Глюк и Гагарина

Глава 1

Она оказалась ненужной своей хозяйке через неделю: маленькая, большеухая, с редкими волосками на розовой коже и тонкими лапками, купленная за вполне приличные для котёнка с традиционным набором документов «усы, лапы и хвост» деньги. Осознать свою ненужность кошечка не успела, поскольку руки, в которые она была передана, оказались, быть может, не добрыми, но уверенными и принадлежащими девушке ответственной и соблюдающей традиции. Она даже оставила за кошечку металлическую десятирублёвку, чтобы всё было «по правилам».

Потом кошечке стало хорошо, потому что её засунули куда‑то в тёмное, тёплое и мягкое, и там она уснула под стук чужого сердца. Проснулась она от резкого толчка.

— Что случилось? — голос тревожно вибрировал, рождаясь в теле под кошечкой. — Глюк, что ли… Показалось, кот под колёса кинулся. Белый.

Хлопки дверей, движение той, у которой под тёплой шкурой ещё мгновение назад было спокойно, — и вот в нос бьют новые запахи: свежий, незнакомый, какая‑то тягучая вонь. Она испугалась и закричала, полезла куда‑то вверх, цепляясь коготками. И тут же ощутила, как её прижали, придавили мягко, не давая вырваться.

— Тихо, маленькая. Всё хорошо, — нежно, ласково — для неё. И тут же голос звенит беспокойством: — Ну, что там? — Кот… Почти у колеса.

Кошечку тревожат запахи крови, варёного мяса и чужого страха — липкого, безнадёжного. — Вот суки… Обварили, что ли…

А потом ей стало прохладно, потому что девушка, державшая её, сняла свою куртку‑шкуру, чтобы уложить на неё того, другого, кто пах отчаянием, страхом, болью и мясом. — Да не реви ты. Мужик же. — А если бы я… не успел? — Успел же.

Через некоторое время её выпустили в доме, где было много запахов её взрослых сородичей. И ушли дальше, унося того, которому было больно и страшно.

А к ней пришли большие коты и кошки. Она смутно помнила одну — большую, тёплую, пахнущую молоком, — и из тех, что подошли, одна чем‑то напоминала это воспоминание. Эта кошка была не просто большая, а практически округлая и уже пахла мамой, которой готовилась стать. Но когда малышка потянулась к ней, та зашипела и отошла. Остальные обнюхивали, знакомились. Кто‑то шипел и отскакивал, кто‑то из любопытства оставался рядом. Вот так она и вошла в дом сама по себе. Сама нашла миску со знакомыми сухариками и другую — с водой. Сама отыскала лежанку, куда к ней пришёл один из старших: ворчал утробно, урчал, придавливал к мягкой стенке своим задом, но не ударил и не выгнал. А потом и вовсе успокоился.

Люди же занимались тем, другим, которому было больно и плохо. Появился ещё человек, и с ним в дом вошли острые, резкие, опасные запахи.

— Ещё и клыки ему вырвали, — слышала малышка. — Обварили до мяса, сломали хвост и лапу… и на мороз! Как повезло, что он недолго там пробыл.

Человек ушёл, а неприятные запахи остались. Она замяукала, заплакала. Позвала — и о ней вспомнили. Знакомые руки подняли, перенесли в лоток, куда нужно было делать свои дела.

— Как назовём? — Мелкую? Гагарин. А этого… Глюк. — А почему Гагарин? — Ну, я сейчас про него читаю. Не могу же я всем придумывать имена.

Так Гагарин попала в кошачью семью, где самым страшным был Гитлер — огромный чёрный кот, который ненавидел всех. Именно он и пытался выдавить задом Гагарин из лежанки в первый её день в этом доме. Помимо него здесь жили Троцкий и Керенский — взрослые дамы со склочными характерами, — и Алиенора Аквитанская, прекрасная в своей совершенной шарообразности дама на сносях. Молодой даймё Ода с белой шубкой и голубыми глазами, игривый и ласковый, как оказалось, жил здесь с тех пор, как умещался в хозяйской ладони, и явно был в фаворе у людей. Потому что он был их котом. А они — его хозяевами. А остальные, как Гагарин и Глюк, долгое время не выходивший в общество, — «на передержке».

Ода, как и Гагарин, не знали ни улицы, ни жестокости: мелкие, доверчивые, они постоянно лезли к людям. Остальные же принимали еду, возмущались, когда им стригли когти или чистили уши. Гитлер, запелёнатый в полотенце, осыпал людей всеми кошачьими проклятиями, пока ему чистили уши. Керенский и Троцкий норовили сунуть морды в чашки друг друга, когда всех кормили. Алиенора капризничала, отказывалась от еды, выпрашивала у стола.

Гагарин же постоянно мёрзла и потому жила у людей под футболками и свитерами. А когда красавица Алиенора разродилась котятами, то стала забираться в её домик из коробки. Котят она вылизывала и спала рядом с ними, и Алиенора примирилась с голой и несуразной соседкой.

Людей, самых разных, в доме бывало много: друзья. Шумели, слушали музыку, смеялись. Некоторые брали на руки кошек: её, Оду, Алиенору. Гладили. Приходили и уходили. Был там и свой, человеческий малыш, любивший больше прочих молодого даймё Оду и огромного злого Гитлера, который с ним был удивительно терпелив. Человеческий ребёнок гладил и Гагарин, и даже играл с ней, но ей с ним играть не хотелось. А хотелось… наверх. Странное чувство звало её, требуя прыгать с каждым днём всё выше и выше. Сначала на диван, цепляясь когтями за обивку, потом на стулья, потом сразу на стол, а потом, когда она подросла и стала сильнее, даже на большой высокий ящик, где люди держали еду. Следуя этому нутряному зову, Гагарин запрыгивала на верх открытой двери, где любила умоститься и трогать лапой волосы мимо проходящих людей. Забиралась и на шкаф, под самый потолок.

Исчезли из дома Троцкий и Керенский. Появился ненадолго Товарищ Че — боевой, игривый, наглый. Хозяйка звала его команданте, подкармливая отдельно от прочих блинами со сметаной, а её ребёнок играл с Че красной точкой. По общему мнению, революционер Че был молодым красавчиком и потому быстро отправился к новым хозяевам.

Глюк, белый персидский кот с гадким характером, обстриженный из‑за того, что долго лечили его обваренные бока, обрастал медленно и неравномерно. На руки к людям не шёл вовсе, да и с кошками дружбы не завёл. Хозяева обсуждали между собой, что придётся оставить его себе. А потом за Гагарин пришла женщина, пахнущая табаком и хлебом.

— Если что‑то будет не так, — напутствовала хозяйка, — привозите или позвоните. Мы сами заберём.

«Не так» означало делать дела мимо лотка, рвать обои и драть руки, не играя, а в полную силу.

Всё и пошло «не так», а через несколько дней Гагарин снова ела рядом с Глюком и Одой и вынюхивала, как там дела у малышей Алиеноры, которые уже норовили выбраться из домика.

— Ничего не понимаю: породистого сфинкса — и никто не хочет брать, — говорила про неё хозяйка, когда Гагарин нежилась у неё под толстовкой.

Забрали котят Алиеноры. А потом и её саму. Как оказалось, будущие хозяева терпеливо ждали, пока Алиенора не покончит со своим материнским долгом. А после люди повезли Гагарин знакомиться с новым хозяином.

— Я всё понимаю, но брать сфинкса ребёнку с особенностями — плохая идея. Гагарин у нас сама с «особенностями»… — Да уж… Больная на всю голову. Как кошку назовёшь, так она и полетит…

В чём её «особенности», Гагарин не понимала, просто знала, что со шкафа ночью можно спрыгнуть прямо на спящих людей, а ещё любила переворачивать плошку с водой и гнездиться на полках шкафов с одеждой, выкидывая оттуда всё, по её мнению, лишнее.

Назад Гагарин вернулась через неделю. И стала ласковая‑ласковая, решив, что надо понравиться этим людям, чтобы стать, как даймё Ода, их кошкой навсегда.

Новенького котёнка уже Гагарин и Глюк осматривали при встрече: шипели, отходили. Терпели, а после приняли в свою компанию и разрешили спать с ними. Люди назвали малыша Феликсом.

— Представляешь, я в банке, пока ждала своей очереди, разговорилась с женщиной, — это говорила старшая женщина из тех, кто бывал в доме часто; её называли бабушкой. — Рассказала ей про вашего Глюка. А она и говорит: «Я хочу его забрать!» Вот телефон. — Да он же гадит… Ты сказала, что он проблемный? — Да всё сказала. И что других можно посмотреть, а она: «Я знаю, этот кот для меня!»

Потом хозяйка звонила, придерживая Гагарин, как обычно устроившуюся под футболкой, говорила с кем‑то по телефону. Повторяла, что кот «проблемный», и гладила белого, уже почти обросшего перса Глюка. А чуть позже хозяева усадили орущего и шипящего Глюка в сумку-переноску и унесли.

Гагарин отчего‑то думала, что он вернётся. Ходила по комнатам, звала, искала. Но вместо него через неделю появилась пушистая, но тощая и вечно голодная Лиля Брик.

— Беременная. Будем в таком состоянии стерилизовать или пусть родит? — Пусть рожает. Раздадим.

Лиля Брик окотилась тремя малышами и заняла домик Алиеноры. А на следующий день молодой даймё Ода вытащил её котёнка и понёс к хозяйке. Котёнка вернули обратно. Но Ода не унимался: принёс второго, положил у хозяйкиных ног и стал звать тревожно, жалобно. Лилю Брик поместили к детям, и хозяйка осталась у их домика. Гагарин сидела рядом, волновалась, заглядывала девушке в глаза, своим внутренним кошачьим знанием, ощущая, что приключилась беда.

— У Лилички молока нет, — сказала хозяйка через некоторое время.

И снова звонки. Разговоры. Напряжённые голоса.

— В группе отозвались трое с кормящими кошками. Готовы взять котят, если кошки примут.

Хозяева забрали малышей и уехали. Вернулись успокоенные, почти радостные. Лиля Брик отнеслась к исчезновению детей спокойно: ела и спала. А ещё она, как и Алиенора, была красавица — и все об этом говорили. Гагарин стала подозревать, что сама она, лишённая шерсти, быть может, и не красавица. Но она уже решила, что останется здесь навсегда.

Лилю Брик тоже забрали.

А потом хозяева рассказывали бабушке, как ездили проведать Глюка.

— Представляешь, мама, он на лоток ходит через раз, а Диана Альбертовна говорит, что всё нормально. Спит у неё в отдельном кресле на подушке. — А назвала как? — Глюком оставила. Оказывается, за день до того, как вы в банке встретились, у неё умер муж. И она, как узнала, что кота зовут Глюк, решила забрать. Говорит: «Я же немка. А „Глюк“ по‑немецки — «счастье». Я сразу поняла, что мне просто необходимо счастье! Это счастье!»

А потом приехали за ней.

Такие же молодые, как люди, у которых она жила все эти месяцы, с живыми, весёлыми голосами. Гагарин была вытряхнута из‑под хозяйской футболки в чужие руки, но не успела возмутиться и вывернуться, как услышала:

— Какая красавица! А как её зовут? — Гагарин. — Ой… Вы писали, что это кошка. — Ну, жена называет их именами тех, про кого читает на момент появления.

Новые люди смеялись, и Гагарин понимала, что вот они — по‑настоящему её. А она — их.

— Можете переименовать. — Да нет, — говорит мужчина. — Так оставим. Это прикольно! Только она будет у нас Гагарина.

— Слышишь, Гагарин… Прикольно ему. — Настоящая хозяйка устроила Гагарину у себя на груди, нежно поглаживая гладкую спину. — У тебя теперь даже кошка твою фамилию носит. А я когда? — Хочешь, завтра в ЗАГС заедем, заявление подадим?