Global War

Психиатрическая больница Гранзетте

Тысячи девятьсот шестой год. Этот год запомнится, как о рождении идеи о психиатрической больницы в Италии, – для того, чтобы поместить разных душевнобольных бедолаг из сорок одной больницы по всей стране.

Общая площадь территории составляет двести тысяч квадратных метров, в том числе аллеи, сады, дворы и прочие сельскохозяйственные изделия. После приостановки строительства, из-за затрат, и использования здания в качестве военной администрации во время Мировой войны, заведение наконец-то было открыто. Она была рассчитана на четыреста пациентов. В больницу, переводят первую группу мужчин из психиатрической больницы Сан-Серволо. Позже, в лечебницу поступают в общей сложности около ста человек.

Меня зовут Алонзо, и мне семнадцать лет. Я студент и нашей группе было приказано устроится в эту лечебницу, в качестве ассистентов. Моей работы было наблюдать за пациентами, а также выполнять поручения от врача Витале, которому пришлось взять меня под опеку. Мне приходилось бегать по кабинетам за лекарствами, антидепрессантами, антибиотиками... А также собирать документы.

Не буду скрывать, эти столь бедные люди, сколько вызывали во мне печаль и сострадание, столько же казались мне мерзкими и отталкивающими, что даже одного парня из нашей группы стошнило прямо во время сеанса психотерапии. Преподаватели также сообщили нам, что после этих походов по больнице, было отчислено до ста двадцати студентов. Одни не прошли тест, другие же по собственной инициативе решили навсегда завязать с карьерой медицины.

- Идём вон сюда. - велел мне Витале, указавший впереди подбородком на довольно-таки обширный коридор, в котором пока не установили никаких ламп.

Я шёл сзади, пока Витале держал сгорающую свечу, отсвечивая для нас путь к палате, которая находилась ближе к концу коридора по левой стороне. Мы были одеты в типичные белые формы. Моя белая кофта была чуть шире по размеру, темно-синие джинсы с коричневыми сапожками, и конечно же, накинутый сверху белый халат.

Мы дошли до нужных дверей. Витале попросил меня подержать свечу, пока он достанет ключи и отворит двери. Да, – пациентов приходилось держать взаперти, для их же, и, собственно безопасности всей больницы.

Первым зашёл Витале, и включил лампочку, которая после мерцания осветила небольшую комнату. Я закрыл за собой дверь, подул свечу, и поставил на миниатюрный квадратный столик, что стоял справа от двери. За столиком расположилась ещё новенькая кроватка; а вот свежая простыня, которую я сменял ещё два часа назад, уже вся пропиталось потом. Кроме этих двух предметов больше ничего не было, – объяснялось это тем, что эта палата предусматривается для бедных.

- Ну и вонь же здесь! - сморщился он - Алонзо, открой-ка здесь окно!

Я молча подошёл к окну, пока Витале наклонился над сорокалетним мужчиной: разлегшись, свисая ногу с края, и открытые красные остекленевшие глаза, с изумрудными зрачками. Рот был чуть приоткрытым, изо рта исходила такая ужасная вонь, что доктору пришлось надеть маску. Взяв салфетку из кармана халата, он вытер слюну, стекающую из края рта.

Я стоял сзади, и выполнял поручения: давал те или иные травы, медикаменты или что-то в этом роде. Этого беднягу звали Родриго Гвидиче – бывший солдат. Я мало что понимаю в политике, но если не ошибаюсь, – Италия входила в тройственный союз с Австро-Венгрией и Германией. Но видимо, что-то пошло на перекос.

Закончив осмотр, Витале обернулся и обратился ко мне:

- У него опять, посттравматическое расстройство, нам надо... - Не успев закончить, Гвидиче завыл душераздирающим воплем.

Родриго чуть не вскочил с кровати, мы набросились, и теперь удерживаем его, дабы тот продолжал лежать.

- Я сам справлюсь. Уйди! - крикнул Витале, я сразу же убрал руки, и отошёл на один шаг. - Лучше позови врачей, и пусть принесут наркоз!

Не успев выскочить из палаты, как солдат тут же угомонился, крики прекратились, красно стеклянные глазки забегали по углам. Но он всё-таки заметил наше присутствие; изумрудные глаза повернулась то на Витале, – всё ещё держащий его, и на меня, – стоящего уже возле двери. Из него потекли слезы, Витале отпустил его, и тот пробормотал одновременно вытирая мокрые щёки рукавами:

- Ох Господи... - он посмотрел на Витале, - Простите меня, что я вам доставляю столько хлопот!.. Клянусь, я бы очень хотел хоть сегодня покинуть эту каюту..

- Ну что же вы так, - принялся утешать его доктор. - Вы должны оставаться здесь сколько потребуется. Поверьте, вы не доставляйте никаких неудобств! Заботиться о вас и о ваших товарищах – это то, чему мы посвятили себя клятве Гиппократа! Каждый из нас прекрасно понимал куда мы идём, - Витале указывает ладонью на меня. - И эти студенты были воодушевлены, как узнали что они могут хоть что-то сделать для тех, кто защищает наше отечества!

- Всё верно! - я тут же принял на себя ту роль, о которой мы договаривались с Витале, до того, как мы зашли к нему. - Поскольку, война уже закончилась, мы можем наконец выйти из укрытий, окопов, и помочь вам вернутся к жизни. Это меньшее что мы можем сделать.

Мужчина не выдержал моих слов, и расплакался, выпустил все накопившиеся слёзы, пробормотав "Господь Всемогущий! Мы не заслужили таких детей!... Не смогли уберечь их от этой ужасной трагедии!.. Да береги тебя Господь!". Я понял, что слегка перестарался.

- Ладно, давайте так. - похлопав ладонями, произнёс Витале. - Я сбегаю за наркозом, а Алонзо пусть присмотрит за вами. - Я вопросительно посмотрел на него, ведь это я должен был сбегать за всем необходимым. - Это может занять какое-то время. И мне нужно забрать ещё кое-что.

Удалившись, я остался наедине с Родриго. Я взял неподалёку табурет, поставил перед пациентом, присел и осторожно спросил:

- Вам принести что-нибудь, как только он вернётся? Воды?.. Банан, или книги?

- Нет, нет, нет, - повертел головой Гвидиче. - Вы, итак, слишком перетрудились для своего столь юного возраста... Лучше расскажите мне последние новости. - он придвинулся билже к краю кровати. - Что творится в нашем мире?

Сглотнув слюну, я начал свой монолог:

- Сейчас первое сентября, тысячи девятьсот тридцать девятый год. Наш нынешний премьер-министр, – Бенито Амилькаре Андреа Муссолини. Лидер Национальной фашистской партии.

- Понятно.. - тихо произнёс Родриго. - Я невольно подслушивал разговоры вра... пациентов, - исправился он, не решившись выдать врачей. - Что Италия оккупировала Албанию... Это правда?

- Да.. - ответил я слегка запнувшись. Надо будет рассказать Витале о том, что врачи сплетничают здесь о том, о чем не стоит.

- Ясно. - горько выдавил Родриго. Было видно что он не хотел знать ничего о причинах вторжения, и что у него пропало желания допрашивать меня.

Наконец вернулся Витале, со шприцем. Родриго устроился поудобнее, и поднял рукав левой руки. Доктор достал из кармана вату передав мне, а следом и маленькая банка спирта.

Я протёр кожу, по которой Витале собирался пометить иглой. Выпустив воздух из иглы, он вонзил её в плоть, и спускал всю химию в организм. Я взял марлевую повязку, и накрыл ею на рану, и перевязал.

- На этом всё. - сказал Витале Родриго. - Если вам что-то понадобится, используйте вон тот колокольчик. - он указал на маленький столик, на котором был маленький, серебряный колокол. - Идём Алонзо.

Я взял банку и остаток ваты со стола, и не успев Витале отворить дверь, как Гвидиче, подал голос:

- Постойте. - приподнявшись, он продолжил. - У меня есть одна просьба, прошу, – возьмите вон то письмо, что торчит из подушки.

Я сделал шаг к нему (комната была очень маленькой), и действительно, – оттуда торчал конверт. Я достал его; конверт был из старой золотистой бумаги, закрыт он был слюной.

- Я прошу вас отправить его в ближайшую церковь. Плевать в какую, главное, чтобы пришло.

Я посмотрел на Витале, – тот кивнул пациенту с улыбкой:

- Конечно, не беспокойтесь об этом! Мы всё сделаем.

Мы вышли из его палаты. Витале закрыл дверь ключами, оставив его одного.

- Не переживай за него - заметил он мой нервный взгляд на ручку двери. - он уснёт, и через какое-то время, придётся его снова навести.

- Хорошо. - успокоился я. Но тут же вспомнил про конверт в моих руках. - А что насчёт этого письма?

- Хм.. - Витале посмотрел на настенные часы в коридоре, уже было половина двенадцатого. - Считай что твоя стажировка на сегодня окончена. Только отправь сам это письмо в какую нибудь церковь, а то работы много... Сам понимаешь

- А... Хорошо. - ответил я, и спеша отправился в ординаторскую.

***

Дождь прошёл ещё полтора часа назад. Везде были грязь и огромные лужи, отражающие лунное сечение. Я был одет в длинное черное пальто с пятью пуговками, в шерстяных перчатках, и округлой шляпой. Поймав ближайшую карету с одной серой лошадью, – мужчина потянул за поводья, приветственно сняв шляпу.

- Не позвольте ли вы спросить сударь, - начал я. - Нельзя ли подвести в какую-нибудь церковь?

- Как я могу отказать столь молодой юношеской крови, которая стремиться в объятия Господа нашего! - начал старик. - Советую вам посетить Собор Святого Антония!

- Буду примерно благодарен вам! - я сел внутрь кареты: на её боках, с двух сторон, были изображенны по три креста. По классике, крест посередине, является самым большим. Доехав до конечной, я вышел из кареты, и ловка подбросил монету кучеру.

Собор Святого Антония является одной из самых крупнейших и посещаемых церквей в мире. Согласно приданию, на её месте располагалась древнеримское святилище, в честь Богине Юноне, в которым, жители города Патавиум хранили свои трофеи, добытые в сражении на поле битвы. А в средних веках, на том же месте находилась небольшая церковь Санта-Мария-Матер-Домини. –В честь Святой Девы Марии. Иными словами, – где как ни здесь, должен располагаться столь великое архитектурные искусства!

Сегодня ворота Собора были открыты, возле них толкались люди, – все хотели осмотреть величественные купола изнутри. Мне пришлось ждать очереди. Всего через каких-то полчаса я очутился внутри Собора. Всё, как и говорят, – здесь абсолютно всё издаёт золотистые оттенки божественного проявления. Тысячи свечей раздают столь приятный ноздрям аромат, что это можно преподнести как колдовство, что заставляет возвращаться в божью обитель.

Но, нельзя откладываться от миссии. Нужно найти священника, и просто отдать ему письмо. Это конечно было не трудно, вот один из них сам нашёл меня.

- Приветствую, Сын божий! - чуть поклонившись поприветствовал седой старец. - Что привело вас к нам? Если столь юная душа хочет исповедаться, то...

- Что вы, совсем нет. - бегло перебил я его. - Прошу простить... Я должен был отнести одно письмо сюда. В церковь.

- Письмо? - переспросил старший.

- Да. - Я расстегнул две пуговки, достал письмо из левого внутреннего кармана, и протянул папе - Оно от Родриго Гвидиче.

- Гм!.. - угрюмый таким поворотом судьбы, священнослужитель осторожно взял письмо из моих рук. Принявшись рассматривать её, я добавил:

- Он бывший солдат этой войны. Ему сорок лет, и он лежит в больнице Гранзетте.

- Ох... - глаза священника потускнели. - Да пусть Господь приготовит для всех них достойный отдых.

- Аминь. - закончил я.

- Что ж, если хотите, вы можете остаться здесь и помолится за него. - любезно предложил он.

- Благодарю. - и я ушёл в сторону икона Девы Марии.

***

Началась Итало-греческая война. Дабы избежать своего участия в этом кровопролитном обряде, я переехал в мало населенную деревушку. Выключив плиту, я налил себе на тарелку стряпню, сел за стол, и настраивал радио. Там, как всегда, восхищали Бенито Муссолини, и прокручивали его речь. О чем он там болтал я еле помню, да и плевать хотел. Главное чтобы это не касалось меня. Толком не успел я отведать ужин, как в мою дверь спешно постучали. Я побледнел; неужели меня нашли? Смогу ли я выскочить через то заднее окно?

Пока думал, из входа были слышны ряд громких стуков.

- Если я не открою, - подумал я - То эти ублюдки просто выбьют мои двери!

Я осторожно подошел к деревянной двери, стараясь не издавать шума. Дойдя, я прислонился к ней правым ухом.

- Алонзо Грассо! - Я узнал его! Это был голос престарелого почтальона. - К вам письмо из больницы Гранзетте!

Подумав пару секунд, я отворил замок, и приоткрыл дверь. Почтальон протянул мне письмо, и я быстро схватил её, закрыл дверь, достал лиры, снова открыл дверь и заплатил ему. Письмо было от Родриго Гвидиче. Переместившись обратно на кухню, сев, я немедленно открыл письмо и начал зачитывать в слух:

- Дорогой мой Грассо! - начиналось письмо. - В первую очередь я бы хотел поблагодарить вас ещё раз, за ту нежную заботу обо мне, которую меня незаслуженно одарила вся больница. Да пусть Господь одарит вас всех защитой! Но вернёмся к сути, я очень надеюсь что вы не участвуете в этой бессмысленности! Я против так называемого "фашизма", и надеюсь вы тоже. А если нет, — вы ещё молоды, а значит одумаетесь. Я уверен в этом! Дабы столь юная душа как ваша, не угодила в когти этих стервятников, я решил написать свою так называемую "байку".

Конечно я вписал сюда определённый элемент, который, мне, к величайшему сожалению, посчастливилось лицезреть! Как вы можете знать, мы противостояли как могли силам Австро-Венгрии. Военные действия простирались от Трентино, до Адриатического моря. Именно в этой области произошло то, после чего я не мог сомкнуть глаз. До сих пор помню как мы копали окопы, оборонялись, шли в наступление... Вообщем, я рад, что та война закончилась. Но вот она, совершенная новая война.... Я буду молиться за ваше благополучие, вне зависимо от того, на фронте вы, или нет.

Нам было приказано укрыться в тех домах. Без всяких описаний, я продолжу тем, что я спрятался ещё с четырьмя людьми. Увы, но в доме находилась мать с ребёнком. Дочку звали Анной, а её мать Агафьей. Это были те люди, что не успели эвакуироваться, но мы обещали что поможем им, как только будет безопасно. Где был их отец я спрашивать не стал, итак, было понятно. Нам пришлось переночевать у них, и Агафья приготовила для каждого постель на полу. Мне поручили быть дозором, остальные сняли верхнюю униформу, положили ружья рядом, и легли спать. Я прислонился рядом с окном гостиной; всё было чисто, не считая трупов, кучи мяса на земле. Это совершенно не то место, где следует быть ребёнку.

Агафья давно уложила свое дитя, и я пытался уговорить её сделать то же самое. Но она не в какую, – говорила что не может оставить человека один на один с этим кошмаром.

Через два часа, она всё-таки ушла в спальню, к своей дочери. Меня тоже клонило ко сну, и я пошёл будить одного из своих товарищей. В это время дверь выбили, влетел Австриец и вырубил меня с одного удара. Я очнулся на диване всё в той же гостиной, рядом со мной, по обе стороны сидели мои товарищи, двое другие сидели на полу. Все мы были связаны очень толстой верёвкой, а рты закрыты платками. Перед нами стояли солдаты австрийцев, точное их число я назвать не могу, но это не важно. Все мы были в шоке и ёрзали. Я плохо помню их слова, но могу сказать что у нас пытались вытащить какую-то информацию. Один из них притащил Агафью, и бросил на середину комнаты, она была перед нами. Анна кричала, и молила отпустить мать, пока другой австриец крепко держал её, в итоге он дал ей оплеуху, дабы она замолчала.

Далее австриец подошёл к одному из нас, снял мокрый платок изо рта, после чего начал свой допрос. На все вопросы он мотал головой, и австриец врезал ему с такой силой, что кровь с носа не заставил себя долго ждать. Я был следующим, он допрашивал меня о наших планах, сколько нас и тому подобное. Я, как и все, ничего не знал и просто выполнял приказы. Мне тоже врезали, правда крови не было.

Тогда он потянул за волосы бедную Агафью, пригрозил тем, что он даст её по кругу у нас на глазах, а затем всех застрелят. Мы начали просить о милосердии. Правда мы ничего не знали о планах Генштаба! Дитя очень сильно кричала, в итоге ей дали в живот. Мне было тяжело на это смотреть и слышать. Далее я не буду описывать все те ужасы, что произошли... Могу только сказать, что наши успели почти вовремя.... Почти... Именно об этом и было то моё письмо, которое ты отдал священнику. Мне нужно было исповедоться об этом.

Ты наверно задался вопросом, зачем я тебе написал это письмо, и как я тебя нашёл? Мой молодой друг, у церкви очень длинные руки, и много связей, а с приходом Муссолини, на этих руках, когти только ожесточились, и готовы к новым завоеваниям. Именно поэтому тебе нужно укрыться, если тебя ещё не нашли. Это война ничего хорошего не солит. Один епископ, мой старый друг, который спас меня в 1916-м, предоставив убежище в церкви. Это он по моей просьбе встретил тебя в церкви Св. Антония. Зачем? Мы, с товарищами, за которыми вы так заботились, написали письма в церквях, где иммигрантом предоставляли убежище, несмотря на запреты и угрозы власти, но религия — это слишком огромная и главное, Вековая сила! Советую тебе бежать в ту маленькую церковь, что находится чуть дальше от твоего местожительства. Твои друзья и сокурсники тоже должны быть в безопасности!

С уважением — Родриго Гвидиче!

Я медленно положил бумагу на стол, и схватил голову руками. У меня было много вопросов: Как меня нашли? Откуда у церкви такая огромное влияние? И почему она не может остановить эту войну? Разве она сама не поддерживает нынешний режим?

Я сделал глубокий вдох. Нужно попить воды. Я подошёл к раковине, взял кружку и включил кран. Налив полный стакан, я выпил его всю за один залп. Сев обратно я стал размышлять куда мне идти. Раз уж меня нашла церковь, значит найдёт и правительство. Придётся бодаться в ту церковь, о которой и говорил Родриго. Мои размышления прервал стук двери. Снова. Да сколько можно?! Опять письмо?

Я встал, и подошёл к двери. Так, стоп. А что если это они? Что если они шли по следам курьера, а тот этого даже не заметил? Из двери снова постучали, на этот раз более жёстко. Я очень тихо начал идти назад, к окну. Пригнувшись за столом, я посмотрел на окно: холодная и ночная зима. Я тихо подошёл к окну, и чуть вскрикнул. — Там стояли два молодых солдат итальянской формы. Я старался не издавать звука, пока отходил от окна. Открыв ящичек под столом, я достал старый, отцовский пистолет семнадцатого года. Зарядил четыре старых пуль. В это время, в дверь уже начали бить. Я услышал своё имя, сказали что я должен немедленно пройти с ними. Я был точно уверен, что там больше одного человека. Если их всего четверо, то у меня есть шанс уйти отсюда, и бежать в церковь!

Но! Тогда мне придётся застрелить их всех, дабы за мной не было хвоста... А что если они уже накрыли ту церковь? Что если они узнали про Родриго, или ещё хуже, — заставили его написать мне письмо, дабы найти меня! А что если такое могли прокрутить и с остальными?! А что если...

Мой поток переживаний прервал звук, будто дверь начинают выбивать. Да и сзади, у окна я начинаю слышать как они суетились. Снова грохот, дверь уже вот-вот выбьют. Я встал к стене, дабы держать перед глазами проход и стену. Последний грохот, дверь сломали, окно разбилось на осколки и из него вылетел камень. Я слышу стук сапог, с каждым разом усилившиеся. Я понял, что выбора нет.

***

Имя: Алонзо

Фамилия: Грассо

Возраст: 18 лет.

Пол: Мужской

Должность: Студент медицинского колледжа

Мать: Луиза Бруно – официантка. Умерла в 1936 году.

Отец: Коррадо Романо – ветеран первой мировой войны. Умер в 1924 году.

Состояния: Умер.

Причина смерти: Самоубийства.

Один день из жизни Патрика Мартена

Под гнётом ярких факелов, что палят наши силы, нашу технику; что под градом неописуемо мне германской силы, — сидим в окопах, пока товарищи соизволят и дальше держать оборону, тем временем, давая время отдышаться нам, и командиру нашему составить план, по продвижению вперёд, в Лотарингию! Некогда бывшая земля Франции.

- Патрик! - крикнул мне товарищ - Нашел время, для этой писанины! Бери гребанную гранату!

Захлопнув дневник, я закинул ручку в грудной карман военной формы, а книжку спрятал в сумке. Из пояса достал гранату, выглянул из окопа и со всей силы бросил прямо под надвигающий танк. И лёг на живот, прямо по сухой, откопанной почве.

Помню, как ещё в средней школе, проходили лекцию по французской революции, учительницы по истории Селин Фреэль. О том, как была несправедлива старая, аристократическая бюрократия. Где почти вся элита купалась в том, что пòтом и кровью добывали наши предки. История показывает, что именно после больших бедствий, приходят величайшие открытия: географические, технические, да каких только нет!

Боннапарт не прославился бы, не воспользовавшись он революцией страны! Александр Суворов участвовал во многих битвах! Но его швейцарский поход стал для него Эпопеей! Если бы он прислушался к зову родственников о том, что нечего ему делать в армии, то кто знает чем бы закончилась семилетняя война, или турецкая война.

Раздался взрыв, раздробленный танк больше не мог двигаться; лишь перед взрывом он пустил последнюю обойму, она попала прямо по нашему(плохо вооруженному) баррикаду. Отлетев и упав на мокрую стопку камней и булыжников, моя рука была оторвана.

***

Что вы можете знать о воинской доблести? Наш командир и наставник, однажды задал нам такой вопрос. Сотни историй и былых легенд о некогда великих личностей, что несла на себе мать земля.

Македонский, Спартак, Цезарь, Мусаси, Хагакурэ, Суворов... Ну и куда же без нашего великого национального лидера и Полководца с большой буквы — Наполеона!

Но сколько бы не была богата благородными душами наш мир; мы бы никогда не услышали бы зовы подвигов и крики победителей, если бы не расплата миллионами безвинных и пару винных мракобесов, стертами в порошок и выженны до тла.

Бесконечно кровавый водоворот страстей, интриг, и что самое важное – жертв. За всю историю, всегда находились во власти те, кто без труда способен вырвать глодку любому, в первую очередь, родной души.

Поток моих мыслей прервал топот врачевателей, рычания обезумевших юношей с фронта, и плаксивые визги мальчишек. Открыв глаза, я обнаружил себя прикованным к кровати, было очень холодно, одежду мою сняли и отправили в стирку.

Среди этой суматохи, меня заметили двое не высокие седые старики, они подошли к ещё одному врачу, на вид ему был под тридцать пять, не меньше. Круглые тёмные глаза, с ухоженной шевелюрой, что не скажешь о его усах. Он посмотрел в мою сторону, и подбежал ко мне.

- Патрик Мартен - поприветствовал он меня, - как вы себя чувствуете? Есть звон в ушах? Вы меня слышите?

- Да.. Да слышу. - я ещё до конца не пришёл в себя. - Есть что там из газет?

- Боюсь сейчас не лучшее время для этого, - начал он. - Но не беспокойтесь, ваши коллеги живы, и находятся в соседних палатах.

- ...Ясно - я вздохнул - Когда закончится этот, как там его... Обезболивающие?

- Эффект закончился ещё как пятнадцать минут назад. - поправив очки, он посмотрел на настенные часы.

- Просто я не чувствую ни пальцев, ни вообще... - я прервался, когда увидел его раскрытый рот. Он быстрым шагом подошёл к остальной свите в белых одеяниях. Те подошли с ним к моей каюте.

- Вы только держитесь. - два человека расстегнули в кровати ленты, и помогли мне приподняться.

Усевшись по удобнее, я вытянул вверх руки, и почувствовал только правую пару пальцев. Опустив руки, мои глаза не могли в это поверить. Поверить в то, что я, человек, который всю свою жизнь, считался левшой, потерял именно ту руку, который мне приходилось выживать свои двадцать лет жизни.

***

Товарищи по оружию проводили меня до дома, я бы пригласил их к чаю, но я был слишком подавлен. В гневе, я бросил банку оливок об стену, та упала не разбившись. Это меня ещё больше взбесило: пнул её куда подальше, орал от ярости, смешанной с отчаянием, и желанием выплакать как можно больше слез. Я даже банально не мог есть! Не могу писать! Не могу даже читать! От бессилия, я упал на пол и не сдерживал своего порыва.

С трудом, но всё-таки сняв штаны, я кинул одежду на кровать, и отправился в уборную. И что же мне делать? Семьи нет. Жены нет. Ничего нет. Только какая-то сранная бумажка о компенсации за отсёканную руку! Грёбанную руку!

Я бил по стене, топал ножками, разбрасывался всем что есть в этом треклятом доме. Я даже не мог нормально одеться! Мне с огромнейшим трудом пришлось снять ту форму! Будь она проклятая! Да чтоб ты сгорела тварь с этим местом! С этой гребанной Державой!

Бегая по всей комнате, я обратил внимание на свою военную форму, подбежав к ней, достал из карманов маленький, складной нож. И тут же выбросил её куда подальше. Я даже не мог нормально выпялиться к чёртовой материи!

Тут меня осенило, я же могу просто взять и перерезать себе горло! Просто ударить по сонной артерии и всё. Как говорят немцы – Капут. Подойдя, я поднял нож обратно, и... Кинул на кровать. Успокоившись, сел на стул и обдумывал как жить дальше.

Мои размышления прервал стук курьера, крича о том, что принес вечерние новости. Тяжелый выдох. Встал с кровати, поднял пальцами ног штанину, и кинул к остальному мусору.

Отворить эту несчастную дверь тоже было подвигом, — одной рукой я чёрта с два потяну на себя дверь, и замок мне не открыть. Нервно пнул ногой в дверь, и попросил паренька (это был юноша, на вид лет пятнадцать), засунуть письмо под дверь.

А что, если бы он бы привёз мне посылку? – Думал я, пока поднимал конверт с пола. Пошел в свою спальню, сел перед окном, что висела возле стула, рядом с кроватью. Открыл зубами конверт, и ими же достал бумажку. Скомкал конверт и кинул мимо ближайшего ведра для мусора.

Я посмотрел на само письмо: почерк довольно красивый, но было видно как его исписали в спешке.

"Уважаемый Патрик Марен, власти Французского государства искренне благодарят вас за ваши заслуги перед Отечеством! За вашу доблесть и мужества, которую вы продемонстрировали на поле боя. Вы, как и ваши товарищи и соотечественники, будете вознаграждены медалью за мужества! А также, вам была поручена пожизненная государственная пенсия.

К последним новостям: Государство Французское освободила прежне утерянные земли из германских, острых, орлиных когтях. Эта, бесспорно, ужасная, и, в то же время, неизбежная война, наконец завершилась в пользу Франции и её союзников! Германия лишилась всех своих колоний. Ровно, как и потеряла часть своих территорий, и обзавелась "Польским коридором". Т.е Польша разделяет Кёнигсберг, со всей остальной Германией. Такие государства, как Российская империя, Австро-венгрия и империя Османов, были неизбежно поглощены войной. Большевики - коммунисты захватили власть, а что случилось с Императором, Николаем II пока неизвестно.

На этом новости пока заканчиваются. Для того чтобы вы, получили заслуженный почёт и статус, должны быть на месте, в..."

Я скомкал одной рукой письмо, и бросил через открытое окно. Ну спасибо. Я тут руку потерял, и как назло левую! Скоты вы все грёбанные! Сукины дети! Городишко они не поделили, – а мне теперь подыхать из-за них от голода!... Хотя бы опечатку ручкой исправили бы!

А ведь я действительно, ещё с детских лет мечтал стать тем, кто будет примером для гордости, и кого запомнят на века! А уж как во мне проснулся та самая, ещё не забытая, юношеская жажда подвигов, завоеваний, статуса, когда пришла повестка о призыве в армию.

И вот теперь, я, несчастный калека, живу один в треклятой коммуне, без единого франка в кармане. Озлобленный, обиженный, несчастный я, – достал из шкафа старые отцовские мундиры. В письме говорилось, что меня приглашают в вечерний ужин Собора Парижской Богоматери.

Кое-как напялил штаны с ремнями, на что ушло у меня (судя по улице на окне) целых полчаса. С майкой и прочей верхней одежде было легче. С пуговицами правда были проблемы, поэтому на выходе, я попросил милую соседку застегнуть их. Было очень стыдно. Я вышел на площадь; мундиры были слегка великоваты для меня. Отец был довольно крупным мужчиной. Я же, рос среднего роста, и телосложение было чуть рельефной.

А вот и он – Нотр-Дам-де-Пари. Две крупных башен, меж которых висел центральный витраж. Жители толпами пробирались в это архитектурное искусство. Но сегодня был особенный вечер. Сегодня будут праздновать победу после Мировой войны. Так её назвали. Когда я встал в очередь, многие люди смотрели на меня, словно своими глазами увидели снизошедшего апостола. Понятное дело: военные мундиры, оторванная рука, и ветераны войны главные именинники этого вечера.

Очередь передо мной разошлась, будто впервые увидев знаменитого актёра, или художника, писателя наяву. Я потянул за конец фуражки, дабы не показывать своего смущения, и встал за остальными ветеранами. Кто-то был старше, кто-то младше, кто-то даже походил на ровесника. Во общем, – люди разных сортов.

Осталась только юная дева на каблуках, в камуфляже. Короткие карие волосы, чёрные жемчужины на место очи, да бесцветные маленькие губы. Мужчина, что впускал людей по списку грубо прокашлял в кулак, от чего я вышел из транса. Девушка уже зашла за ворота обители.

- Патрик Мартен - опомнившись, я подошёл к нему на один шаг вперёд. Он суетливо рассматривал, листая журнал. Он посмотрел на меня, затем снова на журнал.

- .. А.. Ага! Простите меня, великодушный. - обратился он - Вы Патрик Жозеф Марен Фавье?

- Простите? - Я ели сдержался чтобы не устроить здесь скандал. Я тут видетели руку потерял, чтобы предки такого олуха как ты, который даже никогда и лопаты не брал в руки, что уж там об окопах говорить, прокормили. Да ты наверно даже картошку сам не чистил никогда! Стоит тут восемьдисятиметровый тюлень, избежавший справки о призыве на фронт.

- Нет. - холодно ответил я. - Меня зовут – Патрик Мартен Маре. Проверьте ещё раз.

Он спешно проверял книгу. Листал страницы одну за другой. Проверил ещё раз. Я уж хотел попросить самому найти своё имя, но не успел я и вмешаться как он сообщил мне:

- Извините меня, - выглядел он прискорбным. - Но боюсь, что мне нужно кое-что доложить.

Вы что, издеваетесь надо мной? То есть, прислать мне чёртовую открытку вы додумались, а вот внести мои грёбанные именные, ума не хватило?

- У вас есть при себе приглашение? - спросил он. - Если да, будьте, пожалуйста, любезны мне её одолжить, и мы со всем разберёмся.

Молча, я достал приглашение из кармана, и передал ему из рук в руки. Он, словно гепард, угнался внутрь разгребать эту срань. Сзади уже начались сплетни о том, как они могли забыть про меня. Этого мне ещё не хватало. Я щурил глаза, дабы не заплакать и удержать хоть какой-то остаток моей гордости. Чтобы отвлечься, стал вспоминать про свой дневник. Его нужно будет обязательно дописать. А потом издать его в какой-нибудь газете, а может и в издательстве как мемуары.

Раздражение, горе, несчастье, всё это сменилось болью, гневом, и обидой. Ужасной, знакомую каждому ребёнку обиду на несправедливость. Потеря левой руки, – уже перечёркивает какую - либо карьеру писателя. Кто знает сколько будет потрачено времени на то, чтобы приспособиться к "Праворукому миру".

Господа из очереди заметили, что юноши уже нет довольно-таки давно. Трудно не согласиться с этим. Я огляделся: на площади были только стражи порядка, которые следили, чтобы ни один человек, не прошел без очереди и проверки. Я сделал шаг вперёд, и обратился к тому, кто стоял по левой стороне.

- Извините. - он повернул своё лицо в мою сторону. После чего, маршем подошёл ко мне. - Вы не могли бы узнать, где тот мужчина, что принимал гостей. Мы стоим здесь уже какое-то время на холоде.

Неожиданно для меня, я почувствовал уверенность, и ровный тон голоса. Возможно, из-за участия в войне, у меня возникло то чувство, при котором кажется, будто мне все должны. Не могу согласиться с этим выводом. Хотя... Должно же быть хоть какое-то уважение к ветерану войны. Человеку, что отдал всего себя, ради того, чтобы вся страна могла жить и завтрашним днём!

- Тем более, - продолжил я - Здесь стоят, достаточно, образованные, и уважаемые люди. Прошу, пусть тот молодой человек уже разберётся с этой помехой.

Стражник чуть не открыл было рот от такой наглости. Но зная каких людей заставляют ждать на улице, пока внутри башни пируют и проводят трапезу в тепле, он кивнул, и помчался к администрации, что организовала это мероприятие.

Прошла минута, две, три, четыре... Не ну это просто поразительно! Толпа была в недоумении, кто-то начал выкрикивать ругань, какие-то женщины начали ругать правительство, за неуважение к ветеранам, это подхватили и остальные. Стражники принялись успокаивать народ, говоря, что скоро во всём разберутся.

Пока велась вся эта суматоха, я старался незаметно обойти лицо здания, слившись с толпой, и направиться по правую сторону дворца. Стражники спустились со скамьи, и пытаются угомонить людей речами. Быстрым шагом, я дошёл до тени от башен. Мной двигал простой интерес того, почему так долго, и какие чудеса скрывает за собой сей дворец?

Из витрины шёл прекрасный запах деликатес кулинарского искусства! Салаты из овощей, варёных яиц и оливкового масла. Говядина. Улитки по бургундски... Присутствовали сами жители города, священники, высшие должностные лица, люди в мундирах...

Тут я заметил того парнишку, что погнался по моему поручению. Разговаривает о чём-то с людьми, одетыми в деловых одеждах... Похожи на организаторов праздника! Один вытерил лоб, другой прикрыл лицо рукой, третий держал моё приглашение в руках и... кажется ругался.

Все стояли на противоположном конце. Над ними окно была открыта, и дул лёгкий ветер. Я обошёл бегом ещё раз эту громадину, споткнулся об какую-то банку, махая рукой я упал на асфальт. Не торопясь, встал оперевшись на одну руку. Почувствовал, как из носа течёт какая-то смесь. Вытерев, увидел что из носа у меня идёт кровь. Собрал кулак, и пнул железяку куда подальше.

Дойдя до распахнутой витрины, я спрятался с боку, и старался прислушаться к разговору, не упустив ни единой мысли. Странно, я-то думал что на улице будет море народу. Так-то людишки как гуляли по улицам Парижа, так и сейчас гуляют, просто чуть побольше да и то, многие кто успел зарегистрироваться, уже давно внутри.

- Это же просто какой-то ужас! - промолвил тот, в чьих руках моя открытка. - Как... Как вы могли забыть о нём?! Ладно бы просто пригласили бы на вечер, но господа, мы же обещали выдать всем военным ордена и награды!

- Успокойтесь, Люсьен. - сказал один из организаторов, взявший того за плечи. - Я понимаю ваше волнение. Однако, почему бы нам просто не потянуть время, а мы напишем письмо о том, чтобы нам принесли дополнительные медали и плату, за службу?

- И сколько это займет? - спросил другой. - Мы, конечно можем продолжить праздник на час ещё так... Четыре. Если конечно не закончатся провизия раньше времени.

- О Боже... - Люсьен опустил глаза на записку. - Если бы только доставщик не перепутал адрес...

Я напрягся. Что значит перепутал адрес?

- Надо было полностью написать его именные - добавил Люсьен. - Из-за этого он наткнулся на какого-то однофамильца!

- Ладно вам, Люсьен. - Жорж тронул его дружески за плечо, забрав записку. - Думаю мы сможем что-то с этим сделать. Я пойду и найму посыльного, о том, что нам необходимы дополнительные награды.

- Желательно передать это во множественном числе, Жорж! - сказал Ивон. - Кто знает, сколько там ещё бедолаг помимо этого Мартена!

Жёсткий удар об твёрдую поверхность земли пронёсся за окном, аж до Центра Зала злополучного праздника. Люд светских лиц умолк, оркестр замер. Все, троя, подбежали к окну, а за ними толпа слуг; гости же стояли ошарашенные, и лишь юноши, да военные, осмелились приблизиться к распахнутой витрине.

Разбившееся об асфальт мужчина, чьи ноги дёргались в судорожных конвульсиях, держался единственной рукой за левую часть торса. Передний лоб разбился об асфальт, покрывая алой краской тротуар.

Турнир Нанкин

Вечером, двадцать третьего декабря, тысячи девятьсот тридцать седьмого года, был поставлен новый рекорд на казнь китайских партизанов. Кацу Судзуки, первый сын семьи Судзуки, поставил рекорд в девяносто четыре головы за один час! За первое место он будет награждён не только соответственной наградой, но и государственной премии для его семьи. Второе место занял Кеиджи Ито, обезглавив шестьдесят девять китайцев! Он получает серебро, а также статуэтку Будды, и право на ночь с любой китаянкой. И наконец, – третье место, занимает, Исаму Като, его рекорд составляет всего сорок пять голов за час! Он получает бронзу... Но при этом, право на сожжение первых двадцать, китайских женщин!

Эта, газетная вывеска, печаталась на первых страницах прессы. Меня тут же начали уважать на службе. При моем появлении, дружина кланялась, и при виде старшины, мы проявляли взаимность. Всё, как и должно быть.

Как только я зашёл в каюту нашего отряда, – триста двадцать первого батальона, Иоши, сослуживец, – вскочил с кровати, и поклонился.

- Кацу Судзуки! - обратился он. - Благодарю за то, что имею честь состоять с вами в одном отряде! А также, имею честь знать вас, как своего дорого друга детства, и товарища по оружию. Надеюсь вы оцените меня также, как и я вас!

Иоши Хагакурэ, был из той же деревни, что и я. Наши семьи, – признанные аристократы, и потомки самураев, заключили брак между собой, скрестив узы моей, горячо любимой старшей сестры, из клана Судзуки. И его брата, из клана Хагакурэ. Благодаря этому браку, мы смогли не только укрепить нашу автономию, но и доходы от крестьян, и прочих ресурсов.

- Благодарю. - ответил холодным тоном, я присел за маленький столик, и обращаюсь к Хагакурэ не оборачиваясь. - Подай мне стряпню, что прислали мои родители.

- Да, господин. - ответил он, не поднимая головы.

Так уж было заведено: к старшим, и к людям, что выделялись своим рвением отдать жизнь за своего императора, и любым способом выполнить абсалютно любой приказ, обращались как повелевает его новообретенный статус. Ради такой роскоши, мне пришлось изрядно попотеть; девяносто четыре – цифра не маленькое...

Но, не идеальное.

Родители, увидев мой результат, настрочили мне сообщение, которое шло недели две. По почерку, и стилю иероглиф, я прикинул что, его написал наш слуга Хиро Исикава, помню он был чуть старше сорока... В письме говорилось, что отец хоть и удовлетворён моим результатом на службе у его величества, но ожидал, и будет ожидать от меня ещё большего усердия, и желательно с округленными данными. О матери говорится, что она гордится мной, и желает мне ещё большего счастья, благополучия, ну и конечно же держать флажку победителя и в дальнейшем.

Затем, там была открытка от моего опекуна и наставника, – Мэзэто Морита, что по приказу моей семьи, обязан был воспитать из меня следующего наследника семьи Судзуки. Он поздравил меня, и сообщил, что, когда вернусь с фронта, то нам придётся поработать над моими навыками. Девяносто четыре – всё-таки не округленное число.

Вкусовые рецепторы подсказывали мне, что эту гречневую лапшу, приготовила моя матушка. Обычно нам готовят слуги, домохозяйки. Матушка, обычно, докладывает кухарке, что именно подать на трапезу, в особенности, если нужно было проявить свою вежливость, перед гостями. В редких случаях, мы могли предоставить им право самим решить что нам приготовить. Бабушка с дедушкой, как-то раз, заметили это. Они были в ярости, и сделали жёсткий выговор, в первую очередь моему отцу, как сыну и наследнику. Старая закалка внушала им, что если мы будем давать, хоть какую-нибудь, ничтожную волю своим слугам, то это обернётся неповиновением, ленью, и всячески заденет их дисциплину.

Отобедав, столь прекрасное блюдо, он собрал в тарелку палочки для принятия еды, и убрал за мной.

- Оставь их, где-нибудь. Потом, помоешь. - он поставил их в угол стола, и встал рядом, ждя моего следующего указания.

- Чем вам ещё услужить, Кацу Судзуки? - вопрос был задан прямо, без малейшего стеснения.

Иоши Хагакурэ... Ты же, тоже, из потомственной семьи самураев, как и я. Но ты даже не поучаствовал в турнире. Можно только представить, какой стыд твоя семья испытала, когда узнала, что ты, не то, чтобы занял первые места, нет, – Ты даже не участвовал в ней! Мало того, что ты, опозорил их своей трусостью, так ты ещё, и при этом, без разрезанного кишечника, ходить смеешь!

- Как поживает твоя семья, Хагакурэ? - спокойно спросил я.

- ... В добром здравии, Кацу Судзуки. - он слегка удивился моему вопросу. - Мой брат счастлив, в браке, с вашей сестрой, Камико Судзуки. И надеюсь, что, она тоже, счастлива с не разрывными с ним, узами.

- О, поверь мне, Иоши, – она так счастлива с твоим братом, что даже не написала мне.

Он вздрогнул, выпученные глаза от смеси шока со страхом, и ноткой жалости, смотрели на меня, с мольбой.

- ... Господин.. - вымолил он, проглотив ком во рту. - Я... Думаю, что, ваша дорогая сестра, очень занятой человек, как самый старший ребёнок, в вашей семье, и как жена. И сейчас, не может ответить на ваше письмо.

Иоши замолк, ожидая моего ответа, от своего друга, который, скрестив руки, испепеляя взглядом стену, обдумывал желание выльеть на него таз с кипятком. В этот момент, к нам зашли другие члены нашего корпуса. Я, встал со стула, и мы, с другом поклонились, как подобает отпрыскам, из самураевского дома. Они, ответили нам, тем же. Меня поздравляли с победой, и встав в строй, каждый, по одному, выходил вперёд, и демонстрировал мне, свой подарок... До того как выиграл турнир в Нанкине, ко мне, итак, относились с уважением. Лишь, равные мне, воины и потомки самураевского клана, имели права разговаривать со мной, даже если, мне было не до этого. А теперь, даже такие же, дворяне, как Иоши, Кеиджи, Исаму, Нобу... Даже они, не смеют не оказывать мне, стоящего уважения.

По моей просьбе, они взяли на себя ответственность, упаковать свои дары, и отправить их по почте, в мои имения. Рассевшись, каждый обсуждал что-то своё, кто-то, о скорой женитьбе... Кто-то, был в предвкушении последующей службы... Кто-то, даже хотел поучаствовать в турнире Нанкине, в следующим году...

Упёршись взором в пустоту, опираясь локтем, колен, скрестил пальцы в замок, я погрузился, в пучину эйфории: свежие, чёрные локоны моей сестры, окутанные запахом медового оттенка. Благодаря урокам кулинарии, она могла испечь безупречные, картофельные оладьи, по немецкому образцу. Благодаря сотрудничеству с Рейхом, у нас появились, образцы немецкой кулинарии. По началу, моего счастья, за Камику, не было конца, когда пришло известие о точной дате её бракосочетания. Мы, с Иоши, были хорошими друзьями, шли в одну школу, и были вместе, до сегодняшнего дня. Моё эго, была доверху заполнена гордостью, за то, что имею честь, быть с ним, и семьёй Хагакурэ, в родстве. Повестка о грядущей войне, внушило нам о чудесной возможности, проявить свои навыки, заложенные в нашу кровь, от предков. Постепенно, мой ранг, как солдата, и отпрыска последователей Бусидо, рос, одерживая одну победу, за другой. Однако, несмотря на первые, удачные шаги Иоши, в том же направлении...

- Иоши Хагакурэ, – ступни армейских берцов, ударялись, по паркетному полу. Командир батальона, расхаживал вдоль и поперёк, перед провинившимся солдатом, листая перед своим носом бумаги, перебирая, все его военные преступления. - ... Вы покинули поле боя, бросив своих товарищей, вместо того, чтобы встретить свою благородную смерть, вместе с ними!

Пару секунд, он просто, стоял, перед бюро. Пока, мужчина, сверлил его взглядом, явно, ожидая ответа.

В это время, я ожидал за дверью, когда придёт мой черёд предстать перед командиром... Конечно же, за свои заслуги, и верное служение Императору. Честно сказать... Для меня, дезертирство благородной крови, и потомственного самурая, стала полной неожиданностью.

Дверь, ведущая в кабинет, легонько приоткрылась. Услышав, как Иоши мямлил оправдания о своём позоре, поклявшись, что такого более не произойдёт.

- Я... беру на себя полную ответственность... - бедный, напуганный мальчик, держался через силу, чтобы не отвести взгляд, от нависшего над ним командира, смотревшего на него, как на добычу.

- Помимо того, – он приблизился к нему на один шаг, от чего, у Иоши сошёл пот, со лба. - Что вы, соизволили, сбежать с поле боя! Мы получили донесение, о том, что вы, Иоши Хагакуре, – он подошёл на ещё один шаг, из-за чего, мой приятель отступился назад, а голос командира, стал чуть громче. - Что, до того, как вы удрали, вы тащили на себе сослуживца. И в попытках показать всему взору вашим многоуважаемым предкам, свой позор, – просто бросили его, на произвол судьбы, этим, варварски племенным псам!

Не выдержав давления, Иоши бросился на ноги, к командиру, умоляя того, не рассказывать об этом, ни Генштабу, ни тем более, его отцу. Это был полный конец. У такого щенка, как он, ещё могла бы быть, возможность, уйти, в мир иной, смоя с себя, весь тот позор, что он оставил, своим предкам. Офицер, смотрел на это жалкое зрелище, чуть ли не с жалостью, в вперемешку с брезгливостью.

Не свойственная, предкам Хагакурэ, трусость, малодушие, предательство своих товарищей, полностью высвободилась, из плесной души Иоши. Главы Генштаба, ссылаясь, на, его благородное происхождение, предоставили ему, совершить сэппуку, вместо дальнейшей службы. Но, его отец, имел связи в правительстве, и довольно быстро замял это дело. Об этом, было решено держать в тайне... Но, разумеется, для меня, как его друга, который видел, и слышал, все его перепалки, эта тайна не укрылась. С тех пор, я потерял всяческое, к нему, уважение.

Что касается, его старшего брата, то, говорят он служил в четыреста восьмом батальоне. Пока, его родители не замолвили за него, словечко. Его отпустили на пенсию, через неделю, была сыграна свадьба. Однако, даже, если его брат, и заслужил свои заслуги, то ты, мой дорогой Иоши, – заслуживаешь лишь глубокого презрения, за позор, которым ты наградил, весь, свой род.

Развея свои мысли прочь, я огляделся: Иоши сидел на кровати, вместе с двумя армейцами, болтая о чём-то, несуразном. Встал с кровати, и подошёл, к выходу из нашего корпуса. Рядом, чуть снизу, висел переключатель. Я нажал его, и свет в комнате потускнел.

- А... А где... - Иоши не успел задать вопрос, как те же армейцы, схватили его, повалили на пол, и скрутили руки.

Присутствующие, спокойно собрались перед ним. Я проверил, заперта ли дверь, пока один из них, доставал штук, четыре носовых платков. Намочив их водой, из-под раковины, он заткнул ими рот Хагакурэ.

Наконец, и я, присоединился к остальным. Иоши брыкался, пытался высвободиться, лягать... Это было четно. Его держали на крепко, а он всё не унимался. Успокоился он, только когда заметил меня, правда, при тусклом свете, он не мог увидеть моё лицо. Благо, я всё вижу.

- Иоши Хагакурэ, – не буду скрывать, видеть его выражения лица, налитого до краёв, отчаянием, мольбой, и разъяснениями, прекрасно подходили к его тусклой физиономии. - Как ты можешь знать, – я, как истинный потомок рода самураев, должен подавать пример, для наших соотечественников.

Ему только и оставалось, что недоуменно хлопать глазами.

- Такая же, ответственность, лежала, когда-то, и на тебе, Иоши. - я развёл руками, продолжая свою речь. - И, как достойный пример для подражания, я, ну никак, не мог закрыть глаза, на твою трусость, инфантильность, ребячество... Что заставила меня, поведать всем, нашим братьям, о твоём позоре.

Он с ужасом, оглядывал насмешливые морды. Оскалы, не ухоженных зубов, издавали пронизывающий хохот. Я отходил назад. Они же, сняли с него верхнюю часть одежды. Кто-то достал верёвку. Пару ребят, удерживали его, в то время, как его руки, завязывали за голову, намертво, к верхнему ярусу кровати.

***

Через год, северная армия Японии, планировала совершить поход на юг. Тем самым, связать центральный Китай, с северным. Мы были воодушевлены стремлением наших братьев с севера. Настолько, что, даже из нашего лагеря, выступали добровольцы, желающие отправится на северный фронт. Нашему корпусу, был отдан приказ, организовать в честь этого, праздничный стол к возможной дате окончания похода. Меня, Кеиджи, Исаму... и прочих, отправили на северный фронт, где нас назначили в пятую дивизию, под командованием Сэйсиро Итагаки. Хагакурэ не отозвался на фронт. Память о своём позоре, будет храниться в его следах на теле, от потушенных сигарет, на долгие годы.

Сэйсиро Итагаки призвал шесть десят тысяч войск, для операции, по воссоединению наших новых земель. Наша родословная честь, обязывала нас, встать в первых рядах. Так, мы должны были вести за собою воинов, по нанесённым на карте маршрутам. Господин Итагаки, отдал чёткий приказ, о начале наступления. Воодушевленные нашим порывам, остальная армия, яростно последовала вслед.

Так, мы одерживали одну победу, за другой. Отстреливая одного за другим, идя первым, прямиком на этих орков, я внушил солдатом уверенность, и веру в наше происхождение. Моё стремление, родство с самураями древности, боевые заслуги, заставило их относится ко мне с уважением. Когда они обращались ко мне, они должны были поклонится мне, вплоть, до касания земли лбом. Если это конечно, позволяли внешние обстоятельства.

Вскоре, дивизии Китая, отступили, и мы встретились у ворот к Сюйчжоу. Там находился штаб пятого, военного района Национально-революционной армии Китая. Однако, Сэйсиро Итагаки отдал приказ двигаться на Тайэрчжуан, к югу отсюда. Он был на восточном берегу китайского канала. Дойдя, мы столкнулись с этими варварами, и уже были готовы перебить всех до последнего. Всё шло прекрасно, стоило только переступить порог, как мы будем уже в самом Сюйчжоу. С боеприпасами, ресурсами, и техникой, у нас было на голову лучше, чем у них. Не успели мы, отпраздновать, и выйти из укрытий, направляясь к городу, как напор китайцев увеличился, в два, а то, и в три-четыре раза!

Я еле как, успевал перезаряжать своё ружьё. Трупов было, что вагоны вози, а их не то, что меньше, казалось, они размножаются пачками, ‐ убей одного, а на его месте десять! Какой-то парень, начал реветь, что у него не хватает патронов. Другой, что за нами, кричал, что снарядов всё меньше и меньше. У Кеиджи закончились патроны, как и у ещё более пяти человек... Он достал, из-под нагрудника, гранату, и кинув на врагов, бросился на землю, прикрыв свой тыл головы. Остальные товарищи последовали его примеру. Серия взрывов унёс, – на мой взгляд - как минимум, сотни душ! Но на их месте, возникали другие солдаты, не менее, а то и более прежних.

У нас не хватало достаточного вооружения. Господин Итагаки, решил оставить половину военных припасов в лагере. Наша артиллерия, превосходили ресурсы Китая по всем параметрам. Так почему же, мы позволяем им, идти против нас и дальше?

Было принято решение начать отступление. Шипя сквозь зубы, мы с Кеиджи, (и всей остальной дивизией), повернули назад. Но тут, в спину наших войск, полетел град холодных пуль. Ошарашенный, я стоял, среди затопленных кровью людей, слабо отличающий, серые тряпки, от белой. И не мог поверить: как они посмели, восстать против нас? Как они посмели, идти против нас!... И как, они смогли, взять нас в кольцо?

Пришлось перегруппироваться, чтобы отбить их, с двух сторон. Но это было бессмысленно! У нас закончились боеприпасы. Китайцы подходили всё ближе, замыкая нас, в узкий круг. Единственное, что остаётся сделать, в таких ситуациях, это забрать с собой, врагов Японии и императорской династии, скольких только возможно. Так учили нас. Учили наших предков. Так выживала Япония.

У меня оставалась, ещё две гранаты, на нагруднике. Я достал одну, и моему примеру последовали остальные. Другие, отстреливались всем, что у них ещё осталось. Кеиджи, стоял в ступоре, разглядывая гранату, в моей руке, отсутствующим взглядом.

- А ну проснись! - прокричал Исаму, стоявший вплотную к уху. - Соберись! Во имя императора!

Вернувшись в реальность, он достал свою последнюю гранату. То же самое сделал и Исаму. Мы должны были, добежать до китайских войск, и подорвать себя, с теми, кого только достанет взрыв.

- Давайте так, – прокричал я, сквозь вой артиллерийского побоища. - Вы, движетесь, в сторону армии Китая! Я, – иду прямо на партизанов!

Кивнув, они умчались, к китайской армии. Увидев их, японцы прекратили огонь, они недоумевали, что сейчас происходит. Китайцы, были шокированы не меньше, но им было велено, взять этих двух на прицел. Кеиджи с Исаму остановились, держа руки вверх, перед собой.

- Мы сдаёмся. - Предложение Исамы, проговаривались, чересчур быстро. - Мы можем сообщить вам, о последующих, наступлениях армии.

Исаму пытался отвлечь их, пока тем временем, Кеиджи не подбежал к китайцам вплотную. Они не успели среагировать, как он выдернул пальцем другой руки, спусковое кольцо. Исаму не терял времени, и тоже активировал свою гранату. Двойной взрыв был чудовищный, и оглушил что китайцев, что японцев, находившиеся на безопасном расстоянии. Воодушевленные, их "героической" смертью, солдаты отбросили оружия, и были уже готовы сами набросится, на сбитых, потерявших бдительность, китайцев.

Воспользовавшись этим, я кинул гранату на ближайших партизанов, и бросился на землю. Взрыв. Не теряя времени, я поднялся, и рвал что есть сил. Мчась, на ближайшие, разрушенные в дребезги, здания. План был в том, чтобы отвлечь противников, прикрыться товарищами, и смыться в какой-нибудь домик. Не далеко, отсюда, была деревня. Туда мне и нужно.

***

Село было уже заброшенным. Всех эвакуировали, а мужчины присоединились к освободительным движениям. Вся трава и зелена с сеном, сгорели, после нашей атаки. Всё разграблено. От жилищ остались лишь обломки, сгоревшие строения, да воздушный порох и пепел, вперемешку с прахом.

Я скитался, среди этого барахла, не забывая оглядываться. Рано или поздно, заметят, и моё отсутствие. Буду надеяться, что из кучки трупов, будет очень сложно, кого-то опознать. Я остановился, у небольшого домика. На вид, вроде бы крепкий, да только трещины, и дверь выбита на пол. Зашёл, поднял эту древесину. Пытался ею, как-то, закрыть проход, но не получалось. Решил просто бросить её на улицу.

Внутри была комната, с опрокинутым столом, разбившей посудой на полу, со скатертью. Открытыми настежь, опустошённые шкафы и ящеки. Я зашёл в другую комнату, за стеной: кровать свалилась боком, из-за отсутствия правой, передней ноги. Подушка выброшена на другой конец комнаты. Матрас лежал на полу, и был весь изрезан, будто они пытались найти что-то внутри неё. Вздох. Делать нечего. Придётся спать на полу. Подобрал всевозможные скатерти, одеяла, и подушки. Самую чистую скатерть, поправил на полу, и покрыл сверху одеялом, положил подушку, я погрузился на неё, обдумывая свои дальнейшие действия:

Будут ли они обыскивать эту заброшенную деревню? Если выживут, – скорее всего, учитывая, восстания уже оккупированных провинций. Тогда придётся скрыться уже на рассвете. Родня, конечно, отругает меня, возможно даже, что они сами отдадут меня, под трибунал... Хотя, как-никак, я всё-таки первенец нашей семьи; возможно, мне ничего и не будет. Хагакурэ тем более, лишь второй сын, и его всё равно прикрыли.

Мой внутренний монолог, был прерван мужским зевком; глаза закатывались, я уже был готов погрузиться в мир грёз, но вместо сладкого сна, вышвырнул одеяло и выскакиваю с пола. Нет, нельзя; война ещё идёт, и совсем рядом. Засну, и тут уж либо трибунал, либо плен.

Решил подойти, и подышать воздухом, через стенное отверстие, на месте окна. Оперевшись на плиту, повесил голову над руками, всматриваюсь на далёкие, вымершие поля, и обезвоженную землю. Природная тишина меланхолии, сгнивших стволов, и поруганных сельских застроек; сменилась на небрежный грохот, панический бедлам, и первобытный страх.

Безуспешная дивизия, спешно уносила ноги, направляясь, в эту деревушку. Я был словно в оцепенении: перед глазами проносился смрад тюремной камеры, в ожидании приговора. Метнулся к углу: открылся вид на стенное окно, и выход из помещения. Проносились выстрелы, крики и даже "детский" плач от уставших, и обезвоженных японцев; спеша скорее убраться к своей тёплой постели. Потом доносились взрывы оглушающие их мольбы Аматэрасу, и горькую скорбь по своему дому.

Снаряд попал в дверной проём. Бросился на пыльную и грязную от мокрых следов на пол, прикрыв голову руками. Проход обрушился грохотом камней и булыжников. Вход был замурован гранитовыми обломками. Зов войны и артиллерий за окном, и не думал замолкать. Открыв глаза, осторожно поднялся, и осмотрел замурованный проход. Я осознал, что теперь, для меня существует только один выход.

Осторожно подкрался к окну. Выглянул. Никто не обращал внимания на развалины: были заняты собственным спасением от вражеских пуль. Если я сейчас выйду и попытаюсь слиться с этой толпой, то я смогу спрятаться в другой деревне поблизости. И если там всё ещё осталось население, я мог бы подкупить их, чтобы мне дали временное жильё и папирус. Просидев, я получил бы ответное письмо отца, и меня бы эмигрировали, например, в Таиланд. Там у нас сохранилась небольшая усадьба от одного знатного родственника.

Пока выжидал момент для побега, заметил, как один партизан, спрятался за старым сараем. Заметив меня, он дал в мою сторону, незамедлительный огонь. Я скрылся от него вниз, упёршись на пол. А у меня, как на зло, нет винтовки. Если не буду высовываться, то возможно подумает, что попал в меня. Главное, чтобы он не вздумал перебраться сюда. Охватил голову, прилип к земле, пока он отстреливал обвал по ту сторону, от комнаты. В надежде, заставить меня в панике, выйти из укрытия.

Среди ора военных действий, заметил, что серия партизанского огня прекратились. Не решаясь заглянуть за витрину, я выжидал лишь пару секунд, перед тем как подняться. Не прошло и секунды, как из проёма пронёсся боевой клич:

- За свободную Китайскую республику! - с прилетевшей взрывчаткой. Как только я почувствовал удар железно образной груши по моей спине – выпрыгнул из укрытия, и сломя голову, пытаюсь перелезть через проем. В то же время, меткий, и точный выстрел партизана, попал в мою орбиту левого глаза.

В приступе болевого шока, я упал, корчившейся от боли, прикрывая ладонями рану. Пока старался вытащить пулю из орбит, заметил уцелевшим глазом, справа от себя взрывчатку. Дыхание замерло. Глаз сузился. Быстрым рывком поднялся, стремясь к противоположной стороне, прижавшись к полу. Раздался взрыв, вызвавший второй обвал этой хижины.

Сжавшись, я ждал, когда этот погром закончится. Во славу Императора, моё тело осталось не тронутым, за исключением глаза. С трудом, всё же вытащил пулю из моего орбита. Бросил злосчастную пулю, собирался выпрямиться, но, к моему удивлению, ударился затылком, от рухнувшего потолка. Я оказался сжатым между обваленной стеной, похороненной под обломками отверстия, и свисашвем надо мной потолком.

Упёрся ладонями о пол, стараясь поднять спиной крышу. Чуть не поскользнулся, об мои потные руки. Меня охватил панический хохот. Мои колени истерично поддёргивались, невыносимо сидеть, упёршись коленями, стараясь не то, чтобы поднять рухлядь, а чтоб оно просто-напросто, не рухнуло на меня! Ничего не оставалось, как звать на помощь. По жалобным визгам, можно было понять, что я нахожусь в жалком положении. Словно, маленький заблудившейся мальчик, самоуверенный в своём превосходстве и по природе, – жалобно молится о помощи тех, кого с презрением, называл товарищами...

В ответ, лишь полное безразличие, перестрелка затихла, гул контрнаступления партизанов утих. Все военные действия, более не пропускались, за стену замурованной тюрьмы. Не понятно, – то-ли я заточён, от внешнего мира. То-ли японская армия, стремительно покинула деревню, а значит вслед за ними, и военные силы Китая. Оставив за собою, призрачное село, без единой души.