Голубой вагон

Глава 1

- Поздравляем всех пассажиров и работников с днем рождения московского метро! - прорвался неестественно радостный голос сквозь паузу между двумя песнями в наушниках .

Если улыбаться, когда записываешь аудио сообщения - говорил мне мой друг, ведущий подкасты, то эта улыбка чувствуется слушателями. В голосе из динамиков она тоже чувствовалась - во всю сотню акульих зубов, сверкающая комсомольская улыбка, даром что дикторша о комсомоле слышала только в бабкиных байках. От нее не повышалось настроение, наоборот, фальшивые интонации скребли по нервам и вызывали отвращение.

Я поглубже запихнул в уши наушники и закрыл глаза. Потому и очнулся только от того, что меня подергали за плечо. Над сиденьем стояла недовольная всем тетка в сине-красной форме метрополитена и что-то злобно выговаривала.

- Поезд дальше не идет! - услышал я лязгающий ее голос с истеричными нотками, вынув наушник. - Выходите! Нельзя ехать в депо! За это от уголовной до административной ответственности!

- Иду уже, иду… - проворчал я, поднимаясь.

От фальшивых улыбок из динамика и реального раздражения в реале ощущения оставались одни и те же. Гнетущие и вызывающие ответное раздражение, которое пассажиры с облегчением спихивали друг на друга. Толкнуть того, кто встал на пути - легитимно, оправдано, слегка полегчало. А тот пихнет локтем в бок другого. А тот… Так и рождается эта темная туча над головой толпы в московском метро.

На Партизанской как всегда было полно народу. Вся платформа была забита людьми. Уходящие в депо поезда высаживали здесь людей, которым приходилось ждать следующего, чтобы добраться до конца ветки. По идее лишние поезда начинали уходить в депо, когда час пик уже проходил, но Москва росла, час пик расползался вширь, и с каждым годом эта традиция вызывала все больше вопросов. Так и есть - в пришедшем следом поезде люди только что на поручнях не висели как ленивцы, и впихнуться в него смогли только самые наглые или упертые.

Следующий поезд тоже шел в депо и добавил еще больше народу на платформу. Я вздохнул и понял, что не хочу стоять тут еще с полчаса, проще добраться наземным транспортом. Начал проталкиваться в противоположный конец платформы, к выходу. Люди ворчали, но сдвигались.

На среднем пути, разделявшим станцию, рядком выстроились непривычно разноцветные вагоны.

«Выставка в честь дня рождения метрополитена» гласили плакаты на столбах.

Все лучше, чем свалиться на пустой путь, так думаю. Толпа терлась в упор к холодным бокам сборного поезда, и не будь тут его, черт знает, чем бы кончилось. Посмотрев поверх голов людей, я понял, что путь к выходу будет нелегким…

Но… На той стороне, откуда поезда шли в центр, почти никого не было. И выйти там было бы быстрее. К тому же у музейных вагонов были открыты двери, и я наконец включил мозг и нырнул в старенький вагон, чтобы выйти с другой стороны.

И замер. Никогда не интересовался историей метро и самые первые кофейного цвета вагоны, в тридцатых годах отправившиеся в путь по первой «красной» ветке не вызывали у меня никаких эмоций. Их я пропустил. Но тот, в который зашел…

Я его помнил.

Темно-бирюзовые стены, покрашенные блестящей краской с выпуклым рисунком на ней. Модно - сейчас так делают обоями под покраску или фактурной штукатуркой. А тогда наверное было непривычно. Теплый желтый свет плафонов. Пухлые сиденья. Совсем новые, наверное этот вагон почти не эксплуатировался.

Я почти не застал такие поезда. Но память толкнулась под лопатку тугим пульсом.

В детстве меня почти никуда не брали. Мы ездили на травмае и троллейбусах на новогодние елки или в гости. В метро я бывал редко. Только с дедушкой. Обычно он навещал меня дома. Привозил сухую воблу, которую я еще неделю мусолил по кусочку. И мандарины, остро пахнущие новым годом. Но мама с папой ссорились все чаще, я прятался под столом со скатертью с бахромой и бездумно плел из нее косички, пока они шепотом кричали на кухне друг на друга надеясь что я не услышу. Я слышал.

За косички потом попадало на волне гнева гораздо сильнее, чем стоило бы. «Пока не расплетешь, ужина не будет, поторопись, а то к мультикам не успеешь». И сдобренный смачным ударом по задней части, глотая слезы, я покорно расплетал эти косицы.

А потом дедушка стал забирать меня к себе на выходные. Бабушка уже слегла, в маленькой комнате где она, тяжело дыша, лежала на высокой по деревенски кровати в несколько матрасов, противно пахло лекарствами и щурило злые глаза со стены бра. Я туда не ходил. Мы с дедушкой устраивались в большой комнате со сверкающим стеклами буфетом и играли в домино. Сначала в детское с арбузами и яблоками, потом уже в тяжелые черные костяшки «по-взрослому».

Я провел пальцами по рисунку на стене вагона. Почему-то вспомнился один из тех дней, когда я заплаканный и злой не хотел ехать к деду. А мама с папой пахли горькой вишней и почему-то по-дурацки улыбались и все равно влепили под зад, чтобы не капризничал.

Дед тоже был хмурым, но старался меня развлекать:

- Сколько ты знаешь столиц Европы?

Я как наяву слышал его голос. А сам… я нажал коленом на пружинистый диван сиденья. Сандалии ерзали по полу, а я смотрел в темноту перегонов, следя за толстыми кабелями, бегущими в темноте как будто это было самое интересное.

- Варшава, Прага, Лондон… - отвлеченно говорил я. - Надоело.

- Сколько ты знаешь гор в Америке?

- Ни одной! - фырчал я раздраженно.

- Мужчина, снимите ребенка, он запачкает сиденье! - вмешалась какая-то тетка из тех, кому больше всех надо.

- Он снял обувь.

- Все равно снимите. Не положено!

Я зачем-то встал двумя коленями на этот диван и уцепился пальцами за деревянный подоконник, не думая, как выгляжу со стороны. Закрыл глаза и вдохнул запах краски, лака и чего-то еще неназываемого. Чтобы…

…вернуться.

- Леш, слезь, она не успокоится же, - дед дернул меня вниз, и я раздраженно выдохнул, сползая и повернулся к нему.

Опаньки… Я ведь помнил его старым и немощным, в растянутых трениках и вязаной безрукавке. Лысого усталого старика. Оплывшего, обрюзгшего, совсем не похожего на лихого парня с челкой с армейских фото. Рядом со мной сидел крепкий еще привлекательный, еще какой привлекательный, - вон как баба в том конце вагона глазками стреляет! - мужчина с хмурыми бровями.

- Ну дедаааа… - заканючил я, сползая и нашаривая ногами сандалии. - Ну не хочу…

- Не ной, мужчина должен быть твердым и уметь выполнять приказы.

- Не хочу!

- Слушай меня, пока я живой. Кто еще тебя научит быть нормальным мужчиной, не отец же твой, слюнтяй. Ты не должен показывать, что тебе не нравится, ты должен стремиться…

- Фу! - громко заявил я на весь вагон. - Ты старый зануда, дед! Кому нужны твои советы!

Нет, не заявил. Осекся на «Фу». Вспомнил. Вспомнил, как сказал это и вдруг увидел, как посерело его лицо. Сползли вниз уголки губ. Он промолчал. Тогда.

Но с тех пор каждый раз, когда я противился его просьбам, он вдруг осекался и сгорбившись отворачивался, говоря надтреснутым голосом:

- Я же старый зануда. Ты молодец. Иди вперед. Иди.

Меня это бесило. В том числе потому, что я чувствовал себя виноватым. Кололо остро каждый раз, но я попытался извиниться только однажды, а он прервал меня взмахом руки:

- Забыли, Леш, ты же малой совсем был.

Когда он умер, я был со своим классом в Царскосельском лицее, трехдневное путешествие, экскурсия. У мамы не было со мной связи. Вернулся я буквально наутро после похорон. Он долго болел и последний год все держался за сердце. Он знал, чем все кончится, поэтому оставил моей маме свои дневники, свои стихи, военные награды и фото.

А мне - дурацкий томик Маяковского. В бархатной обложке с шелковой закладкой-лентой. В детстве я любил в него играть. С надписью. «От вашего старого зануды - молодому поколению, которое лучше знает, как жить».

В тот день зудящая вина вонзилась в меня на полную длину. Было так больно, что я расплакался, хоть мне было уже семнадцать, и убежал в бывшую бабушкину комнату. Сидел на полу возле аккуратно прибранной высокой кровати, пахнущей лекарствами и крахмалом и рыдал, глядя на эту надпись. Всего два слова, которые пробили в его сердце дыру, которую не смогли пробить осколки снарядов на войне.

Старый зануда.Как же я сделал ему больно, если он не забыл эти слова до самой смерти…

Сейчас… Наверное, это был сон?

Просто сон. О том, как я еду с дедом к нему домой. Я помню, что там будут вареники с вишней и стук костяшек домино, а наутро мы пойдем в «Детский мир» и он купил мне набор коричневых индейцев и я откажусь играть с ним. Буду играть в них. «Старый зануда…» проворчит дедушка и отстанет от меня.

Когда попадаешь в прошлое даже во сне, знаешь, что ничего не исправить. Что я скажу деду? Что бабушка умрет через пару лет? Он не сможет ее спасти. Что мама разведется сразу после похорон? Ее тем более. Посоветовать ему купить акции АО МММ? Доллары? Предупредить про путч и развал СССР?

- Фу! - повторил я. - Фу, дед! Я же еще маленький! Какие приказы?

- И то верно… - пробормотал он. - Успеешь еще научиться слушаться. Пока… пока играй. Хочешь - смотри в окно.

- Мужчина! - тетка напротив.

- Ура! - это я.

- Цыц! - а это дед. Не мне. Тетке.

И тут поезд застучал колесами как-то по особенному и я прилип к окну. Сейчас мы выедем на улицу! Там будет на что посмотреть! Там лес и депо! Свет мигнул и погас, как всегда - чтобы экономить электричество. Я моргнул в полной темноте.

И когда открыл глаза - оказалось, что стою коленями на упругом диване сиденья, цепляясь пальцами за подоконник, ботинки мои брошены на полу, а через окно ухмыляется какой-то парень, дергая подружку. Мол, посмотри, вот идиот.

Вот идиот. Я сполз, нашарил ботинки и даже не стал завязывать. Выскочил на улицу под моросящий ноябрьский дождь и пошлепал по лужам к троллейбусной остановке. Теперь я жил в дедовой квартире. Награды вроде у мамы. А куда я дел тот томик Маяковского?

Я достал телефон, открыл контакт матери и заколебался. В последние несколько лет мы почти не общались. Один разговор в месяц. Сухой и короткий. Как дела - нормально, что нового - ничего. Ну и хорошо. Причем сухие ответы были скорее с ее стороны. А я не знал, что еще спросить… Решился. Нажал вызов.

- Мам, - сказал я на ее тусклое «Привет, сын». - Ты не помнишь, где дедушкины книги?

- Ты же сам выбросил во время ремонта.

- Не все же. Помнишь, он мне Маяковского оставил?

Подошел троллейбус, но там было многолюдно и я остался в стороне под деревом, чтобы договорить.

- Маяковский у меня, - сказала она после паузы. - А что?

- Ну это же мое наследство.

- Твое наследство квартира.

- Мам… - я прокашлялся. - Хорошо. Ты можешь его найти и сфоткать для меня хотя бы? Оглавление и… надпись.

- Хорошо, - сказала мама и отключилась.

Через несколько минут в воцап свалились картинки. Я найду те стихотворения из книги, хотя уверен, что дело не в них. Наверное, дело в яркой обложке и такой яркости этой книги, которая просто зовет что-то делать. Чего-то добиваться.

Но… Надпись на форзаце была другой. «Молодому поколению, которое добьется больше нас. Я верю в тебя - и ты верь в себя, мой славный внук». Пелена слез застила взор. Пелена… и недоумение. Неужели мне приснилась та надпись про «зануду»? Но я даже помнил его дрожащий почерк и всю исковерканную «з» с длинным хвостиком. Я сглотнул.

«Мам, - написал я в воцап. - Эта надпись всегда была такой?»

«Да»

«Точно ничего больше не было?»

«Нет»

«Дед ведь… не обижался на меня?»

«Иногда мне казалось, что он любил тебя больше, чем меня, родную дочь. Было бы за что».

Я выдохнул, пошарил по карманам забыв что давно бросил курить. И задумался. Крепко задумался. До этой минуты реальный сон-видение я счел работой памяти, всколыхнувшейся от запахов, которые работают как машина времени. Они пробуждают воспоминания столь яркие, как не пробуждает ничто другое. Но…

Я подумал еще. И вернулся в метро. Мазнул карточкой, прошел в турникет и спустился на платформу. Народ уже потихоньку рассасывался, но по вагонам носились с гоготом те самые парни, которые ржали надо мной. Я потоптался перед поездом на среднем пути составленном из разнокалиберных вагонов и пошел вперед. Вот эти вагоны я уже помню. А этот нет. Эти чаще всего были когда я ездил в институт. А вот вагон… Я поколебался, но зашел в него. Ярко-желтые стены с той же блестящей краской и выпуклыми узорами. Круглые лампы на потолке.

Я прошел к сиденью в торце и сел в угол. Прислонился к боковушке, на стекле были написаны цифры. Вот так скорчившись я однажды ехал с мамой. В больницу. Почему-то мы не вызвали скорую. Почему? Были уже девяностые, какие-то с этим были проблемы и мама повезла меня на метро… Мне было уже пятнадцать? Или больше? Я сел, отложив рюкзак и почувствовал, как в животе скручивается голод. Давно пора ужинать, а я тут по вагонам скачу.

Папа от нас тогда уже ушел. Мама часто плакала в ванной включив воду и думая что я не слышу. В тот вечер она тоже там заперлась, и я терпел сколько мог, а потом постучал и зло крикнул:

- Пока ты там плачешь, у тебя сын умирает!

Она захлопотала, стала собираться, накинула пальто прямо на ночнушку, схватила меня и потащила. «Надо в Склиф, надо в Склиф» бормотала она. «И денег нет на такси, как назло!» По пути она позвонила в квартиру соседки, но там никто не откликнулся, и она потащила меня с собой.

Боль внутри живота свернулась узлом и завязалась на саму себя, внезапно скрутив так, что на лбу выступил пот. Я согнулся упираясь лбом в свои колени и чуть не завыл.

- Ну потерпи, маленький, потерпи немножко! Нет денег на такси, нет… - пробормотала мама, и ее ладонь легла мне на макушку. Я мотнул головой, но не смог ее сбросил, а в живот вгрызалось что-то…

- Может просто гастрит… Если б были деньги…

- У папы есть деньги! - фыркнул я, приподнимая голову. Зыркнул на нее из-под длинной челки. Теплый свет ламп врезался в глаза.

- Папе на нас наплевать, - сказала она странным тоном, а ладонь на моей макушке вдруг потяжелела.

- Папа мне обещал денег!

- Когда?.. - Напряглась мама.

Сквозь судороги боли которые я пережидал закусив губу, катящийся градом пот, я вспомнил что было за этим. Я не помнил себя от страха и боли. Поэтому просто пересказал скороговоркой то, что сказал мне папа. Что просто она никогда его не любила и вообще не способна любить. Всегда была неправильной поэтому денег не заслуживала. А как только я сам это пойму…

- Я буду жить с ним! Слышишь! Папа бы повез меня на такси! А ты потащила…

- Но у нас нет денег…

- Врешь ты все! Врешь! На наряды у тебя деньги есть! Не любишь меня!

Нет, я так не сказал. Я согнулся, прижимая руки к животу и глядя в грязный пол вагона, понял, что я уже взрослый. Давно взрослый. И после того приступа аппендицита пережил еще сломанное бедро и полноценное избиение как-то ночью на бульваре и еще панкреатит. Боль - это просто боль, это не весь я. Я могу думать о чем-то другом. Я могу не сказать этих слов. Могу сглотнуть слезы, вспомнив о том, что после этих слов я уже не мог отступить из чистого упрямства и когда папа позвонил мне перед поступлением в институт и пообещал денег, я согласился с ним встретиться и ушел под мамино бледное молчание. И не рассказал ей ничего, обрывая грубым «ты-то мне ничем помочь не можешь!»

Я винил ее за то, что у меня не было плеера, как у моих друзей, что я носил одни и те же джинсы с рынка, что у меня не было репетиторов и даже на подготовительные курсы не нашлось денег. И винил ее в том, что отец так и не дал мне тогда денег, сказав, что это ее обязанность, раз уж она не хочет отдать меня ему. Правда когда я заикнулся, чтобы переехать к нему, он попросил дать ему время, чтобы утрясти все с новой женой, но так и не вспомнил об этом разговоре.

А когда мама купила мне торт к поступлению, я отказался с ней праздновать, сказав, что это не ее заслуга, она не имеет отношения к моим успехам. Я уже не мог остановиться, признать, что был не прав. А она не смогла простить меня за те слова. Которые впервые вырвались в тот день, когда мы ехали в этом вагоне.

- Мам… - прошептал я, сглатывая горькую вязкую слюну. - Мам, мне больно. Прости.

- Котик мой бедный… - она положила руку мне на плечо. - Потерпи немножко.

- Мам, я не имел в виду…

- Все в порядке, Леш, - сказала она. - Не сейчас.

- Ты не виновата…

- Тшшш… Не надо. Хочешь, я дам тебе его адрес?

- Не надо.

Боль в животе понемногу отступала, давая мне передышку.

- Он сказал, что когда ты повзрослеешь, то все поймешь и выберешь его, - тихо сказала мама. Я почти не слышал ее слов за шумом метро. Но я слышал.

- Никогда такого не будет. Я тебя никогда не брошу, - сказал я и зажмурился, потому что боль снова вгрызлась во внутренности.

- С вами все в порядке? - раздался обеспокоенный голос над моей головой. Сквозь шум в ушах я не сразу уловил интонации. Один из молодняка, что носились по вагонам, стоял рядом и держал телефон в руке. - Позвонить в скорую?

- Нет… - я разогнулся. - Это просто приступ панкреатита. Все уже прошло. Спасибо.

Поезда шли уже полупустые и я быстро добрался домой, скинул ботинки и снова достал телефон. Хотелось позвонить маме и извиниться. Но я не знал, что ей сказать. Уже много лет мы не разговаривали нормально. Телефон зазвонил сам.

- Хочешь, я завезу тебе твоего Маяковского? - спросила мама, и голос у нее был веселый. - Кстати, я тогда спасла от тебя несколько книг из дедушкиной библиотеки. Майн Рид, Дюма… Не надо?

- Я заеду сам, - сказал я, медленно стягивая рубашку. - Мам…

- Что?

- Ты очень обиделась, когда я связался с отцом перед поступлением?

- Ну ты что? - в ее голосе было настоящее удивление. - Зачем? Я же знала, что ты просто хотел сам составить свое мнение о нем. Ты же говорил.

- Он так о тебе говорил, а я…

- Леш, сынуль, я всегда была уверена, что ты разумный мальчик. Ой, слушай, я тут экспериментирую с яблочным пирогом, получается такое объедение, но как всегда переборщила с размерами. Заедешь завтра, заберешь?

Я тихо засмеялся, откидывая голову на стучаясь затылком о стену.

Ничего не изменилось, кроме слов. Но изменилось все.

- Кстати, я тут встретила Дамира, помнишь, вы были такими друзьями? Почему-то разошлись, не помню, почему.

Я помнил.

- И что он? - спросил без особого интереса.

- Да он расспросил о тебе, сказал, что ты молодец. Мне показалось, он мрачный какой-то. Так почему вы рассорились?

Я вздохнул. Трубка телефона уже нагрелась, прекращать разговор я не хотел. Я соскучился по маме, оказывается, так сильно соскучился…

- Я обязательно заеду завтра и попробую твой пирог, - пообещал я. - И чаю привезу. Какой ты любишь? Нет, лучше привезу всяких разных, будем дегустировать.

- Ой, ну ты же знаешь, я твои хитрые китайские не понимаю! - Она так тепло и мягко засмеялась, что сердце сжалось от боли.

Каким я был идиотом в свои пятнадцать. В свои семнадцать. В свои тридцать. Сорок. Какой я идиот до сих пор! Но она хотя бы больше не спрашивала про Дамира. Рассказывать не хотелось.

Я легко нашел его в соцсетях и долго смотрел на фото, на котором был простой работяга в мятой футболке, пьющий пиво в самой дешевой сетевой разливайке. От этих маленьких магазинчиков так несло кислятиной, что я обходил их по широкой дуге. Но мне почему-то хотелось снять этот груз со своих плеч, и я решившись, постучался к нему в личку.

- Ничего себе… - Дамир оглядывал мой любимый бар с некоторой робостью. Хотелось даже ухмыльнуться, потому что когда на входе его назвали «господин» и попытались помочь снять куртку, он шарахнулся так, что чуть не влетел в высоченное зеркало. Как будто мы пришли в ресторан Виндзорского дворца, а не в обычное заведение, где я по пятницам отмечал с коллегами конец рабочей недели. Но на фоне модных интерьеров с неоновой подсветкой и сверкающими черными стенами, запыленные ботинки и дырявая куртка Дамира и правда смотрелись не очень.

- Слушай, а тут точно так дешево, как ты сказал? - он потянулся к меню, и я шустро отодвинул его на другой конец стола. - Что-то не верится…

- У меня персональная скидка! - соврал я, не моргнув глазом. - Даже не смотри на цены. Какое пиво любишь? Или хочешь - угощу своим любимым? Я позвал, с меня и проставка.

- Я ж не барышня, - криво ухмыльнулся Дамир, цопнув из хлебной корзинки палочку с кунжутом. Он так жадно ее жевал, что я добавил к заказу побольше закусок.

- Это не только на барышень распространяется, - просветил я. - Правило этикета такое - кто пригласил, тот и платит. Угощайся, не люблю один жевать.

И бывший друг вгрызся в куриные крылышки с плохо скрываемой торопливостью. Спрашивать на этом фоне, как у него дела было совершенно излишне.

- Как семья? - удачно вывернулся я.

На пальце у Дамира красовалось толстое дутое кольцо, и я решил, что человек с таким атрибутом брака вряд ли будет очень мрачен насчет своих забот. Но немного просчитался.

- Так себе… Старший в техникум поступил, но общагу не дали, продолжает с нами жить. А нам и так… дочке поставили-таки диагноз, не зря жена кипешила. Лучше бы зря…

Он помрачнел и допил дорогущий стаут одним глотком, явно не оценив бархатистость вкуса и нотки хмеля, которыми так гордились пивовары, его создавшие. Я знаком попросил повторить.

- Где работаешь? - спросил я, не зная, как сочувствовать и как расспрашивать про дочь. Страшно было узнать что-то, чему пришлось бы сочувствовать.

- Дальнобоем был… - Дамир принял из рук официантки новую кружку и даже не заглянул красотке в декольте. Против Алинкиного бюста не могли устоять даже счастливо женатые. Если человек не способен заметить такую красоту, что-то с ним не так.

- А куда ушел?

- Водилой тоже, на междугородние автобусы. Поспокойнее занятие. Теперь не могу рисковать, Маринка одна дочку не потянет… Сына хотел пристроить к нам, но он заявил, что ему учиться надо, вот доучится, тогда…

- А по деньгам нормально? - спросил я расслабившись.

- Да куда там, - махнул рукой Дамир. - Меньше стало, беру мимо кассы народ, все время трясусь, что запалят. Но всякие исследования, обследования, вся эта врачебная пурга… А ты-то как?

Я не знал, что еще спросить. Было явно неудобно за то, что у него все так паршиво. А у меня… у меня-то неплохо. Но хвастаться не хотелось.

- Да знаешь, верчусь потихоньку…

- Вижу, - хмыкнул он, и я быстро прикрыл рукавом свитера дорогие часы. Мог бы начать оправдываться, что это подарок, но сам знал, что эти - подарок. А дома еще несколько крутых хронометров лежат - моя коллекция. Сам недавно жаловался друзьям, что желанная модель в России не продается, мне начальник пообещал командировку в Барселону, специально, чтобы я купил… Эх.

Воцарилось молчание. Я пил свой эль, Дамир больше налегал на еду, я еще усмехнулся что «думал, что я голодный, но что-то больше не лезет, доедай». Но он глубоко задумался и пил глоток за глотком медленно, задумчиво.

- Ты был прав, - вдруг сказал он. - Помнишь, ты мне сказал, когда я провалил вступительные?

- Что я сказал?

- Что я зря дергаюсь, у меня никогда не было способностей к математике, да и английский херовый. «Надо брать себе задачи по силам», вот так ты сказал.

- Я?..

Черт. В тот день, когда я увидел свои оценки на дверях факультета, в груди поселилось такое радостное булькающее чувство. Я поступил! С «отлично» по английскому - один из пятерых абитуриентов вообще! Да и остальные экзамены сдал прекрасно. Даже не сомневался, что место - мое! А Дамир английский завалил полностью, даже на вечерний бы не взяли. Какой я был самодовольный болван.

- Да, ты мне тогда очень подробно все разложил. Мол, человеку дано или не дано. И если не дано, то нет смысла пытаться допрыгнуть до высокой планки. Я тогда разозлился дико.

- Я помню…

Это я помнил. Я помнил тот день, когда мы ехали в метро, и я чуть не стучался головой о потолок и казалось - сейчас полечу. Мне казалось, я сказал ему что-то разумное, а он вдруг разорался… Так вот что я сказал, оказывается.

- Тогда чуть морду тебе не начистил. Пошел на будущий год поступать еще раз…

- Я не знал.

- Ну да.

- И что?

- Вообще уже ни бе, ни ме… В гараж взяли по отцовской просьбе. Знал бы ты, как я это все ненавижу! - он вдруг грохнул кружкой об стол так, что я вздрогнул, и даже музыка запнулась и заиграла чуть тише. - Как я ненавижу эту тупость свою, жизнь беспросветную! Работу дурную! Вечную нехватку денег! Встаю с утра, смотрю в зеркало - и не-на-ви-жу!

- Дамир… - я заткнулся.

- Всю жизнь помню твои слова, Леш! Всю жизнь! - Дамира несло. Всего четвертая кружка, а его уже… несло. - Абзац, как я тебя ненавидел тогда! Чего я тебе только не желал! Но понимаешь! Каждый день ненавижу себя, больше двадцати лет прошло - каждый день! Тебя уже давно в моей жизни нет, а отвращение к себе есть! При чем тут ты? А? Я сам тупой, сам бездарь, дурак, урод… и девочек своих втянул. Понимаешь? Жене обещал, что все будет хорошо, домик купим, детишек будет столько, сколько скажет. А теперь думаю - зря мы малую завели. И ей мучиться, и нам!

- Зря я так сказал… - пробормотал я в кружку.

- Не зря! Правду ты сказал, друг! Правду! А я идиот думал, что умнее тебя, что добьюсь! Вздернуться бы, да вот как с дочкой быть, а?

- Может, тебе денег дать? - спросил я, когда мы одевались. Гардеробщик с чопорным лицом английского лорда пытался поймать рукавом бестолково мечущуюся граблю Дамира, а тот все размахивал ею и все пытался доказать мне, что смысла в жизни нет.

- Да пошел ты, Леш! - искренне сказал в ответ тот.

И я пошел. Посадил его в такси, заверив, что у меня сегодня специальная скидка, жаль терять. Он был так пьян, что плакал и бормотал что-то и не заметил, что я использовал одну и ту же отмазку второй раз.

Всего лишь слова.

Они ничего не могут изменить. Если я скажу что-то другое, баллов Дамиру это не прибавит. Ни тогда, ни год спустя. Но я тоже был изрядно пьян и то, что когда-то лучший друг больше половины жизни помнил ляпнутую жестокую глупость, заедало и требовало все изменить.

Я помнил таблички на вагонах «эксплуатировался в 19… году». Найти тот вагон, в котором мы возвращались из института будет легко.

Я уверился, что смогу изменить хотя бы это. Может быть, мы останемся друзьями и я смогу уговорить его помочь хотя бы дочке?

Вагонов не было. Час был уже поздний, и я поперся в метро ведомый только своей идеей фикс. Но вагонов на среднем пути больше не было. Несколько пассажиров шлялись по платформе в ожидании поезда, которого не было уже пять минут. А вагонов… Может быть, их убирают на ночь? Зачем?

Но я все равно отправился разыскивать дежурную по станции. Это оказалась та самая неприятная баба, что разбудила меня несколько дней назад и вытолкала к этой выставке, с которой все началось.

Она меня, конечно, не помнила. Много нас тут шляется.

- Тююю! Так закончилась выставка-то! - несколько злорадно, как мне показалось, сообщила она. - Что ж ее, вечно тут держать?

- Совсем? - тупо уточнил я.

- Нет, конечно! Просто мы взмахнули волшебной палочкой и теперь ее видят только избранные! - Неожиданно зло рявкнула она. - Совсем конечно!

- Но ведь будет еще?

- Вот чего не знаю, того не знаю, - пожала она плечами. - Мужчина, давайте не дышать на меня перегаром! Полицию позову!

Я отошел и устало сел на лавочку. Вот я дурак… Вот какой дурак… Почему? Да черт его знает. Просто дурак. Думал, все так легко решить. Одни слова. Одними словами все изменить…

Я нашел в википедии тот самый вагон из нашей юности. Ну, я надеялся, что это был он. Безликий, «никакой», просто вагон метро. Наверное для тех кто помладше, он выглядел ретро-экзотикой, как для меня вагоны моего детства. А я никак не мог привыкнуть к современным поездам. Для меня нормальным поездом был синий состав с бледными пластиковыми стенками и вечно грязным полом. И еще загадочной надписью «Игла» на стекле. Мы еще думали, что это как-то связано с Цоем и его фильмом.

Но что толку от моего знания - кстати, про «иглу» я тоже загуглил - если эти поезда больше не ездят в московском метро?

- Заберешь на выходные Витьку? - жена позвонила, когда я уже планировал уик-энд с друзьями. Покататься на великах, пока последние теплые денечки, зайти в любимую забегаловку, может выпить немного. Но она нарушила все планы. Тащить сына с компанией взрослых мужиков мне показалось плохой идеей. Но в дельфинарии мы уже были, в цирке тоже, куда его еще отвести?

- Положи ему плавки, что ли, - попросил я. - Пойдем в аквапарк.

- С ума сошел, Леш? На улице осень! - завелась она. - Горло ему ты будешь лечить? В школе оправдываться? Больничный опять на работе брать? Ты головой-то думаешь хоть иногда?

Я поморщился. Прошлой зимой собирался взять отпуск и слетать с ним на теплое море, но тоже наткнулся на ожесточенное сопротивление. Снова школа, снова перепад климата это вредно, снова «а заранее со мной посоветоваться никак?» А я что делал?Ну ладно.

Клятвенно пообещав не делать резких движений, я забрал Саньку и отвез в «Макдональдс» - тоже строжайше запрещено, но сын обожает эту их химическую еду до трясучки, а жена категорически против. Мы договорились, что это будет наш секрет. Пока он уляпывал салон машины соусом и засыпал картошкой фри, я сидел и думал, как же мне его развлечь. Вечером можно устроить марафон фантастических фильмов. Но хотелось чего-то особенного.

- Ты любишь метро? - спросил я.

- Нет, - сказал он. - Там всегда воняет.

- А ты знаешь, как устроена система принудительной вентиляции в тоннелях? Проходил когда-нибудь мимо таких домиков, откуда пахнет горячим теплом? На поверхности?

Он неожиданно заинтересовался. Засыпал меня вопросами, и я отчаянно начал плавать - сам-то все это узнал буквально неделю назад, после той выставки ретро-вагонов.

- А правда, что если упадешь на рельсы, то тебя ударит миллионом вольт?! - С распахнутыми глазами расспрашивал он.

- Почти правда. Вообще-то не убьет, если не дотронешься до контактного рельса. Он идет под платформой и закрыт кожухом, но лучше его не трогать…

- А как же поезд к нему прикрепляется? Я хочу посмотреть!

Почему бы нет? Тем более, мне тоже было интересно, как поезд «прикрепляется» к третьему рельсу.

Оказалось, мы как раз успеваем на редкую расширенную экскурсию сначала по музею метро, а потом по настоящему депо! Где можно посмотреть, как убираются в поездах, как их моют, перекрашивают, даже поговорить с машинистами и техниками.

- Геннадий Сергеевич - наш самый опытный мастер, - сверкая глазами рассказывала экскурсовод. - Он даже работал на правительственной ветке, но, увы, подписал бумаги о неразглашении.

- Так это не миф? - спросил кто-то из группы, и мы погрузились в мир мифов и легенд о таинственном «Метро-2» для сильных мира сего.

У меня стало закрадываться подозрение, что даже мои друзья с удовольствием променяли бы поездку на велосипедах по холодному мокрому лесу на эту экскурсию.

- Этот поезд у нас постоянно раскрашивают граффити. Как только пробираются, ума не приложу! - Показывала экскурсовод стоящий на запасном пути разноцветный вагон. - Ну мы отмываем раз в три месяца, и наутро - опять! Больше ничего не трогают.

У меня чаще забилось сердце, когда я увидел этот спорный вагон. Под яркими красками рисунков он был сине-голубой, а внутри…

Одни двери были приоткрыты наполовину, и я незаметно оторвался от группы, обогнул округлую корму и с усилием раздвинул их еще. Понимая, что мне влетит, все равно забрался внутрь и упал на продавленное сиденье, которое впилось пружинами мне в зад. Знакомо. Привычно. Даже дернуло позабытым кошмаром несданного зачета.

Но ничего не происходило. Не тот вагон? Это работает только на Партизанской? Или мне вообще все приснилось, причудилось? Я уперся локтями в колени, закрыл ладонями лицо и почувствовал толчок, будто кто-то тряхнул вагон. Хотел вскочить и извиниться, но что-то меня удержало. Подувший теплый ветер, как из тех вентиляционных шахт, о которых я рассказывал Саньке? И нарастающий шум. И голос.

- Лех, ну давай по чесноку, ты той девчонке так глазки строил, что твоя пятера по инглишу вовсе не за мозги!

- Откуда тебе знать, что такое мозги? - произнес я, поднимая голову. Дамир висел на одной руке надо мной, вокруг толпились люди, вагон покачивало, а за окнами летела назад чернота и толстые кабели, вьющиеся по стенам. Пахло как всегда - отвратительно. Тогда вагоны мыли намного реже. Или люди пачками их быстрее.

- Ты давай не зарывайся! Повезло тебе и все.

- Это не мне повезло. Это тебе…

«…не дано». С этой фразы все началось. Я прикусил язык.

- …это тебе не повезло, - вывернулся я. Сейчас, в сорок с лишним, я вообще не понимал, как мог тогда ляпнуть такое лучшему другу. Доброжелательно, но зло. Ведь я ему даже не завидовал. Просто… сказал, что думаю.

Некоторое время мы ехали в молчании. Я оглядывался по сторонам, ловя острые уколы ностальгии. По той свободе, по ощущению светлого будущего. Даже по нашей хронической бедности, когда банка маринованных огурцов была настоящим пиром. Сейчас-то и в ресторан придешь посмотреть на омара на подушке из икорной пены с трюфельными кристаллами - а все равно скука. Раки как раки.

- Да нет… - сказал Дамир, когда поезд выехал на знакомую уже уличную «Измайловскую». - Я сказал все, что мог. Просто не прет меня этот инглиш. Да и математика тоже. Знаешь, если бы мы жили веке в шестнадцатом, я бы стал бродячим музыкантом.

- Ты даже на гитаре не умеешь играть, - напомнил я.

- Ну тогда циркачом. Продавцом средств для потенции и от облысения. Неважно. Как представлю, что надо будет сидеть опять за партой, а потом в офисе…

Поезд вновь нырнул в темноту тоннеля, и после яркого солнечного света я на секунду ослеп.

- Пап! Ну ты чего тут! Как маленький прячешься! - Санька тормошил меня. - Тебя там все ищут!

- А ты как нашел? - я с трудом поднялся, потирая зад, исколотый толстыми железными пружинами.

- Я увидел двери открытые и решил залезть, пока никто не смотрит!

- От осинки не родятся апельсинки. Пошли выбираться, пока нас не спалили.

- Мама тоже так говорит. Про апельсинки, - сообщил сын, спрыгивая из открытых дверей вагона.

На выходе из метро я на секунду задержался, ловя летящую в лицо дверь, догнал парнишку, который и не подумал ее придержать и уже было собрался рассказать ему о правилах вежливости, но заметил знакомое лицо.

- Дамир!

Он, кажется, не удивился:

- Привет.

- Слушай, как так вышло, что мы раньше не сталкивались? Не так уж ты изменился.

- Леш, так ты в метро часто спускаешься? Небось работа-дом-работа и по сторонам из своего роскошного авто не смотришь?

- Да я обычно как раз на метро… - смутился я.

Что-то меня дергало в его поведении. Что-то странное.

- Тогда и правда странно, - засмеялся Дамир. - А ты - Санька?

Он весело хлопнул моего сына по протянутой ладони.

- А мы в музее метро были! - сообщил он гордо. - Там такие рули у поездов и еще нужно самим вытаскивать, если кто-то на рельсы прыгнет!

Что-то я пропустил эту часть экскурсии.

- Серьезно? - Изумился Дамир. - Ну надо же. А моя малая говорит, что хочет в машинисты пойти. По телеку прожужжали все уши, что теперь женщинам можно.

Это он уже мне. И тут я понял, что в нем изменилось. Он улыбался. Легко, без натуги. И на лице не было маски скорби, явно приросшей за годы. Словно с момента нашей встречи случилось что-то хорошее.

- А вы ей разрешите? - Спросил Санька.

- Да почему ж нет, если она через пятнадцать лет все еще будет хотеть. А может и передумает, будет флаеры водить, - засмеялся Дамир и взлохматил моему сыну волосы. - До этого она вообще собиралась водителем стать, как я. Только туда девочек тоже не берут.

- Серьезно? И ты не отговаривал? - удивился я.

- Зачем? - еще сильнее удивился он. - Она же видит, что мне моя работа нравится. Ну, платят меньше, особенно сейчас, на автобусах. Зато всю жизнь в дороге - разве это не мечта? Наверное, у меня гены кочевые так проявляются.

Он и правда изменился. Все еще водитель, но теперь тяжесть вынужденного выбора не прибивала его к земле. Может быть, потому что теперь выбор был не вынужденным?

Мне казалось, исправлять больше нечего. Много раз мой острый язык меня подводил и я сбалтывал то, чему лучше было оставаться проглоченным. Но ничего критичного. Ну… Кажется, ничего. Санька как-то посмурнел, но жену раздражало, когда я звонил ему при ней, а без нее застать сына получалось редко. Он стал в последнее время отделываться общими фразами, и мне это не нравилось. Попробовал намекнуть бывшей благоверной, но получил такой ушат помоев и бочку яда, что потом еще долго лупил в старую, еще дедову, боксерскую грушу на балконе, стискивая зубы.

Да, дорогая, не давай мне забыть, почему мы развелись!

На самом деле об этом забыл я. Счастливо забыл, как оказалось. В тот раз я возвращался с работы не как обычно, а ехал из дальнего филиала на одной из новых веток метро. Стоял, погрузившись в свои мысли, на самом краю платформы, почти заходя за ограничительную линию. Блуждал где-то в горних высях и умудрился не услышать подходящий поезд.

Он подъехал лихо, словно красуясь, тормозить начал намного позже обычного и вместе с тугой волной воздуха раздался вынимающий душу скрежет. Я скривился, как от зубной боли - эти визжащие поезда были проклятием нашей ветки какое-то количество лет назад. Можно было сойти с ума, если два поезда прибывали и тормозили одновременно на одной станции. Не спасали даже заткнутые уши. Двери открылись, изнутри пахнуло бомжами - кажется, так пахла новая пластмасса, из которой делали внутреннюю оснастку этой модели. Я отшатнулся, шагнул назад, врезался в кого-то - но одновременно меня потянуло вперед.

В тот день я торопился на свидание. Настроение было отличным, жене соврал, что у нас переаттестация, впереди было много часов наедине с миленькой девчонкой, которой я предложил свой зонт, выходя как-то из кафе после обеда. Завертелось, затянуло. Все было так легко и так беззаботно, как давно уже не было в моей семейной жизни.

Чуть-чуть настрой сбил этот поезд, который тогда тоже ворвался в мою радость своим визгом и вонью. Но я все равно шагнул вперед, потому что не хотел ждать даже три минуты до следующего. А когда вышел на нужной станции, достал телефон и позвонил жене. Этот поезд показался мне тогда знаком, требованием вселенной наконец избавиться от всего тяжелого и тяготящего в жизни. Что я ей сказал тогда? Сейчас, стоя на станции, я знал, что не войду в этот поезд. Не доеду до далекой Пражской. И не отрежу эту часть жизни с беспечностью жестокого ребенка.

«Ты стала скучной, интересуешься только ребенком. Когда последний раз ты со мной смеялась? Когда наряжалась для меня? Когда красилась не на выход, а в постель? От чего ты устаешь, от собственного сына?»

Вдох-выдох. Поезд закрыл двери и разгоняясь, унесся в темный зев тоннеля. Я достал телефон.

- Да! - рявкнула она в трубку. - Давай быстрее, руки в муке.

- Слушай, Ань… - я взял крохотную паузу на вдох, боясь, что она не даст мне договорить. - Давно хотел тебе сказать. Санька такой классный вырос только благодаря тебе. Спасибо, что взвалила эту ношу на себя.

- Леш, ты пьян?

- Совершенно трезв.

- Ты умираешь? - в усталом голосе мелькнули нотки сарказма, и я улыбнулся. Я соскучился по этой язве. Мы ведь столько лет с ней были вместе. Сначала в институте пикировались, потом встречались в компании друзей и сцеплялись острыми языками. А когда Санька появился, стало не до шуток. Ей.

- Даже не надейся! - Развеселился я.

- Спор проиграл?

- Представь себе - от чистого сердца!

- Тогда повтори мне это завтра.

- Давай я сегодня повторю? Заеду с вином вечером, а? Поговорим как следует. Так давно не говорили...

Пауза была долгой.

Я успел обругать себя за тупое предложение. С чего я взял, что все еще можно исправить?

- Приезжай. Я тоже хотела с тобой поговорить.

Вечером я летел в нашу старую квартиру как на крыльях. Переходы метро ложились под ноги лесенками-чудесенками, поезда открывали двери ровно в тот момент, как я подходил, и все казалось складывалось наилучшим образом. Это был знак! Знак.

- Послушай… - сказал я, когда Санька, соскучившись с нами и «противными оливками», цопнул свою упаковку мармеладных медведей и свалил в комнату.

- Нет, послушай ты, я первая, - прервала меня жена.

Я уже было привстал, чтобы пересесть к ней на диван и намекнуть, что старая любовь не ржавеет, когда она сказала:

- Я выхожу замуж.

…ноги отяжелели вмиг.

- Давно хотела сказать, но не знала, как начать, у Саньки с ним отличные отношения, он не против, я долго присматривалась, сам понимаешь, с тобой опыт был… не совсем оптимистичным. Все думала, когда сообщить, вроде несерьезно все. Ну в отпуск собираемся вместе, ну на лыжах кататься, ну машину он решил купить, чтобы… это все неважно, - она махнула рукой, не замечая, как с каждым словом я леденею все сильнее. - Неважно. Главное, что вот. Пойдем подавать заявление. Леш. Вот так.

- Поздравляю… - выговорил я на остатках воли и долил себе вина.

- То, что ты сегодня сказал, Леш… спасибо тебе за это, - бывшая, теперь уже окончательно и бесповоротно бывшая жена сидела напротив и была прекрасна как никогда со своими блестящими глазами и раскрасневшимися щеками. Губы были алые даже без помады. Она вообще была без грамма косметики, в простой футболке и домашних джинсах, но целовать хотелось ее сильнее, чем в наш медовый месяц.

- Не за что.

- Есть. Есть за что. Я колебалась. Очень не хотелось снова попасться в ту же ловушку, но если даже ты… - она стушевалась. - Если ты такое говоришь, наверное, еще есть смысл верить в лучшее. Я не знала, скажу ли ему «да». До твоего звонка. Так что спасибо тебе. Теперь все будет хорошо.

Да, хорошо…

Мы договорились, что Саньку я возьму к себе минимум на месяц. Лучше на два. Новый муж хотел свозить показать избранницу стареньким родителям на другой конец страны. Решили, что срывать сына из школы смысла нет. Может как-нибудь летом, на каникулах съездит. А двум взрослым людям найдется чем заняться после свадьбы, не только с ним таскаться по паркам. Иногда хочется и дома посидеть… не выходя из спальни. Так что, как отыграли свадьбу, Санька переехал ко мне и прожили мы вместе месяца три по итогу. Да и потом - у его отчима были долгие командировки, жену он хотел возить с собой, а сын не возражал жить это время у меня. Хорошо в итоге получилось, и я наконец познал свою часть родительства.

Был уверен, что все делаю правильно.

- Пап, они говорят, что я трус!

Все хорошо в жизни с ребенком, кроме момента, когда сходятся три дедлайна, его мать с новым мужем опять где-то в Тьмутаракани, твоя мать в санатории, другая бабушка умудрилась подхватить грипп и тут выясняется, что у них на карате экзамен на получение нового пояса. И вовсе не в спортивном центре в полукилометре от дома, а в другом районе. И посадить наследника на такси - никак. Наследник упирается всеми конечностями, таксист отказывается везти его одного… Вот я и ехал в метро, держа планшет, два телефона и ладонь сына. Ладонь приходилось выпускать, что поделать. К счастью, в такой час народу было немного и мы сели на свободные сиденья.

Санька долго заглядывал мне в монитор, но быстро соскучился и принялся пересказывать мне какие-то хладные истории из жизни современных школьников Еще и дергал: «Пап! Пап! Ну послушай! И тут Андрей ка-а-а-а-а-а-ак долбанет!» Угу, очень интересно.

- Пап, ну ты слышишь? Я же не трус! Почему они так говорят?

- Они идиоты, - рассеянно откликнулся я, сверяя графики. По цифрам выходило красиво, а вот стоило выложить наглядно, и оказывалось, что мы не такие уж молодцы.

- Все идиоты? - неверящим голосом переспросил Санька.

- Все, - отрезал я.

- Но я хочу с ними дружить!

Господи, мне б твои проблемы, Сань…

- Тогда дружи.

- Но как?

- Ребенок! - я оторвался от планшета и перевел взгляд на сына. - Ты уже взрослый. Ты сам можешь справиться с налаживанием отношений в коллективе. Считают, что ты трус - так докажи, что нет! В конце концов, мужчина ты или кто? Какой женщине понравится трус? Сам подумай. Может быть, твои друзья правы. Ведь это именно ты к ним тянешься и берешь пример. Вот и бери!

Постарался сказать помягче, но раздражение все равно пролилось сквозь слова.

Санька набычился, как всегда перед тем, как пустить слезу, и я ляпнул:

- Мужчины не ревут!

Нет у меня времени приводить его в чувство перед экзаменом. Говорил же - давно надо было к психологу отвести! Закончатся мои пожары, сам и займусь. На мать же понадеяться нельзя… Я раздраженно сжал губы и вновь погрузился в занимательный мир графиков, наказав Саньке дернуть меня, когда будет наша станция.

- Пап, я не трус… - тихо сказал он мне, уходя в зал к своим каратистам. Но я отмахнулся. Конечно, не трус. Но все же слишком нытик.

Номер был незнакомый. Я подумал было вообще не отвечать, но что-то изнутри толкнулось тревогой. Пресловутое десятое родительское чувство?

- Алексей Владимирович Решетов? - спросил официальный голос, и под ложечкой засосало. - Ваш сын Александр Решетов…

В глазах потемнело, и все остальное я слышал обрывками, прижимая к уху горячий как уголь телефон и скатываясь по лестнице пешком, нашаривая ключи от машины.

- …немного не успели. Они сказали, что пойдут во двор…

Хотелось рявкнуть и спросить, почему не проследили, но учебное время уже кончилось, Санька гулял по школьному двору с друзьями после уроков.

- Он оставил записку…

Господи, какую записку, двадцать первый век на дворе, не мог в воцап сказать.

Не мог. Я бы не отпустил.

- Что там? Что в записке?!

Машина никак не заводилась и я несколько раз ударил по рулю в темном отчаянии.

- «Папа, я не трус».

- …..!!! …! …!

- Алексей Владимирович!

- Он жив?

Я выхватил телефон с держателя и швырнул его об асфальт, когда на том конце линии начали осторожно подбирать слова. Слишком осторожно для простого «в больнице, состояние средней тяжести», на которое я хотел бы надеяться. Слишком.

Пока я не знаю - ничего не случилось. Пока ничего не случилось.

Ничего. Мне просто надо… Я гнал машину к ближайшей станции метро. Мозг пребывал в отключке, но что-то другое, более древнее, ревело и билось на цепях где-то в глубине. Слова ничего не меняют. Вообще ничего. Ни единого события. Уже свершившегося события. Но это событие еще не свершилось. Ему всего-то нужно думать о себе не как о трусе. Всего-то быть чуточку, хоть немножко аккуратнее.До «состояния средней тяжести» аккуратнее. Вдруг это поможет?

Потому что я не знал, что может помочь еще. Что это был за вагон? Почему я не смотрел по сторонам? Я выучил эти чертовы вагоны после того дня, выучил их наизусть, но… «На службе московского метрополитена в данный момент находится несколько модификаций подвижного состава».

Какой именно это был вагон? Где его найти? Как все исправить? Нужно ли, чтобы это был нерабочий вагон или достаточно любого?

Ведь в депо стоят все варианты, правда? Я прорвусь в это чертово депо!Как узнать? Как понять... Где мой чертов планшет, когда он так нужен?

Я перепробую их все. Найду нужный. Не знаю как - но найду. Иначе какой во всем этом был смысл?..