лицо горело от ссадин, а в платье зияли мелкие дыры.

-Мы должны спасти ее! Она же умрет! – пробормотала девушка и простерла бледную руку к смертнице. Но мужчина крепко перехватил ее за локоть, и отвел в сторону.

-Вновь прошу вашего милосердного прощения, и после готов признать все укоры, порицания и проклятия, но не нам дано спасти ее от смерти, уверяю вас! Скорее вы покинете скопище, чем ее распнут у городской стены. Пойдемте же, мы зазря теряем время - он подхватил ее, и они устремились вглубь пустоши. Девушка билась и пиналась, осыпая спутника отчаянными проклятьями:

-Вы безжалостный человек! Ах, бедная женщина, живущая посреди несправедливости и бесчестья. Она умрет в страданьях, посрамленная жестокой толпой. Ах, горе! Горе миру! – говорила девушка, все более предаваясь рыданиям. - И вы, вы виновны в ее смерти. На ваших руках ее кровь! – засипела она подавлено, и сухо заперхала.

-Безусловно! Никаких сомнений! – гнусавил ее спутник, перебирая бубенцы в ладони.

Он молниеносно схватил ее на руки, вопреки ее патетическим возгласам, и понесся над бурей. Их швырял и бросал из стороны в сторону горячий поток, вдох наваливался на выдох и катался на нем верхом, в груди бушевало пламя. И наконец по пустыне раскатился тугой ликующий крик. Они спустились, и мужчина рывками поволок девушку к одинокому каменному колодцу. Но подойдя он изменился в лице, и улыбка сошла с его рта, словно снег в оттепель. На краю колодца не было ведра, и когда он подскочил к источнику, чтобы поискать ведро внутри, он так и остался стоять, красноречиво глядя вниз. На дне высохшего колодца сидя спал юноша, головой облокотившись на голый выступ. На него были небрежно накинуты жалкие лохмотья когда- то красочно исполосованного одеяния. Спал он безмятежно, но рот был обреченно прям, словно его чувствам пришлось стоять на распутье. Мужчина иронично улыбнулся и поманил девушку рукой, показывая, чтобы она молчала и не шумела. Опасливо озираясь, она подошла к колодцу и с плутоватого лица мужчины опустила взгляд вглубь источника. Не сдержав слова, она, невольно ахнув, отшатнулась. Гул камнем рухнул вниз, и юноша открыл глаза. Сначала спросонья он лишь тщетно прищуривался, но вскоре разглядев очертания людей, вскочил с радостным воплем и вздымал руки. В младенческой надежде и ликовании он скакал, смеялся и вновь протягивал разодранные руки.

-Иуда! Рувим! Это вы? Вы пришли спасти меня! Я знал, ведь вы мои братья! Братья одной крови! Любящие братья! Или это ты- Вениамин! Симеон! Братья, я здесь! * – кричал он, обливаясь слезами.

-Нам надо идти дальше, - обратился мужчина, спрятав взгляд от счастливого взора юноши, - эта сцена окончена, скоро нагрянет следующий акт.

-Нет. Если у вас есть сердце, вы обязаны вызволить его оттуда, - гневно распаляясь, голос ее начинал дрожать, - Я не брошу его. Вы малодушны… Акт. Не бросим… Сцена. Вы спасете.

Спокойно опустив голову, он уже хотел взять ее за руку, но она с остервенением стиснув зубы, вырвалась и нырнула в колодец.

-Что смущаетесь и плачете? Девица не умерла, но спит- негромко сказал кто-то.

Где-то бесстыже прыснули и захохотали, отпуская скабрезные шутки. Затем послышались многочисленные шаги, и в комнате все стихло. Лишь тихий голос промолвил:

-Девица, тебе говорю, встань.*

И недавно мертвое холодное тело стало пунцовым и встало со смертного одра. Тот же самый голос наказал родителям девицы накормить ее, и они ушли вглубь дома, всхлипывая.

Мужчина, удовлетворенно осклабившись, посмотрел вниз, и никого там не обнаружил. Беспечно заложив руки с бубенцами за спину, он шаркнул ножкой и исчез с летящим песком.

*В этом фрагменте описывается история из Библии, когда Ирод Антипа, правитель Галилеи и Переи, в поисках новорожденного Иисуса Христа, вырезал всех младенцев мужского пола.

*Здесь описывается история с прелюбодейкой, нарушившей одну из десяти заповедей. По наущению книжников и фарисеев ее отправляют на смертную казнь- побитие камнями. Но позже ее спасает Иисус, сказав обличительное слово разъярённой толпе.

*В отрывке представлена история об Иосифе, одном из двенадцати сыновей Иакова. Отец много времени уделял Иосифу, как самому младшему среди братьев, и вскоре ревнивые братья бросили его в колодец, сказав отцу что того растерзали дикие животные.

*Приводиться фраза Иисуса, когда Он воскресил больную дочь начальника синагоги Иаира.

Виноградник

Коляска катила лошадь. Снежный вихрь перетянул ноги лошади тонкой, задубевшей сетью, и та молчаливо волочила ноги по белой перхоти поднебесных утесов. Ямщик побивал окаменелые сугробы арапником и хрипел. Измученный россказнями о расцвете стоиков на плахе благоденствия ветер со скучающей яростью заткнул извозчику рот всей своей пятерней. Коляску гнало назад. Сидящий на облучке ничего не предпринимал: ветер вздувал на нем суконную шинель, приглаживал с презритеной заботливостью пястрядинные тряпки, обмотанные вкруг шеи ямщика. Огромный цилиндр порядочного и непредсказуемого покроя устало похлопывал, и коленкор его выбился наружу. Грива лошади тревожно барахталась в руках метели, также, как и редкие жидкие волосы на оголенной шее извозчика. Занятые терпеливым трудом, они робко и легко отдались в руки ветра. Лошадь протяжно вздохнула и согнула колени, ямщик, насупившись, зарыл острое, щербатое лицо в ошметки. Коляску тряхнуло и подбодрено покатило за угол, во двор.

Ямщик этот, что сидел у вожжей, был давним стариком. Сам он уже не помнил жизни молодой и горячей, как и начала немощного удела. Тело старика выговорило в себе поразительный задаток: вопреки неимению пыльной жирной земли, холодам и врожденной бесполезности лица старик был землистым с флером красного. Чувство голода покинуло его. Он выносил в себе тяжелую сговорчивую ношу труда до студенистого упорного младенца, несущему ему силы в непрерывном любвеобильном истощении. Покуда голодал и щипал материзм младенец, старик спускался в солнечный виноградник, полный жажды и вина. Плоды трепещут в нем, клича жажду, половодие, Самсонову смерть, смерть от мощи и зрелости. И жажда послушно и нежно выманивает их на лиловые, паутинно- сухие руки, дабы потопить пьянеющие гроздья в их собственной крови и сласти, в том, что должно было прокормить и обогатить мир, но кануло в бессмысленое избавление, отчуждение от богатства и мольб слабости. Так старик стал истинной матерью: он умерщвлял младенца, чтобы тот не узнал о нищете и горе, звоне смерти и не напомнил самому старику о том с возбужденным младенческим цинизмом. В глазах соседей это был лишь труд, но для старика это обратилось в жизнь.

Вот и сейчас старик задавил задним ходом свое чадо. Хлыст соскальзывал с плиссованных спин глыб, словно мышеловка с убитой крысы, лошадь, его мудрая кобыла, проворно пятилась, цилиндр безразлично побивал своего мягкотелого хозяина как бы говоря: «Святая Агата отдала свои сосцы Богоматери, а ты- своему идолу – пригубил чертов чубчик». Старик принимался приглушенно канючить, но вновь раздавался плач младенца, и печаль уносилась, подхватывая с собой нескромное чувство бедствия. И вновь он ковылял меж виноградных лоз, и все в нем трепетало видимым. Лозы, нежные, с пушком, зеленые кудри, земля, кровавый янтарь ягод склонились перед ним в святой неловкости, осторожном боготворящем восторге, заламывая ручки, забывчиво рвали в ладонях величие и гордость полноты. Тогда старик наливался тяжелым и слезным счастьем, вызванным смущенной благодарностью, что спустилась на него выпавшим из рук путти венком. И будто сама бесконечно правая и шутливая судьба выпихнула из ладоней ангельской природы этот лавр. Тут же старческая сила его, словно корова, посиревшая от мычащего чувства предательства хозяйственной, животворной натуры, обмылась холодным молоком слез и, облаченная в гордость рода, поднялась в новом рывке. Старичок-ямщик загребал маслянистую невлажную землю руками и растирал ее по туманной кожице винограда. Без пугливой обходительности, все больше утопая в счастье безропотности, он окучивал конец лозы полной гроздью, одной за другой, без разбору. Руки его были полны тонких прутьев, когда перед носом теснились набухшие груды, что, теряя терпенье, спускали из себя сок. Терпение- их последнее искупляющее чувство отстраненно покидало плоть на копье, словно кровь Христа. Сладостные, порочные внутренности плодов стекали по рукам старика, и чистые души покидали их. Сок струился бурно и быстро, нескончаемо. Сбегая по желобкам жил, он облекал старика с ног до головы, как бы пристращая его к новой коже. «Теплая вода из родительского ковша», - думал старик. Понемногу виноградарь вступал в дремоту и печаль. Поток нектара стих, задрожал и лег привычной, дряблой кожей. Земля стала терракотовой и слипшейся, закат стряхнул пыль дня на деревья и побагровел от чернеющей натуги. Наконец, вся твердыня сошлась в единстве- темноте. Откуда-то подул ветер. Тот самый ветер, который катил коляску против воли извозчика во двор. Безошибочно и гневно он подхватил старичка, повертел его в руках и отвращенно ткнул в почву. Несчастный лежал, а ветер тормошил его, будто порванные мехи, набивал холодом. Повеяло пустыней. Пригнанные вихрем праведные души, как перепуганные овцы, забились в предательскую кожуру винограда, и та посыпалась горькими нетронутыми корками. Они липли к лицу, прикрывая собой слезы, покуда лицо старика не стало светлым и безучастным. Вихрь хлопотливо и ласково сгреб свернувшееся тело грешника и понес его над виноградником. Ветер свистал, холод карабкался по телу, но обиняками к груди подбиралось тепло усталости.

Ямщик пробудился на облучке. Вожжи покоились на качущихся колесах. Лицо схоронилось в безобразных воланах его изуродованного «кашне», ветер примеривался под животом повозки. Обхватив оглобли повозки, метель вращала на пальцах спицы колес. Ночь была по-зимнему непроглядной. На колокольне молчали. Не раз старик задавался целью всмотреться в то гулкое и грузное тело, что клонило к головам бестенный полдень. Не единожды нагоняли извозчика на потаенных молчаливых переулках службы: торжества, рождения, тризны, невольно хватающие за пухлое свиное ухо памяти. Бил колокол, и все люди города открещивались от спущенной души, пропуская ее сквозь себя и близких, будто блюдо с рукой Мессии.

Показались ворота двора. Узкие и вечно распахнутые, днем они редко принимали на свои бревенчатые изгибы взгляды прохожих и тени входящих. Ночью же они напоминали подклетье лупанария, завешенное воздушной белой простыней. Выстеганные вихрем извозчики со всей округи понуро и мирно сбредались на его властный патерский набат. Тех же, что еще не встречали его пророческого тиранства, извозчиков, смело подпоясанных поисками легкого труда и бражничанья, он сманивал на свою вьючную спину и вез во двор. Так к ночи на эти бесцельные лежбища сходились десятки экипажей, обозов и колясок. За позорной, но недосягаемой клетью слабости, счастливо отсеченные от движения, глаз, хозяев и долга, ямщики растягивались на траве в тишине осуждения и вины. Осуждения собственной слабости к труду и отдыху, к свободе от долга и воле чувства. Зажглись папироски и короткие резные трубочки. Дым от них густо поднимался и, смешиваясь с испарениями спящих лошадей и струйками теплого воздуха, опускался между зияющими воротами. Понемногу занимались костры, сверкали образки, шуршали двухстраничные книжицы, и занавесь преображалась в чудовищный полог скинии. Здесь стихло на всхлипнувшем отцовском вздохе нарекание, и опрокинулись под стол, словно уснувшие мухи, грехи, страсти и добродетели. Позабыв о завтрашней ненависти и суете, чуждости и незнакомстве, и, вспомнив о видимой и осязаемой непорочности, единой и умилительной мольбе о прощении, забывчивости сна, ямщики грудились сонными скирдами.

Старик не мог смежить век. Младенец звал его. Младенец не обманывал старого ямщика. Никогда младенец, приводя своим кличем старика в виноградник, не обещал ему счастья и умиротворения. Всегда скреплял он их жертвенную безмолвную усладу страданием и беглым предвкушением. Сок винограда, бродящий на взмокшем теле ямщика, не поил жаждущих, а лишь блекнущим пурпурным пятном призывал к новым опустошениям. Все в винограднике старика кончалось смертью и разлукой, потому он не мешкал вершить жизнь и единение. Двор ослеплял его. Вскормив в жизни и наслаждении, он выдавал старика порицанию и муке. Голым и юродивым животным он показывался на взбешенные, лицемерные глаза галантного общества, и тут же его сминали в клочья. Сознание старика смеркалось. Смыслы наказания и милости тончали в его глазах. Реял виноградник, заливался младенец. Плодились и кишели гроздья, ягоды, ягоды, еще не испившие безлестного нектара своей души, падали наземь и катились куда-то. Смерть- их детский разделенный обряд стремительно миновал его. Старик вскочил на ноги. Кривым, надломленным бегом он ринулся в пелену призревшей его обители. Дым сговорчиво и громоподобно разорвался. Сотни подпаленных трубок и лошадиных лбов взметнулись над стариком, и тот рухнул в бездну немого, дремлющего города.