Глаза смотрящего

Глава 1

Зимой, в день, располагающийся аккурат между шестнадцатым и восемнадцатым января в небольшой, но счастливой английской семье Мангеланов был рожден на свет мистер Саймон. Время шло, и по чуть-чуть ребенок прибавлял в росте, весе, разуме и т.д., а через пять с половиной года, когда он уже сам уверенно читал слова из букваря случилось вот что: ночью, за час до смены числа на календаре Великобритания вступила в первую мировую войну, а уже утром у призывных пунктов стояли толпы добровольцев, желающих сразиться за абсолютное величество их страны, среди которых был и отец Саймона. В военкомате его спросили: “Португалец?” “Никак нет. Немец. По бабушке”. Пробыл на войне чуть меньше пяти месяцев, и за какие-то особенные заслуги и подвиги был удостоен права вернуться домой.

Мертвым. Хоронили его тринадцатого января тысяча девятьсот пятнадцатого года. Каким бы фееричным ни был труд трупных гримёров, некоторые особенности им скрыть не под силу. Размятые послевоенные лица без глазниц, носов и/или челюстей были именно этими особенностями. Таким Саймон увидел своего отца в гробу, а через два дня, благодаря заботливой маме он уже был на приеме у психолога, чтобы тот помог мальчику справиться с утратой. То был в сома известный психолог, визитной карточкой которого было то, что он утверждал, что человеку достаточно всего шести лет жизни, чтобы определилась вся его дальнейшая судьба, точнее, славился он тем, что мог понимать эту судьбу по одному лишь разговору с ребенком. Завершив сеанс, он сказал маме Саймона, что сын склонен копировать программы отца, и что скорее всего, несмотря на тот ужас, что принесут с собой ветераны, он захочет стать солдатом. Рассказал ей еще много разного про то, как Саймон будет строить семью, какое захочет образование и где найдет самых верных друзей, а когда она наконец-то вышли из здания, рядом упала огромная ледышка. Рядом – то есть на ее сына.

Просчитался. Тогда он попал в больницу с травмой головы. Доставили Саймона туда без сознания, наложили швы, привели в чувство и оставили на пару дней в палате, чтобы понаблюдать за ним. В больнице Саймон стал очень вежливым, спокойным и внимательным – так о нём отзывалась мама. Ей было странно от того, как много сил прикладывал шестилетний ребёнок, чтобы поддержать её после смерти мужа. Врачи тоже заметили исключительную добродушность Саймона, даже вечно злые и недовольные санитарки не вызывали у него злости. Но некомфортно им было от того, что пациент почему-то сочувствующе смотрит на врачей, а не наоборот. Поэтому через два дня его выписали.

Саймона часто потом ставили в пример другим, и не зря. Не было ни одного соседа, которому он бы не помог, ни одного скандала, который он бы устроил, ни разу даже не соврал никому. Бывало такое, что кто-то незнакомый нагрубит ему, или обманет, или попытается обмануть – Саймон тогда смотрел сочувствующе и уходил, или, если дело важное, очень поникши продолжал разговор по нужной теме, не отвлекаясь на мелочи. Но грустно ему становилось не от обиды, а вот от чего.

Удар ледышкой по голове всё-таки не прошёл бесследно, и какие-то функции мозга всё-таки оказались нарушенными. По всей видимости, это наложилось ещё и на стресс от смерти отца, и в итоге у Саймона как-то так зрительный центр стал работать, что людей он иногда мертвыми видел. Бывало, идет он по школе, торопится куда-то, а какой-нибудь подлец возьмет и ногу ему подставит и засмеется ехидно. Саймон тогда разозлится, но потом посмотрит негодяю в глаза, а там вдруг мелькнет лицо не ребенка, а измученного пленного с отрезанным ухом и без передних зубов. Тогда злость сразу проходила. Все равно он умрет. Моргнет – перед ним снова обычный школьник, но злости и обиды больше нет. Только сочувствие.

В школе ему вообще нелегко было бы, если бы не такая особенность. “Магеллан. Португалец что ли?” “Мангелан, немец. По прадеду”. Вот эта и была роковая ошибка. Так он стал предателем, виновным в смертях их отцов. Только к старшим классам это сошло на нет, когда все вдруг поняли не только то, что Саймон на самом деле очень нужный человек, но и что его отец воевал на одной стороне с их отцами. Те, с кем ему удавалось более-менее близко пообщаться, говорили, что нельзя себя так вести, нельзя давать издеваться над собой, а он отвечал, что не может злиться, глядя на них. Учителя же его почти сразу приметили. Учился прилежно, истерик в школе никаких не устраивал, никогда не отказывался помочь что-то принести, провести, украсить, придумать…Даже когда из-за проступков конкретных хулиганов учителя несправедливо наказывали весь класс, Саймон не возмущался. Он видел их мертвыми. Учителей, хулиганов, отличниц и отличников.

Решил изучать язык (психолог предсказывал врача), чтобы сидеть за книжками и не видеть людей. Неживых. На портретах лица для него никогда не менялись. Для сокурсников он был просто странноватый, но очень приятный одногруппник. Поначалу на него бессовестно перекладывали всю возможную ответственность, которую он безотказно принимал. Его сделали старостой, и дали список всех одногруппников. Саймону пришлось запомнить кто есть кто. Он ходил и спрашивал имя каждого, а потом видел их гниющие лица. Их становилось так жалко, что Саймон не мог позволить себе не помочь им. Однажды он на три недели слег в постель с ветряной оспой, которой заразился, помогая соседской женщине забрать ребенка из детский сада. Саймон перепутал сыпь с трупными пятнами, поэтому и не обратил внимания. Тогда-то одногруппникам пришлось научиться брать ответственность на себя, кроме того, они поняли, насколько трудную работу выполнял Саймон, и насколько он им нужен. Несколько переболевших в детстве даже осмелились его навестить.

Потом устроился на работу в издательство, редактировал чужие тексты. В списках он был Саймон Магеллан. Вот один день у него как-то не задался. Саймон проснулся утром дождливого ноября, вышел из дома, взяв с собой несколько соседских мусорных мешков, которые они попросили отнести до помойки, и отправился в один из пабов, чтобы позавтракать. Заказал кофе, жаренное яйцо и сосиску. Его обсчитали на несколько пенсов, сказали: “проверьте”. Саймон заметил, что там не хватает, он знал, что это не ошибка, но посмотрел на перекошенную нижнюю челюсть официанта, на область между ртом и глазами, где отсутствовал нос и ответил: “Сдачу оставьте”. Потом дошел до красной телефонной будки, чтобы позвонить маме. Саймону нравилось разговаривать по телефону, особенно с мамой, потому что так он мог слышать только голос, и ему не приходилось глядеть на лица. Все улицы по пути на работу были заполнены людьми в одинаковой одежде: пальто, котелок, брюки – и все это либо черное, либо серое. Саймон был одет так же. Мимо кучера, везущего телегу с газетами, проехала машина, из-за чего его лошади испугались и опрокинули телегу. Газеты разлетелись по дороге, Саймон заметил это, потом увидел мертвенно-бледное лицо кучера с пустыми глазницами и решил помочь, поэтому опоздал на работу. На работе ему сделали выговор, но изуродованное червями лицо начальника не злило его, и он принялся за редактуру. Свои дела сделал быстро, коллеги это заметили, и попросили взять часть их нагрузки себе. У одного пуля прошла прямо через лоб, а у другого и вовсе была только половина черепной коробки, из которой торчал подгнивающий мозг, поэтому Саймон согласился. Они ушли, как только кончилось рабочее время, а он просидел допоздна, пока не сделал все, что нужно.

В магазине Саймон купил молоко и хлеб, и отправился домой. В этот раз ему опять дали меньше сдачи. Прекратившийся к обеду дождь вновь лил со всей силы. Он шел (Саймон) и думал о том, как глупо, что в людях столько злости. Так если поспрашивать, то никто никому никакого зла делать не хочет, но почему-то вокруг кражи, драки, ложь и прочее? Когда англичанин умирает на войне — это потеря для всей Великобритании, но, когда в мирное время один убивает другого, до них нет дела никому, кроме, разве что, их семей, и одна семья, непременно, будет врагом для другой, потому что у одних член семьи умер, а у других теперь попадет в тюрьму. Я видел, как на похороны отца приходил его коллега, который однажды украл у него наручные часы. Так плакал, говорил, да если бы я знал, я бы никогда…возьмите вот эти часы на память. Но часы уже не вернуть. А что знал бы? Что умрет? Разве не все об этом знают? И я умру, это ни для кого не тайна. Так зачем тогда меня обсчитывают в магазине? Чтобы плакать на моих похоронах и сожалеть о том, что обманывали меня? Чтобы была хоть какая-то причина для сожаления на моих похоронах? Да вряд ли они придут, я не намереваюсь быть солдатом. Убивать точно не по мне, и трупов я видел достаточно, больше, чем кто-либо. Если война, то может быть, меня застрелит кто-нибудь из оккупантов или погибну при бомбардировке города. Но это вряд ли. Скорее всего умру от болезни, или меня убьют на какой-нибудь улице Лондона. Вон там идет кто-то, лица не видно. Может прямо сейчас. Этот Саймону крикнул: “Отдавай продукты, иначе прирежу”, он и отдал – не жалко. Потом кричит: “Отдавай пальто”. Вот бы лицо его увидеть, но не получается, потому что слишком темно. “Отдавай пальто говорю!”, “Но мне нужно это пальто”, тогда нож исчез у него прямо в шее, незнакомец сорвал пальто, а дальше пустота.

Его похоронили за счёт издательства, и даже не оповестили маму о смерти сына. На плите так и написали:

“Simon Magellan

1914 – 1935”

Через четыре года началась вторая мировая война, и все мужчины, повстречавшиеся Саймону в тот день были убиты немецкими солдатами. На войне погибли и доктора, которые лечили его после ледышки, и одноклассники, и однокурсники и еще миллионы людей, которых он никогда не видел. Мама пережила войну и разыскала место его захоронения. Она ужаснулась тому, как обошлись с их фамилией, и добилась замены плиты. Гравер спросил ее: “Мангелан? Португалец что ли?” “У португальца было бы две буквы “л” и не было бы “н”, так что внимательнее”. Говорить про немецкие корни теперь точно не стоило. Дальше началось крушение Британской империи, которое мама Саймона уже не пережила. Как только на могилу сына поставили плиту, женщина вернулась домой и умерла от внезапного сердечного приступа. Хорошо это или нет, но Саймон так и остался Мангеланом.