Голодный ил

Глава 1

Запах речной тухлятины вполз в избу задолго до того, как на крашеном полу отпечатались первые следы.

Ольга проснулась от духоты. Воздух в спальне стоял сырой, липкий, словно форточку распахнули прямо в туман над омутом. Жара стояла несусветная: весь август земля шла трещинами, водохранилище отступило от берегов чуть ли не на сотню метров, обнажив черные, склизкие скелеты затопленной полвека назад деревни. Старики крестились и бурчали, что вода просто так не уходит, а мужики радовались — потащили со дна всё, что не сгнило.

Рядом, уткнувшись носом в застиранную наволочку, сопел Игнат.

Но разбудил её не его храп. Из сеней, от самого порога, тянуло звуком.

Мерным. Тяжелым.

Шлеп. Кап... Шлеп.

Словно кто-то волочил по половицам мокрые ватные штаны, и вода с них срывалась на сухие доски.

Ольга оцепенела. Одеяло в кулаках взмокло. Девяносто третий год милосердием не отличался: жрать нечего, зарплату на фабриках и в школе выдавали то оцинкованными ведрами, то гречкой, народ зверел на глазах. В соседней деревне фермера с семьей за мешок комбикорма и старый «Иж» в погребе сожгли. А вчера сосед Илья хвастался на всю улицу, что за медные оклады и старинные горшки со дна выручил у перекупа столько баксов, что хватило и на японский телик, и бабе на сапоги из чешской кожи.

«Залезли, — стучало в висках у Ольги. — Прознали, сволочи, что Игнатка на дно лазил, напились паленки и в дом вломились. Порешат сейчас за железяки...»

Она лежала ни жива ни мертва, боясь даже сморгнуть. Скрипнула дверь на кухню. Послышалось булькающее, утробное дыхание, будто легкие у незваного гостя были набиты тиной. А потом Игнат на кровати дернул ногой и громко, на всю избу, промычал сквозь сон:

— Не трожь... Моё это...

Звуки на кухне оборвались. Секунда тишины — и мокрые, шлепающие шаги тяжело, без спешки двинулись прямо к их спальне.

Ольга зажмурилась так, что в глазах вспыхнули красные круги, и начала про себя, беззвучно, читать детскую молитву — единственную, какую помнила от бабки. Так в оцепенении и встретила рассвет.

Утреннее солнце полоснуло по выцветшим обоям в цветочек, заголосили петухи за забором, на трассе вдалеке взвыл разбитый КАМАЗ. Обычный серый день.

Ольга судорожно вздохнула. Шея затекла, во рту было сухо и горько. Игнат рядом застонал, сгреб голову руками и сел на скрипучем панцирном матрасе. Глаза красные, лицо опухшее.

— Б-же... — прохрипел он, щурясь от света. — Олька... Зачем я столько жрал вчера? Череп пополам трещит.

Ольга посмотрела на него — худой, в вытянутых на коленях синих трениках, вихор торчит. Какой из него грабитель могил? Учитель истории, шесть лет назад присланный в их глухомань по распределению с одним фанерным чемоданом книг. Чистый мальчик, романтик, влюбленный в северные леса. Сама Ольга тогда только фельдшерский пункт в поселке приняла — сбежала из райцентра, не выдержав чужих общаг и вечной толкотни. Сошлись быстро, тихо. Жили бедно, но ладно. А последние два года всё покатилось к чертям: в школе денег не платили, медпункт закрывали через день из-за отсутствия бинтов, огород да картошка только и держали на плаву. Платье приличное Ольга три года не покупала, штопала старое, а на баб Ильиных смотрела волком. Вот Игнат и не выдержал. Залил глаза дешевой «паленкой» для храбрости и полез со всеми в ил.

— Лежи уже, добытчик хренов, — выдохнула Ольга, чувствуя, как отступает ночной морок. — Встану сейчас. Картошки синеглазки сварю, огурец достану. Налью тебе пятьдесят грамм из шкафа, завалялась шкалик с праздников. Опохмелишься.

Она накинула халат, сунула ноги в шлепанцы и пошла в сени умыться ледяной водой из рукомойника.

Толкнула дверь — и нога со свистом поехала по доскам. Ольга чудом уцепилась за косяк, содрав кожу на ладони. Выругалась, глянула вниз — и воздух застрял в горле.

На чисто выскобленных половицах темнели жирные, влажные следы. Огромные, широкие ступни. С них еще сочилась грязная, пахнущая гнилыми водорослями жижа. Следы шли от запертой на тяжелый засов двери прямо к кухонному столу.

Игнат, услышав шум, вышел следом, почесывая впалый живот.

— Ты чего тут раскорячилась?

Ольга молча ткнула пальцем в пол. Голос сел:

— Ночью... я думала, привиделось. Игнаша, кто-то заходил. Мужики твои, по пьяни...

Игнат моргнул, посмотрел на бурые разводы под ногами и вдруг тихонько, сипло заржал:

— Олька, ну ты даешь. Фельдшер, а трусиха! Какие мужики? Я ж вчера приперся в первом часу, сапоги у порога сдернул, а носки хоть выжимай. Стянул их прямо тут и босиком пошел до умывальника рожу сполоснуть. Темно было, свет не зажигал, чтоб тебя не будить, вот грязь и растащил. А ты уже бандитов нарисовала!

Ольга медленно выдохнула. В груди разлилось теплое, стыдное облегчение. Ну конечно. Носки. Пьяный муж. Нервы на пределе.

— Растоптал лапы свои, чудище, — проворчала она, пряча дрожащие руки в карманы халата. — Иди умывайся. Есть будем.

Они сели за колченогий стол. Поели горячей рассыпчатой картошки с крупной солью и подсолнечным маслом с запахом семечек. Игнат опрокинул стопку, шумно крякнул, занюхал куском черствого серого хлеба, и глаза у него наконец прояснились.

— Слышь, Оль, — зашептал он заговорщицки, кивая на угол стола. — Давай глянем. Мужики завтра в райцентр берут меня на уазике. Там перекуп скупает всё подряд. Если повезет, к зиме долги закроем, уголь купим и тебе сапоги справлю. Настоящие, на натуралке.

Он потянулся к серому узлу из мешковины, принесенному вчера со дна.

Развязал бечевку. На клеенку легла тяжелая, толстая доска, набухшая от вековой сырости. От нее несло тиной так, что перебивало запах жареного лука. По краям дерево обросло ракушечником и сухой болотной дрянью.

Игнат смочил тряпку в ковше с водой и бережно провел по центру. Черная корка ила неохотно поддалась, обнажая потемневшую краску.

— Гляди... позолота, — завороженно выдохнул он. — Старая. Век девятнадцатый, не меньше.

Ольга подошла ближе, заглядывая через его плечо. Вода в ковше стала цвета болотной жижи. Краска очищалась, но чем четче проступал рисунок, тем сильнее у Ольги холодело под ложечкой.

Это не было похоже на иконы, которые она видела в деревне у бабок.

Там, где должен был быть кроткий лик Христа или Богородицы, проступало что-то другое. Лицо было вытянутым, серым, с землистым отливом. Глаза — не скорбные, а круглые, выпуклые, посаженные слишком широко, почти на висках. Зрачков не было видно вовсе — только мутная, застывшая чернота, точно два глубоких омута. Пальцы на руках казались неестественно длинными, тонкими, а между ними угадывалась тонкая серая кожица.

А вокруг головы богомаз выписал не сияющий золотой нимб, а плотный венок из переплетенных речных трав и темных, толстых пиявок, словно намертво стянувших горло нарисованного существа.

Ольге на миг показалось, что сквозь слой мутного лака кривой черный рот еле заметно дрогнул, пузырясь немой болотной водой.

— Игнат... — она схватила мужа за плечо, впиваясь ногтями сквозь фланель. — Брось. Не три.

— Чего? — дернул он плечом, не отрываясь от работы.

— Это не святой. Не икона это, Игнаша. Ты погляди на морду! Кто ж так Богородицу малюет?! Не по-божески это... Выкинь ее в огород, слышишь?

— Опять бабские сказки! — вызверился Игнат, но тряпку все же опустил. Лицо у него стало злым, серым от похмелья. — Темнота ты! Историю учить надо было. Это северный извод, старообрядческое письмо! Они всё так писали — строго, без слащавости. А темное всё, потому что под водой пятьдесят лет мокло! За один этот оклад перекуп мне триста баксов отвалит. Триста, понимаешь ты своей головой?! Это нам на полгода жизни!

Он со стуком поставил мокрую, пахнущую речным тленом доску на подоконник, прислонив к стеклу.

— Пусть просохнет до утра. А я до Ильи сбегаю, договорюсь насчет места в машине. Дверь на крючок закрой и не выдумывай ерунды.

Игнат накинул куртку и хлопнул дверью, оставив Ольгу на кухне.

В избе повисла гулкая, давящая тишина. С подоконника на клеенку мерно капала мутная вода. А со старой доски прямо на Ольгу в упор смотрели два черных, нечеловеческих омута.

Глава 2

Хлопнула входная дверь, и в избе повисла плотная, нежилая тишина. Только старенький «Саратов» на кухне гудел с надрывом да где-то за печной заслонкой шуршали сухие мыши.

Ольга шумно выдохнула, стараясь прогнать вставший в горле ком. Подошла к рукомойнику, схватила таз с мутной коричневой жижей, оставшейся после Игнатовой чистки, и выскочила на крыльцо. Выплеснула всё под чахлую крапиву у забора. Вода ушла в потрескавшуюся землю, оставив на стеблях мелкую, дохлую рыбью чешую и склизкие ошметки водорослей. Пахло от них так, будто кто-то разрыл старую канаву в сорокоградусный зной.

Ольга вернулась в сени, бросила таз и невольно опустила глаза на пол.

На крашеных половицах у порога всё еще темнели разводы. В избе стояла удушливая сушь, июльское пекло за пару минут высушивало любую пролитую каплю, но эта грязь не сохла. Жирный речной ил лежал на досках студенистой пленкой, а в глубоких вмятинах между пальцами всё еще поблескивала студеная, словно только что принесенная из омута вода. Словно тот, кто оставил их ночью, только что снова топтался здесь.

Передернув плечами, Ольга прошла на кухню. Хотела достать сковороду, но ноги сами понесли ее к подоконнику.

Доска стояла у самого стекла. Солнце заливало кухню жестким косым светом, но старое дерево будто впитывало его без остатка, оставаясь матово-серым и мертвым. И краска не высыхала. Наоборот: из круглых, пустых провалов на месте глаз прямо на глазах набухали две тяжелые, мутные слезы. Они неторопливо соскользнули по нарисованным щекам, сорвались с острого подбородка и глухо ударились о белую краску подоконника.

Кап.

Ольгу обдало могильным холодом. Доска плакала тиной.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась. Ольга вскрикнула, едва не сбив со стола солонку.

В кухню ввалился Игнат — взъерошенный, потный, но с горящими, шальными глазами.

— Олька! Всё на мази! — выпалил он, с порога бросая кепку на табурет. — С Ильей перетерли. Завтра на рассвете, часов в пять, рванем на его «козле» прямо в райцентр. Перекуп уже предупрежден, ждет! Илья говорит, мужик надежный, москвичам старье перепродает за валюту. Завтра же всё сбагрю: и плошки, и эту доску! К вечеру с бабками вернемся. Настоящими, понимаешь? Не фантиками, а нормальными рублями!

Он подошел к окну, бегло глянул на икону, даже не заметив лужицу под ней, и с хозяйской нежностью погладил ладонью набухший край дерева.

— Потерпи, родная, — пробормотал он то ли иконе, то ли застывшей в ужасе Ольге. — Завтра всё кончится. Завтра по-человечески заживем.

Ольга промолчала. Спорить с ним сейчас было бесполезно — Игнат был пьян этой надеждой на спасение от нищеты. Она молча накинула на плечи парусиновую сумку с красным крестом, сунула туда тонометр, пару стеклянных шприцев и ушла.

Медпункт с понедельника стоял на замке: бензина в районе не было, поставку бинтов и спирта снова задержали, так что вся фельдшерская работа свелась к обходам.

Августовский зной давил на виски. Трава вдоль пыльной дороги выгорела до белизны, а со стороны обнажившегося водохранилища тянуло прелью.

Первой была Дарья Ивановна: шестьдесят пять лет, две козы, вечный командный голос и подскочившее до ста семидесяти давление. Ольга отпоила ее валокордином, посидела рядом, пока стрелка тонометра не поползла вниз. Потом заглянула к Орловым — там тринадцатилетний Петька неделю назад неудачно слетел с сарая, сломав руку; Ольга проверила гипс, строго наказав матери не пускать сорванца купаться на обмелевшее дно. Последним был дед Архип. В его избе стоял тяжелый перегарный дух: дед беспробудно пил третью неделю, гонял бабку, а теперь пластом лежал на панцирной сетке, хватаясь за ноющее сердце. Ольга отчитала его за самогон, отмерила капли и махнула рукой — не исправишь.

За этой привычной, тяжелой деревенской рутиной утренний страх стал понемногу отпускать. Мир казался серым, бедным, но понятным.

К дому Натальи Семёновны Ольга подошла уже во втором часу.

Этот дом стоял на самом краю села, у березовой рощи. Из всех сельчан Ольга больше всего тянулась именно к Наталье. Интеллигентная, с мягким городским выговором, она вернулась сюда два года назад, когда муж нелепо погиб на лесопилке под сорвавшимся бревном. Взрослые дети осели в городах, навещали редко, и Наталья Семёновна приехала дохаживать свою старенькую бабушку, которая когда-то ее вырастила.

Ольга толкнула деревянную калитку, поднялась на крыльцо, негромко постучала в дверь и сразу вошла в прохладные сени.

В избе густо и сладко пахло сдобным печеным тестом, яблоками и корицей. Наталья Семёновна встретила ее с порога, в аккуратном ситцевом фартуке, лицо ее осветила теплая улыбка. Не дав Ольге даже вынуть приборы, она усадила ее за накрытый стол и придвинула тарелку с пышными, еще обжигающими пирогами.

В углу, на высокой кровати под лоскутным одеялом, сидела бабушка Тося. Совсем крошечная, сухонькая, она выцветшими, почти прозрачными глазами смотрела в экран трофейного пузатого телевизора, который внучка привезла из города. На экране без звука рябила картинка, шли городские новости, но старуха смотрела внимательно, периодически переводя ясный, цепкий взгляд на Ольгу. Тося, на удивление всем в деревне, до глубоких седин сохраняла ясный ум.

Горячий чай со смородиновым листом и ласковый уют дома сломали Ольгину выдержку. Она сидела, сжимая в пальцах чашку, и слово за словом выложила Наталье Семёновне всё: и ночной морок, и несмываемые сырые следы, и черную доску со дна, из глаз которой на солнце сочится мутная вода.

Когда Ольга замолчала, на кухне повисла тишина. Лишь кинескоп тихонько гудел на высокой ноте.

И вдруг со стороны кровати раздался глухой, сухой голос:

— Место там проклятое, девка. Людям туда ходу нет.

Бабушка Тося отвела взгляд от мерцающего экрана и повернула голову к столу. Смотрела она прямо, без тени старческой слабости.

— Не деревню там затопили, — тихо, но отчетливо произнесла она, теребя пальцами край одеяла. — Не простую деревню. Скит там стоял раскольничий, еще до германской войны. Веретники там осели. Черной вере молились, не Богу. Тому кланялись, кто на дне в тине спит, иконы себе малевали не с ликов, а со своего страха. Когда советская власть плотину строить начала, им приказ вышел — убираться. А они ворота на дубовые засовы закрыли, доски эти к себе прижали и легли по лавкам. Сами под воду ушли. Сказывали, живьем утопли, чтобы с тем, кто на дне, остаться.

Ольга застыла с занесенной ко рту чашкой. В избе будто разом похолодало.

— Мужики ваши с голодухи совсем ослепли, — покачала головой старуха. — Железо им блестит. А солнце им гробы вскрыло, вот они и потянули к себе мертвечину. Не икона у тебя на окне стоит, Оля. Это зов. Они там полвека во тьме лежали, захлебнувшиеся. А теперь по следам в деревню придут. За тем, что у них утащили.

Наталья Семёновна испуганно накрыла морщинистую руку бабушки своей:

— Бабушка, ну полно тебе, зачем ты девушку пугаешь...

— Не пугаю, Наташка, — отрезала Тося и снова вперилась белесыми зрачками в побелевшее лицо Ольги. — Коли Игнатка твой эту доску до захода солнца назад в ил не скинет, не в райцентр он завтра поедет. А к ним, на дно. И тебя с собой утянет.

За окном августовское солнце уже начинало медленно крениться к верхушкам берез, удлиняя тени на пыльной дороге.

Глава 3

Слова бабы Тоси тяжелым, холодным камнем осели где-то под ребрами. Ольга шла по пыльной деревенской улице, не замечая духоты. В голове билась только одна мысль: забрать у Игната эту проклятую почерневшую деревяшку. Умолять, кричать, если надо — но заставить его выкинуть ее обратно в воду, пока не поздно.

Она поднялась на крыльцо, дернула на себя тугую ручку входной двери и шагнула через порог.

Вместо привычного запаха старых досок и сушеной мяты в лицо ударил густой, зловонный смрад гниющей рыбы и стоячей воды. Ольга замерла, судорожно втянув воздух.

Сеней не было.

Там, где должен был стоять старый ларь с инструментами и висеть Игнатов плащ, расстилалась черная, маслянистая гладь. Она колыхалась у самых ее носков, уходя куда-то во тьму, не имеющую ни стен, ни потолка. В этой бездонной топи отражался мертвенно-багровый, нездешний закат. А прямо по центру, медленно покачиваясь на темной ряби, плавала та самая изъеденная влагой доска.

Ольга открыла рот, но вместо крика из горла вырвался только сдавленный, жалкий хрип. Темная вода вдруг вспучилась, пошла пузырями, словно что-то огромное и страшное начало подниматься со дна прямо к ней.

В этот момент чьи-то тяжелые, горячие руки железной хваткой легли ей на плечи.

Ольга истошно закричала, рванувшись вперед.

— Олька! Оля, ты чего?! Сдурела? — знакомый, хрипловатый голос ударил по ушам.

Морок лопнул, как мыльный пузырь.

Она стояла посреди своих собственных сухих сеней. Пахло пылью и нагретым за день деревом. Игнат тряс ее за плечи, заглядывая в лицо потемневшими от испуга глазами.

— Игнаша... там вода... — она тряслась крупной дрожью, цепляясь непослушными пальцами за его рубашку. — Вода была, и доска эта... Тося сказала...Место там проклятое....

— Какая вода, Оль? — Игнат тяжело вздохнул, его испуг сменился снисходительным раздражением. Он приложил широкую ладонь к ее бледному лбу. — Горячая вся. Ясно всё. Набегалась по жаре, перегрелась на солнце, еще и бабку эту полоумную наслушалась. У тебя тепловой удар, Оль. Я же эту легенду с детства знаю, сказки всё это.

— Игнат, пожалуйста, давай выбросим ее...— Так, всё. Отставить панику, — он решительно обнял ее за талию и повел в дом. — Иди в спальню, ложись. Я сейчас сам на кухне что-нибудь соображу, поужинаем. А ты лежи.

На улице еще стоял светлый, прозрачный вечер, но Ольгу колотило так, словно наступила глубокая зима. Она была вымотана до предела. Послушно дойдя до спальни, она рухнула на кровать и, едва коснувшись подушки, мгновенно провалилась в темноту.

Сон обрушился на нее душной, вязкой тяжестью.

Сначала вокруг не было ничего, кроме серой, колышущейся массы. Она пульсировала, наливаясь изнутри, вздулась огромным мутным пузырем — и беззвучно, с влажным хрустом лопнула. Ткань сна расползлась, открывая зияющий проход.

Ольга шагнула сквозь него и оказалась в осеннем лесу. Ноги мягко, почти беззвучно утонули в глубоком ковре из бурой и грязно-желтой прелой листвы. Деревья стояли голые, почерневшие от сырости, а воздух был неподвижным и стылым, пропитанным горьким запахом многовекового тлена.

Впереди, на вытоптанной прогалине, возвышался алтарь — массивный валун, вросший в мертвую землю. Вокруг него безмолвно, как тени, прохаживались рослые, до жути крепкие мужчины, закутанные в балахоны из грубой, потемневшей ткани. Их движения были пугающе тяжелыми.

Тот, что возвышался у самого алтаря, медленно повернул голову. Из-под глубокого капюшона на Ольгу уставились глаза — нечеловечески яркие, пронзительно-зеленые, как стоячая вода в зацветшем омуте.

Но ужас сковал ее не от этого взгляда.

На каменном алтаре сидел Игнат. Мужчины в балахонах обступали его, мерно раскачиваясь, словно совершали безмолвный обряд посвящения. А сам Игнат с отрешенным, фанатичным благоговением на лице бережно прижимал к груди ту самую изъеденную водой доску.

Зеленоглазый не размыкал губ, но его голос ровным, глухим эхом отдался прямо в ее голове:«Теперь это наш брат. Он сам выбрал свою дорогу. А наш Господин выбрал его. Скоро через него в этот мир придет…»

Ольга вынырнула из сна с судорожным, рваным вдохом, словно ее только что вытащили со дна.

В спальне было темно. Глубокая ночь. Сердце колотилось о ребра, отдаваясь в висках. Она замерла, до боли вслушиваясь в тишину.

Со стороны кухни явственно доносились звуки.Шлеп... шлеп... шлеп...Тяжелые, мокрые шаги босых ног по старому линолеуму. Кто-то расхаживал там, в темноте.

В панике Ольга вцепилась в плечо мужа и с силой затрясла его.— Игнат! Игнаша, проснись! Там… на кухне…

Игнат дернулся, замычал и резко сел на кровати. Он был теплым, живым, пах сном. Никакой ледяной воды и мертвечины.

— Оль, ты чего? — он сонно заморгал. На кухне стояла абсолютная, звенящая тишина. — Приснилось что-то?— Шаги... Там кто-то ходил. Игнат, ты ужинал? Ты выходил туда?— Да какой ужинал, — он устало потер лицо и обнял ее за плечи. — Я уснул сразу за тобой. Так сегодня устал. Я и не стал тебя будить. Оль. Тишина кругом.

Его руки были горячими и сильными. Страх вдруг начал отступать, растворяться. Словно какая-то первобытная, неистовая жажда вселилась в них обоих, заставляя забыть об усталости и ночных кошмарах. Это был исступленный, страстный порыв, в котором они растворились без остатка, пока ночь снова не укрыла их тяжелым сном.

В пять утра за окном хрипло просигналил УАЗик Ильи.

Игнат быстро оделся. На кухне он решительно сгреб вещи, взял завернутую в тряпку икону и уехал в город.

День выдался хлопотным. Ольга крутилась по хозяйству, ночной сон забылся, отошел на задний план. При свете дня переживания и слова бабы Тоси действительно казались глупостью — она окончательно поверила, что у нее просто был солнечный удар.

Но солнце начало клониться к закату, а Игнат не возвращался. Ольга начала переживать.

Когда за окном сгустились сумерки, в дверь постучали.

На крыльце стоял местный участковый. Он мял в руках фуражку, глядя куда-то в сторону.— Беда, Оля. Уазик Илюхин... они мост через водохранилище проезжали. Слетели вниз, прямо на глубину. Никто не выжил, никого не смогли спасти.

Ольга медленно попятилась назад, нащупала край дивана и тяжело опустилась на него. Опустила глаза в пол. У нее не было ни истерики, ни слез. Наступил абсолютный ступор.

Похороны и поминки прошли для нее тяжело. Ольга сидела совершенно отстраненная, с пустым взглядом. Подошла баба Тося, наклонилась к самому уху и прямо сказала:— Забрали они его к себе, Оля. Вместе с доской этой.

Слова старухи были правдой. Вещи Игната и проклятую доску водолазы так и не нашли. Всё бесследно сгинуло в воде.

Ровно через девять месяцев Ольга родила.

На свет появился крепкий, здоровый мальчик. Она назвала его Максимкой.

Максим рос умным мальчишкой, настоящей радостью для матери. Он хорошо учился, помогал по дому, и вся деревня его любила. Ольга нарадоваться не могла. В ней созрел твердый план: продать дом, купить комнату в райцентре и увезти Максима. Там ему будет лучше! Подальше от этой глуши. И подальше от водохранилища.

Водохранилище было строжайшим запретом. Ольга категорически не разрешала сыну ходить туда купаться.

Но в один день всё изменилось. Максим тайком убежал утром с ребятами купаться, пока Ольга была на работе.

Тело так и не нашли.

Ольга не кричала. Она просто вернулась в пустой дом и стала ждать ночи.

И ночь пришла. Только теперь каждую ночь Ольга слышала из темноты шлепанье четырех босых ног.Шлеп... шлеп... шлеп...

Из сеней доносились знакомые, родные голоса. Каждый раз Ольга вскакивала, зажигала свет и выбегала на кухню. Но никого не было. Только пустые углы.

Она продержалась ровно месяц.

В одну из ночей Ольга собралась, вышла из дома и ушла к своим родным и любимым — прямо в черную воду.