Гори - и не сгорай

Первая любовь

- Слышь, Красавина, дай линейку! Степа Угольков, маленький тощенький разлохмаченный мальчишка, повернулся и ожидающе посмотрел на Алину Красавину. Она загадочно улыбалась, глядя на него. И ничего не отвечала. -Красавина, слышь, чего говорю: дай линейку! - повторил он, но как-то менее уверенно. Она по-прежнему улыбалась улыбкой Джоконды. Степа перестал видеть ее лицо: вместо него было какое-то сияние. Что за мура? Сколько раз он просил у этой девчонки линейку. Не будешь же каждый день все в школу таскать: учебники, тетрадки, линейки, ручки, карандаши, точилки, резинки. А у нее всегда все есть. И сидит удобно: прямо за спиной. Девчонка как девчонка, как все девчонки. Ну, учится клево. Он смущенно опустил глаза. Заметил под тетрадкой линейку, схватил ее, развернулся назад, к своей парте, хотел было провести поля. Ольга Александровна всегда ругается: «Почему у тебя вечно тетради без полей?!» Но перед глазами стояло ЕЕ лицо, таинственное, прекрасное, сияющее. Такое далекое и недоступное. И куда-то зовущее. И почему-то неудержимо притягивающее, как магнит. Он снова быстро повернулся, мельком взглянул на БОЖЕСТВО, бросил на парту линейку, для чего-то схватил ее ручку, опять резко развернулся назад. Ольга Александровна в это время говорила: -Согласные звуки Ч и Щ в русском языке всегда мягкие... Что это значит? В слове «чаща» мы пишем после Ч и Щ букву «а», а не «я». Но все равно слышится «чящя». Почему? Потому что Ч и Щ мягкие. Даже если их не смягчать, они все равно слышатся мягко... Алина, ты что хотела спросить? Алина уже с минуту держала поднятую руку. -Оль-Санна, а Угольков у меня ручку забрал! Учительница тяжко вздохнула. -А тебе сейчас ручка зачем? Мы же ничего не пишем... -А пусть он отдаст! -Степа, верни ей ручку. Степа быстро, не глядя, бросил ручку назад. Она упала на пол. -Оль-Санна, а он на пол бросил. Скажите ему, пусть подымет. Ольга Александровна с искренним недоумением воззрилась на своего ученика: -Да что с тобой сегодня? Ты никогда так себя не вел. Подними сейчас же ручку! Ну, я кому говорю... Степа молчал, глядя в сторону. Наконец, Алина сама величественно встала, медленно подняла ручку и, гордо улыбаясь, уселась на место. Ольга Александровна снова взялась было за всегда твердые и всегда мягкие шипящие звуки и буквы, но через минуту послышалось: -Оль-Санна, а скажите Уголькову: пусть он отвернется! Еще через полминуты: -Оль-Санна, а скажите Степе: он у меня зеркальце забрал! И наконец: -А Угольков за волосы дергается! Тут Ольга Александровна прямо остолбенела. -Боже мой, Степа! Да что это с тобой?!. Ты не заболел?

У НЕЕ глаза бирюзового цвета. А иногда они кажутся зелеными, как крыжовник. У кого еще такие глаза? А ресницы У НЕЁ длинные-длинные, и они взмахивают, как крылья бабочки. Разве у людей бывают такие ресницы? Маленькие ушки, как раковинки. И в ушках - крошечные блестящие сережки. Как звездочки. А когда ОНА улыбается, то на щеках у нее ямочки. Этого всего он раньше не замечал... Ну и что такого? Просто глупая девчонка... Нет, она не глупая, она хорошо учится. Вся в пятерках. Ну и что? А мне-то какое дело? Плевать на эту девчонку! Да и на всех девчонок! А все-таки не мешало бы ее проучить. Чего она ябедничает? И тогда можно будет ее снова увидеть! Идти за ней! Смотреть на нее!.. Да нет, чего на нее смотреть? Сто раз видели. Просто надо с ней рассчитаться! -Диман!.. А, Димка? -Ну? -Подкараулим сегодня девчонок? -Это каких? -Ну тех... Которые за задней партой... -Красавину, что ли? На кой она тебе? Еще нажалуется... -Боишься? -Чего боюсь?! -Мы их листьями засыпем... Там, знаешь, какая куча! Димка почесал ручкой в затылке. -Ну, давай... Все равно не фиг делать до вечера...

Прошли две недели. До начала уроков, в классе, Ольга Александровна спрашивала девочек: - Ну, как вчера? Опять воевали? -Ой, Оль-Саниа, вы не представляете! Они шишек набрали и в нее стали кидаться. Прямо целый воз шишек... Целый день, наверно, собирали... -Ну, а вы? -А мы подбирали с земли и в них бросали... -И кто кого? -Мы их! Они еще как от нас убегали! -Вы что же, все там были? -Все-все! Мы теперь Алину всем классом домой провожаем! -О, Господи, царица небесная! - вырвалось у Ольги Александровны. После уроков Ольга Александровна зашла к «англичанке» Сусанне Ричардовне, невероятно высокой и невероятно худой, похожей на червяка в очках. - Как у вас Угольков? Сусанна Ричардовна отшатнулась, будто на нее пистолет наставили, приложила ладони к вискам: -Это какой-то кошмар!! -А что, Алина Красавина в вашей группе? -Увы! -А вы ей не предлагали перейти в другую группу? -Еще бы! Сто раз! -И что? -Не хочет! -Да вы что, неужели не хочет? -Ни в какую. Она еще упрямее, чем он... Аж зафыркала, когда я ей сказала, - как кошка прямо! Учительницы задумались. Лица у обеих становились все суровее, все решительнее. Наконец, Ольга Александровна произнесла: -Значит, будем принимать меры! -И, пожалуйста, поскорее: просто уже нет сил терпеть!

Зима. Все в снегу. Посмотришь на небо - и кажется, что и оно засыпано белой крупой. От снега в школе как-то особенно светло, и учителя почти не включают свет. После уроков в коридоре первого этажа на одной из дверей появилась грозная бумажка: «Тихо! Идет товарищеский суд!» Из-за двери иногда слышался грозный шум, а иногда стихало и звучал только один звенящий голос. Потом дверь открылась. Вышли директор, три завуча. Потом несколько пап и мам. За ними показались бледные родители Степы и, наконец, он сам, нахохленный, возбужденный, красный, как рак, и одновременно унылый. Последней вышла Ольга Александровна. Закрыла дверь, повернулась к Степе: -Ну, теперь ты все понял? Надеюсь, что понял... Она потрепала его по голове. -Иди домой. И больше так никогда не делай! Еще через два часа Степа одиноко стоял во дворе школы. Рядом с ним на скамейке - с десяток заготовленных снежков. Он ждал: у Алины был танцевальный кружок. Прихлопывал ладонями без перчаток, топал ногами. Но с места не двигался. Ждать на этот раз пришлось недолго: всего час. В вестибюле школы зажегся свет: из этого света вышли Алина и Ира, ее подруга. Но он не видел Иру, он видел только ЕЕ. Она сделала вид, что не замечает ЕГО. Когда они прошли мимо, он, не помня себя от радости, прицелился и запустил ей вслед снежком. Он бросал снежки лучше всех в классе, но на этот раз рука его дрогнула: комок снега, вместо того, чтобы попасть ей в спину, угодил пониже. Степа испугался: вдруг она рассердится! Но она величественно обернулась и тоном злой старушки из очереди прошипела: - Угольков! Я завтра все твоей маме расскажу! Вздернула нос и пошла дальше. Она уходила. Он смотрел ей вслед, раскрыв рот и глаза, будто видел какое-то чудо. А она улыбалась. Оба были на седьмом небе от счастья.

Прошло сорок лет. У Степана Евгеньевича были неприятности. Болела печень. Пришлось уйти на другую работу, потеряв в зарплате. Жизнь не складывалась. А ему уже пятьдесят! Как-то он случайно оказался возле своей старой школы: просто проезжал мимо. Вышел из машины. Зашел во двор. Как странно: все по-прежнему. Будто не было всех этих лет. И даже скамейка. И сугробы под окнами, как раньше. Вот здесь он всегда встречал эту девочку, Алину. Степан Евгеньевич вспомнил, как запустил в нее снежком, попал в мягкое место и испугался. Улыбаясь, сел на скамейку, посидел, встал. Нет, все-таки хорошо жить на свете! Он засмеялся сам над собой, потом вздохнул и тихо счастливо улыбнулся. И весь этот день у него на душе было легко, радостно и спокойно.

Дерьмовочка

В детстве я дружил с девочкой по имени Таня. Вернее, не дружил, а был в нее чуть-чуть влюблен. То есть, если честно, не чуть-чуть, а даже очень сильно. У нас это называлось «втюриться». Было мне 9 лет. И ей тоже. Мы учились в одном классе. И жили в одном дворе. Таня была светленькая-светленькая: волосы белые, как тополиный пух. Она всегда бегала вприпрыжку, легко и воздушно, будто сейчас взлетит. И всегда улыбалась. Во дворе, в школе – постоянно с улыбкой. А я был очень вдумчивый углубленный в себя философ-пессимист. И мне казалась эта девочка каким-то чудом. Всегда улыбается! Всегда в хорошем настроении. Такая хорошенькая, розовая, легкая, светлая – как солнечный лучик. Влюбленность всегда начинается с разглядывания. Если я видел Таню во дворе, то уже не мог оторвать глаз. Сижу за столом, уроки не сделаны, а я не могу ни на чем сосредоточиться, потому в окно виден весь наш двор, а по двору летает, как пушинка, Таня. Что в ней было такого особенного, я и сейчас не знаю, но делать я ничего уже не мог: все смотрел и смотрел – буквально часами. По-моему, все девочки точно чувствуют, когда они кому-то нравятся. И им это доставляет удовольствие. Таня знала, что кое-кому она нравится. И умела этим пользоваться. Если в какой-нибудь игре обязательно требовался мальчик, например, на роль Папы, или Доктора, или Продавца, то она всегда звала меня. Потому что догадывалась, что я не смогу ей отказать, так мне кажется. И я действительно никогда не отказывался. Хотя и не любил с ней играть, потому что ужасно стеснялся. Стеснялся смотреть на нее, когда она была близко; стеснялся прикасаться к ней – а это в игре иногда требовалось. В общем, для меня это была пытка. Для нее – как будто так и надо. Она не называла меня по имени, никогда со мной не здоровалась. Но ей все-таки было приятно, что она мне нравится, - в этом я уверен. А я, как настоящий рыцарь, не рассчитывал на большее. Я готов был умереть у ног своей белокурой Дульсинеи. . . . Наш дом – на горе, рядом лес и речка. На крутом склоне зимой толкутся девчонки и мальчишки со всего района: тут ледяная горка. Огромная, в полкилометра. Некоторые родители не пускают сюда своих детей: боятся. Я любил ходить на горку, но сам съезжал редко. Мне больше нравилось стоять рядом и смотреть. В тот день я заметил на горке Таню. И сразу перестал кататься. Спрятался за ствол большой сосны. А она все скатывалась и скатывалась вниз. Сейчас я бы подумал: ну и здоровенная девчонка! Хоть бы устала! А тогда мне это казалось естественным. Наверное, Таню я тогда не считал таким же человеком, как все. Она мне казалось каким-то особым существом: вроде эльфа или сильфа. Но даже с эльфами случаются катастрофы. В очередной раз съехав с горки, Таня налетела на какого-то здоровенного бугая. Бугай стоял на коленках, внизу, у самого спуска, и ржал, как лошадь. Рядом валялись его санки, сделанные из гнутых металлических труб: такие и слона выдержат. Таня на своей ледянке сначала врезалась в широкую, как бульдозер, спину бугая, а потом ударилась о его санки. И заплакала. Вообще-то девчонки часто плачут. Но Таня никогда не плачет, во всяком случае, я ни раньше, ни потом ни разу не видел, чтобы она плакала. Не знаю, как это получилось: вдруг я оказался возле нее. Неожиданно для себя. Ноги сами принесли. Сначала просто стоял рядом как истукан. Она меня заметила, но посмотрела со злостью, как будто это я во всем виноват. Стала вставать – и не может. Опять села и зарыдала еще громче. Всю эту сцену я помню так, как будто это кадры из фильма: как будто я это видел со стороны. Вот я нагибаюсь, помогаю ей встать. Я ужасно стесняюсь, ведь приходится ее трогать, брать ее за руки. Ничего не соображаю. Вот мы идем домой, карабкаемся наверх. У горки полно взрослых, но почему-то никто и не думает нам помочь, хотя Таня хромает и все еще всхлипывает. В одной руке я тащу ее ледянку: она довольно большая, но легкая, пластмассовая, ярко-зеленого цвета с загнутыми краями – похожая на огромный лист какого-то тропического растения. На другую руку и на мое плечо опирается Таня. Мне кажется, что это продолжается вечно. Была когда-то у меня другая жизнь: я жил с родителями, дома, читал книги, думал, играл на скрипке. А теперь началась новая жизнь, она продолжается уже очень долго, гораздо дольше первой. Ту жизнь я уже почти не помню. Мы идем с Таней, она опирается на мое плечо. Идем-идем-идем. Придем ли мы когда-нибудь куда-нибудь? Я не уверен. Может быть, это уже навсегда? Может, это будет продолжаться вечно? Это было одновременно мучительно и радостно. Голова кружилась от счастья, но в то же время ужасно хотелось, чтобы это поскорее кончилось. Больше всего я боялся, что не выдержу, устану: Таня была крупнее меня, тяжелая-тяжелая. Я ужасно боялся, что она заметит, как мне тяжело. Да, это продолжалось бесконечно. Гора – полкилометра. Вверх. Потом еще перейти улицу. Дойти до ее дома. Она все не выпускала мою руку. Наконец, вот и подъезд. Тут она меня отпустила, взяла свою ледянку и пошла было. Уже почти не хромая. Но потом все-таки спохватилась и, полуобернувшись, буркнула что-то вроде «спасиба». И только когда она ушла, пропала в темноте подъезда, я почувствовал себя по-настоящему счастливым. Я спас свою Дульсинею! Ну, пусть не спас, пусть только помог. Полкилометра вверх – а я нисколько не устал (на самом деле – еле дышал)! Я держал ее за руку, наверно, целых полчаса или даже час! И она мне благодарна, она сказала мне «спасибо»! В общем, это был один из самых счастливых дней моего детства. . . .

В первом и втором классе у нас была хорошая добрая учительница – Анна Матвеевна. Я ее плохо помню; помню только, что она нас часто водила во двор и мы там всласть играли в разные игры: в выбивалы, в штандер, в казаки-разбойники. Она была вся мягкая и теплая – так мне теперь представляется. Хотя при этом ее все слушались. Потом Анна Матвеевна куда-то делась. Почему-то до сих пор так и не знаю, что с ней стало. И в третьем классе нас взяла Галина Ивановна. Ее с первого же дня все возненавидели. А больше всех – Таня. У Галины Ивановны был еще класс, тоже третий. Нас она взяла «в нагрузку», во вторую смену, потому что не хватало учителей. Потом, через много лет, я узнал, что Галина Ивановна – знаменитая учительница: заслуженная-перезаслуженная. Помню, к нам на уроки постоянно ходили какие-то взрослые тетьки, а иногда и дядьки. Они тихо сидели за задними партами и что-то непрерывно записывали в толстые клеенчатые тетради. Все они как на подбор были важные-важные, как индюки, и такие же надутые. И Галина Ивановна тоже очень важная. Она уже была пожилая, седая. Ее высокая прическа в виде копны сена почему-то казалась мне ненастоящей, искусственно приставленной к голове. А может, это так и было: может, это был шиньон? Только я тогда еще не знал этого слова. Галина Ивановна очень маленькая и очень полная, как шар. Руки и ноги у нее будто надутые воздухом. Двигается не торопясь, медленно. Говорит тоже очень медленно, четко отделяя слова. Очень внятно говорит – но почему-то от ее слов очень скучно и начинает болеть голова. Лицо у нее тоже словно воздухом надутое, как у резиновой куклы; рот большой с углами, опущенными далеко вниз. Глаза какие-то пластмассовые. Между собой мы ее звали «Жамбончик». Действительно, она похожа на толстую флегматичную жабу. Галина Ивановна очень вежливая. Она никогда не кричит, никогда не повышает голоса, не нервничает. Всех учеников называет уменьшительными именами и «деточками»: «Машенька Слонова, сходи за мелом, деточка…». «Фимочка Коган, выйди, будь добр, из класса. Смотри на часы, деточка. Постоишь десять минут, заходи. Но от двери не отходи далеко». Это у нее было такое наказание. Один раз она так наказала меня: а за что, я уже не помню. «Фимочка Коган» – это я. Кстати, меня даже родная мама никогда так не называла. Больше всего в Галине Ивановне мне не нравилось именно то, что она при всех – и при Тане – зовет меня «Фимочкой» и «деточкой». Но при такой сахарной вежливости Галину Ивановну все боялись. Мне тоже всегда становилось как-то не по себе, когда она на меня смотрела. Смотрела она странно: то ли видит тебя, то ли нет. Как манекен в магазине. Но больше всех ее боялась Таня. Хотя мы с ней были лучшие ученики класса, она – даже лучше меня. Но все равно Галину Ивановну она ужасно боялась, всегда на ее уроках затихала, бледнела, смотрела ей преданно в глаза. А на переменах передразнивала и по всякому обзывала: «толстожопой», «мордоворотом» и тому подобными кличками. Если бы это не Таня говорила, я бы, конечно, заметил, что это грубо и неостроумно – но: это говорила Таня. Она ненавидела Галину Ивановну лютой ненавистью. А мы все – не любили и побаивались, но как-то быстро о ней забывали. Нет ее рядом – и ладно. Можно поноситься, поболтать об интересном. Таня постоянно говорила и думала о Галине Ивановне. Прямо плевалась от злости. Устроить ей какую-нибудь грандиозную пакость было Таниной затаенной мечтой. А как известно, кто ищет – тот всегда найдет. Галина Ивановна обожала цветы. У нее был не класс – оранжерея. Везде цветы. Возле ее стола стоял в кадке здоровенный фикус. На подоконниках, шкафах – везде цветы. Когда мы приходили в класс, всегда надо было их поливать. За каждым учеником было закреплено два-три цветка. Опоздаешь –будешь поливать после уроков, но уже не два-три, а все. На это уходил час. Хотя вода была тут же, в классе. И вот Таня с Денисом – классным хулиганом, двоечником и очень хорошим, добрым и веселым человеком, которого все любили, кроме Галины Ивановны – как-то на перемене носились по классу. Денис маленький, черненький такой, как жучок. Я сидел и читал книжку: кажется, Жюля Верна. Я очень умный и в третьем классе уже читал Жюля Верна. И вдруг – грохот. Я сначала подумал: в наш класс выстрелили из пушки. Но оказалось, это просто с подоконника свалился горшок с цветком. И разбился. И земля вся высыпалась. Таня сначала будто онемела. Застыла. Села за парту, закрылась книжкой. И затравленно смотрит на дверь. Я ее хорошо понимал. Сейчас зайдет Галина Ивановна… И ведь не скроешь – при всех было. И вдруг она как вскочит! - схватила самый большой черепок от горшка и всю оставшуюся землю с него насыпала прямо на кресло Галины Ивановны. Галина Ивановна сидела не на стуле, а на кресле, черном, кожаном. И вот Таня ей насыпала полное кресло мокрой земли. Наверное, она решила, что ей уже терять нечего. Села на место. Сидит, как деревянная, ни жива, ни мертва, ждет расправы. А я подумал: можно же все убрать. Горшков много, а у учительницы зрение плохое, она в очках. Может, не заметит. Взял ведро, совок, веник, стал сгребать землю. А уже вот-вот звонок прозвенит, я страшно тороплюсь, руки дрожат. А все, весь класс, просто смотрят – и Таня смотрит. Потом подошла одна девочка, очень толстая и медлительная, Люба ее звали: она у нас училась хуже всех, даже хуже Дениса, и Галина Ивановна всегда ее ставила «в отрицательный пример» - говорила, что она обязательно останется на второй год. И вот эта Люба стала мне помогать, затирать пол тряпкой. А сама буквально трясется от страха: вдруг сейчас Жамбончик войдет! А мы тут таким делом заняты! Но нам повезло. Обошлось. Мы успели. Когда прозвенел звонок, мы уже сидели за партами. Да, забыл сказать, пока мы все убирали, Таня успела сбегать к раковине и вымыть руки. Потом выяснилось, что это очень важно. Но я тогда этого обстоятельства не оценил и даже ничего не заметил. И вот пришла Галина Ивановна. Мы все – ни живы, ни мертвы. Но хуже всех Таня. Краше в гроб кладут. Чуть дышит, глаза большие, рот раскрыла, будто задыхается. И в глазах – ужас. Денис тоже – весь белый. И мне тоже не по себе. И за Таню неспокойно, и за себя. Ничего. Галина Ивановна поначалу ничего не заметила. Но мы-то забыли про землю, которую Таня насыпала ей на кресло. Она села. И опять ничего. Но потом все-таки почувствовала. Земля была мокрая. Видно, ей почудилось, что она села в лужу. И она встала. Думаете, Галина Ивановна вышла из себя? Нет. С ней такого не могло быть. Она просто надела очки и внимательно рассмотрела, что это там у нее на кресле. Потом повернулась к нам и как будто задумалась. А мы уже чуть не под парты готовы залезть от страха. И говорит – обычным своим голосом: - Танюша Иванова, скажи, пожалуйста, деточка, кто это насыпал сюда землю? Я уже говорил, что Таня была лучшая ученица класса. И больше всех боялась учительницу. Вот она прямо к ней и обратилась. А Таня ничего и выговорить не может: встала и молчит – только рот раскрывает, как рыба на песке. А Галина Ивановна еще подумала и догадалась – она умная, недаром заслуженная учительница: - А откуда же у вас земля? Вы, наверное, горшок с цветком разбили? Посмотрела: так и есть – на одном подоконнике не хватает горшка. У Галины Ивановны голосок тоненький, как свистулька. Тут он стал совсем тоненьким: - Кто же это разбил горшок? Танюша Иванова, ты не знаешь, деточка, кто разбил горшок? Тут, смотрим, Таня неверными шагами направилась прямо к Галине Ивановне. Я ужасно испугался – сам не знаю, чего: не съест же она Таню в самом деле, как жаба муху! Подошла Таня к ней и что-то ей зашептала на ухо. Пошептала-пошептала и отошла, села опять на место. А Галина Ивановна опять подумала и говорит: - Деточки! Положите все руки на парты. Мы положили. Она очень медленно прошла и всех осмотрела. А у нас-то с Любой руки в земле. А у Тани чистенькие: она их успела вымыть. И опять Галина Ивановна ничего не сказала. Ведет себе урок. И мы пишем себе, пишем, и стали уже обо всем забывать. И Таня порозовела, повеселела. Но после уроков Галина Ивановна нас с Любой оставила. Вызвала по телефону наших родителей. И что-то им там говорила. Потом моя мама купила для нашего кабинета какой-то сверхроскошный цветок. Но самое главное – нам с Любой пришлось целый месяц каждый день поливать все цветы в классе. Любе это, по-моему, даже нравилось. А я с тех пор не выношу цветов в горшках. У меня в комнате нет ни одного цветка. Забавно, но я – такой умный – сначала ни о чем не догадался. Но в тот самый день во дворе я увидел Таню. Она была как всегда: веселая, с улыбкой, вся розовая. Заметила меня – и вдруг нахмурилась, как будто разозлилась, и сразу резко отвернулась. И слышу: что-то она про меня говорит своим подружкам – и те смеются. А раньше она меня почти не замечала, но, в общем, относилась неплохо: ей нравилось, что я в нее «втюривши». И тут меня осенило. Очень хорошо помню все, что тогда чувствовал, будто это вот сейчас все случилось. Сначала мне стало очень больно. Кстати, это не была догадка. Я не думал: «А, да это же она наябедничала Жамбончику, что у кого руки грязные, тот и насыпал землю на кресло и разбил цветок». Я почему-то вдруг узнал, что это именно она сделала. Без всяких сомнений. Как будто какой-то голос с неба мне сообщил. И я до сих пор не сомневаюсь: так и было. Хотя доказательств нет никаких. И мне стало больно. И в то же время я был очень удивлен. Таня этого сделать не могла. Значит, это уже не Таня? Я ничего не мог понять. Было очень грустно и как-то пусто на душе. А Таня с тех пор меня возненавидела – почти как Галину Ивановну. А с Галиной Ивановной они очень подружились. Таня стала ее правой рукой. Ей давались самые ответственные поручения. Когда что-то случалось, Галина Ивановна всегда обращалась к Тане. Но в классе Таня стала сама по себе, а мы все – сами по себе. Денис больше за ней не бегал, никто с ней не играл. Сначала мне было ее жалко. Потом все это стало забываться, уходить в прошлое. Мы закончили третий класс. А в четвертом нас рассадили по разным классам. . . . С тех пор прошло много лет. Таня и я заканчиваем школу. Она все эти годы хорошо училась, шла на медаль. Я нет. Однажды, не помню, когда это было, кто-то из наших гостей увидел в окно Таню и восхитился: - Какая красивенькая девочка! Настоящая Дюймовочка! Почему-то я это запомнил. Она действительно похожа на Дюймовочку: такая легкая и светлая. А потом мне пришло в голову, что Таня не Дюймовочка. Она – Дерьмовочка. Но я о своей догадке никому не сообщил. Иногда я, как прежде, вижу Таню в нашем дворе. Она стала взрослой красивой девушкой. Волосы у нее уже не такие светлые, как раньше: теперь они золотистые – как спелая рожь. Но она по-прежнему всегда улыбается. Вот только меня это уже совсем не трогает. Я вижу ее – и ничего не чувствую. Мне уже давно не больно. Хорошо ли это? Не знаю. Дюймовочка превратилась в Дерьмовочку. Красивая девочка Таня навсегда ушла из моей жизни, ушла так далеко, в такую дальнюю страну, откуда уже невозможно вернуться назад.

Happy birthday, блин, to you!

Володя проснулся с ощущением чего-то очень хорошего, яркого и светлого. И не мог со сна вспомнить, что же – чему он рад… Да, ведь завтра его день рожденья!

Но радость была сегодняшняя. Этот предпраздничный день грел душу больше завтрашнего: что там еще будет, неизвестно, - кто придет, кто нет, и как там все получится – а сегодня предстоял хороший день. Предвкушать удовольствие иногда приятнее, чем испытывать его. И даже хочется: пусть растянется ожидание, наполненное давно обдуманными делами и мечтами.

Умывшись, Володя раскрыл старую спортивную сумку, достал со дна, из-под вещей, драный черный кожаный бумажник. Это и было первое приятное дело. В бумажнике копились деньги на день рожденья.

Володя вырос без отца, с матерью и младшей сестричкой, в маленьком городке. И так уж повелось, что по-настоящему, с гостями, праздновались только сестренкины именины; его всегда поздравляла одна мама. А он и родился-то 26 июня: день совсем неподходящий для такого дела – занятия в школе кончились, кто на даче, кто уехал далеко – некого пригласить.

Теперь он учился в Москве, в университете: шла сессия, знакомых было много. Очень хотелось первый раз в жизни отметить этот день по-настоящему.

Володя выпотрошил пухлый растерзанный бумажник, вывалил деньги на стол. Стол был маленький, кухонный, с розовым пластиковым верхом. Еще в комнатке был стул, старая пружинная кровать, над столом полочка. Одежда – в стенном шкафу.

Комнатешка - 7,5 квадратных метра. Володя – плечистый парень под 190 см. ростом – выглядел в ней странно: «как улитка в своем домике» - так Настя говорила. Стоило это жилье 3 тыс. рублей в месяц.

Володя содержал себя сам. Работал вышибалой в ночном заведении, но приходилось не спать и обязанности неприятные – к тому же он не угодил хозяину: того томила мечта об охраннике с внешностью гориллы и волчьим нравом – Володя же внешне годился, но был деликатен, мягковат.

Потом он освоил клавиатуру с латинским шрифтом и стал подрабатывать в бюро технического перевода.

Капиталов набралось достаточно, почти 4 тысячи. Он задумался, что купит, кого пригласит. Хотелось – немногих, самых-самых – отборных!

Втайне он мечтал об этом дне с детства. Никогда никто ему ничего не дарил: мать покупала только нужные вещи. Никогда никто не приходил – именно к нему. Он был «филей» - филином: любил лес, рыбалку, одиночество, книги. Но хотелось еще и другого: чтобы вокруг были красивые веселые умные лица, девушки, - почувствовать себя равным среди них, надышаться радостью, смелостью, взять у них уверенности, силы.

Пожалуй, это было с детства его самое сильное желание. Потому что уверенности-то, жизнерадостности ему как раз не хватало.

Его девушка, Настя, как-то сказала:

-Видишь, есть такие люди: они плывут по жизни так легко, широкими взмахами и ничего не боятся – а ты… чуть что – буль-буль – и ушел на дно, сидишь там с раками – потом соберешься с духом, выскочишь – ух, как страшно! – и опять на глубину!

Володя тогда очень обиделся на эти слова, но знал: что правда – то правда. И ему очень хотелось в себе это сломать, стать другим.

Он пошел к хозяйке, звонить. Поздоровался, похвастался:

-Тетя Рая, а у меня завтра день рожденья. Можно гостей пригласить?

Хозяйка только что встала, была непричесанная, в мятом халатике. Маленькая, Володе по пояс, полная, с хитреньким лицом. Она работала в университете гардеробщицей и уборщицей, получала хорошую пенсию и еще комнату сдавала – двум студенткам, но Володя один вызвался платить столько же. Была жадновата, но к жильцу относилась хорошо, ценила его: тихий, все больше дома сидит, не пьет, не курит, девушек не водит, безотказен, все умеет, шкафы двигает, как перышки, и собаку заводить не надо – с таким никто не залезет, не ограбит.

Поэтому она улыбнулась умильно, поздравила:

-Ну, с рожденьицем… Так чего: хочешь в моей комнате сделать?

-В общем-то, да… у меня тесновато…

-Ну, давай, давай: я к подруге пойду, попроведаю… Сколько ж тебе стукнуло?

-Двадцать лет, тетя Рая.

-О-о, прям-таки юбилей! Может, адрес поднесут? – она была насмешница.

-Боюсь, что нет… Я позвоню от вас?

-Звони, звони, я на кухню…

Володя присел на корточки у высокого трюмо, где среди сломанных фенов, пустых флаконов, грязных щеток, драных косметичек и прочего добра стоял старый белый телефонный аппарат. Хозяйкина комната была странная: с роскошным ковром, хрусталем, дорогущим телевизором, но без единого стула. Она все жаловалась: сесть негде – но стульев не покупала.

Володя набрал телефон Лены Горюхиной – девушки с неподходящей фамилией: более бойкой, жизнерадостной девчонки и представить себе нельзя. Высокая, красивая, соблазнительная, умненькая и то, что называется – без комплексов. Ее особый дар – влиять на людей, если ей это почему-либо выгодно. Володя любил ездить с ней в троллейбусе: платить не надо. Подойдет контролер – она бросит, не глядя: «У нас проездные!» – и такой у нее вид и так она это умела сказать, что осечки не случилось ни разу – контролер безропотно проходил мимо.

Володя услышал в трубке знакомый кокетливый заспанный голосок и улыбнулся – на часах-то уже десять с лишним:

-Ленка, привет. Спишь?

-Ой, Гномик, это ты (Гномик – Володино прозвище: он самый высокий студент на курсе)? Я тебя в понедельник поцелую – в щечку: за то, что разбудил. Спасибо тебе, любчик! А то я проснуться никак не могу, дрыхну до часу – представляешь?

-А почему только в понедельник?

-Как? Ты не дождешься? Ах ты, мой хороший!

-Ленка, ты не помнишь ничего?

-А что я должна помнить, солнышко?

-У меня день рожденья завтра. Я тебя приглашал.

-О-о, извини… Володик, а ты не обидишься, если я не приду?

-Да нет, не обижусь… А что?

-Понимаешь, Костя купил билеты на мюзикл – называется «Жар тела по-американски». Представляешь? Говорят, там такие красивые танцовщики… Я ужасно легкомысленная, да?

-Да.

-Ну, не сердись на меня, мой маленький… Я тебя поцелую десять раз – в понедельник. Ладно?

-Иди к черту.

Володя положил трубку. Он не очень огорчился и совсем не обиделся: на нее вообще невозможно было сердиться – все равно, о чем с ней ни говори, ощущение такое, будто нарзанную ванну принял – что-то такое легкое, бодрое, свежее.

Он полистал записную книжку, нашел телефон Наташи Ульяновой – старушки: ей 28 лет, замужем, есть ребенок – для сокурсников она вроде мамки.

-Наташа, привет, это Володя. Ну что, придешь завтра?

-Володя, мне ужасно стыдно, но у меня проблемы: даже не хочется тебе говорить. Муж запил. Он только что пришел, оставить его одного завтра – значит сильно рисковать: найдешь его потом где-нибудь в вытрезвителе…Понимаешь,

мне перед тобой страшно неудобно…

-Да ну, что ты… А где работает твой муж?

-Смешно сказать… В милиции! Потому и пьет.

-Как так?

-Да так. Он у меня добрый. А там приходится людям руки заламывать и тому подобное – он выдержать не может: заливает водкой. Ну ладно, это наши проблемы. Хорошего тебе праздника! Извини еще раз…

Володя звонил долго: хозяйка несколько раз заходила, смотрела на него, снова выходила.

Напоследок он позвонил Гоше, самому веселому парню на курсе, хулигану, ернику, невероятно обаятельному и одному из способнейших студентов курса:

-Гошка, ты? Придешь завтра – с какой-нибудь девчонкой?

-Слушай, я бы умер – но пришел. Да понимаешь, какая история… Был вчера в библиотеке! Взял книжку – «Сопротивление материалов». Слушай – какая потрясающая вещь! Иду, читаю, блин, на ходу – ни хера не вижу, на девок натыкаюсь… Увлекательно, блин!

И представь, упал с лестницы, разбил ногу – ходить не могу… Ешкин поц!

-Не пойму, ты на сто процентов врешь – или только на девяносто девять…

-Да ну, ты че!.. На двести двадцать процентов!.. В общем, я, конечно, свинья – но завтра придти не могу. Прости! Так что – хэппи бездэй, блин, ту ю – и всего тебе хорошего!

Володя вернулся к себе, сел за стол. За окном – оно было большое, во всю стену, как витрина – плыли высокие пышные кучерявые, как белые овцы, облака; светило солнце. И погода, как назло, прекрасная.

Володя сидел долго. Ему было очень грустно, как-то пусто стало на сердце. Ведь столько мечтал об этом дне.

Правда, есть еще Настя. Но ей не хотелось и звонить – вдруг она тоже…

Его потянуло на улицу, чтобы вокруг были живые лица, голоса – одному стало невмоготу. Можно бы пойти купить что-нибудь: вдруг Настя все-таки придет. Он взял бумажник, ключи и вышел.

Повернув со двора за угол, Володя очутился на страшенной московской улице – широкой-широкой и совершенно прямой, как плац-парад. По сторонам стояли чудовищные домины, в каждом помещалось население володиного родного городка. В каждом доме внизу – магазины, и на углу, рядами, комки – киоски: здесь можно было купить что угодно, от шаурмы до спутниковой антенны.

Людей в этот час было немного. Поддувал ласковый ветерок, было пока еще нежарко. Володя остановился в раздумье.

У одного из киосков, в самой середине ряда, он заметил старую женщину, стоявшую с протянутой рукой. Володя часто встречал таких старух и обычно проходил мимо, стараясь на них не глядеть: не было денег. Но сейчас хотелось как-то отвлечься от своего – и он стал наблюдать за нищенкой.

Она стояла неподвижно, с тупо-покорным видом, опустив глаза. На голове у нее – совсем не по сезону – ручной вязки серый деревенский платок, одежда тоже какая-то негородская, темная, на ногах – зеленые резиновые сапоги. Рука бурая, как земля, жилистая. Роста маленького. Лицо старое, худое.

Бывают разные нищие – это Володя заметил давно. Одни просят жалостливо, слезливо, назойливо. Другие агрессивно.

Был случай – у этих же комков – к Володе подошел дядя, выше него ростом, косая сажень в плечах, краснорожий, и говорит:

-Земляк, да дай же десять рублей!

С упреком так сказал: мол, как тебе не стыдно – видишь, человек страждет, и не просто человек – твой земляк! – а тебе жалко каких-то там десяти рублей! Ах, как некрасиво!

Эта старушка была другая: она стояла молча, не приговаривала: «Спаси, Христос, подайте…» - и прочее, ни на кого даже не смотрела. Она, видимо, не очень и надеялась, что ей кто-то подаст – но стояла: может, выхода другого не было?

А на московскую не похожа она: в Москве нищие – и те не такие. Приехала откуда-нибудь? Может, денег на поезд не хватает?

И Володе очень захотелось помочь этой старушке – не для нее, для себя: чтобы отвлечься от своего, забыть.

Людей у того комка, где она стояла, было больше всего: там торговали чем-то съестным. Толклись сытые налитые жиром бабы в ярких летних костюмах, хорошо одетые кавказцы в брюках-гармошках, с раскрытыми бумажниками в руках – на нищенку никто не обращал никакого внимания.

Володя подошел, вроде тоже что-то купить. Достал бумажку и, будто мимо проходя, сунул в руку старушке. Она поклонилась, что-то пробормотала, - Володя, смутившись, поспешно отошел. Он всегда стеснялся нищих, ему отчего-то было перед ними стыдно, неудобно.

Отошел, стал опять в стороне. Ничего не изменилось. Старуха все так же стояла, лицо у нее было по-прежнему тупо-покорное, безнадежно-усталое. Володе хотелось не того. И он – теперь уже прямо, открыто – подошел к бабке, дал ей сотню, остановился против нее, глядя ей в лицо.

И произошло чудо: лицо старухи, казавшееся таким неподвижным, деревянным, вдруг будто осветилось внутренним светом – она подняла на него глаза, они были выцветшие, почти белые – и застенчиво, как ребенок, улыбнулась. Поняла ли она что-то, заметила ли, что этот парень подает ей уже второй раз?

И Володя почувствовал, как тепло стало на сердце, и обрадовался. Он ничего не сказал старой женщине, только улыбнулся в ответ и отошел – но на душе было хорошо.

Он шел мимо бесконечных магазинов, солнце начинало пригревать. Хотелось как-то закрепить это светлое душевное состояние, усилить его, окончательно прогнать дурные мысли.

Дойдя до конца улицы, он свернул в тенистый переулочек. Это тоже был чисто московский уголок: рядом уж такой модерн, а тут – старые липы, двух и трехэтажные домики, в конце улицы – оградка и за ней церковь, тоже старая, но с наново вызолоченными куполами.

Вдоль ограды из витого чугуна, на каменной приступочке, сидели пять или шесть нищенок, старых женщин. Володя остановился, вроде ожидая кого-то, и стал исподтишка их рассматривать.

Одна старуха была уродливо толстая, с веселым лицом, вся замотанная в какое-то невероятно грязное тряпье. Другая с лицом мрачным, угрюмым, в теплом шерстяном платке. Вообще все нищие были одеты, будто зимой: на одной даже оказалось коричневое осеннее пальто, почти все были в платках.

Володе понравилась та бабка, что была в пальто; платок у нее тоже был, но не теплый, из простого холста, серенький, и на шее под пальто тоже платок. Лицо доброе, печальное и жалкое, какое-то детское. Руки, как у той старухи, темно-коричневые, с трещинами: она их сложила на коленях.

Володя набрался духу, подошел, дал ей сотню, потом еще одну.

Старуха подняла на него глаза, они у нее были странные, полубезумные, и смотрела она пристально, будто что-то искала в его лице:

-Спасибо тебе, сынок. Сколько ж тебе лет?

-Двадцать, бабушка.

-Двадцать! Молодой совсем…

И вдруг она разговорилась: наверное, ей приходилось часами сидеть здесь молча, а тут ее прорвало:

-А мне-то семьдесят два уже… Ты мне во внуки годишься… Я ведь не отсюда, из Луцка, есть такой город…

Володе неудобно было отойти и неловко такому дылде слушать стоя: он взял и сел рядом с ней. Она не удивилась, будто и не заметила.

-Это в Белоруси такой город, кажется?

-Так, так – там, оттуда я… А муж мой, он здешний, из русских. Так вот мы и жили здесь. И квартира была у нас, тут вот рядом…

-Вы и сейчас тут живете?

-Нет у меня теперь дома, - сказала она мрачно.

-А как же?

-Так, муж-то помер… уж два года как… Раненый он был, с войны такой вернулся. И деток не было у нас из-за этого… А что же, мне его бросить, бедного: Бог не позволял… А как он умер, честно тебе скажу, согрешила: вижу, осталась одна на свете, и жить мне не захотелось…

Она стерла дрожащей рукой слезу с темной щеки.

-Вышла я на дорогу и под машину… Да Бог не привел – жива осталась. В больнице голову зашили мне, вот смотри-ка…

Она подняла платок и показала на почти безволосой голове огромный страшный шрам.

-А врач говорит мне, он добрый такой: жива ты, Оля, вот и живи, значит, Бог твой еще не хочет тебя забрать, не готова ты. Вот я больше и не сделала того, хоть хотелось мне… Ты уж прости меня, сынок, что такое тебе, старая, рассказываю…

-А вы работали?

-Да конечно, как же: на картонной фабрике двадцать пять лет отработала…

-А пенсию получаете?

-Книжку-то я потеряла сынок: голова у меня дурная стала. Ходила на почту и потеряла…

-А с квартирой как же?

-Сосед в ней живет, прописался как-то он там…

-В вашей квартире?

-Что ж, умеют люди…

Она замолчала, со страхом глядя вперед по переулку. Оттуда быстро подходила маленькая, сутулая, на редкость уродливая женщина, с кривыми ногами и лошадиным лицом. Она подошла совсем близко и вдруг начала кричать, плеваться и ругаться:

-Ты б… Ты что тут рассе-еласи! Ты, говно! Ты что позорисся, ты что позорисся?!

Была ли она пьяная или сумасшедшая, этого Володя не разобрал. Баба Оля смотрела на нее с ужасом, вся сжавшись. А та, продолжая кричать, вдруг размахнулась и ударила ее по лицу. Старуха беспомощно закрылась руками.

Володя вскочил, схватил бесноватую за руку и оттащил в сторону. От нее сильно несло водкой и табаком, она продолжала плеваться и кричать:

-Говно! Убить вас! Гадят зде-есь!

Володя отвел ее за угол, вернулся, сел, спросил бабу Олю:

-Она что, ненормальная?

-Да что ты, сынок! Здоровая она. Но знает, сука, что может издеваться, вот и издевается. У нас какая защита?.. И каждый день так, каждый день…

И она заплакала, горько, как ребенок.

Володя сидел молча: он не знал, что делать. О себе и своих проблемах он давно забыл.

-Она что же, нищая?

-Здесь она, при церкви, убирает, сторожит, пьяница проклятая… И сама же просит с нами… Мы ей – вроде канкуренты…

Володя просидел у церкви долго. Говорил еще с бабой Олей, и с другими.

К нищенкам подходили, подавали милостыню. Некоторые совали не деньги, а хлеб, бублики, даже яйца вареные. Они брали, крестились.

Володя дал бабе Оле еще тысячу, она не хотела брать: он ее насилу уломал.

Она спросила:

-Ты что ж, сынок, в Бога веришь?

-Верю.

-Вот умница, хороший ты мой… Надо, надо верить… Ну, спасибо тебе, что поговорили: так-то легче на душе, как поговоришь с человеком…

Володя попрощался, отошел.

По дороге подумал: «А ведь интересно! Я ей тысячу дал, она и брать не хотела – а за разговор благодарит. Может, им вообще-то вовсе и не деньги нужны?»

. . .

Володя прослонялся по городу весь день. Купил, правда, фруктов, тортик маленький, бутылку молдавского шампанского.

В Москве оказалось удивительно много нищих и вообще несчастных людей.

Возвращаясь назад, он долго стоял в подземном переходе: только потому, что ему понравилась девочка, игравшая там на скрипке. Девочка была тоненькая, лет тринадцати, рыжая, очень серьезная, наверное, из музыкальной школы. Одета бедновато. Рядом, на полу, как и положено, лежал открытый футляр – и в нем денежная мелочь и несколько бумажек.

Володя долго стоял, слушал музыку – играла она хорошо – и пытался себе представить, кто эта девочка, как она живет, есть ли у нее родители, почему она решила вот так зарабатывать – от нужды ли, а, может, она тоже за квартиру платит? На вид будто ребенок, но кто ее знает, сколько ей лет.

Когда девушка уже устала играть и стала собираться, наклонилась к своему футляру, Володя подошел и положил в него пятисотенную бумажку. Он постарался быстрей прошмыгнуть мимо, но девочка успела сказать – с большим достоинством:

-Спасибо!

Володя ответил:

-Пожалуйста!

И пошел.

Был уже вечер, день кончался жаркий, но дышалось хорошо. И на душе было хорошо, спокойно, светло.

Он улыбался, вспоминая, как хорошо – с каким достоинством, без всякой униженности – сказала эта девочка: «Спасибо!» Хотя, казалось бы, какое ему дело: он ее никогда, наверное, больше не увидит; кто она – неизвестно, даже имени ее он не знает.

А вот ведь – приятно, что она такая хорошая!

А на другом конце того же подземного перехода стояли старушки, торговали какими-то немудрящими цветочками, синенькими, вроде крупных колокольчиков. И Володя заметил то, чего никогда не увидел бы прежде, когда – как всякий нормальный московский житель – пробегал мимо, не глядя на людей: одна старушка была явно очень усталая, унылая, такая вся серая – видно, ей не повезло, она долго стояла, а никто ничего не купил.

И Володя решил: куплю Насте цветы. Ну и что, что день рожденья у меня, а не у нее: могу я сделать человеку приятное в собственный день рожденья? Он подошел, купил букетик за тридцатку. Старушка ему очень понравилась: когда он спросил цену, она сказала как-то так смущенно, будто извиняясь, что так дорого:

-Тридцать рублей.

И пожелала ему счастья, поблагодарила за покупку – искренне, не заученное сказала, и так хорошо ему улыбнулась.

Володя устал, что с ним редко бывало. Поехал домой на троллейбусе: он был почти пустой. Напротив сидела девушка, очень грустная, даже, кажется, заплаканная. В джинсиках, в белой маечке, светленькая такая.

И Володя не удержался: выходя, положил ей на колени цветы – быстро выскочил, оглянулся и увидел через стекло глаза девушки, большие, изумленные. И расхохотался на всю улицу.

. . .

Володя тихо открыл дверь своим ключом, поставил пакеты в коридоре. В его комнате горел свет.

Он открыл дверь. На единственном стуле, у окна, сидела Настя. Она не встала, ничего не сказала, только повернула к нему голову, вглядываясь внимательно. У него от волнения сжало спазмой горло, как часто бывало, когда он смотрел на нее.

Она медленно встала, положила ему руки на плечи, заглянула в глаза, потянулась и поцеловала в губы. Потом прижалась головой к его груди, спросила тихо:

- Что с тобой?

Он сказал ей в волосы – они были мягкие, пшеничные:

-Знаешь, у меня сегодня, кажется, был самый счастливый день в жизни.

-Да?

-Да… Как говорит Гошка, «хэппи бездэй, блин, ту ю»!

Гори - и не сгорай

- Виктория! – сказала она, полуобернувшись, откинув назад длинные волосы.

Сказала гордо, даже чуть надменно, будто ее имя было титулом, вроде «княжны» или «графини».

Он пробормотал свое имя:

- Сергей!

Получилось глупо и смешно, как в детском саду: будто он маленький мальчик, который стесняется девочек. От этого он смутился еще больше, даже разозлился – и на себя, и на нее. Он давно уже не стесняется девушек, ему ведь скоро восемнадцать. А этой девушке, ему сказали, только пятнадцать с половиной. Она еще маленькая. Чего же смущаться?

- Ну вы, блин, здороваетесь! – громко сказала Марина. – Еще бы по имени-отчеству представились… Серюнчик, как твое отчество?.. Вичка, а твое?

Вокруг засмеялись. Ему показалось, что и у нее, у Вики, глаза улыбаются, хотя она не смеялась, осталась серьезной. Он почувствовал неясную признательность: он был благодарен ей за то, что она не засмеялась.

Чувствуя себя каким-то деревянным, вроде манекена в магазине, он повернулся и отошел в другой конец комнаты. Это, наверное, выглядело ужасно невежливо: отойти от девушки, с которой тебя только что познакомили, не сказав ей ни слова. Но ему обязательно нужно было поскорее уйти. Чтобы спастись! Потому что он не понимал, что с ним происходит. Подальше от нее. Когда она рядом, он словно веревками связан.

Он сел на диван напротив окна. Здесь было совсем темно. Как хорошо, что танцуют всегда в темноте.

Марина, хозяйка квартиры, возилась в углу с музыкальным центром. Всем было весело. Одна девушка, сидя у парня на коленях, увлеченно целовалась с ним. На них никто не обращал внимания.

Он не мог бы сказать, понравилась ему Вика или нет. Обычная девушка. Тоненькая, гибкая. С длинными пшеничными волосами. В общем, девушка как девушка. Ему даже хотелось бы, чтобы она ушла: тогда бы он вздохнул свободно. Но она не уходила.

Потом все танцевали. И он все время, танцуя с другими, чувствовал ее присутствие. От нее исходил как будто свет. Он и согревал, и пугал. Пугал потому, наверное, что этот свет мог высветить что-то в нем самом. А вдруг он окажется каким-то не таким, каким должен быть?

Но почему мнение девушки, с которой его только что познакомили, для него так важно?

Одна из его партнерш, видимо, пьяная, повисла на нем, как куль. Ему всегда такие не нравились, но эта вызвала просто отвращение. Потому что он подумал: вдруг Вика заметит, как эта девка на нем повисла? Она же может подумать, что ему это приятно.

Хотя какое ему дело? Странно, странно, что же с ним происходит?

Она тоже танцевала с другими, и он невольно следил за ней: не слишком ли близко она прижимается к партнерам во время медленного танца. И о чем они говорят? Он старался прислушаться и иногда улавливал обрывки фраз.

Потом Вика с каким-то парнем, с которым только что танцевала, зашла в другую комнату. Уже поставили следующую песню, но они не выходили. Он пришел в ужас. А вдруг они там целуются?! И не мог удержаться: с бешено колотящимся сердцем и совершенно дебильным, якобы индифферентным лицом прошел, будто бы гуляя, перед дверью той комнаты. Оказывается, очень трудно смотреть вбок, не поворачивая головы. Но он все-таки увидел, смутно, как в тумане, что Вика сидела на столе и смеялась, а тот парень - на стуле, на почтительном расстоянии от нее, не меньше двух метров, и что-то, видимо, забавное рассказывал. Она, конечно, заметила, как он продефилировал перед дверью, и, наверное, разглядела его дебильное лицо. А, может, даже догадалась, зачем он тут бродит.

Он выругал себя последними словами. Надо было потерпеть, пока они выйдут. Но как было вытерпеть?

И в то же время он был ей страшно благодарен за то, что она не целовалась с тем парнем. С души у него словно камень свалился: камень, весом примерно в мегатонну. Несколько минут он чувствовал себя на седьмом небе от счастья – как будто она его поцеловала.

А потом они вышли в общую комнату, и тот парень отошел от нее. И даже, кажется, совсем ушел. Ему стало совсем хорошо.

Но тут она пригласила его. На белый танец. Звучало классическое, без чего не обходится ни одна вечеринка: «Дым сигарет с ментолом…» Он старался не смотреть на нее. Не чувствовал своих ног: видимо, они отнялись. Очень боялся наступить ей на ногу.

В комнате - обычной маленькой комнате городской квартиры - было тесно: одна пара, двигаясь мимо них, задела Вику, и она невольно прижалась к нему грудью и всем телом. Только на долю секунды. Но ему показалось, что его всего охватило огнем.

Она поспешно отстранилась, и, кажется, тоже немного смутилась. Он был благодарен ей за то, что она прижалась к нему, как будто она это сделала специально. Ему хотелось, чтобы это повторилось: как можно скорее, прямо сейчас. Он даже попытался так сманеврировать, чтобы их опять кто-нибудь толкнул, и ей снова пришлось бы чуть-чуть обнять его. Но танец кончился. А он так ничего ей и не сказал. У него был какой-то спазм в горле, и он боялся заговорить, и поэтому молчал, как тюлень. Даже не спросил, где она живет, какой у нее телефон.

А потом она ушла. Ему ужасно хотелось выйти в прихожую, попрощаться с ней, попросить номер ее телефона. Но там была Марина и еще куча народу. И он не решился. И она так и ушла, и он тоже удрал через десять минут после нее, ни с кем не попрощавшись.

Он медленно шел по мокрой от дождя пустой улице, в тумане, в сумерках, под редкими фонарями. Свет их отражался в лужах и казался расплывчатым, жидким и влажным.

Он дышал полной грудью и чувствовал себя совсем пьяным от непонятного ему самому никогда еще не испытанного счастья.

Вике не хотелось идти на эту вечеринку. Но Марина была ее подругой. Вернее, не то чтобы подругой: просто хорошей знакомой. Марина симпатичная. Намного старше нее. Такое приглашение следовало ценить.

Сначала ей не очень понравилось. Тесно. Почти все незнакомые. «Уйду через час», - решила она.

Потом Марина и ее парень, Ярослав, стали знакомить ее с гостями. И последним подошел тот странный мальчик, Сергей.

Такой застенчивый! Ей даже стало весело от того, что он такой застенчивый.

- Маринка, а что это за мальчик? Вон тот? Он такой смешной! – спросила она веселым голосом.

- Очень хороший человек! – сказала Марина непривычно серьезно. – Правда-правда, очень клевый… Кстати, ты ему понравилась.

- Да-а?.. А сколько ему?

- Семнадцать или восемнадцать…

- Я думала, четырнадцать…

Марина улыбнулась.

- Потанцуй с ним: ему будет приятно…

- Пусть сам побеспокоится…

Она танцевала, что-то говорила, смеялась, и все время, сама того не зная, чувствовала на себе его взгляд. Ей было от этого смешно – и почему-то очень весело. Будто этот взгляд ее согревал и ласкал.

Она почувствовала себя так свободно, уверенно и легко, как никогда в жизни. Она вообще-то была застенчива, хоть и умела прятать свою застенчивость под показной надменностью. И этот худенький мальчик, Сережа, как-то сумел освободить, раскрепостить ее. Она чувствовала, что сейчас могла бы что угодно сделать и что угодно сказать. Она словно бы летела над землей, легкая и воздушная, невесомая.

Сама о том не подозревая, она казалась прелестной, обворожительной. Она не понимала, что с ней происходит, но это было безопасно и необыкновенно приятно, как в счастливом и радостном сне.

Ей не приходило в голову, что виной всему этот смешной мальчишка, этот увалень, этот бука, который слова вымолвить не может. Она шутила и смеялась над ним вместе с Мариной. Но ей было очень хорошо.

Потом Марина все-таки подбила ее пригласить его на медленный танец. Сначала она танцевала и улыбалась: ему явно хочется сквозь землю провалиться от смущения. Его смущение наполняло ее уверенностью. Правда же, какой он смешной!

А потом какой-то парень толкнул ее, и она нечаянно прижалась к нему. И ей это очень понравилось, но именно поэтому она смутилась. Застенчивость, которую прогнали, вернулась. Она не могла понять, почему вдруг смутилась: ведь это вышло случайно. Что же тут такого?

Как жаль, ведь было так хорошо!

Она шла домой и совсем не думала о нем. Но в душе осталось ощущение искрящейся теплоты и радости. Как маленькое солнце внутри. Откуда оно, она сама не понимала.

- Было очень весело! – сказала она маме, зайдя в квартиру.

Потом села дочитывать параграф из учебника истории, заданный на следующий день. И обо всем забыла.

Прошло почти четыре месяца.

Учебный год давно кончился. Вика успела поработать распространителем рекламных объявлений пивоваренной компании «Балтика» (хотя терпеть не могла пива и даже запаха его не переносила), а теперь собиралась уезжать на юг. В ее маленькой комнатке, у двери, стояла туго набитая сумка с вещами. На столе лежали красивые, с серебряным и золотым тиснением, железнодорожные билеты.

Вечером она сидела за своим столом у окна и читала. Было тепло и тихо. За окном безмятежно купалась в последних солнечных лучах тонкая березка: чуть пошевеливала листиками, словно разнеженно и томно шептала: «Ах! Какая прекрасная погода! Как мне хорошо!»

Вдруг на столе зазвонил – вернее, заиграл первыми аккордами «Токатты ре-минор» Баха – мобильный телефон. Вика вздрогнула, поднесла телефон к уху.

- Да, это я… Кто это?.. Сергей?..

На секунду она растерялась: какой Сергей? Ах, да: ну, конечно.

- Здравствуй… Конечно, помню… Почему ты так долго не звонил? Разве я не дала телефон?.. Ну, хорошо… Тогда ты не виноват.. У кого же ты узнал? У Марины? Понятно!

«Мог бы давно догадаться!» - подумала она.

- Люблю ли я купаться?.. Обожаю! С утра до вечера, как рыба, сижу в воде… На озеро? Прямо сейчас?.. А кто еще пойдет?.. Только мы вдвоем…

Вика высунула язык, благо, что никто ее не видел. Какой все же странный мальчишка! Предложение довольно неприличное. Уже поздно, на озере они будут только на закате. Там, наверное, в это время ни одной живой души. А ведь они почти незнакомы. Пригласил бы для начала в кино или в театр. К тому же придется раздеваться: не в джинсах же в воду лезть! Ну ладно, рискнем.

- Хорошо, спасибо, я приду… Нет, не надо, ты только скажи, где ты будешь… Да, хорошо…

Немного растерянная, она раскрыла дорожную сумку, вытащила оттуда новый купальник. Посмотрела на часы: они показывали 21-15. «Вот дура! Зачем согласилась?!» Но нечего делать: надо идти, раз обещала.

Когда она вошла в кленовую аллею, ведущую к пляжу, закат уже догорал. В конце аллеи, в широком просвете, видно было пламенеющее у горизонта, как открытая кровавая рана, небо. Выше словно огромная птица раскинула два могучих темных крыла. Солнца уже не было: от него остался последний золотой лучик, и пока Вика дошла до конца аллеи, он погас.

Сережа стоял на берегу. Он был в красивой синей рубашке, в отглаженных голубых джинсах. Не очень похоже, что человек пришел на пляж. Медленно подходя, она успела его хорошо рассмотреть. Очень простое лицо. Причесывался явно старательно. Интересно, это ради меня? Или он вообще такой аккуратист?

Пожалуй, единственное, что не совсем обычно в его внешности – это взгляд. Очень пристальный, острый, внимательный, и в то же время какой-то мечтательно-отстраненный, как будто он смотрит куда-то далеко-далеко и видит то, чего никто не замечает.

«А он очень интересный!» - подумала Вика.

Он, не отрываясь, смотрел на нее. Это ее смущало, но, как и всегда, от смущения вид у нее был гордый и неприступный, как у юной принцессы.

Они поздоровались. Его голос звучал немного хрипло. Вика почувствовала себя свободнее.

- Поплывем до острова, да?

Посреди довольно большого, с километр в диаметре, озера был заросший соснами каменистый остров. Вернее, два острова, разделенные узкой протокой.

Они медленно доплыли почти до самого острова. Вика держалась впереди. Здесь вода была почти черная от водорослей. Что это за водоросли, Вика не знала: они темно-зеленые, длинные и скользкие, извивающиеся в воде, как змеи. Поднимаются до самой поверхности. Плавать в этом месте опасно: стебли могут обвить руки и ноги, и их никак не порвешь – они крепкие. И затянут на дно. Говорят, здесь каждый год кто-нибудь гибнет.

А больше всего водорослей в протоке. Поэтому проплыть по ней считалось почти невозможным. И вылезти на берег нельзя: он и с той, и с другой стороны топкий – настоящая трясина. Не в воде утонешь, так в тине.

Вика никогда даже не пробовала плыть по протоке. Она хотела уже повернуть назад, как вдруг он сказал:

- Хочешь, я наберу тебе купавок?

Купальницы – «купавки» - росли на той стороне острова: они там роскошные, большие, как желтые розы. Но доставали их только с лодок: иначе не обогнуть остров – он слишком велик.

- Ты что, вокруг поплывешь?!

- Нет…

- А как?

Он ничего не ответил и быстро, кролем, поплыл вперед. Он быстро плыл, будто решил поставить рекорд. Под ним уже была черная, с водорослями, вода.

Вика вдруг испугалась: куда это он? Он что, решил попасть на ту сторону через протоку?! Сумасшедший!

Она хотела его окликнуть, запретить ему так глупо рисковать, но почему-то не смогла. Слова замерли у нее в горле: она не сумела ничего из себя выдавить. Еле двигаясь в воде, она смотрела, как он плыл. Он был уже в горле протоки.

Он плыл, казалось, так же энергично, резко взмахивая руками, но двигаться стал, как ей показалось, значительно медленнее. Она подняла голову повыше, присмотрелась. Казалось, пловец перемещался в кастрюле с густым супом: медленная, тяжелая, вязкая масса колыхалась вокруг – она была похожа не на воду, а на жидкий черный мед. Это было очень страшно. Но он двигался, плыл. И никакого волнения, торопливости в нем не было заметно.

Через пять минут она потеряла его из виду. Стало уже почти совсем темно, и она не заметила, свернул ли он к острову или… Вика вдруг почувствовала, что ей холодно. А раньше она никогда не мерзла в воде.

«А если он утонул? – подумала она. – Что тогда будет со мной?»

Потом она снова увидела его. Он плыл к ней, очень-очень медленно, по «супу» из водорослей. Когда, приблизившись, он поднял голову, ей показалось, что он улыбается. В правой руке он держал целую охапку купальниц, огромных, ярко-золотых, и греб одной левой рукой.

Вика смотрела, завороженная. Он действительно улыбался! Потом протянул ей цветы.

- Ты мне их прямо здесь хочешь дать?

- Нет… извини…

- Поплыли скорей: ты, наверное, совсем замерз…

- Нет…

Еще через несколько минут они вышли на берег. Он отдал ей букет. Она взяла, погрузила лицо в цветы. Он восхищенно смотрел на нее, а она – с не меньшим восхищением – на него.

- Сережа, ты сумасшедший!..

- Ну, почему?

- Если бы ты утонул, я бы умерла… Там же нельзя плавать…

Не отвечая, он отошел к своей сумке, пошарил там, протянул ей большое махровое полотенце.

- Спасибо… Правда, какой ты смелый! Я бы ни за что не поплыла через протоку…

- Нет, я на самом деле не такой уж смелый… Просто надо знать…

- Что знать?

- Когда человек там плывет, он пугается, потому что водоросли хватают за руки и за ноги…

- Ужас какой!

- И тогда от страха начинают плыть медленно… Ну, и водоросли обвиваются вокруг рук и ног, и можно действительно утонуть… А когда плывешь быстро, как можно быстрее, то ничего – они сразу соскальзывают… Только в первый раз очень страшно, а потом привыкаешь – и ничего… Главное – не бояться, вот и все…

- Так ты и раньше там плавал?

- Да, много раз.

Она о чем-то задумалась, потом спросила с ужасом:

- И когда ты в первый раз там проплыл, ты был совсем один?!

- Да, - ответил он как будто смущенно.

- Тебя даже никто не мог бы спасти?!

- Мне просто хотелось попробовать, вот и все. Было интересно, смогу или нет…

Вика отдала ему полотенце. Он смотрел на нее странными, какими-то изумленными глазами. Она вдруг вспомнила, что еще не оделась.

- Пожалуйста, отвернись: я хочу одеться.

Медленно одеваясь, она смотрела на него и на лежавший на камне букет чудесных золотых цветов. Какие красивые цветы! И как трудно было их нарвать!

Он уже не казался ей ни простым, ни забавным.

Потом они долго гуляли вокруг озера. Была уже глубокая ночь. Даже троллейбусов не слышно. Вика позвонила домой и сказала, что придет поздно, что с ней все в порядке: пусть ложатся спать, ее не ждут.

Они рассказывали друг другу о своем детстве, о любимых фильмах и книгах, о своих друзьях, о всех местах, где они побывали. Казалось, им хочется за одну ночь рассказать друг другу все-все-все, что они знали, помнили, видели.

Они ничего не замечали вокруг, не помнили, как и где шли.

Когда они подошли к ее дому: обычной серой панельной пятиэтажке – на горизонте уже еле заметно зарозовел рассвет.

Они стояли у подъезда. Вика ждала, когда он попрощается. Он почему-то молчал, отводя глаза.

Потом спросил хрипло, как несколько часов назад, когда здоровался с ней на берегу озера:

- Вика, можно я тебя о чем-то спрошу?

На сей раз ей не показалось это смешным.

- Да, Сережа, можно.

- Что бы ты сделала, если бы я тебя поцеловал? – спросил он отчаянным голосом.

Наверно, он ждал, что она ответит: «Я тебя убью!» После чего действительно его убьет. Или – что еще хуже! – гордо отвернется и уйдет. Навсегда!

Действительно, у Вики – о чем она сама не подозревала – был в этот момент такой гордый, даже заносчивый вид, что ничего другого нельзя было и предположить.

Но она как будто на секунду задумалась, потом улыбнулась и просто, тихо и смущенно сказала:

- Я очень хочу, чтобы ты меня поцеловал… Я тогда тоже тебя поцелую…

Он очень-очень медленно обнял ее за плечи; очень медленно, осторожно, будто боясь ей чем-нибудь повредить, прикоснулся губами к ее губам. И ее, и его губы дрожали. Она закрыла глаза, и ей показалось, что она медленно кружится, ее уносит, уносит – куда-то далеко, высоко над землей – и ей хочется лететь так всегда, никогда не опускаться вниз.

Когда они оба задохнулись, он, все еще держа ее за плечи, еще более хрипло сказал:

- До свиданья, Вика…

- До свиданья, Сережа… Ты еще заходи ко мне, ладно?

Он молча кивнул.

Какие у нее бездонные глаза! В них можно совсем утонуть. И как хочется утонуть в них – и никогда уже не выплыть.

Она глубоко вздохнула, как после долгого подъема в гору. Потом сказала:

- До свиданья, милый!

И убежала в подъезд.

Все лето и половина осени прошли в ослеплении. Они встречались каждый день, гуляли допоздна и никак не могли надышаться друг другом.

Вика не поехала в Севастополь. Она сдала красивые билеты с золотым и серебряным тиснением. Полученные за них деньги они проели на мороженом. Они ходили на все спектакли во все театры, были на всевозможных выставках и концертах – но потом ничего не помнили, потому что смотрели, главным образом, друг на друга.

Она казалась ему не только самой красивой, загадочной, но и самой умной, тонкой, талантливой, яркой девушкой, какую только можно себе представить. Каждый раз, ожидая ее на улице, волнуясь, он сомневался, что она придет. И когда она все-таки появлялась и, здороваясь, целовала его в щеку, он терял дар речи, будто случилось какое-то чудо. Ведь он ее совершенно недостоин! Она такая замечательная, а он самый обыкновенный.

И ей он казался страшно умным, смелым, сильным, красивым и даже мудрым. Его суждения ее поражали. Правда, иногда она забывала их спустя десять минут после того, как услышала. Но сама этого не замечала.

С двух лет Вика болела астмой. Иногда у нее случались приступы странной слабости, причину которых никто не мог объяснить. В такие дни она не могла ничего делать.

С тех пор, как ее полюбил Сережа, все прошло. В начале учебного года она обследовалась, и врачи были потрясены: она стала здоровым человеком. Участковая, грубая квадратная баба с толстыми губами, накрашенными так ярко, что ими можно было пугать волков на облаве, громко изумлялась и все хотела допытаться у нее, какие «оздоровительные процедуры» она делала, какие принимала «лекарственные препараты». Она только улыбалась.

Ей теперь все удавалось. Когда она что-нибудь готовила, тарелки, ложки, кастрюли будто сами прыгали ей в руки. Учителя, не выносившие ее раньше, полюбили ее. Она нравилась одноклассникам и просто знакомым, прежде ее не замечавшим. На нее оглядывались на улице и в троллейбусе. Она теперь словно вся светилась внутренним светом. Она излучала электризующую уверенность, счастье и радость. Как будто ее подключили к солнечной батарее.

«Как повзрослела Вика!» - говорили все ее знакомые. А о нем: «Как он возмужал!»

Несколько раз она пыталась заманить его в гости, но он все отнекивался. Наконец, дал себя уломать. Они поужинали все вместе. Мама Вики была очень приветлива с гостем. А вот отец, уже немолодой седоватый солидный человек, остался холоден. Когда Сергей ушел, он сухо сказал: «Самый заурядный мальчик. Шестой нумер калош. Не знаю, что ты в нем нашла?»

Вика покраснела, вскочила, набросилась на отца со страстью и, как потом рассказывала ее мама, «чуть не разорвала его в клочки». Она произнесла целую речь, как Цицерон в Сенате и не менее красноречивую, из которой неопровержимо следовало, что «ты ничего не понимаешь» и «я вообще больше не хочу с тобой разговаривать».

Отец был поражен, замахал на нее руками, как на муху, и ретировался в другую комнату. Мама хохотала.

Вика яростно сказала отцу в спину: «И никакой он не мальчик!»

После этого Викин папа целый месяц за глаза называл дочь «наша мегерушка». Но она об этом так и не узнала, потому что отец боялся ее гнева и запретил себя выдавать.

Однажды они заблудились ночью в лесу. Это было в конце октября, далеко от города: они приехали туда на автобусе.

Через обложенное низкими плотными тучами небо не пробивалось ни крупинки света. Лес, старый, сырой, сумрачный, дремучий, как в сказке про Бабу Ягу: с огромными поваленными деревьями, глубокими бочажками с неподвижной черной водой и плавающими листочками. Даже днем тут царила мрачная тишина: иногда только робко пискнет птичка и сразу замолчит, будто испугавшись.

Вика была уверена, что в этом лесу водятся медведи. Целая стая. Ночью они выходят на охоту. Сергей соглашался:

- Да, ты права. У них длинные-длинные зубы, как кухонные ножи, и они вылезают из пасти во все стороны. И на лапах длинные-длинные когти, как…

- Как спицы…

- Нет, как шпаги… Больше всего они любят девушек, потому что у них мясо нежнее… А меня они не тронут: я худой, и у меня мясо жесткое…

- Да, тебе хорошо…

Возможно, будь он один, он бы так не бравировал. Но рядом была она, и ему поневоле приходилось шутить и смеяться над ее страхами. В конце концов, она успокоилась, заразившись его уверенностью, но очень устала. У них не было фонарика, приходилось светить мобильными телефонами. Тропинку они давно потеряли.

Он хотел нести ее на руках, но Вика сказала, что немного отдохнет и пойдет сама. Они сели на мшистый камень, прижавшись друг другу. Она положила голову ему на плечо и молчала. Даже, кажется, задремала.

Плечо у него затекло, ступни болели. Своей курткой он укутал ей ноги, и его знобило от холода.

Ему было хорошо, просто чудесно. Он с удовольствием дал бы изрезать себя на куски ради нее. Он боялся пошевелиться, он готов был умереть – только бы не потревожить ее сон.

Потом они пошли дальше, неизвестно куда. В его мобильнике кончился заряд.

Перелезая через очередной поваленный ствол, он поскользнулся и упал, сильно ударившись обо что-то коленом. Она заставила его поднять штанину, промыла ранку дождевой водой, потом поцеловала прямо в ранку.

- Вика, ну что ты?!

- Молчи. Это я тебя лечу.

Она ухитрилась найти лист подорожника, приложила к ране.

- Где ты его взяла?

- Это подорожник. Он останавливает кровь. Ты разве не знал?

- Я не о том. Подорожник ведь вдоль дорог растет: где ты его сорвала?

Оказывается, они действительно сидели в двух шагах от тропинки, той самой, которую давно потеряли.

Через полчаса они вышли на шоссе. И сразу увидели вдали два огонька. Ни на что не надеясь, он поднял руку. Машина – облезлый «Москвич», называемый в народе «копейка» - остановилась.

- Чего, заплутали? – спросил водитель, маленький старичок, похожий на лешего.

- Спасибо вам большое! - сказала Вика.

Всю дорогу они, улыбаясь и держась за руки, переглядывались.

Он, как всегда, проводил ее до подъезда. Прощаясь, Вика сказала:

- Ты спас меня от смерти, мой родной… Ведь ты мой родной, правда?.. Ты Настоящий Мужчина!

Потом нежно поцеловала его в нос, в глаза и в обе щеки и добавила:

- А медведи-то остались без ужина! Тебе их не жалко?..

Как-то Вика зашла на почту: папа попросил отправить срочное заказное письмо. В пыльном неуютном помещении гудела и жужжала, как потревоженный осиный рой, длинная злая очередь. Видимо, кто-то только что пытался пролезть вперед. Вика догадалась, что это была очень гордая, солидная, хорошо одетая дама с лаковой сумочкой. Она стояла сбоку, очевидно, надеясь, что ее все же обслужат.

Большая рыхлая старушка с улыбчивым, добрым лицом громко говорила:

- А вот подвесить ее за ноги, и пущай повисит – чего она тогда запоет?

- Я сейчас милицию вызову! – вскрикнула, как выстрелила, та самая дама, подозреваемая в нарушении общественного порядка.

- Милицею? Тебя туда надо засадить. На двадцить лет…

- Она еще и милицию хочет вызывать, хрюшка на колесиках, е-ка-ла-мэ-нэ… Ваще оборзели! – тихо удивлялась девушка в брючках с такой низкой талией, что сзади чуть-чуть видна была ее попка.

Вика стояла как раз за этой справедливой, но слегка обнаженной девушкой.

- Нее, храждане! – не соглашался небритый старичок со скошенным набок длинным носом и круглыми, без бровей, маленькими глазенками. – Не помогёт! Ей надоть штаны спустить и всыпать ума в задние ворота… И помогёт… Мой батька завсегда так делал. И я вырос, как огурчик: задница вся содранная, но уперёд не лезу. Ни в жисть… И ету так же нужно…

Обмен мнениями продолжался еще долго. Вика улыбалась. Она чувствовала себя теперь всегда спокойной и уверенной, будто несла внутри себя что-то прекрасное и хрупкое – и это было важнее всего. То, что было в ней, поднимало ее недосягаемо высоко над этими людьми. Они были ей интересны, она наблюдала, запоминала. Но она совсем не зависела от них, и даже им сочувствовала.

А раньше ее всегда раздражали большие очереди.

Через полчаса она оказалась у окошечка. Кассир, худая, изможденная, как с креста снятая, женщина непределенного возраста быстрыми, нервными движениями ставила штампы, клеила марки.

- Давайте я сама наклею, - предложила Вика. Ей стало жалко эту, явно замученную работой, женщину. – Вы, наверное, очень устали?..

Она сказала это ласково и сердечно, совсем как взрослая. Женщина подняла на нее изумленные глаза. Лицо ее было словно покрыто слоем пыли – совсем серое. Вдруг она широко улыбнулась.

- Да ну, чего там… Работа у нас такая… Спасибо вам, милая девушка.

Она шла домой по мокрым темным улицам с редкими фонарями.

Подморозило, в воздухе порхали редкие снежинки. Улицы казались необычно широкими и пустыми.

Она шла, смотрела на этот робкий снег, на мокрые мостовые, хмурых озабоченных спешащих прохожих. Все вокруг выглядело таким унылым и бесприютным.

Она чувствовала, что страшно счастлива, что любит эти дома, этот холодный и влажный воздух, этот медленный снег. Этот город, этих людей, эту землю.

«Если я так счастлива, то, может, это не напрасно?» - подумала она.

Она не думала о нем, он просто был в ней, внутри нее.

Сейчас, когда она так любила, открытая всему миру, она словно обнимала весь мир, ставший ей родным. Ей было все интересно: люди, деревья, облака в небе.

Каждая минута приобрела смысл. Каждое, самое простое, дело стало значительным. Она шла по улице – и это было прекрасно.

И так будет всегда. Она была уверена в этом.

В конце января он в первый раз за все это время не пришел на свидание.

Обычно он всегда приходил первый и ждал ее. Она иногда опаздывала, но ни разу не услышала от него ни слова упрека.

А тут он не пришел. Совсем. Был ясный морозный день, самый холодный день той зимы. Выходя из дому, Вика посмотрела на термометр за окном: он весь обледенел – значит, не меньше – 20. Задувал порывами резкий норд.

Они договорились встретиться у кафе, где летом часто ели мороженое в вазочках. Кафе называлось «Каравелла». Там стояли модели судов, и окна были круглые, в виде иллюминаторов. Ей это очень нравилось.

Она то заходила в кафе, то выходила. Его мобильный был отключен. Почти полчаса она простояла у входа в большой гастроном, тут же, рядом. Потом все-таки ушла.

Дома она ждала его звонка. На душе было нехорошо, муторно. Что с ним такое? Почему он даже не позвонил? Дома его тоже не было: никто не брал трубку.

Он позвонил поздно вечером. Взволнованным голосом извинился за то, что не смог придти.

- Ты мог бы все-таки мне позвонить…

- У меня не было денег… Совсем не было… И на телефоне кончились деньги…

- Где же ты был?

- Понимаешь, приехала моя двоюродная сестра… Нет, троюродная… Или четвероюродная… А, может быть, она моя тетя… Я должен был ее встретить, потом отвезти к родственникам… Все деньги ушли на такси…

- Тетя? Ты ничего о ней не говорил… Где она живет?

- В Петербурге…

- Сколько же лет твоей тете?

- Двадцать… Или двадцать один… Ее зовут Настя…

- Тетя Настя? И ей двадцать или двадцать один? А тебе восемнадцать?

- Ты что, мне не веришь?!

Почему он говорит с ней таким тоном? Он же сам во всем виноват: она его ждала, а он не пришел!

- Конечно, верю… Все тети старше своих племянников года на два-три. Ничего удивительного…

- Вика!

- Ну, расскажи еще что-нибудь про свою тетю. Она красивая?

- Вика!!!

- Спасибо, я еще не забыла, как меня зовут… По-моему, это очень некрасиво с твоей стороны!

- Я перед тобой извинился!..

- Ну, пусть… Хорошо… Большой привет от меня твоей очаровательной тете. Насте…

И положила трубку.

На следующий день она ждала его звонка. Он не позвонил. Не позвонил и через день, и через два, и через три дня.

Вика не выходила из дому: она заболела. Наверное, простудилась в тот вечер, когда ждала его: то на морозном ветру, то в теплом кафе. Конечно, тогда она и заболела. А он даже не звонит! Даже не спросит, как она себя чувствует!

Временами температура у нее подскакивала до 38 с половиной. Она сидела на постели, завернувшись в ватное одеяло, похожая на огромный кулек, из которой торчала ее голова. Мрачная, угрюмая. Под глазами – темные тени. Когда мама просила ее принять лекарство, она раздражалась, один раз даже закричала на нее.

- Да что с тобой такое?

- А ты не знаешь?! Я больна…

- Телом или душой?.. Бедная ты моя деточка… А что же твой верный паж не звонит?

- Какой еще паж?

- Будто ты не понимаешь? Сережа…

- Я не знаю… Спроси у него сама, почему он не звонит…

И вдруг она бурно и отчаянно разрыдалась, так что мама в испуге прижала к себе ее горячую голову, долго гладила и шептала смешные ласковые слова: «ласточка моя, донюшка моя» - как будто дочь была крошечной малышкой. Но Вика все равно плакала долго-долго, совсем обессилела от слез и потом, еще всхлипывая, легла, отвернувшись к стене, и заснула.

«Слава Богу, уснула», - подумала мама, пошла на кухню, потом вышла в коридор, сняла телефонную трубку, подержала ее в воздухе, снова положила на рычаг. Зашла в комнату дочери. Вика спала. Она лежала почти в позе новорожденного, подогнув колени к подбородку, и казалось очень маленькой и очень несчастной.

«Что же делать? Что мне с ней делать?» Но она все-таки не стала пока никуда звонить.

Сергей все эти дни был очень занят. Он тщательно придумывал себе занятия, так, чтобы не было продыху. Институт. Насте надо было показать город. Она ему не понравилась: какая-то пустая, как пять копеек, хоть и довольно красивая. Но она родственница: это его долг.

Недавно он увлекся фотографией, купил цифровой фотоаппарат. Он много снимал, обрабатывал снимки в «Фотошопе» и выставлял их на разных сайтах. Снимки получались мрачные: глухие, щербатые стены домов; нависшее над землей небо.

Писал курсовую, засиживаясь по ночам.

Ему было мучительно тяжело, но не приходило в голову просто снять трубку и ей позвонить. Она его оскорбила, заподозрила во лжи… А он никогда ее не обманывал. И что это за глупая ревность? Добро бы еще он ее ревновал, но чтобы девушка сама первая ревновала… Это просто глупо! Она сама должна понять…

В сущности, все это время он ждал. Просто ждал. Ее звонка.

Она не звонила.

Как мучительно волочились эти дни. Как давно тянется безвременье. Он стал замкнутым, резким; в лице появилось что-то новое, жесткое, холодное. Но сам он этого не замечал.

С ним перестали разговаривать сокурсники: он был этому только рад. Впрочем, он и этого не замечал. Он ждал. Просто ждал.

Сколько же еще ждать? Когда прекратится эта пытка?

Ему казалось, что жизнь его уже кончилась, и все это происходит с ним уже после смерти. Он в могиле, и опускается глубже и глубже. Все толще слой земли, который давит его.

Она могла бы его спасти. Всего одним словом. Но она не звонит. Не звонит.

И ему захотелось разрубить все одним ударом: снять трубку, сказать ей все, что он о ней думает – и пусть все кончится. Навсегда! Только бы прекратилась эта боль.

Но он все-таки ждал. Он еще верил, что, может быть, она позвонит.

Через десять дней Вика выздоровела. Она была еще очень слаба, но стала вставать, даже выходила во двор, глотнуть воздуху.

Она очень осунулась и вовсе не была теперь хорошенькой. Глаза стали большими и тусклыми от слез: она все время плакала по ночам. Ей было стыдно самой себя: да что я плачу из-за него! – но сдержаться она не могла. Она стала сутулиться. Несчастная, одинокая, затравленная девочка.

И все-таки ей не приходило в голову – просто снять трубку и позвонить ему. Что она ему скажет? После того, как он так ее обидел! Есть у нее гордость, в конце концов! Девушка она или нет? Нужно ему – пусть сам и звонит. А не нужно – ну и пропади ты пропадом.

У Викиной мамы сердце кровью обливалось, глядя на нее. Она уже не могла этого выдержать. И когда Вика в очередной раз вышла к подъезду подышать свежим воздухом, она все-таки сняла с рычага трубку.

Она говорила с его мамой минут пять. Положила трубку. Вздохнула.

Открылась входная дверь. Вика, как тень, появилась на пороге.

- Ну что ты торчишь у подъезда? Погода какая замечательная?! Доча!

- Куда же мне идти?

- Сходи на озеро, погуляй по-человечески. Ты уж давно здорова…

- Нет, не хочу…

- Сходи-сходи, нечего киснуть. Хочешь, я пойду с тобой?

- Нет, мама, не надо… Хорошо, я пойду сама…

Погода была действительно чудесная. Тихо падал крупный-крупный мягкий снег, чистый, как в первый день Творенья. Было совсем тихо в городе: снег заглушал все звуки. Ветви деревьев, провода, облепленные снегом, сверкали и переливались, как слюда.

Как красиво было кругом! Но она ничего не замечала. Погруженная в свою боль, она сейчас была закрыта, отгорожена от мира глухой стеной.

Сама того не сознавая, она действительно шла к озеру. Вот и аллея – «их аллея». Здесь он ждал ее тогда, летом, когда пригласил ее в первый раз купаться.

Она вошла в аллею. Она медленно брела, опустив голову. И вдруг ее слово электрическим током ударило.

В конце аллеи стоял он. Как тогда. Тогда он ждал ее. И теперь, теперь он тоже ждет ее?

Сначала ей захотелось убежать. Она даже на секунду остановилась. Но потом собралась с силами и снова пошла вперед. Очень медленно она приближалась к нему.

У него был странный вид: гордый, какой-то петушиный, и в то же время такой, будто он ждал удара. Но в глазах светилась надежда.

Она подошла вплотную, и, глядя в сторону, сказала очень тихо, но все же, как всегда, с достоинством:

- Сережа, извини меня, пожалуйста… Я была неправа…

Посмотрела на него и добавила совсем тихо:

- Я тебя очень люблю…

Они шли вдвоем, взявшись за руки. Вокруг было какое-то кладбище: мраморные могильные плиты, кресты, ограды, деревья. Как они сюда забрели, они не помнили. Не знали, где это и как отсюда попасть домой, как называется это место.

Они громко говорили, перебивая друг друга, хохотали, гонялись друг за другом. Вика кидала в него снежками и один раз попала в ухо. Он был без шапки. Она прыгала и била в ладоши, страшно довольная таким метким броском.

Потом они вдруг замолчали и шли уже молча. Потом, как по команде, остановились, он обнял ее и стал медленно, долго целовать ее глаза, виски, щеки, поцеловал в губы. Они стояли, обнявшись, смотрели друг на друга и не могли насмотреться.

Ее глаза были такие же, как тогда, когда он поцеловал ее в первый раз: огромные, бездонные.

Они молчали, но их глаза говорили:

«Что это было с нами, любимый?»

«Что это было с нами, любимая?»

«На свете нет ничего прекрасней нашей любви. Что будет с нами, если мы ее потеряем?»

«Я не верю, что это возможно».

«Твоя любовь – как океан, как белая птица в небе, как солнечный луч на заре, как гранитная скала среди волн…»

«Твоя любовь – как солнце в зените, как нежный шепот листьев, как песня малиновки, как ласковые руки прибоя…»

«Что это было с нами, любимый?»

«Я не знаю».

«Что это было с нами, любимая?»

«Я не знаю».

«Этого не будет больше никогда. Ведь правда?».

«Конечно, этого не будет больше никогда».

- Знаешь, все это время я чувствовал себя, как в могиле.

- Я тоже.

- Ты так переживала из-за этого? Ты плохо выглядишь…

- Спасибо, приятно слышать.

- Извини. Это называется «еврейский комплимент».

- Разве ты еврей?

- Нет, у меня друг еврей. Его зовут Ефим Коган.

- Кто он такой?

- Писатель.

- Писатель?!

- Да. Правда, правда. Когда-нибудь он, может быть, напишет про нас с тобой…

- Откуда он узнает про нас? Ты ему не говори…

- Может быть, узнает… Так вот, «еврейский комплимент» - это когда с заботливым видом говорят гадости. Например: «Ах, на вас прямо лица нет!» Или: «Что с вами, вы так плохо выглядите?!»

- Правда? Очень мило!.. Надо будет научиться…

- Я тебя научу… Но ты не ответила на мой вопрос…

- Какой вопрос?

- Почему ты так плохо выглядишь?

- Я болела. Почти все это время…

Он замолчал. Опустил голову.

Ему было мучительно стыдно. Он думал о том, что все эти дни должен был ухаживать за ней, приходить к ней. Она болела! Ей было плохо. А он даже не знал об этом!

И из-за чего все произошло? Он даже уже не помнит. Она что-то сказала ему по телефону.

Может ли человек хоть чуть-чуть полагаться на себя самого, если с ним происходит такое?

- Вика, прости меня!

- Ничего, я на тебя не сержусь… И, наверно, никогда уже не смогу рассердиться по-настоящему…

- Почему никогда?

- Потому что от этого хуже всего мне самой.

Оказывается, это было «Армянское кладбище». Они обнаружили это, когда уходили.

Теперь они заходили туда каждый день. Сторож, крошечный глухонемой дед Ашотик, уже знал их в лицо. Они говорили: «Наша аллея». «Наше кладбище».

Вика хохотала:

- Наверно, нас здесь похоронят!

- Нет, ведь мы не армяне.

- Правда. Как обидно!.. Ну почему нам не дано быть армянами?!

Иногда они дурачились, прыгали через могилы. А иногда на них находил философский стих, и они рассуждали о смысле жизни, о смерти и бессмертии.

Вика говорила:

- Я простая девушка. Хорошо… Но я ничего не понимаю! Ни-че-го-шеньки!.. Посмотри, что происходит в нашей стране. Как мы будем жить? Как будут жить наши дети?

- Так было всегда…

- Да?

- Конечно. Всегда людям кажется, что тяжелее всего именно им… А когда было хорошо?

- Наверно, ты прав… Как это грустно!

- Но человек не может жить только этим… Если бы люди жили только своими проблемами, они бы давно вымерли. Они бы перегрызли друг другу горло…

- Все время перегрызают…

- Да. Но все же человек может жить и здесь, на Земле, и там… Одновременно. Понимаешь?

- Не очень.

- Ну вот, например, мы с тобой. Мы ведь тоже живем в этой стране, в это время… Но ведь нам хорошо?

- Когда ты рядом, я чувствую себя сравнительно неплохо… Я знаю, что ты всегда защитишь меня от медведей… Здесь есть медведи?

- Если только это медведи-армяне. Причем, покойные…

- Ну, они-то нам не страшны… Значит, мы живем не только на Земле?

- Да, мы – мы с тобой – не только на Земле. А многих других, я думаю, стоит просто пожалеть…

- Сережка, какой ты умный! – сказала она с совершенно искренним восхищением.

Потянулась и торжественно поцеловала его в ухо.

В другой раз она сказала:

- Знаешь, я чувствую, что стала какой-то другой… Раньше я была сама по себе, все остальные люди – сами по себе… А теперь есть мы с тобой – и все остальные… Мы с тобой – как будто одно целое. Ты понимаешь?

- Да. И у меня тоже так…

- И у тебя так? Вот видишь!.. Но знаешь, что самое странное?

- Самое странное?

- Да. Самое странное, что я стала больше самой собой, чем была. Так я чувствую.

- И я тоже.

- Это благодаря тебе!

- Нет, это благодаря тебе.

- Нет, тебе…

- Нет, тебе!

- Будь вежливым мальчиком, не спорь со своей девушкой.

- Хорошо, я не спорю.

- Что я хотела сказать? Вот видишь, ты меня сбил… Да! И если нас разлучить, мы оба – ну просто истечем кровью, как разрезанные пополам…

- Один раз так уже было.

- Да. И в последний раз… Знаешь, что я решила?

- Что? – спросил он немного испуганно.

- Будет лето, и мы с тобой поженимся.

- Тебе же еще нет семнадцати.

- Нет, ты не понял… Я хочу быть твоей… Когда станет тепло. Понимаешь?

- Почему, когда станет тепло?

- Потому что я хочу, чтобы это было на острове. На «нашем острове».

Он долго молчал. Потом сказал:

- Наш остров, наша аллея…

- Наше кладбище!

- Наш город…

- Наша страна…

- Наша Земля…

- Наша Вселенная!.. Нет, ведь мы с тобой – маленькие-маленькие частички во Вселенной…

- Но ты очень красивая, самая-самая красивая частичка.

- Я самая красивая? Прекрасная пылинка?!. Как это приятно!

- Нет, ты не пылинка. Ты – звездочка.

- Звездочка?! Ура!!.. Сережа? А у тебя до меня была девушка? По-настоящему, ты понимаешь?

- Нет, никогда… Я даже целовался только один раз. И то мне не понравилось…

- Смешно: я тоже до тебя целовалась один раз – с мальчишкой, на катке…

- И тебе понравилось?

- Я даже не помню… Правда, не помню… Мне кажется, я родилась, когда ты полюбил меня. А до этого это была вообще не совсем я!..

Ему часто стал сниться один и тот же сон.

Они с Викой поднимаются на большой зеленый холм. Они идут рядом, взявшись за руки, но в то же время он видит все это со стороны и как будто сверху.

На вершине холма толпятся какие-то люди. Почему-то он точно знает, хотя и не пытается их сосчитать, что их двенадцать, ровно двенадцать. Их лица и фигуры расплывчаты, он плохо их различает.

Ясно виден только один человек. Он высокого роста, загорелый, худой, даже изможденный. У него властное, спокойное лицо, и все его слушаются. На голове у этого человека странный венок, сплетенный из колючих ветвей. Одет он в длинный плащ, на ногах у него – сандалии. В руке – посох.

Человек этот говорит:

- Вот они идут. Пропустите их вперед!

- Но мы простые люди, - возражает Вика. – Мы можем подождать…

- Нет, вы пойдете впереди нас… Пропустите эту девушку.

Вика смотрит на него и пожимает плечами. Их пропускают, и они идут дальше, туда, где огромным косматым оранжевым шаром встает за горами солнце. Они идут прямо туда, к солнцу, а все эти люди следуют за ними на почтительном расстоянии.

Звучит прекрасная музыка. Наверное, это Бах.

Они идут впереди: простая девушка с пшеничными волосами, в джинсах и кроссовках, и обыкновенный парень, с темными волосами и тоже в джинсах. Они идут, идут, постепенно поднимаясь вверх, и исчезают в солнечном свете.

В этом месте он всегда просыпался.

На день рожденья она подарила ему открытку.

Обыкновенная открытка – с Ангелом. И на обороте написано:

«Гори – и не сгорай. Твоя Вика».

Валя и Галя

Валя и Галя дружили с пятого класса.

Почему они подруги? Потому что все, чего не хватает Вале, есть у Гали. И наоборот. Они хорошо дополняют друг друга.

Галя красивая. По-настоящему красивая. Еще с шестого класса. В седьмом классе она измерила себя, как делают модели и участницы конкурсов красоты: грудь у нее оказалась 87, всего на три сантиметра меньше идеальных 90; тоненькая талия – 56 см., а бедра действительно идеальные – 89. Она гибкая, нежная и сильная. Всегда первая по физкультуре: легко садится на растяжку, неутомимо бегает и прыгает. Точеная шейка, полные, круглые плечи и тонкие руки, запястья и пальчики. Соблазнительная попка, крепкие и стройные ножки. Яркие губы, блестящие глаза. Вьющиеся каштановые волосы. Прелестная девочка. Таких еще называют «шоколадками».

От нее шел мощный ток жизни: как дыхание земли под паром, как жар летнего солнца, как медовый, кружащий голову запах полей и лугов.

Мальчики липли к ней, как мухи на мед. Она обращалась с ними непринужденно, легко и уверенно: то положит руку на плечо, то похлопает по спине, а иногда и чуть пришлепнет. Но умела держать их в узде и рук распускать не позволяла.

Она хорошо и легко училась, не тратя на уроки лишнего времени. Все успевала: и на дискотеки, и в бассейн, и в кино, и на свидания с мальчиками.

Всегда спокойная, веселая, уверенная, она плыла по жизни широкими взмахами, дыша полной грудью. С ней все говорили, улыбаясь; ее грели и ласкали мужские взгляды. Жизнь была создана для нее, как небо для жаворонка, как цветущее поле для пчелы.

А Валя совсем другая. Она на полгода старше Гали, но гораздо меньше ростом и рядом с подругой кажется совсем девочкой. Сложена она не то чтобы уж совсем плохо – обыкновенно. А постоянное соседство с Галей, с которой они сидят за одной партой, рядом живут и всегда гуляют вместе, ей явно вредит.

Может быть, не будь рядом Гали, и Валя бы кому-то понравилось. Личико у нее приятное. Ничего особенного, но приятное. Курносый носик, мягкий овал, светлые-светлые пушистые волосы. Но уж очень скромная, незаметная.

Валя по большинству предметов училась с трудом, тратила на уроки много времени. Она делала почти все домашние задания, а Галя нет. То есть Галя тоже их делала: списывала у Вали. Несколько раз бывало так, что за скатанное у подружки задание Галя получала «пятерку», а сама Валя «четверку». Галю это смешило, а Валя ничего, не обижалась. Ей вроде как все равно.

Один раз Галя подвернула ногу, катаясь на лыжах, и ее положили на несколько дней в больницу. Валя навещала подругу каждый день, приносила ей вещи, книги и фрукты, и даже покупала мороженое.

Валя тоже два раза лежала в больнице: один раз с осложнением после гриппа и еще с фурункулом: его пришлось вырезать. Но Галя к ней не приходила и даже не звонила: ей было некогда.

У Гали никогда нет свободного времени.

То она записалась на театральный кружок – хотя какая она актриса, но Лидия Константиновна, примадонна местного театра и по совместительству руководитель кружка, взяла ее с удовольствием, хоть и говорила: «Галя Алимова? Бездарна, как валенок, но как хороша! Ставь ее на сцену – и пусть стоит – и больше ничего не надо. Украшение спектакля. А играть у нас есть кому».

То ей купили коньки, и она каждый божий день пропадает на катке. Как раз в то время, когда подругу угораздило попасть в больницу. Не отменять же все дела: она же договорилась с ребятами пойти кататься. Неудобно перед ними. А потом – зима кончится, лед растает. Зачем покупали коньки?

Как-то Валя и Люба, их одноклассница, пришли к Гале, договорившись вместе погулять в городе. Галя досматривала какой-то фильм, к ним не вышла, а мама ее сказала через дверь: «Подождите, она скоро». Через 15 минут Валя позвонила Гале из автомата, и Галя сказала, что фильм еще не кончился, но вот-вот кончится. Еще через десять минут Галя сообщила, что одевается. Потом: «Я уже иду».

Так Валя с Любой простояли у ее подъезда битых полтора часа и даже гулять не пошли. И Валя профинтила все деньги, какие ей мама дала на телефон.

Валя обиделась, но как-то не очень: она не умела сильно обижаться. И Галя уж такой человек: ей как-то невозможно предъявить претензии, вот не получается. Она такая уверенная, гордая, солнечная. Пока ее нет рядом, Валя думала: «Обязательно ей скажу: ну что это такое!» Но – язык не повернулся, когда вот она, Галя, - перед глазами: первая красавица, со своим победительным видом.

Таких случаев было немало. То Валя ждет Галю и ее мальчика возле кино, с билетами, пропуская начало фильма, а они не приходят. То Галя говорит, что забежит к ней вечером списать задание: Валя, изрядно попотев, приготовит все, аккуратно перепишет – специально для подруги, чтоб удобней скатывать – а Гали-то и нет. Надоест ждать, Валя ей позвонит: «Ой, я совсем забыла! Я сегодня не смогу».

И так ни разу она не упрекнула подругу. И Галя никогда не узнала, что Валя, ее верная Валя, бывала ею недовольна. А самой Гале не приходило в голову, что кому-то может быть плохо, когда ей хорошо.

У Вали не было мальчика. То есть ей нравился один мальчик, но он об этом не знал. Галю смешило, что этот мальчик – в общем-то, самый обыкновенный – нравился Вале с шестого класса и до одиннадцатого. И она даже ни разу с ним не погуляла, он с ней едва здоровался.

А у самой Гали, с тринадцати лет, всегда были мальчики. Ее личная жизнь цвела пышным цветом.

Впрочем, у Гали не было ни малейших задатков шлюхи. До семнадцати лет она оставалась девственницей, да и после семнадцати умела держать своих рыцарей на полуголодном пайке. Она была абсолютно убеждена, что смотреть на нее, брать ее за руку, вдыхать ее запах и иногда – очень редко – целовать – этого больше чем достаточно для любого парня. И, наверное, не ошибалась.

Она умела привлекать к себе, кружить голову и удерживать мальчика возле себя, пока ей этого хотелось. А чтобы удержать мужчину, нельзя позволять ему все. Эту великую женскую мудрость Галя постигла очень рано. Дай ему чуть-чуть попробовать, только понюхать, - а потом дразни, води вкуснятинкой у него перед носом, но не давай укусить. И тогда ты держишь его на прочном поводке.

Она не была страстной девушкой и не спешила прыгать в постель. В сущности, поклонники скорее удовлетворяли ее самолюбие, чем ее влечения. Никакого особенного влечения к мальчикам и к любовным приключениям она не чувствовала. В жарком Галином теле жила довольно холодная душа.

Но нужно же человеку как-то самоутверждаться! Одерживая победу за победой, покоряя мужские сердца, Галя укрепляла уверенность в себе. Эти женские успехи нужны были ей как спортсмену медали, как художнику – персональные выставки, как писателю – престижные премии. Ее красота была ее талантом. И она умела им пользоваться.

Все Галины мальчики были самые отборные, красивые и всегда старше нее. Она выбирала их из массы поклонников, как выбирают костюм в магазине: по качеству. Цена ее не интересовала: она знала, что может себе позволить «купить» то, что захочет.

Но странное дело: как только ее друг начинал проявлять признаки не просто влюбленности, но и настоящей любви, она тут же рвала с ним. Проблемой это не было, потому что, как бы ни привязывались к ней, сама она никогда ни к кому не привязывалась. А замена всегда найдется – и не хуже. Мальчишек полным-полно, и всем им она нравится.

Хотя эти «разводы» происходили вполне регулярно, примерно раз в три-четыре месяца, Галя никак их друг с другом не связывала. С одним она не нашла общего языка, потому что он не похвалил ее новые клипсы. И даже их не заметил. Естественно, стерпеть такое оскорбление уважающая себя девушка не может – и Галя с этим хамом решительно порвала.

Правда, незадолго перед тем «хам» стал проявлять к ней слишком уж большую нежность, по-собачьи заглядывать в глаза – но, разумеется, дело не в этом, а в неуважении к ней, которое он проявил. Потому что ее клипсы – это, несомненно, часть ее самой.

С другим она не сошлась во взглядах на учителей: ее любимый учитель ему не нравился. Третий почему-то обижался, когда она не приходила на свидания.

Повод для ссоры всегда находился, и Галя свято верила, что это не просто повод, а настоящая причина разрыва. Так что она всегда доходила в отношениях с мальчиками только до определенного этапа. Как будто в этом месте стояли заколдованные ворота в сказочное Царство Любви, а она не знала волшебного слова, чтобы их открыть. И просто возвращалась назад, и начинала все с начала – опять до того же самого заколдованного места.

Ее это не расстраивало. Она лидер. Самая красивая девушка, мисс школы. Ей завидуют. У нее по-прежнему все замечательно.

Валя не нравилась ни одному мальчику. До самого выпуска. Во всяком случае, за ней никто не пытался ухаживать.

Правда, у Вали был друг – Димка. Ну, какой там друг! Просто приятель. Димка с ней играл в бадминтон и в шахматы во дворе, дарил ей всякие безделушки. Валя считала его хорошим, но смешным мальчишкой.

Втайне она мечтала о другом мальчике, из своего класса. Его звали Юра. Но Юра был хоть и сильный, спортивный, высокий и красивый парень, но очень замкнутый. Любил он только рыбалку и разговоры о рыбалке.

Валя однажды даже специально прочла книгу «Секреты большого улова»: чтобы его понять. А, может быть, и для того, чтобы поговорить с ним хоть раз: они никогда ни о чем не говорили. Но героически сжевав эту книжищу всю до конца, она так и не смогла уразуметь, что же тут интересного. У нее голова разламывалась от скуки, когда она ее, наконец, доконала. Валя вздохнула и решила, что тут ничего не поделаешь: не судьба.

Иногда во время урока она исподтишка поглядывала на Юрика. Он обычно сидел серьезный, сосредоточенный. Но она любила, когда он улыбался или смеялся. Тогда он казался ей ближе, роднее.

Она пыталась сама научиться ловить рыбу. Мечтала: вот она подходит к нему и говорит: «Юрка, я тебя приглашаю завтра на рыбалку». Как он удивится! И они вместе будут сидеть на берегу озера и молчать. Потом она приготовит ему поесть. А потом… Мало ли что может случиться потом…

Но и ловить она тоже не смогла: ей было жалко рыбу. Когда она вытянула первую рыбешку – маленького, с палец, окунька – и разглядела его пробитый крючком, широко, словно в ужасе, открытый ротик с капелькой крови; увидела, как рыбка, вынутая из воды, задыхается, - она поспешно обрезала крючок, освободила жертву и выпустила ее обратно в озеро.

Таким рыбацким подвигом хвастаться не следовало. Вале было стыдно. Но ничего поделать с собой она не смогла. Юра стал для нее окончательно недостижим.

После школы Валя поступила в медицинский, о чем мечтала с раннего детства. Галя тоже куда-то поступила, но потом закрутилась: конкурсы красоты, модельные агентства – и институт она бросила. Вскоре вышла замуж за своего продюсера и махнула в Москву. Валя потеряла ее из виду.

Прошли долгие-долгие годы, целая жизнь, пока они встретились снова. Однажды, выходя из магазина, Валя наткнулась при входе… на Галю! Которую не видела чуть не двадцать лет. Галя тоже выходила из магазина с тяжелой сумкой, как нормальная хозяйка, будто и не уезжала никуда. Она очень изменилась, но Валя узнала ее сразу, а вот Галя, кажется, в первый момент ее не признала, только сделала вид.

После первых возгласов и поцелуев Валя сказала:

- Господи, Галя, как ты здесь?! Ты же была где-то в Москве, далеко-далеко…

- Была…

- Где же ты тут?

- Представь: там же, где и раньше.

- Да-а?! Вот чудеса! В маминой квартире?

Галя не отвечала и казалась смущенной. Валя рассматривала ее, все более удивляясь: это какая-то другая Галя. Та, какую она знала, не смущалась никогда: это было просто невозможно. Что это за человек – новая Галя? Знает ли она хоть что-то о ней?

Галя была по-прежнему красивая, стройная. Но грудь и бедра уж слишком раздались; нос удлинился и заострился, а в лице появилось что-то хищное и вместе с тем неуверенно-смущенное. Странно, странно…

- Надеюсь, ты замужем? – спросила Галя, видимо, чтобы скрыть неловкость.

- Да! А знаешь, кто мой муж?

- Я его знаю?

- И очень хорошо… Димка. Помнишь его?

Галя наморщила нос, подняла брови – и вдруг вспомнила:

- Ах, это тот твой верный оруженосец? Рыженький такой, смешной?

- Да, да, тот самый. Только он уже давно не смешной и даже не очень рыженький… Да вот он идет! Дим, а Дим, как ты думаешь, кто это?

К ним подошел высокий, спокойный и крепкий мужчина: волосы его были не рыжие, а какие-то пегие. Галя растерянно смотрела на этого человека, в котором не было ничего общего с Димкой их школьных лет.

- О, привет, Галя! – сказал он совершенно спокойно, как будто они не виделись максимум несколько дней.

- Ты ее узнал?! Димка, у тебя память просто потрясающая!

- Ну, Валь, это ж твоя лучшая подруга со школьной скамьи… Ты не забыла, что мы вместе учились?

- Да я-то не забыла… Слушай, Галь, пойдем к нам. Правда! Хоть на часок… Посидим, поговорим по-человечески…

Гале хотелось отказаться: она так и не узнала Диму, да и Валя была какая-то другая, незнакомая: бойкая, настырная, не та, какую она помнила, над которой всегда первенствовала и к которой относилась немного снисходительно, свысока. И эта новая Валя почему-то была ей как-то смутно неприятна. Но ее звали в тепло, в семью, где можно было поговорить.

- У вас и дети есть?

- А как же! Двое! Мальчик и девочка, как по заказу. Ванюха и Галочка… Да, да, чего ты так смотришь? В твою честь назвала… Идем, хоть посмотришь на нее, на крестницу свою, можно сказать…

Потом они долго сидели за столом, на который Валя выставила бутылку смородиновой настойки, домашние соленья и варенья. Галю поразили дети: десятилетний Ваня и пятилетняя Галочка. Такие спокойные, уверенные и одновременно любопытные. Поразило, как Валя и Дима смотрят друг на друга, разговаривают друг с другом: с какой совершенно не скрываемой любовью, будто они вчера поженились – и в то же время подкалывая друг друга на каждом шагу.

- Дим, а тебе Галя нравилась? В школе? Только честно! – спрашивала Валя.

- Ясно, нравилась. Она всем нравилась…

- Что ж ты ей не сделал предложение?

- Так она же уехала. А так бы обязательно сделал… Только она бы за меня не пошла. Верно, Галь?

- И поэтому только ты женился на мне, да?

- Ну а что мне оставалось делать?

Почему-то эта атмосфера домашнего тепла, доброты, ласки и любви друг к другу была Гале и приятна, и неприятна, даже мучительна.

- Дима, как ты изменился. Я бы тебя не узнала при встрече…

- А он в восемнадцать лет стал меняться… Он ведь рос до двадцати лет, представляешь? В школе был от горшка два вершка, а потом вытянулся. В армии мускулы нарастил: как пришел, я его не узнала…

- Так ты его ждала?

- Как видишь, подождала… Пришлось… Он мне письма писал каждую неделю, представляешь? Они у меня хранятся, можно целый толстый том издать… Только там такое, что я их никогда никому не покажу. Это мое сокровище…

И вдруг Валя спросила:

- Ну а ты-то замужем?.. Понимаю, странно спрашивать – но все же?

И Валю опять поразило, что Галя смутилась, смешалась, опустила глаза:

- Нет, я … сейчас не замужем…

На нее смотрели сочувственные, добрые, понимающие глаза – и от этого ей стало так мучительно тяжело, что захотелось сейчас же встать и уйти. Она сейчас почти ненавидела этих людей, которые смеют ей сочувствовать, видимо, жалеют ее.

- А ребенок?

- Да, есть... Дочь, Лика… Она пока в Москве, с бабушкой и папой…

Валя переглянулась с мужем, потом слегка прикоснулась к Галиной руке теплой, мягкой ладонью. Гале показалось, что Валя вся пахнет молоком и хлебом, и еще чем-то неопределимым, может быть, солеными груздями – но это тоже был приятный, домашний запах. Так пахли руки ее мамы, тогда, в далеком-далеком детстве.

И ей отчего-то захотелось плакать. Она почувствовала себя маленькой девочкой, а Валю – взрослой женщиной, которая ее жалеет и, наверное, может помочь. Но чем она ей может помочь?

- Ты к нам заходи иногда, пока здесь живешь, ладно? Мы тебя помним и любим… А, Галь? Правда, не стесняйся…

Она разговаривала с ней, как взрослая женщина с маленькой девочкой. «Не стесняйся». Чего это она станет стесняться?

- Спасибо. Я ненадолго приехала… Отдохнуть, вспомнить молодость… Скоро назад…

- Что же ты – по-прежнему по модельной части?

- Нет, это невозможно в моем возрасте… Работаю в фирме…

Она шла по улице, не в силах стряхнуть ощущение принужденности, связанности, которое охватило ее в квартире Вали. Откуда оно, это странное ощущение, она не могла бы сказать: Галя не привыкла и не любила разбираться в себе. Она была скорее недовольна встречей со старой подругой.

Прощаясь, она невольно брякнула:

- Вот не думала, что ты выйдешь замуж за Димку!

В этой фразе было что-то пренебрежительное, но Валя, как в былые годы, нисколько не обиделась, даже как будто не заметила этого презрительного тона.

- Знаешь, - сказала она, - я ведь не сразу и поняла, что он за мной ухаживает… Господи, Димка! Приятель с детских лет. С которым мы дулись в резинку и в классики во дворе, помнишь? А когда поняла… - она глубоко вздохнула и улыбнулась. – Когда поняла, я вдруг почувствовала, что ничего, вот ничегошеньки мне больше не нужно… Димка – моя первая любовь! Да, да! И никого за всю жизнь, кроме него, у меня не было. И никому, кроме него, я не нужна – и мне, кроме него, никто не нужен…

- Ты счастливая…

- Знаешь, да!.. Правда, я счастливая! Не знаю, чем уж я заслужила… Ну, конечно, я его верно ждала из армии и все такое… Но если бы ты знала, какой он! Он мне до сих пор пишет стихи – представляешь? Со службы приходит с цветами – а ведь он военный… Ты представь: офицер, связист – был в полях. Лазил в грязи, тянул провода и прочее такое. Через неделю возвращается домой, в семью. О чем он думает? Поесть, отдохнуть? Нет! Он идет покупать цветы своей жене!.. Правда, Димка – потрясающий человек! Только об этом никто не знает, кроме меня…

Галя открыла дверь, вошла к себе. Это была та самая квартира, где прошло ее детство. И она каждый раз, входя, будто возвращалась в свое детство. И это было и грустно, и горько, и печально, и сладостно…

- Мама, я купила продукты!.. Все, что ты хотела! – крикнула она и прошла в свою комнатку.

«Я вернулась домой, - подумала она. – Почему другие идут вперед, а я - назад? Я лучше них, красивее, ярче!»

Ей было особенно тяжело из-за несправедливости своей судьбы. Если бы она решила, что сама виновата, ее бы это так не мучило. Но ведь она-то совершенно не виновата!

Вот, этой серой мышке, Вале, выпало счастье – в лотерее, как счастливый билет. А она сидит одна, в тоске, в своей старой квартире, и ей, в сущности, некуда больше идти, никому она не нужна.

Вдруг зазвонил телефон. Галя нехотя сняла трубку.

- Кто? Виктор?.. Да, припоминаю… Ах, ну да, конечно!

Ее голос, сначала хрипловато-ленивый, стал звонким, в нем появились кошачьи, ласкающиеся нотки.

- Да… да… Если ты хочешь, конечно… Я сейчас переоденусь… Ты на машине?.. Ну, до скорого!

Она улыбнулась и подошла к шкафу. Жаль, тут и надеть-то почти нечего. Ну да ладно, не в одежде дело, а в том, на что она надета.

Она испытывала хорошо знакомое пьянящее возбуждение: радость успеха, удовольствие нравиться. Она еще будет жить! Самой полной жизнью! У нее еще все будет хорошо.

Когда Галя ушла, Валя сказала мужу:

- Знаешь, ты не поверишь, но я еще тогда – в школе – чувствовала, что она будет несчастна… Понимаешь?.. Что у нее не будет семьи, и все такое…

- А, может быть, еще будет семья? И все будет в порядке?

- Не-ет… Это ты меня утешаешь… Мне ее страшно жалко, но я знаю: ничего у нее не будет никогда… Она как та стрекоза из басни: вся ее жизнь – это романы. Курортные романы…

- Почему – курортные?

- Потому что она всю жизнь – как на курорте: как будто люди на несколько дней встретились и скоро разъедутся и ничего серьезного у них не может быть…

Она заглянула мужу в глаза и сказала:

- Помнишь, когда ты начал ухаживать за мной, я тебя предупредила: Галя плывет по жизни широкими взмахами, она легкий человек, а я все время ухожу в глубину, спрячусь там под какой-нибудь камешек, как премудрый пескарь, и сижу, отсиживаюсь…

- Конечно, помню.

- Так вот, оказалось, что это мое достоинство. А у нее – какой-то странный недостаток: она не способна на серьезные отношения с людьми… Пока все поверхностно, легко и беззаботно – у нее все хорошо. А как только становится чуть-чуть серьезно – она убегает… Она сама убежала от своего счастья!.. А ты помнишь, какая она была?

- Да, красивее девушки я не видел. Но я бы не мог ее полюбить. А тебя я люблю.

- Вот я и говорю. В ней чего-то не хватает… Только тогда, в школе, этого никто не замечал, - а она, кажется, не замечает до сих пор!..

Галя шла на свидание, торопилась, она уже сильно опаздывала. Ее все сильнее охватывало обычное, столько раз испытанное приятное возбуждение, душевный подъем, сознание своего успеха, красоты, своей популярности у мужчин. Она подходила к городскому ресторану «У Дяди Федора», где была назначена встреча. А вот и он – Виктор – высокий, представительный: стоит, ждет ее.

И вдруг она остановилась. Он уже заметил ее, помахал ей рукой, но она не могла двинуться с места. Что с ней?

Она вспомнила: здесь, именно в этом месте, ей уже много раз назначали свидания. И в этом ресторане она уже была, много раз. И все это ничем не кончилось. И этот мужчина у входа, он, кажется, тоже уже был… Нет, конечно, нет. Не именно он. Но он такой же, как все.

Так зачем она сюда пришла?

И она сделала вид, что не видит его, юркнула в переулок и бросилась бежать, рискуя споткнуться на высоких каблуках и сломать ногу.

Когда Виктор, напуганный ее странным исчезновением, добежал до переулка, там никого уже не было видно.

Самый счастливый день в жизни Лакшми Дас

Лакшми Дас недавно исполнилось 57 лет. Но на вид она совсем старая. Глаза у Лакшми небольшие, похожие на тусклые черные бусины, выцветшие, но добрые. Редко можно видеть, чтобы она на что-нибудь смотрела: обычно она кажется погруженной в себя. Кожа Лакшми, как мятая бумага, вся в мелких и крупных морщинах от солнца и ветра, потому что Лакшми всю жизнь работает на воздухе. Рот у Лакшми большой, неровный и проваленный, совсем без губ – как щель. Лоб высокий и выпуклый, как у маленького ребенка, и голова кажется неестественно огромной на крошечном ссохшемся теле. Лакшми всегда закутана в плотное темно-коричневое сари и в руке у нее длинная бамбуковая палка. Лакшми – горбунья, но это не очень заметно. Работа у нее сидячая. Пока Лакшми сидит, не видно, что у нее горб. Когда она идет, это можно заметить, но кто станет смотреть на Лакшми? И как ее различить в толпе, когда она идет на работу или возвращается с работы? Ведь Лакшми такая маленькая, как восьмилетняя девочка. Вы, конечно, спросите, а что же это у нее за работа? На свежем воздухе – но сидячая. Обычная работа. То есть для нашей страны не очень обычная, а для Индии самая обыкновенная. Лакшми - нищая попрошайка. Она уже сорок один год просит милостыню у моста Ховрах в Калькутте. Да, да, у того самого знаменитого моста, который посещают все туристы, где в иной день можно встретить больше европейцев, чем индийцев. Это очень важное обстоятельство. Потому что сами индийцы друг другу редко подают. А если и подадут – так, рупию-другую. На это не проживешь. А вот европейские туристы – это буквально мешки с деньгами. Лакшми всегда казалось, что белые с ног до головы состоят из денег. И они очень добрые. Простые индусы верят, что тот, кто всю жизнь помогал бедным, в следующем перерождении становится белым. А если живет только для себя, станет тараканом или тарантулом. И это очень верное убеждение: все белые действительно добрые. Несколько раз в жизни Лакшми подавали даже доллары, настоящие американские доллары, конечно, металлические, а не бумажные. Лакшми вообще счастливица: ей никогда не приходилось иметь дело с бумажными деньгами. Это очень удобно: металлические деньги прочнее. Кстати, «Лакшми» на санскрите означает «счастливая». Лакшми – это богиня счастья и радости, супруга Вишну. И это очень удачное имя для нашей Лакшми. Потому что Лакшми Дас действительно счастливая. Во всяком случае, она сама в этом уверена. . . . Может ли человек стать счастливым, если ему не везет? А вот Лакшми всегда везло. Когда Лакшми была девочкой, она помогала матери. Их было семеро, шесть сестер и один брат. Одна сестра, самая младшая, выросла красавицей. Когда ей исполнилось 16 лет, она стала женой богатого мусульманина. Теперь эта сестра живет в Пакистане, Лакшми давно о ней ничего не знает. Другие сестры были обыкновенные, а Лакшми горбунья. Еды не хватало, поэтому она всегда голодала. Ее кормили хуже других, потому что у нее горб. Других сестер, может быть, возьмут замуж, а ее нет. Поэтому ей давали только рис и дхал (чечевицу), но очень мало. У Лакшми небольшой аппетит, но все равно еды не хватало. Одежды своей у нее не было: она донашивала сари старших сестер. Сари были большие для Лакшми, в них можно было завернуться три раза. И очень старые, иногда даже с дырами, которые и зашить невозможно. Но Лакшми не обижалась, она все равно любила свою мать и сестер, и брата. Который потом стал рыбаком и пропал без вести в 22 года. Как раз был день его рожденья, когда он вышел в море. И даже шторма тогда не было. Мать не любила Лакшми. Было понятно, что ее никто никогда не возьмет замуж. Этого от Лакшми никто не скрывал. Все желали ей поскорее умереть, потому что лишний рот никому не нужен, а что толку от женщины, которая не может рожать? Но мать и сестры не злились на Лакшми, вообще на Лакшми никто никогда по-настоящему не злился. Только один раз за всю ее жизнь другая нищая, толстая, огромная, раздутая от водянки, как огромный пузырь, рассердилась на нее и ударила по горбу бамбуковой палкой. Но и то – несильно ударила. Лакшми на нее не обиделась, потому что эта нищая очень несчастная. Она когда-то была замужем за богачом. Но потом ее муж угодил в тюрьму и там умер. Имущество отобрали, и ей пришлось стать попрошайкой. В Индии нет социальных пособий и прочих европейских штучек. А ведь тяжело человеку, который жил в роскоши, попрошайничать на улице. Поэтому Лакшми жалела эту бедную женщину. Но это был единственный случай. Да, один-единственный за всю ее жизнь. Хотя Лакшми совершенно беззащитна, ее никто никогда не обижал. Сколько раз она возвращалась с работы с деньгами, завернутыми в платок, и ни разу никто у нее не отобрал ни одной монетки. Ну скажите, разве это не счастье? Когда Лакшми исполнилось 16 лет, мать прогнала ее из дому. Они жили в маленькой деревне. Лакшми ушла в Калькутту, ближайший большой город. И там ей снова повезло. Не так-то просто получить место возле моста Ховрах. А Лакшми всю жизнь просит именно там. Обычно новых нищих старожили яростно гонят прочь своими бамбуковыми палками. У моста сотни нищих, они там вьются, как мошкара на болоте. Так что новому человеку почти невозможно туда пристроиться. Но Лакшми не прогнали. Она маленькая, как девочка, к тому же горбунья. И у нее такой вид, что ни у кого не поднималась на нее рука. И места она почти не занимала. К тому же казалось: кто ее заметит? Какая она конкурентка? Но вот это была ошибка! Лакшми подавали. Особенно белые. Потому что она маленькая. Потому что она никогда не приставала, не тянула за руки, не кричала, не плакала. Даже не протягивала руки. Просто сидела. Но вид у Лакшми почему-то такой, что ей хочется подать. Даже трудно объяснить, почему это так. Иногда бывает такой вроде бы шелудивый котенок, которого хочется погладить и накормить. Вот и Лакшми такая. Разве это не счастье, когда все тебя жалеют, все к тебе хорошо относятся? Через два года у Лакшми уже была в Калькутте своя лачуга. И даже не на самой окраине, а недалеко от центра города, возле реки, у водопоя, куда приходят пить коровы и буйволы. Коровы в Индии – священные животные. Они лежат на всех улицах, и на тротуарах, и на проезжей части, и их все объезжают и обходят. Индийские коровы некрасивые, костистые, какие-то серые, но необычайно надменные и высокомерные. Возле того места, где они пьют, ничего официально не строят, поэтому там возник самострой. Улиц тут нет, а дома оригинальные. Есть один дом, сделанный из жестяных банок из-под консервов, бутылок, бамбуковых палок и пальмовых листьев. Есть и обычные бамбуковые хижины, тоже с крышами из пальмовых листьев. У Лакшми дом тоже необычный: из старой фанеры и досок, сверху обитых жестью. Дом очень низкий, человеку нормального роста туда не войти. Крыша плоская, тоже из фанеры и жести. В доме есть глиняный пол, плотный, хорошо утоптанный. Посреди комнаты – циновка: когда-то Лакшми купила ее у уличного торговца. Этой циновке уже 35 лет, но она и сейчас еще хорошая. Потому что у Лакшми никто не бывает и не трет и не пачкает циновку. У стены напротив двери – железная кровать, на ней матрац и толстое одеяло, зашитое во что-то вроде мешковины. В другом углу – два-три фанерных упаковочных ящика и несколько больших ведер с крышками. На стене висят две алюминиевые кастрюли. Вот и вся обстановка. Лакшми понимает, что она бедная, но все равно ей нравится свой дом. В детстве у нее не было своего угла, спать приходилось на земляном полу, вместе с сестрами, ночью ее все время толкали и будили. Теперь спать ей удобно, и она всегда хорошо спит. А днем она дома не бывает: надо же работать. Окон в доме Лакшми нет: они ей не нужны. Лакшми и без света знает, где что лежит, а темноту она даже любит. Лакшми некрасивая - а в темноте этого никто не замечает. И поэтому ей всегда нравилась темнота. Темнота добрая, а свет бывает безжалостным. Зато в доме Лакшми есть дверь. И даже замок. Правда, висячий, но зато очень большой. Каждую неделю Лакшми смазывает его пальмовым маслом, чтобы не заржавел. Ключ у нее один, и она его носит на шее. Вот так живет Лакшми. . . . Утром Лакшми встает рано, еще до восхода солнца. Хотя у нее нет будильника, она еще ни разу не проспала. Если придти к мосту поздно, все места будут заняты, тогда целый день пропадет, просить будет нельзя. Некоторые нищие могут простоять на ногах с утра до вечера, но Лакшми нужно сидеть. Сидит она прямо на камнях, на толстых складках своего сари. Если идет дождь, Лакшми раскрывает зонт. Да, у нее есть зонт, очень большой и яркий, расписанный драконами: такие зонты делают в Китае. Зонт этот не надо держать в руке: он сам собой стоит на земле. И он очень легкий, потому что сделан из бамбука. Лакшми не носит свой зонт домой: она держит его у хозяина овощной лавки, возле моста. За это она платит хозяину одну рупию в месяц. Когда надо, можно пойти и взять свой зонт. Если же светит солнце, а так бывает чаще всего, то Лакшми сидит просто так, без зонта. Если бы мы с вами, дорогой читатель, постояли часок рядом с ней этак в мае-июне, то, если и не сварились живьем, то уж наверняка подумали бы, что уже попали в ад и поджариваемся на раскаленной сковородке. Среднегодовая температура в Калькутте – 33 градуса. А бывает и сорок, и сорок пять. Но Лакшми привыкла. Она никогда не бывала нигде, кроме деревни, где родилась, и Калькутты, и не знает, что бывает как-то по-другому. Когда в Калькутте, в сезон дождей, бывает холодно (18-20, а иногда и 15 градусов!), Лакшми очень мерзнет. Правда, не дома: там ей не холодно – а на работе. Поэтому Лакшми уверена, что тепло – это хорошо, а холод – плохо. Ей не бывает жарко. Голову она закрывает своим плотным коричневым сари (индийское сари – это просто большой кусок материи, который особым образом обвертывается вокруг всего тела, а часть его – наподобие платка – закрывает голову) и поворачивается к солнцу спиной. И даже почти не потеет: ведь у нее такое маленькое сухое тело. Но, может быть, вы думаете, что Лакшми на работе скучно: сидишь на одном месте и ничего не делаешь? Нет, ей никогда не бывает скучно. Это мы, европейцы, любим все время суетиться, что-то предпринимать. А индусы не такие. Они скорее созерцатели, чем деятели. Лакшми любит разглядывать разные предметы, даже хорошо знакомые, и людей, в том числе таких, которые нам с вами не понравились бы. Ведь у моста всегда толпы нищих, а индийские нищие – народ колоритный. Тут и самые фантастические калеки: согнутые пополам, без ног, без рук, со скрюченными руками и ногами, с ужасными лицами, без ушей, без носа. Некоторые заботливые индийские родители специально калечат своих детей, готовя их к карьере попрошаек. Впрочем, почти так же поступают и многие европейцы: правда, как люди цивилизованные, они калечат своих чад не физически, а духовно, но с той же целью: чтобы обеспечить их будущее преуспеяние и материальное благополучие. У моста множество прокаженных, с головами, замотанными тряпками, с ногами в струпьях, с которых прямо у всех на глазах отваливаются корки и капает гной. Рядом валяются прямо на мостовой священные коровы, лениво жуют жвачку или пьют воду, которую подносят им заботливые индусы в деревянных корытцах. У самого моста, слева, – куча лавок и лавочек, буквально налезающих друг на друга, как соты в пчелином улье. В крошечной будочке, похожей на собачью, медник выставил свой товар: тарелки, кувшины и другую блестящую утварь – выглядит все это роскошно, а стоит буквально копейки. Сам мастер не сидит сложа руки: вставив очередное изделие в крошечный станочек, что-то там усердно сверлит, пилит, полирует. Покупают у него, в основном, тоже европейцы, потому что простые индусы никакой посудой не пользуются: готовят они часто прямо на улице, на кострах и мангалах, а едят, положив дымящийся рис с острым соусом на обыкновенный пальмовый лист, и берут еду прямо руками. Рядом с будкой медника овощная лавочка, такая же крошечная. Здесь можно купить, и тоже за гроши, папайю, манго, гуаву, личо, бананы желтые и бананы зеленые – а вот того, что мы называем «овощами», тут как раз и нет. Перед лавочкой прямо на мостовой расположились двое: торговец сластями со множеством ярких бумажных кулечков и чистильщик обуви. Оба они солидные пожилые люди, чистильщик – тот даже седой и в очках, похожий на профессора. У него стойка для обуви, две огромные щетки и множество коробочек с ваксой, самой разной формы и расцветок. В Индии богатые люди носят обувь и желтую, и красную, и даже оранжевую. А что – это же красиво, правда? Над огромным мутным Гангом стоит туманное марево, и из этого марева как фантастическое видение выступает мост Ховрах, священный мост, длиной больше километра. Если вы еще не были и не видели этого моста, обязательно съездите, посмотрите. Он совершенно нереальный, как будто из сказки, весь ажурный, в каких-то чудесных украшениях, яркий и разноцветный. Если смотреть на мост Ховрах издали, он напоминает бумажную новогоднюю гирлянду. А вот дома у моста старые, обшарпанные, с облупившейся штукатуркой: вид у них такой, что кажется – они вот-вот развалятся. В некоторых местах высоко поднимаются ярко-зеленые круглые минареты: в Калькутте много мусульман. По мосту и возле моста течет такая толпа, что непонятно, как люди в ней вообще могут двигаться. Но индийцы необычайно пластичны: они даже не задевают друг друга. А вот европейцам приходится туго: они все время на что-то или на кого-то натыкаются. Чуть зазеваешься – наступаешь на хвост священной корове. Какое святотатство! Все индийцы смотрят на нечестивца с возмущением, но ничего не говорят: белые – люди хорошие, им можно многое простить. Еще шаг – и нога проваливается в глубокую лужу. Хорошо еще, если в луже только вода. Потому что во всей Калькутте нет ни одного общественного туалета, а население – 14 миллионов человек.

. .. . .. . . .

Чудесная страна Индия! Если зайти в Индийский музей, вы увидите много всяких диковинок. Правда, ходить по его залам следует с осторожностью, потому что музей уже семьдесят лет не ремонтируется: не хватает денег – так что на зазевавшегося туриста может свалиться с высокого потолка кусок штукатурки или даже люстра, что уже не раз бывало. Правда, Лакшми не была в Индийском музее. Ей некогда, далеко да и как-то в голову не приходит. Музеи, библиотеки – это для ученых людей и для белых. Кстати, Лакшми не умеет читать и писать. Да и зачем ей это? Все ее сестры тоже не умеют читать и писать. И мать не умела. А вот брат умел: он учился в начальной школе. Зато Лакшми хорошо умеет считать. К концу дня она всегда знает, сколько сегодня заработала: ей не надо даже пересчитывать выручку. Деньги она заматывает в платок и несет домой. На работе Лакшми никогда не ест, только пьет, и то редко. У моста воду надо покупать за деньги, хотя рядом огромный фонтан, но там стоят карабинеры-сипаи и никого не пускают, кроме туристов. На работе есть неудобно, к тому же в толпе бродят целыми стаями необыкновенно тощие собаки, похожие на шакалов: они нападают на детей и стариков и отбирают у них еду. А если ничего не есть, собаки не обращают на тебя внимания. Поэтому Лакшми ест только утром и вечером. Обычно это рис с различными приправами: кэрри, тандури, чикен, чапати и другими. Иногда печеные бананы или папайю. Один раз в год Лакшми покупает пакетик сладостей – у того самого торговца, своего соседа. Лакшми не знает, когда родилась: она считает своим днем рожденья Праздник Лакшми, свой покровительницы, богини счастья и радости. Вот в этот день, раз в году, она и ест сладости. . . . Когда я описывал обстановку в хижине Лакшми, то упомянул о нескольких больших ведрах с крышками. Кстати, крышки эти еще и привязаны к ведрам веревками. В ведрах Лакшми держит не воду или какие-то припасы – а деньги. Даже тогда, когда Лакшми было 16 лет и она только начала просить, она экономила и кое-что откладывала. И за 41 год накопила несколько ведер монет. Здесь и рупии разных лет выпуска, и драхмы, и доллары, и шиллинги, и даже израильские шекели. Но ни одной бумажной ассигнации: бумажных денег Лакшми никто никогда не подавал. Лакшми не жадная. Просто она всегда боялась старости и болезней и поэтому на всякий случай копила деньги. Однажды в трущобный квартал, где жила Лакшми, забрел полицейский. Это было редкое событие. Полицейский оказался тамилом, как и сама Лакшми. Он поговорил с ней по-тамильски, и она рассказала ему, что держит в ведрах деньги. Он сказал, что это опасно: кто-нибудь может узнать. Проломят стену – ведь она из фанеры – и все заберут. Лакшми спросила, что же ей делать. Полицейский подумал и сказал, что надо положить деньги в банк. А когда Лакшми уже не сможет ходить к мосту и просить, она будет понемногу брать их из банка и так жить. Это будет ее пенсия. Полицейский даже вызвался сам отнести ведра в банк. И вот у Лакшми появился счет в банке. Служащие и клерки в белоснежных рубашках с удивлением разглядывали крошечную старую женщину в допотопном сари, с испуганным видом жавшуюся к своему покровителю – полицейскому. Деньги Лакшми пересчитывали целую неделю. Всех денег оказалось примерно на 500 долларов. А весили они 91 килограмм. Это так развеселило служащих банка, что кто-то позвонил в газету. Через неделю в местной английской газете появилась статья. Какой-то шутник-журналист дал информацию и в Интернет. И вскоре про Лакшми написали в английской и американской прессе. Даже «ЮСньюс энд уорлд рипот» дала небольшую заметку, называвшуюся «Индийская попрошайка открыла счет в коммерческом банке». В заметке упоминалось имя Лакшми и была ее маленькая фотография. Так Лакшми снова повезло: она прославилась на весь мир. Правда, сама она об этом так никогда и не узнала. . . . Как я уже говорил, Лакшми очень любила исподтишка – так как была очень застенчива – рассматривать разных людей. У нее хорошая память, она помнит многие десятки и даже сотни лиц, хотя и не знает имен. Некоторые ее особенно интересовали. Например, был один рикша – не велорикша и не моторикша, а просто рикша – он возил людей пешком – которого Лакшми хорошо запомнила. Он нечасто появлялся у моста, но чем-то ее привлекал. Это был уже пожилой, с седыми висками, лысый человек, очень серьезный и худой. Он всегда был без рубашки и без обуви – босой, даже в сезон дождей. Наверное, очень бедный. Лакшми не могла бы сказать, чем ей нравился этот человек, да и не задумывалась над этим. Может быть, дело в том, что он, как и она, маленького роста и казался таким же застенчивым? Да, он был очень маленького роста, это рикша. В сезон дождей Ганг разливается, и в Калькутте бывают наводнения: однажды Лакшми видела, как этот рикша везет женщину в ярко-желтом сари: мутная грязная вода доходила ей до щиколоток, хотя коляска была очень высокая, - а ему вода была почти по грудь. По воде плавали бумажки и всякий мусор. А он так и шел по воде, серьезный, сосредоточенный, стараясь двигаться быстрее: ведь клиент не может ждать.

А потом мэр Калькутты издал указ о том, что рикшам – из соображений гуманности – запрещается заниматься их ремеслом. Сразу многие десятки тысяч людей остались без работы. И вскоре Лакшми увидела того самого своего знакомого, бывшего рикшу: он теперь тоже стоял у моста и просил. Раньше он был очень серьезным, невеселым, казался молчаливым и замкнутым, а теперь выглядел просто мрачным. На следующий день он снова пришел и стал приходить ежедневно. Лакшми было приятно видеть его каждый день, но она не пыталась заговорить с ним: ей это не приходило в голову. Однако она внимательно исподтишка наблюдала за ним и заметила, что ему почти никто не подает: за день – две-три монеты, этого не хватит даже на еду. Интересно, где он живет? Семьи у него, наверное, нет: у рикшей обычно нет семей. Рикша зарабатывает только на еду, ему не на что кормить жену и детей. И вот однажды, это было в конце холодного сезона, в сентябре, шел несильный, но упорный дождь. Было около 15 градусов. Лакшми под своим зонтом куталась в сари и мерзла. Тот человек тоже стоял: он был, как и всегда, по пояс голый, в одном только вешти (это кусок ткани, обмотанный вокруг бедер), худой, страшно изможденный, унылый и мрачный. Нищих было мало: дождь шел, не переставая, пятый день – туристов не было. Но этот человек все стоял: вода катилась по его смуглому худому телу потоками, вешти стал как мокрая тряпка, которую только что окунули в ведро. Наверное, ему нечего есть, вот он и стоит. А у Лакшми были деньги: несколько монет. Неизвестно, как она решилась, но она подошла к нему и дала ему одну монету. Это был шиллинг, английский шиллинг. Сначала она долго стояла около него, боком, делая вид, что рассматривает будку медника, в которой знала наизусть каждую тарелку. А потом подошла и сунула ему в руку монету. Она думала, он удивится, но он не удивился. Наверное, очень устал. Он взял монету и посмотрел на нее, а потом на женщину, как будто только что ее увидел. И вдруг произошло чудо: он улыбнулся. Раньше Лакшми никогда не видела, чтобы этот человек улыбался: он всегда был очень серьезным. А тут он улыбнулся. Они довольно долго молча стояли под дождем. Потом этот человек сказал: - Разве ты сама не просишь здесь? - Да, прошу. - Нищие не могут подавать милостыню. - А я тебе подала. Она уже хотела уйти, но вдруг спросила почему-то: - Сколько тебе лет? - Пятьдесят семь. - И мне пятьдесят семь! – сказала Лакшми радостно, как будто это было очень удачное и радостное совпадение. Они снова помолчали. - Где ты живешь? – спросила Лакшми. Он молчал. - У меня есть дом. Это недалеко. Если хочешь, можешь переночевать у меня. Если тебе негде, - сказала Лакшми. Он смотрел исподлобья и молчал. Наверное, не хочет. Лакшми не обиделась. Еще в детстве мать говорила ей, что она никогда никому не будет нужна. Она уже хотела идти, но он сказал: - А место там есть? - Да, у меня много места, - уверила его Лакшми. . . . Дождь все продолжал идти, он даже усилился. Ночь в Индии, как и везде в тропиках, очень темная. Но Лакшми легко и уверенно шла через лабиринт хибарок, шалашей и хижин, где не было никаких улиц. Она взяла своего спутника за руку, чтобы он не отставал. У него была шершавая, но сильная и теплая рука. Когда они пришли, Лакшми открыла дверь, потом налила пальмового масла в кружку и зажгла фитиль. Это было ее единственное освещение, которым она сама почти не пользовалась. Человек был действительно маленького роста, он свободно вошел в низкую комнату Лакшми. Лакшми показала ему на кровать, сняла с нее матрас для себя и положила на пол. Он сразу завернулся в одеяло и лег. Он ничего не сказал, не поблагодарил ее. Она тоже легла на полу. Дождь все лил за стеной, капли шуршали по стенам. Лакшми лежала молча, с открытыми глазами. Она была очень благодарна судьбе и очень счастлива. Она всегда знала, что она везучая, что ее покровительница богиня Лакшми не оставляет ее. Когда мать выгнала ее из дому, она ушла в Калькутту и не знала, сможет ли там жить или умрет от голода, как умирали многие. Но она не только выжила, но и построила свой дом, дожила до старости и даже накопила на пенсию. Ее никто никогда не обижал, ей охотно подавали туристы. У нее даже появился счет в банке. Все были добры к ней. С каждым годом Лакшми чувствовала все большую благодарность к людям за то, что они так добры к ней. Но, хотя она этого не сознавала, ей тоже хотелось быть доброй к кому-то. А это ей не удавалось. Держать собак и кошек в Индии не принято, и Лакшми это не приходило в голову. А в то, что может найтись человек, который захочет с ней жить, она не верила. И вот это чудо случилось. Она вышла замуж. Она была уверена, что этот человек не уйдет, останется с ней. Они будут вместе просить у моста, она будет готовить ему еду. Он будет спать на ее кровати, а она на полу. Теперь она готова спать на полу, раз так нужно ради него. Этот день был самым счастливым в жизни Лакшми. В этот день мировая общественность была очень взволнована, потому что Россия напала на Грузию, ООН созвала срочное совещание, политики и дипломаты возмущались, в Пекине шла олимпиада, в Милане - неделя высокой моды – в общем, было очень много важных событий. Но Лакшми ничего обо всем этом не знала. И мир тоже не знал и не узнал никогда, что в этот самый день Лакшми Дас, индийская попрошайка, не умевшая читать и писать, одна из 14 миллионов жителей Калькутты, была счастлива так, как никогда за всю свою 57-летнюю жизнь. . . . Утром Лакшми дала человеку немного рису с кэрри: вечером она об этом забыла. Он ел очень медленно, будто смакуя этот обыкновенный рис, а она исподтишка следила за ним, и ей было приятно, она испытывала давно забытое смутное удовольствие от того, что кто-то ест приготовленный ею рис. В этот день Лакшми, впервые за 41 год, не пошла на работу. Ее муж, которого звали Бхагаван Матхи, сказал, что будет просить у моста сам, а она пусть делает покупки и готовит еду. И Лакшми осталась дома, готовить еду. И этот день, и все последующие дни ее жизни были тоже очень-очень счастливыми.