«Гной под бинтами»

Глава 1

Он пришёл в себя от боли — тупой, пульсирующей, обхватившей голову. Воздух был плотным и воняло, мокрым тленом, трупами, пролежавшими в сырости не одну неделю. К этому примешивалась вонь хлорной извести, застарелого пота, испражнений и сладковато-тошнотворный запах гниющей плоти. Он оседал на языке жирной плёнкой.

Глаза были открыты, но видели только мутную бурую мглу. Бинты стягивали лицо так туго, что каждый вдох отдавался в раздробленных скулах. Свободными оставались только рот и глаза — всё остальное скрывал толстый кокон марли, насквозь мокрый и тёплый. Липкая жидкость сочилась из-под повязок, стекала по подбородку, собиралась в складках на горле, капала за шиворот. Он попытался облизать губы — привкус металла.

Застонал. Звук вышел булькающим, чужим. Правая рука не слушалась — пальцы распухли и не гнулись, под ногтями запеклась какая-то грязь. Левая дрожала, но он приподнялся на локтях и огляделся. Низкий бетонный потолок, стены в чёрной плесени, опрокинутые койки, битые ампулы на полу. Мысль пришла сама, холодная и ясная: бункер.

С оборванных проводов ритмично срывалась ржавая вода. Бельё на койках скомкано и пропитано бурым. Пол усеивали ржавые инструменты и горы грязных бинтов.

И трупы. Три в этой палате. Скрюченные, неестественно вывернутые. Но внимание приковывали лица. У каждого кожа была содрана со лба, щёк, подбородка — четыре глубокие параллельные борозды пересекали плоть до кости. У одного не было глаз, только сочащиеся глазницы. У второго рот разорван до ушей в жуткой улыбке. Третий лежал ничком, и на спине сквозь разодранную гимнастёрку виднелись те же четыре полосы.

Он не помнил ничего. Ни имени, ни как здесь оказался. Память стояла чёрной стеной.

А потом из коридора донёсся звук — протяжный, с натугой, будто что-то острое провели по бетону, отчего кровь стыла в жилах. Затем раздался тяжёлый, шлёпающий шаг. Пол прогнулся и заскрипел. Ещё шаг. И снова то же царапанье по стене. Оно дышало хрипло, с булькающим присвистом — будто глотка была забита слизью.

Он замер, не дыша. Шаги прошли рядом и стихли вдали.

Когда тишина стала абсолютной, он сполз с койки. Босые ноги ступили на ледяной бетон, усыпанный крошевом стекла и осколками ампул. Держась за стену, он побрёл прочь, вытянув вперёд здоровую руку. Ладонь скользила по влажному бетону, натыкалась на металлические скобы.

Коридор был длинный и тёмный, воздух всё тяжелее. Тишина стояла такая, что он слышал собственное сердце. Под ногами иногда хлюпало — он старался не думать, во что наступает. Где-то в отдалении снова раздалось это царапанье по бетону и тяжёлые, шлёпающие шаги, но они быстро стихли.

В перевязочной, куда он заглянул, висел на операционном столе ещё один труп — грудная клетка вскрыта, рёбра торчали белыми обломками. Рядом стоял запах, от которого желудок подкатил к горлу. На стене багровел отпечаток ладони. У стены валялась винтовка с погнутым стволом и заклиненным затвором, рядом — ещё один карабин с разбитым прикладом. Оружия, которое работало, здесь не осталось.

В одной из дальних палат он услышал дыхание — слабое, свистящее, но живое. Он вошёл.

В углу, привалившись спиной к стене, сидел человек в офицерском мундире, чёрном от засохшей крови. Глаза его были широко открыты и белы — мутные, подёрнутые пеленой.

— Стой где стоишь, — раздался тихий, но твёрдый голос. — Назови себя.

— Я… не знаю, — прохрипел солдат. — Ничего не помню.

Горький, сухой смешок.

— Счастливчик. Я бы дорого отдал, чтобы забыть всё, что здесь случилось. Подойди. Медленно. Не хочу, чтобы ты споткнулся об чьи-нибудь кишки.

Солдат опустился рядом на корточки. Офицер медленно поднял руку и провёл ладонью по лицу солдата. Пальцы наткнулись на грубую, мокрую марлю.

— Лицо забинтовано, — тихо произнёс он. — Повязка мокрая насквозь. Это оно тебя задело. Ты пережил нападение. Везучий.

— Кто — «оно»?

Офицер тяжело вздохнул.

— Мы звали его Коготь. Не человек. Тварь. Восемь душ было здесь. Я ослеп, но я слышал, как это происходило. Ночью, одного за другим. Сначала думали — от ран умирают. Потом начали находить тела с царапинами на лицах. Потом крики. Потом тишина.

Он закашлялся, сплюнул тёмное.

— Слушай внимательно. Ты должен выбираться. Главный вход завалило снарядом. Но мы нашли старый план бункера — оказывается, здесь был недостроенный чёрный ход в восточном крыле. Сапёры начали его расчищать. Не успели. Там должен остаться динамит. Найдёшь, взорвёшь — может, пробьёшься наружу. Лучше умереть там, на воле, чем здесь, в аду.

Он вытащил из-за пазухи револьвер.

— Держи. Мой. Здесь как раз один патрон. Я его для Монстра берёг.

Солдат взял оружие. Холодный металл обжёг ладонь.

— Пойдёмте вместе, — сказал он. — Я помогу вам выбраться.

Офицер покачал головой.

— Нет, сынок. Я уже вижу свет. Слепой, а вижу свет. Понимаешь, что это значит? Иди один. И не оглядывайся.

Восточное крыло солдат нашёл по выцарапанным на стенах стрелкам. Трупы здесь попадались чаще, но он старался не смотреть на них. Проходя мимо одной из палат, он заметил на опрокинутой табуретке у самого входа смятый клочок бумаги. Поднял. Читать приходилось, поднося листок почти к самым глазам — свет едва сочился откуда-то сверху, из вентиляционной щели. И пока он читал, где-то в глубине бункера снова раздалось царапанье по бетону и тяжёлые, влажные шаги. Он замер на мгновение, но звук снова стих.

«Слышал опять ночью, как что-то скребло у лазарета. Я не спал. Сегодня утром одно нашли с разодранным лицом. Это не человек. Человек так не может.»

Он двинулся дальше. Возле следующей палаты, прямо на полу у стены, лежал ещё один листок, придавленный ржавой кружкой, чтобы не унесло сквозняком. Почерк был другим — крупнее, размашистее.

«Врач говорит, следы как от когтей. Но у нас нет зверей. Может, оно пришло снаружи, когда дверь была открыта? Сапёры говорят, здесь есть старые ходы под бункером. Надо замуровать лазарет на ночь. Всех, кто может ходить, — к дверям с оружием.»

Он читал и снова слышал эти шаги — где-то совсем рядом, в боковом коридоре. Тяжёлое дыхание с бульканьем, скрежет по стене, и опять тишина.

В общей палате, куда он забрёл следом, воздух был особенно тяжёлым. Здесь лежали те, кто уже почти не вставал. На столе, среди битых ампул и мотков бинта, валялась стопка бумаг. Солдат взял первый попавшийся листок. Почерк был корявым, буквы прыгали — у писавшего явно дрожала рука.

«Жрать нечего второй день. Вода ржавая. У одного из наших гангрена — орёт на весь бункер. Может, оно на звук идёт? Тогда он нас всех угробит. Кто-то предложил его заткнуть. Я не знаю. Я уже ничего не знаю.»

Следующий листок он нашёл зажатым в кулаке мёртвого солдата в углу палаты. Пришлось разжать окоченевшие пальцы.

«Сапёров нашли утром у чёрного хода. Лица… ты понимаешь. Динамит остался. Схема простая: три шашки, красный провод к запалу, ниша в конце восточного коридора у завала. Если ты это читаешь — сделай это. Взорви проход. И ради всего святого — не ходи один. Оно охотится в темноте.»

К записке была приколота схема — кривой план с пометкой «ниша для заряда».

Динамит он нашёл в ящике под столом с медикаментами. Три шашки, красный провод, детонатор. Руки тряслись, но что-то внутри работало чётко — будто он проделывал это сотни раз. Заложил шашки в нишу, подсоединил провод, поджёг фитиль и бросился за угол.

Грохот прокатился по бункеру. Стены содрогнулись, с потолка посыпалась крошка. Когда пыль осела, сквозь дым забрезжил свет. Тусклый, серый, но живой. Выход.

Он побежал вперёд.

И застыл.

В проходе стоял Монстр.

Огромный, сгорбленный, будто весь бетон давил ему на плечи. Тело обмотано грязными, полусгнившими бинтами, свисавшими до пола. Бинты пропитались засохшей кровью и гноем, местами почернели, позеленели от плесени. Из-под них сочилась мутная желтоватая сукровица, оставляя на бетоне жирные тёмные дорожки.

Руки непропорционально длинные, заканчивались костяными наростами — чёрными, обломанными, покрытыми запёкшейся кровью. Этими когтями он с хрустом и мерзким шорохом проводил по стене, оставляя четыре параллельные борозды — те самые, что солдат видел повсюду.

Ноги босые, раздутые, с такими же когтями. Каждый шаг оставлял на полу мокрый, омерзительный след. Монстр дышал громко, хрипло, с бульканьем, и с каждым выдохом из открытого рта вылетали капли чёрной слюны.

Голова тоже была замотана бинтами — открыты только рот и два глаза. Жёлтые, гноящиеся, горящие в темноте, как раскалённые угли, подёрнутые слизью. Они пожирали свет.

Монстр смотрел прямо на солдата.

И шёл. Медленно. Неотвратимо. Когти снова и снова царапали стену.

Солдат вскинул револьвер.

— Прочь!

Монстр не остановился. Запах гнилой плоти стал невыносимым. Свобода была за ним, в двадцати шагах.

Он не понял почему. Но что-то подсказало. Он медленно, не сводя глаз с жёлтых зрачков, опустил револьвер. И поднёс его к виску.

Монстр замер.

Остановился как вкопанный. Жёлтые глаза расширились. Тварь отшатнулась, вжалась в стену, и из глотки её вырвался тонкий, сдавленный вой ужаса. Когти перестали скрести. Монстр дрожал, бессознательно заслоняя левый глаз.

Солдат стоял с револьвером у виска.

И тут чёрная стена в голове треснула.

Он бежит. Поле, грязь по колено, вой снарядов. Впереди бункер. Железная дверь почти закрыта. Он орёт: «Стойте! Не закрывайте!» Лица внутри — перекошенные страхом. Он падает у самого входа, подвернув ногу. Лежит на бетонном пороге.

Свист. Снаряд — совсем рядом. Он успевает повернуть голову на звук, и взрыв происходит прямо перед ним. Осколки и раскалённый щебень бьют в лицо. Кожа лопается, кровь заливает глаза и рот. Он почти теряет сознание, но ещё видит: дверь почти закрыта. Он протягивает руку, не в силах кричать.

Из сужающейся щели вырывается офицер. Он видит, что парень ещё жив и смотрит на него, хватает за протянутую руку, втаскивает внутрь. Дверь лязгает. Второй снаряд бьёт прямо по своду входа. Вспышка — ослепительная, режущая. Офицер кричит и хватается за глаза, свет гаснет для него навсегда. Выход завалило.

Солдат лежит на полу. Лицо — сплошная рана. Чужие руки рвут бинты. Боль адская. Но в голове, сквозь боль, одна мысль: они хотели закрыть дверь.

Через день в бункере, лежит на койке, лицо замотано. Слышит голоса: «Этот в бинтах… живой труп. Воняет, как из могилы.» «Его надо было там, у двери, оставить.» «Ты видел, у него из-под марли всё сочится? Тьфу, мразь.» «Это из-за него нас завалило. Если бы не он, мы бы уже выбрались. Лучше бы он остался снаружи.»

Когда боль немного отпускает, он начинает вставать и бродить по бункеру. Ходит медленно, держась за стены, от палаты к палате, от комнаты к комнате. Ему нужно двигаться, нужно чем-то занять себя, чтобы не сойти с ума от вони и темноты. И повсюду он находит записки. На столах, на койках, придавленные кружками и инструментами. Он подбирает их одну за другой и читает.

«Этот перевязанный урод опять всё утро стонал. Сил нет слушать. Его рожа гниёт, я видел, как из-под бинтов жёлтое ползёт. Скоро мухи заведутся. Может, ночью кто-нибудь ему подушку на морду положит — и дело с концом.»

«Не лезь, сами разберёмся. Врач сказал, он всё равно долго не протянет. Но пока ждём, пусть хоть в углу валяется. Главное, чтобы не ходил. А то встанет ночью — и на кого-нибудь своей гнилью капнет. Сдохни уже, мразь.»

«Мы все тут подыхаем, а этот урод ещё и воздух нам травит. Хоть бы сдох поскорее.»

А потом он находит записку — в одной из дальних палат, на опрокинутой табуретке. Буквы прыгают от злости.

«А я вам говорю: это всё из-за того, которого втащили в последний момент. Если бы не он, дверь закрыли бы раньше. И снаряд бы второй не попал во вход. Из-за него нас завалило. Если бы он остался там, снаружи, мы бы уже выбрались. Это он во всём виноват. Все так думают, просто молчат. Лучше бы он сдох там, у двери. И Коготь, может, тогда не пришёл бы. Может, это он его привёл.»

Он лежит ночью без сна и смотрит в темноту. Видит силуэты спящих. Тех, кто смеялся. Тех, кто хотел закрыть дверь. Тех, кто писал эти слова.

И он встаёт. Боли нет, только пустота и спокойствие. Подходит к спящему. Смотрит долго. Потом его руки — обычные человеческие руки — тянутся вперёд. Ногти впиваются в кожу, и с силой, с хрустом раздирают лицо на четыре полосы. Кровь хлещет. Солдат хрипит и затихает. Пальцы сломаны в нескольких местах, ногти обломаны и зазубрены, но он не чувствует.

Вторая ночь. Он снова встаёт. Третья. Четвёртая.

Ночь за ночью. Лицо за лицом. Он не помнит ничего наутро. Каждое утро просыпается пустым и думает: тварь в бункере. Но твари нет. Есть только он. Его руки. Его дыхание в темноте.

Восемь человек. Из них шестерых он убил сам.

А сегодня он снова проснулся — и не помнит ничего.

Он открыл глаза. Револьвер всё ещё был прижат к виску. Монстр стоял у стены, дрожа.

Теперь он видел его иначе.

Никаких когтей. Из-под грязных бинтов на кистях выступали обычные человеческие пальцы — длинные, худые, с обломанными, зазубренными ногтями, под которыми запеклась чужая кровь. Тот звук, что он слышал всё это время — это был просто звук зазубренного края сломанного человеческого ногтя, царапающего шершавый бетон. Бинты на голове Монстра замотаны точно так же, как у него. Открыты только глаза и рот. И глаза — воспалённые, красные, человеческие, полные ужаса.

Монстр не нападал. Монстр шёл за ним всё это время, показывая правду.

И вот теперь он стоял у выхода. Свет лился сквозь пролом — серый, холодный, но настоящий. Свобода была в двадцати шагах. Двадцать шагов — и можно выбраться. Идти по полю, дышать, жить.

Но с чем жить? С этими лицами, разодранными его собственными пальцами? С руками, под ногтями которых всё ещё чужая кровь?

И с этим Монстром — жалким, дрожащим у стены, — который навсегда останется с ним. Который никуда не уйдёт. Потому что это то, кем он был. То, чем он стал.

Он отнял револьвер от виска и посмотрел на него. Один патрон.

Последняя пуля — для Монстра. Так сказал офицер. Офицер, который ослеп, втаскивая его внутрь. Единственный, кто был здесь человеком.

Он перевёл взгляд на Монстра. Холодный, спокойный, уверенный взгляд. Затем резким, отработанным движением поднёс револьвер к виску и без колебаний нажал на спуск.

Выстрел прогремел коротко и глухо.

Тело рухнуло на бетон. Из-под бинтов на старую бурую кровь хлынула свежая алая. Открытые глаза застыли, глядя в пролом, откуда лился свет.

У стены, где только что вжималась тварь, никого уже не было. Лишь грязный, заплесневелый бинт — точно такой же, как те, что обматывали его лицо, — упал на пол, когда образ покинул его. Теперь там были просто темнота и тишина.