Городская Нимфа

Глава 1

(про девушку Зину)

Начало Начал

Так было не всегда. Лишь иногда, изредка.

Шикарные приступы меланхолии, оборванные шторы, печальные изгибы бровей, отражённые в треснутом зеркале, и разноцветные крошки бисера в левом углу подоконника.

— Кто здесь? Кто задёрнул звёздный занавес на запасном окне? Кто?!

Пульсирующее эхо мечется среди стен, пробивая обои, разрывая их на мелкие сверкающие осколки. Нежно трётся о белёный потолок, едва не касаясь паркета, разливается у самых ног, туго связанных жёлтой безнадёгой.

— Я, я, я, я, я, я, я…

Хруст её пальцев возник из-за спины и мягко осел на плече.

— Зина, девочка моя. Ещё раз, и я уже не смогу отыскать тебя среди этих дверей и коридоров в бесконечных лабиринтах одиночества. Будь осторожней. Я не могу быть рядом всегда. Да, да, да…

Бархатные пальцы нашёптывали непрестанно — они объясняли, уговаривали, убеждали. Но в тот момент ей было всё равно, сигара угасала медленно и безвозвратно. И вдруг послышался другой голос, низкий и хвойный. Очарование было в самом его звуке.

— Зачем? Зачем тебе следовать за этой злобной девой? Запомни, нельзя унижать и мучить мужчину, человека — никого. Так же как унижаться самой.

Зина инстинктивно поддалась этому очарованию, с восторженным и бессильным трепетом. Голос овладел ею, запал в душу, внушив дикий восторг и сладкий озноб.

— Иначе опустишься до положения, унижаемого, и оба будете барахтаться в грязи низкой жизни. В твоей благородной и плодородной душе, подобно сорняку, разрастётся чувство вины, непонятное, слепое и тем более страшное.

Волшебный голос хвои всё переменил. В его душистых интонациях были смешаны оттенки доброты и горечи. В нём была такая сила обольщения, что она оцепенела в безмолвии, слушала как завороженная.

— Накопив в себе достаточно вины и обозлясь, ты сделаешься мучительницей и палачом других, сама не ведая того. Ты станешь топтать достоинство и красоту человека, сталкивая в грязь, где, в конце концов, утонешь сама.

Ей потребовалось немалое усилие, чтобы отвергнуть вкрадчивые, повелительные настояния этого мягкого, властного голоса.

— Знай, есть способы влиять на людей через физическую любовь, влечение полов, через красоту, музыку, танцы. Женщина, умеющая это, станет богиней.

Осветлённая радость, с какой Зина слушала мудрые, справедливые речи, звучавшие как музыка, увеличивала её желание как можно скорее слиться с этой мудростью.

— Но, если такая женщина, не печёт черничный пирог, её власть продлится всего несколько земных часов! Увы, но это так.

Звонок в дверь разбил пустоту, и любимую мамину вазу. Ветер ворвался сквозняком с пожелтевшей листвой осени.

Летящий Снег

Он летел плавно, ровно и легко. Направляемый тихой истеричной тоской Tory Amos. Отложив все нужные и ненужные дела на потом, она села у открытого окна. Тоска стала невыносимой. Эмоции необходимо было развеять, чтобы не мучиться одной.

Письмо-Мысли I

(рецепт молочного сумбурито)

Эмоции — вещь непредсказуемая, они всегда пытаются выйти самым непонятным образом. Сегодня у меня на редкость хорошее настроение и даже появляются мысли. Совсем недавно мне подумалось, что мне нравится делать одно и то же, ничего не менять, вот только другие любят разнообразие и всё такое. Хотя я тоже очень люблю менять свою внешность.

Совсем недавно я была зелёной, постриглась и прочее…

Вот и закончилось моё настроение одним взлётом. И почему мужчины такие дураки?

Как странно — не знаю, чего мне хочется. Наверное, больше всего я хочу похудеть и быть похожей на нимфу или что-то в этом роде.

«Молоко» и пиво пить надоело, а по-другому народ общаться совсем не желает. Хоть бы «покурить», так для этого нужны неимоверные усилия, и не всегда цель оправдывает средства. Вот и сижу дома, в окно смотрю, а там снег летит…

В телике сплошное блядство, не интересно и настроение портится.

Куда катится мир? А ещё очень хочется лета и всего, что ему присуще, а то зимой как-то холодно, тоскливо и уныло. И очень хочется послушать Tory Amos. Она способствует зимнему настроению и падающему снегу.

Этакая тихая истеричная тоска. Правда, прелесть?

Правда у Окна

Она стоит у окна своей спальни и надеется. Но он уже не вернётся.

Даже если захочет. Песочные ступени рассыпаются при каждом прикосновении ноги. Хрустальный замок оказался карточной лачугой.

Тёплая осенняя ночь. Звёзды по-прежнему медлительны и одиноки.

На крыше старого дома стоит девушка, такая же одинокая, как и звёзды.

Она восхищённо кричит засыпающему городу о том, что она — нимфа по имени Зин, и что она может летать. Её голос дрожит от счастья.

Она крылато взмахивает руками, и коньяк выплёскивается в ночное небо.

Среди звёзд он рассыпается на тысячи янтарных брызг, падает на её волосы каплями ароматного дождя.

… Она бы хотела летать высоко, только с земли улететь нелегко. Высится в ласковом небе зелёный дурман. Сколько привязано в небе оков, их не увидеть из-за облаков. Это невидимый в небе прозрачный обман. Горы и птицы — они в высоте, тянутся вверх к одинокой мечте. Им не понять, почему она от них вдалеке. Сонное царство всё в темноте, только не ясно, что это, где…

Тихо и бережно, ветер скользит налегке. Ветер с собой её унесёт в этот невидимый горячий полёт. Крылья расправив, она оторвалась с ним от земли, за спиной остались дома и огни.

Письмо-Мысли II

Что до ожидания — то я не убегаю, ни в какие иллюзии, ни в свои, ни в чьи-то ещё. Я просто запуталась в паутине этой самой Судьбы. Распутаться пытаюсь пока морально, но получается не очень хорошо. Пока. Да и хватает мне всего, даже ныть не приходится. Вот только менять себя не очень хочу.

А ждать всё равно приходится, даже если сам пытаешься что-то делать.

Это круговорот, такова эта странная жизнь. Это не тупик, а движение, но по кругу. В общем я не в претензии ни на мою жизнь, ни к необходимости что-то менять. Мне немного страшно жить и панически страшно умирать.

Весь этот мир не принимает меня, потому, что я не понимаю и, кажется, даже не люблю его. Вот так-то.

Всё такое странное. Может, я сошла с ума, а может… Просто перестала что-либо понимать.

Человек натура увлекающаяся, пусть даже по глупостям, или по мелочам.

Люди более чем эгоисты, и всем это нравится. А человека, живущего ради кого-то понять не могут, всё желают побольше урвать. Хотя и живущий ради ближнего, кажется, тоже делает это ради себя любимого.

Все алчны и себялюбивы. А когда начинаются жалобы на Судьбу — так и вовсе мерзко. Кстати, кажется, я уже почти научилась быть женщиной, и совсем неплохо себя при этом чувствую.

А в целом у меня всё прикольно.

Меланжевый Вечер

Зина заметила его ещё издали. Он шёл один по опустевшему осеннему парку.

Сердце сладостно заныло от боли прорезающихся крыльев. Они шли навстречу друг другу, шаг за шагом, пока их уставшие взгляды не слились в единый поток с пёстрым океаном холодного неба. А потом, как у всех…

Галлюцинации в пустыне разочарований и полёгшая муть несбывшихся грёз.

Письмо-Мысли III

Не знаю где, что, когда и как. Очень сильный шок, окончательно убедиться, что любимый человек, который ещё утром был рядом, больше никогда не будет ни рядом, ни любимым. Наверное, я это переживу, как многое другое, только боль всё равно мучит и тело, и душу, и разум. Как бы я хотела поговорить с ним сейчас, а не чиркать на бумаге слова, которые могли бы быть звуком и эмоцией. Ну, да и за это спасибо Спасителю.

Мысли всё какие-то нехорошие, и осадок на душе припротивнейший.

Всё время, кажется, что я испортила себе жизнь. Ладно бы только себе!

Что значит судьба одного, двух, трёх человек по сравнению со всем миром?

Книги меня уже не спасают. Остаётся только или забить на всё произошедшее, или как-нибудь устроить себе амнезию. И желательно на всю голову.

На улице меланжевый вечер, а под окном — луна и звёзды…

Становится печально, спокойно, тоскливо. Хочется в гости или покурить.

Но я останусь дома, отдыхать. А завтра отправлю письма, и буду ждать ответ. Ну а сегодня я пламенею…

Не хочется даже пыли…

За окном и в глазах— забытая и застывшая сказка. Глаза смотрят вдаль окна и постигают рисунки горизонта: бывшую зарю, трубы дымящихся заводов, облака. Замечаю птицу, снующую туда и сюда. Всё это — живой кинофильм.

…Вода течёт из крана капля за каплей, унося с собой осколки бывшей мечты, обломки свободы, обрывки красоты, остатки грязи и любовные слова, брошенные невзначай и ещё не сказанные. Всё происходит. Окно, птица, горизонт и горечь обмана.

Пламенею — улетаю…

Как ни странно — мне нравится смотреть на город из своего окна.

Вид из моего окна впечатляет даже тех, кто совсем не романтик.

Так что уж говорить обо мне, нерадивой, попавшей в сети меланжевого пейзажа, так повлиявшего на мою судьбу? Как объяснить своё безумие совершенно другим людям, которые не признают ничьего безумия, кроме своего собственного? И когда я не могу объяснить своё поведение логично — обязательно обижаются. И так давит чувство вины и беспомощности!

Я совсем никому не хочу делать больно, но и делать то, что мне навязывают — не могу. По-моему — это нормальная реакция нормального человека.

Но почему-то от этого плохо очень многим людям, и мне от этого как-то тоже не очень хорошо. Вот такая вот дилемма. Как сделать, чтобы пострадавших от меня было как можно меньше?

У меня не звёздная болезнь. И паранойи у меня тоже нет. Просто как-то так получилось, что я запутала не только свою жизнь, но и ещё жизни нескольких людей. Теперь я хорошо понимаю фразу: Трудно быть Богом.

Ну да ладно, с Божьей помощью разберёмся. Думаю, что со временем всё разрешится.

Ну вот, наверное, и всё. Не буду больше.

Под Занавес

Они познакомились этим январём. Зимним меланжевым вечером в опустевшем парке. Тот же летящий снег. У обеих в плейере тосковала Tory Amos.

Вереница немых вопросов, восхищённых взглядов. Печальная принцесса со вселенской тоской в глазах и нимфа, ставшая женщиной…

Бывшая стюардесса и продавец продмагазина…

— У твоих губ черничный вкус.

— Ты любишь черничный пирог?

— Теперь да.

— А в твоих глазах яблочный аромат. Слышишь?

— Пока нет, но уже чувствую.

— А я уже дышу этим… Я люблю тебя. Потом люблю себя, потом люблю обнажаться до крайности зимой на лесной опушке. Люблю сумерки, тихую грусть — их трепетность и утончённость. Люблю своего зайчика и Tory Amos, потом ещё раз люблю тебя. Люблю коньяк ночью и кофе с утра, потом люблю нежность до, зной вовремя, и прохладу после…

Я люблю жизнь, но со вкусом рассуждаю о смерти. И люблю всех!

— А я люблю только тебя. Люблю твой голос, твои черничные губы. Люблю тебя за то, что ты есть на свете. Просто люблю тебя.

Они взялись за руки, надели единый ромашковый венок и отправились по ледяной дороге печали в долину солнца. Батарейки в их плейерах вечны, как и музыка.

Жизнь разбила в щепки корабли их мечтаний, выбросив на острые рифы жестокой реальности… Но им удалось спастись на солнечных островах своего безумия, где в уютной бухте сновидений выстроены их новые бригантины, и свежий ветер заоблачных грёз надувает тугие паруса надежды.