Горизонт жизни

Глава 1

Пролог

Шел первый летний месяц, освежающая теплота которого еще не успела смениться палящим зноем и удушающей жарой. Один из самых лучших периодов года, будто созданный для путешествий и отдыха. В эту прекрасную пору я, по своей старой традиции, вновь отправился в посёлок Озёрное.

Со стороны юга деревню нежно охватывало безымянное озеро, которое местные звали просто — Озеро. На севере сурово возвышался, закрывая горизонт, одинокий Холм, высотой порядка 35-40 метров, на название которого у людей опять же не хватило особой фантазии. Несмотря на не очень большую высоту, склоны возвышенности были довольно крутыми, обросшие пучками можжевельника и другими кустарниками. С запада и востока деревушку бережно держали меж собой два луга. На западе — одуванчиковый, на востоке — маковый.

Сама деревня насчитывала порядка тридцати четырех жилых домов, больницу, также неподалеку от склона Холма находилась белокаменная церковь. Стоит также отметить, что из-за близкого расположения к озеру деревню частенько топило, потому дома, особенно близкие к воде, были под постоянной угрозой.

С каждым годом население посёлка неумолимо уменьшалось, в основном здесь остались жить пожилые люди, брошенные или оставленные своими потомками на медленное окончание своей жизни в одиночестве, а некоторые и сами не хотели уезжать, присматривая за родным домом. Но ещё каких-то пятнадцать лет назад в Озёрном кипела жизнь, рождались дети и заключались браки, примерно в то время я и приехал сюда впервые, отправленный в эту глушь в качестве сельского доктора.

I

Дул приятный тёплый ветерок, в воздухе летали белые облачка одуванчиков. От вокзала до деревни было не больше трёх километров, и я шел по просёлочной дороге, помахивая моей не слишком большой сумкой, напевая какой-то безымянный весёлый мотив.

Наконец, за кронами берёз и дубов мне показался Холм. С этой северной стороны его склон были почти отвесным, при этом я смог заметить на нём редкие зелёные пучки кустов, чудом нашедшие себе место между валунами. В остальном его площадь была серо-бурого цвета, состоящая из камней и земли.

Спустя некоторое время я обошёл холм и попал в Озёрное. Переход от лесных зарослей в деревню прошел более чем незаметно, лишь слепящее глаза солнце могло выдать смену окружения.

Один дом сменялся другим, все они — настолько похожие, но не лишенные индивидуальности, шли ровной улицей друг за другом, разделяемые лишь заборами и участками для скота, на которых весело проводили своё последнее лето свиньи, куры и другие животные. В каждой усадьбе была своя семья, свои жители, люди в деревне имели похожие взгляды на жизнь, но все же каждый мыслил по-своему, и дом смиренно отражал внутренний мир своего жителя.

С такими мыслями я шагал по грязной деревенской дороге, размытой дождями, разбитой сапогами и колесами. В письме говорилось, что свободного жилья не найдется, тем не менее, меня обещали заселить в небольшой дом близ Озера, в нём доживала свой век старая бабушка. Она обязывалась готовить еду и стирать вещи, я же должен был помогать ей по хозяйству.

Найти нужный дом было нетрудно, он стоял ближе всех к водной глади, отражаясь в ней. Жилище было старое, краска уже давно сползла со стен, обнажив старые серые бревна, кирпичная труба уже начала сыпаться, сама крыша в паре мест заметно проседала, сам дом будто бы покосился в сторону воды, заглядывая в неё. Стоит также заметить полное отсутствие забора и скота.

Вздохнув, я шагнул внутрь, дверь находилась со стороны озера. Внутри было темно и затхло, пахло сыростью и мокрой сгнившей древесиной. Постояв у порога и привыкнув к темноте после яркой улицы, я отправился дальше, почти сразу уткнувшись в печь, находившуюся явно не в лучшем своём состоянии. Обойдя её, я оказался в комнате. У дальнего окна стояла кровать, справа находился стол, письменный, но, похоже, переоборудованный в обеденный, слева стояла лавка. Также на полу лежал ковер из шерсти какого-то животного, наполовину изъеденный молью.

Признаков жизни в доме мной замечено не было, пока что-то не заворочалось на кровати. С тяжёлым старческим вздохом нечто поднялось со своего спального места, подошло к столу и зажгло лампадку, пролив на комнату тусклый свет. Разумеется, это была хозяйка дома, бабушка лет семидесяти, одетая в старый халат, который, вполне возможно, достался ей ещё от её бабушки. С полминуты мы смотрели друг на друга, будто оценивая, а затем завязался непродолжительный монолог. Она не представилась, лишь вкратце объяснила условия нашего проживания: я сплю на печи, работаю и принимаю пищу за столом, хожу за продуктами также я, она же готовит еду и прибирает дом. После разговора хозяйка снова отправилась на кровать, не выслушав моего ответа, оставив меня стоять у стола.

Прошло с полторы недели, всё шло как надо: я до полудня работал, обхаживая больных в деревне, затем заходил за продуктами в местную лавку и отправлялся домой, старуха готовила небогатый ужин, которому суждено было стать и завтраком, в остальное время она лежала, а я сидел у воды или разбирался с диагнозами. За всё это время мы почти не говорили, хоть мне и хотелось узнать о её жизни. Наконец, за ужином, который составляли варёный картофель и свиная отбивная, мне удалось выведать хоть что-то. У Авдотьи Михайловны был муж, с которым они здесь прожили добрые полсотни лет, он умер около года назад. Были у неё четыре сына и две дочери, половина сыновей погибла в войну, а обе дочери утопли в младенчестве. Оставшиеся сыны так и не вернулись домой после войны, оставшись в крупных городах и изредка присылая родителям телеграммы. Так старики снова остались одни, пока муж не покинул этот мир, заболев пневмонией. С тех пор бабушка жила одна, редко выходя в деревню за продуктами, оставленная в полном неведении о судьбе сыновей, и, возможно, внуков.

Честно говоря, мне стало жаль её, и я поделился с ней своим сожалением, она же посоветовала оставить жалость, потому что в деревне наберётся ещё немало стариков, оставленных роднёй.

После этого разговора мы как будто сблизились, стали чаще общаться, я рассказывал ей о больших городах и загранице, она ведала мне истории из своей жизни, многие из которых я находил поучительными. Большую часть своей жизни Авдотья провела в браке с мужем, и теперь она часто тосковала и скучала, но рассказывая о прошлом, она будто бы помолодела и снова оказывалась в гуще тех событий. Из моих же историй она могла представить жизнь своих сыновей и внуков.

II

Время незаметно шло, подкрадывалась осень, замаскировавшись под неприметным названием — август. Я выполнял свою работу, она нравилась мне всё больше и больше. Бабушка же начала заметно хворать, ей было всё сложнее встать с кровати. Я хотел было её осмотреть, но она отказалась от помощи, оставив всё на волю Божью. Мне такой расклад не нравился, и я стал понемногу добавлять ей в пищу и питье лекарства для снятия отёка, образовавшегося на её ногах, но это не слишком помогало.

Также начались дожди. Они идут здесь довольно часто в этот период года, и местные прозвали их Августовские дожди, но нынче они шли почти не прекращаясь, сильно усложняя мне работу. Крыша в паре мест начала не слабо протекать.

Впрочем, старухи обещали скорое прекращение дождей, предсказывая скорый сезон гроз. Меня не радовало ни то, ни другое.

И вот, в один особенно дождливый день я задержался в одном доме, у маленького мальчика из-за постоянной сырости начал развиваться грипп, ставший в последнее время обычным явлением. Тем не менее, для ребенка это было особенно опасно, и мне пришлось надолго там остаться. Наконец, рассказав родителям о лечении и дав им нужные лекарства, я пошёл к своему жилищу. Дорогу сильно размыло, путь был не из легких. Также впервые за этот месяц в небе сверкнула паутина молний, раздался оглушительный грохот. Начался сезон гроз.

Я ускорился, желая как можно скорее попасть под крышу, даже дырявую. И вот, выходя из-за очередного поворота, моему взору открылась странная картина. Дом Авдотьи исчез, лишь крыша и труба торчали над водой, остальная же часть полностью скрылась из виду. Ещё страшнее было то, что самой хозяйки не было видно нигде на берегу.

Я тут же скинул с себя дождевик, оставшись в одной рубахе, и спрыгнул в воду, начав грести в сторону трубы. Спустя пару минут всё вокруг осветилось очередной нитью молнии, на этот раз слишком близкой ко мне. Я так и не успел услышать грохот грома, моё тело парализовало, ноги и руки налились свинцом, и я, оставшись пленником своего непослушного тела, медленно пошёл ко дну вслед за домом.

Эпилог

И сейчас, спустя пятнадцать лет после этих событий, я будто снова пережил их. В тот вечер мне повезло, живший в соседнем доме мужчина проснулся от грозы и успел спасти меня, рискнув собственной жизнью. Молнии редко бьют в воду, но в тот день произошло много чего неожиданного. Я остался жив, но Авдотья Михайловна из-за болезни так и осталась внутри своего жилища, затонув вместе с ним. Фундамент дома размыло вышедшее из берегов Озеро, и строение довольно быстро соскользнуло в воду. Так что, скорее всего, когда я ринулся на помощь, бабушка уже была мертва. Её тело было найдено и вытащено на берег спустя неделю после катастрофы, и похоронено вместе с мужем.

Я, сидя летним днём на берегу Озера и смотря на остаток трубы, торчащий над водой, размышляю о судьбе других стариков, оставленных всеми в своих древних домах медленно утопать в старости. Я тоже прожил свой полувек, и тело моё потихоньку старело. Скорее всего, скоро я встану на место Авдотьи Михайловны, не имея сил выйти из темницы одиночества. А солнце так и будет продолжать весело светить молодым, подстёгивая их на разные безрассудства.