Горбун

Глава 1

Он родился в ночь, когда над Лыдьвой бушевала гроза. Ветер хлестал струями холодного дождя, лес тяжко стонал под его неистовыми порывами, и этот глухой гул перекрывали лишь громовые раскаты. Сполохи молний разрывали непроглядный мрак, выхватывая на миг картину клубящегося тяжелыми тучами неба, раскачивающихся на ветру деревьев.

Дождь яростно молотил по крыше приземистого бревенчатого дома. В темной низкой комнате, освещенном тусклым дрожащим язычком лучины, на постели металась с глухими, обессиленными стонами роженица. Повитуха, похожая в свете лучины на ведьму, пыталась как-то облегчить муки женщины, то и дело отирала с ее лба крупные капли пота. Ребенок появлялся на свет неимоверно тяжело.

И когда измученное чрево женщины исторгло наконец его на свет Божий, в тот самый миг молния поразила сосну, что росла особняком на обрывистом берегу реки Каменки, и высокая сосна, несмотря на дождь, вспыхнула ярко, расколовшись надвое и рассыпая смолистые искры… Потом люди называли это знамением проклятия, отметившего его рождение. А тогда бабка-повитуха, приняв комочек кричащей плоти, весь мокрый и окровавленный, торопливо перевязала пуповину, завернула его в приготовленный чистый рушник, после чего украдкой повернулась к образам в углу, где тлел огонек лампадки, и истово перекрестилась. Такого дитяти ей видеть еще не доводилось, ибо родился он уродцем.

На спине младенца выпирался горб.

Родители восприняли рождение калеки с христианским смирением: на все воля Господня… К несчастному они относились так же, как и к остальным своим детям, не выделяя ничем и не ограждая жалостливой опекой, однако мальчика, которого после крещения нарекли Глебом, сторонились даже собственные братья и сестры. Соседская ребятня вообще не желала играть с ним. Отгороженный от всех незримой стеной отчуждения, Глеб рос замкнутым и молчаливым.

К десяти годам он уже помогал отцу с матерью по хозяйству наравне со старшими братьями, присматривался понемногу к ремеслу отца, который был знатным в округе плотником. Тайгу, окружавшую Лыдьву со всех сторон, Глеб знал, как свои пять пальцев. Порой он уходил в лес на целый день, забираясь в самые глухие места. Часто ходил на Красные Столбы, что были в нескольких верстах от деревни. Столбы эти возвышались над лесом на добрую сотню саженей, стояли почти отвесными каменными истуканами. Точь-в-точь ватага великанов, остановившихся на минутку передохнуть, да так и застывшие посередь тайги навеки… Красными же они назывались из-за густо пронизывавших их прожилок какого-то минерала красновато-бурого цвета, отчего скалы казались облитыми спекшейся кровью. Место это считалось недобрым, зато Глеб мог быть уверен, что здесь никто не потревожит его уединения.

Мальчик взбирался на Красные Столбы лишь одному ему ведомыми крутыми каменистыми тропками, садился на краю отвесного обрыва и бросал вниз камешки. Река Каменка, у Лыдьвы достаточно широкая и спокойная, здесь, у подножия Красных Столбов, входила в стремнину, пробиваясь сквозь нагромождения каменных глыб. Когда бросание камешков надоедало Глебу, он часами смотрел в небо, казавшееся отсюда совсем близким – рукой достанешь, смотрел на отроги далеких гор, белеющие снежными вершинами сквозь палевую дымку у горизонта, на проплывающие облака, но чаще всего – на птиц…

Он очень любил птиц. Их стремительный смелый полет, их сильные крылья, зовущие голоса, раздающиеся в синем поднебесье… Крики птиц будили в душе мальчика странную непонятную тоску, которую он не мог выразить словами.

…Глебу шел уже семнадцатый год. Весь в отца, он был скорее жилист, чем мускулист, однако обладал недюжинной физической силой. Неулыбчивое замкнутое лицо постепенно обретало скульптурную твердость, серые глаза угрюмо смотрели из-под сведенных бровей, на лоб спадали густые темно-русые волосы. Не всякий мог выдержать прямой взгляд юноши, таилась в нем какая-то пугающая сила… И быть бы Глебу первым женихом на деревне, если б не горб. Уродливый, странной формы горб рос вместе с ним, становясь все заметнее. Казалось, он неимоверным грузом давит на плечи юноше, прижимает его к земле, не давая вольно расправить плечи.

В Лыдьве к Глебу относились теперь еще более настороженно, чем прежде. Когда он шел по улице, матери шлепками и окриками загоняли непослушных малышей по дворам. Он частенько слышал за спиной опасливое перешептывание деревенских баб, однако когда оглядывался на них, те враз напускали на лица выражение равнодушия. Ребятня дразнилась уже в открытую, тыча в него пальцами. Однажды за ним увязалась целая ватага. Они бежали вприпрыжку, чуть поотстав и выкрикивая обидные дразнилки: «Эй, горбун, эй, горбун! У тебя на голове колтун!..» Глеб шагал своей дорогой, делая вид, что не обращает на них ровно никакого внимания – и в самом деле, не будет же он связываться с этой малышней, – но внутри все так и кипело. Внезапно он остановился, развернулся к ребятишкам со стиснутыми кулаками, но в глазах его была не злоба, а какое-то отчаянное выражение беспомощности. Даже не заметив в его взгляде этой боли, дети весело запрыгали вокруг, продолжая дразниться.

– А ну, брысь отсюда, негодники! – раздался рядом громкий окрик. – Чего пристали к человеку?

Ребятишки вмиг брызнули с визгом в разные стороны, точно испуганные мальки на речной отмели.

К Глебу подошел высокий худощавый мужчина лет тридцати в старом черном пальто и форменной студенческой фуражке с потертым околышем. Острая черная бородка и смешные круглые очки делали его лицо еще более бледним и худым. Он понимающе улыбнулся Глебу, и темные глаза за стеклами очков заблестели по-доброму.

– Эк, брат, как они на тебя насели… Ну и пострелята! Вовремя же я тебя отбил.

Так Глеб познакомился с Яном Войцеховским.

Войцеховский отбывал в Лыдьве ссылку. Поговаривали, будто от участвовал в какой-то студенческой подпольной организации анархистов, даже (тут все начинали испуганно креститься) готовил «адскую машину», чтобы убить батюшку-царя… Правда это была или нет, но бывшего студента, происходившего из знатного польского рода, сослали куда подальше, в глубь бескрайней сибирской тайги. Время от времени наведать ссыльного из уездного Покровска приезжал полицейский урядник.

В маленькой избенке Яна, стоявшей на околице Лыдьвы, было полным-полно книг и разных вещей, каких Глеб в жизни не видывал. Войцеховский называл себя естествоиспытателем – что это такое, никто в деревне не понимал. Он собирал гербарии, ловил всяких жуков и бабочек и аккуратно пришпиливал их на специальных планшетах. К Глебу он относился как к равному, не замечая его увечности. Они стали настоящими друзьями, насколько дружба вообще возможна между людьми столь разного происхождения и уровня образования. За долгие зимние месяцы Ян Войцеховский научил Глеба читать и писать, различив тягу юноши к знаниям. Глеб буквально впитывал все новое, как губка. Они много беседовали в избушке Яна при свете керосиновой лампы, когда огонь уютно потрескивал в жарко натопленной печке. Конечно, говорил большей частью Ян, а Глеб его слушал, затаив дыхание.

– Человек – приземленное создание, – говорил Ян. – Все живое произошло от одной-единственной амебы, которая выползла в незапамятные времена на сушу из первозданного океана. В конечном счете, человек тоже произошел от той амебы, и в этом заключается причина человеческой приземленности. Навечно прикованный к земле силой тяготения, человек попросту не способен представить жизни иной, кроме своего обыденного существования. Люди привыкли считать все, что хоть как-то отличается от их серой однообразной массы, уродливым и безобразным.

– Почему?.. – негромко спросил Глеб.

– Почему? – Стекла очков Яна блеснули на миг желтыми кругляками отраженного пламени керосинки. – Им не приходит в голову, наверное, что за отталкивающей внешней оболочкой может таиться прекрасная сущность. Так из безобразной куколки на свет появляется красивая бабочка. А люди… люди просто привыкли мнить себя вершиной совершенства, и невдомек им, что сам человек, быть может, всего лишь куколка, из которой когда-нибудь вылупится совсем новое существо,, более возвышенное и совершенное…

Тот разговор глубоко запал Глебу в душу. Он не раз еще заводил с Войцеховским разговор на эту тему. Новые люди… Грядущие наследники Земли, они будут свободны, словно птицы. Они забудут тусклую прежнюю жизнь, как бабочка забывает свое существование в облике неповоротливой гусеницы.

А ранней весной, едва сошел снег, в Лыдьву приехали два жандарма с урядником. Они увезли Войцеховского неведомо куда, небрежно погрузив на телегу весь его небогатый скарб. Ян только успел подарить Глебу на память несколько книг. На прощание он хлопнул юношу по плечу:

– Не унывай, брат. Выше нос! Человек должен быть свободен прежде всего в душе, и тогда любые решетки ему не страшны. Душу, брат, никакими решетками в плену не удержать…

Он засмеялся, но смех его звучал совсем не весело…

Книги, подаренные Яном, Глеб берег как величайшее сокровище. Одна из них была о птицах, об их природе, о том, почему и как они летают. Эту книгу Глеб постигал с не иссякающим упорством, по слогам пробираясь сквозь дебри мудреных слов и внимательно рассматривая иллюстрации. Постепенно жизнь крылатых существ, так близких его сердцу, становилась все понятнее.

Он начал делать солнечных птиц с резными крыльями и веерным хвостом, и ни одна из этих игрушек, выходивших из его рук, не была похожа на другие. Глеб покрывал их теплым и почти живым на ощупь янтарным лаком. Подвешенная на нитке к потолку, такая птица, казалось, светилась в полумраке деревенской избы мягким золотистым светом… Птиц Глеб готовил к ярмарке, что проходила в Лыдьве под осень.

Настало бабье лето – недолгая пора, когда стоят ясные солнечные дни. В Лыдьву начали съезжаться телеги с товаром со всех окрестных деревень. Ярмарочная площадь перед церковью Николы Угодника была сплошь запружена народом, толпившимся меж наскоро поставленных рядов. Отовсюду раздавался людской гам, бойкие голоса зазывал, звонкий смех сновавших в толпе детей, для которых ярмарка была настоящим праздником.

Глебовых птиц раскупали охотно, особенно приезжие детишки. С сопением присматривались они к желанным игрушкам, затем выкладывали вспотевшие в ладошках заветные медячки, хватали покупку и исчезали в толпе. Глеб быстро распродал все. Последнюю, самую красивую птицу, лежавшую отдельно от остальных, юноша бережно завернул в холстину, взял подмышку и направился в другой конец площади, где стояли дорогие повозки богатых купцов, приехавших на ярмарку скорее ради развлечения, нежели по необходимости.

Он издали заметил легкую повозку, запряженную парой гнедых. В повозке рядом с гувернанткой-француженкой, выписанной папенькой из самого Парижа, сидела молоденькая девушка в модной шляпке и с розовыми от румянца щеками весело болтала по-французски с «мамзелью». Сердце юноши забилось чаще. Эта девушка была дочкой купца Свешникова, самого богатого человека во всей губернии, известного своим крутым нравом. Дочь его воспитывалась, как говаривали, в Смольном институте далекой столицы, а к батюшке приехала на лето. Глеб не раз видел ее гуляющей с гувернанткой вокруг особняка Свешникова над рекой. Он часто пробирался туда, чтобы хоть издали, украдкой посмотреть на нее. Глеб не мог выразить это словами – он не знал таких слов. Просто она была совсем не похожа на деревенских девок, которых он видел каждый день. Но если бы кто-нибудь спросил, Глеб не смог бы объяснить, когда и почему он решил, что лучшую свою птицу должен подарить именно ей.

Глеб подошел к повозке, торопливо разворачивая подарок. Девушка повернула голову на звук близких шагов и едва не вскрикнула от испуга, взглянув на него, но только побледнела. Ей было на вид лет шестнадцать. Большие синие глаза от неожиданности распахнулись еще шире, солнце играло золотом в гладко зачесанных волосах. Первый испуг быстро прошел, теперь девушка смотрела на горбатого парня со смесью жалости и почти детского любопытства, а он застыл, завороженный синей глубиной ее глаз. Неразговорчивый от природы, он попросту не знал, что должен сказать сейчас, поэтому просто протянул ей птицу. Гувернантка залопотала что-то по-своему осуждающе.

– Это… мне? – негромко проговорила девушка, взяв подарок. – Но… зачем?..

Глеб пытался сказать что-нибудь, но все слова начисто вылетели из головы.

– Эт-то еще что такое!? – внезапно раздался за спиной грозный рык. – Лизавета! Как ты смеешь разговаривать с каким-то оборванцем, да еще подарки от него принимать?! Ну, я тебе задам!

Разъяренный, с всклокоченной бородой, купец Свешников был похож на медведя-шатуна. Невзирая на робкие возражения дочери, он вырвал из ее рук резную птицу, швырнул оземь и принялся яростно топтать ногами. Когда раздался треск сломанных крыльев, Глеб ощутил почти физическую боль.

– Пшел вон, урод! – проревел купец, надвигаясь на юношу, стиснув огромные кулачищи. – И не смей впредь даже приближаться к Лизавете, иначе я сам тебе все кости переломаю, слышишь?.. Эй, Гришка, Миханя, проучите его как следует!..

Налетевшие слуги принялись колотить Глеба, пинками загоняя его в толпу собравшихся зевак. Юноша сперва слабо защищался, закрывая руками голову, но потом, глухо заскрежетав зубами, ринулся прочь, расталкивая зевак. Он бежал не от страха, нет. Просто его охватило неодолимое желание как можно скорее убраться подальше от этих людей. Перед ним мелькали их карикатурные рожи, их руки-крючья тянулись к нему, пытаясь схватить… но он распихивал их локтями, пробивая себе дорогу. А вслед ему летели камни, палки, комья глины, доносились крики: «Проклятый выродок!.. Урод горбатый…» Воспользовавшись случаем, жители Лыдьвы не упускали возможность поизмываться над тем, кого ненавидели...

Глеб вырвался из толпы и помчался прочь из Деревни. Прочь, прочь! Встречный ветер свистел в ушах, внутри все кипело от боли и горечи.

Он бежал в лес. Над головой сомкнулись кроны деревьев, закрывая солнечное небо. Острые сучья хлестали по лицу, рвали рубаху, оставляя на теле царапины, но Глеб этого словно не замечал. Он продолжал бежать что есть духу, будто готов был загнать себя насмерть. В мыслях царила леденящая пустота. Пусто было в выжженной душе. Он бежал к Красным Столбам, неосознанно стремясь к тому единственному месту, где был по-настоящему свободен.

Солнце клонилось к западу.

…Он взобрался на вершину самого высокого из Столбов, встал на краю обрыва и жадно окинул взглядом открывшийся простор. Зеленые волны бескрайней тайги в косых предзакатных лучах красного солнца казались почти черными. Плыли подсвеченные снизу облака над горизонтом. Здесь, наверху, был слышен лишь голос ветра. Ветер накатывал холодными сильными порывами, трепал изорванную, вымазанную в кровь и грязь рубаху Глеба. Эти лохмотья, казалось, душили его, не давая вдохнуть полной грудью – и юноша сорвал их, вольно выпрямляясь навстречу ветру. Ему хотелось кричать, хотелось заплакать, как в детстве, – но он не умел плакать. Он смотрел на лес, на золотую ленту реки, на острые изломы камней внизу, у подножия Столбов. В голове стучало одно: «Почему?..»

Почему люди возненавидели его только за то, что он родился не таким, как они?.. Ведь он за всю свою жизнь не сделал им ничего плохого, никому бранного слова не сказал и не ударил… Он всего лишь хотел, чтобы его оставили в покое. Он просто любил птиц. Любил их сильные крылья, свободный полет в бескрайнем небе.

Глеб поднял глаза к небу. В алых отсветах заката стремительно сновали стрижи. Они то резко падали вниз, к реке, то взмывали к самым облакам, оглашая простор печальными криками. Юноша следил за ними. С раннего детства он втайне мечтал быть таким же свободным, как они, не прикованным к земле… Да, он мечтал о полете. Глеб вновь глянул на скалистые обломки, меж которых пробивалась Каменка. Несколько мгновений свободного падения стоят долгих лет жизни ущербного калеки… Это будут его мгновения. Это будет его полет.

Он широко раскинул руки, сделал глубокий вдох и шагнул в пустоту, словно прыгнул с берега в речку. В грудь, в лицо ударил воздух, вмиг забив дыхание. Земля с нарастающей скоростью ринулась навстречу. Тело охватила волна дикого, нечеловеческого ужаса. И эта волна пробудила в нем то, что таилось в самой глубине его сущности. Каким-то судорожным усилием, скрежеща зубами от боли, он расправил придавленные горбом плечи, чувствуя, как за спиной что-то разрывается, лопается, высвобождается с совершенно новым, невыразимым ощущением. Пронзившая тело боль уже не имела значения. Она уступала место чувству кружащей голову, пьянящей свободы.

Раскинув широкие могучие крылья, Глеб остановил падение, когда острые камни были уже совсем близко, а затем начал плавными орлиными кругами подниматься вверх, все выше и выше, к темнеющему небу цвета червонного золота.