Главный подонок Академии

Главный подонок Академии

Тори Мэй

1. Повелитель

Рената Сафина

Влажная брусчатка Академии поглощает решительные удары моих ботинок.

Я спешу на заседание ораторского клуба, а в руках сжимаю многострадальный допуск к дебатам.

Именно его я собираюсь ткнуть в надменную морду Илая Белорецкого.

Илай — заносчивый сукин сын, предводитель местной элиты и по несправедливому стечению обстоятельств он же возглавляет дебатный клуб.

Считает, что будучи сыном ректора, то ему позволено выдумать несуществующие правила. Например, заставить первокурсницу собирать двести подписей, дабы ее приняли на проклятые дебаты! А мне на них очень нужно.

Дебатный клуб — это единственный факультатив в нашей хваленой Академии, где победитель получает не медальку или пластиковый кубок, а реальный денежный приз.

Сумма очень крупная, и она как раз покрывает первый этап лечения моего братишки. Маме никогда не накопить таких денег, а я не могу сидеть сложа руки, глядя, как медленно угасает самый дорогой человек в мире.

Поэтому меня ничего не остановит! Ни отборочный тур, ни спесивый подонок Белорецкий.

Прежде мне не доводилось сталкиваться с ним лично — даже тупое распоряжение собрать подписи он выдал через своих шестерок. К королю просто так не приблизишься.

И сейчас я намерена это исправить!

Отворяю тяжеленную дубовую дверь актового зала, в нос ударяет тяжелый запах театра. Я вглядываюсь в полумрак: отбор первокурсников еще не начался, и сейчас здесь восседают двое из четырех королей Академии в окружении сошек помельче.

Бр-р-р! Неприятная публика. Я наслушалась о них еще до поступления.

Местные мажоры, наследники большого бизнеса, чьи родители спонсируют нашу Академию, наделяя отпрысков вседозволенностью. Презираю таких, но с момента поступления я играю на их поле, поэтому придется приспосабливаться.

Дабы сообщить о своем прибытии — громко хлопаю дверью. Удар простреливает полупустое пространство, заставляя их повернуться:

— Добрый вечер, друзья! — произношу громко.

— Здесь нет твоих друзей, — один из них громко комментирует мое вторжение.

Плевать! Главное, уверенность. Покажешь страх — сожрут.

Сердце лупит в глотке, но я держусь и беру курс на Белорецкого, который даже не удостоил меня взглядом.

Илай опирается на спинку сложенного кресла и о чём-то переговаривается с парнями

Блондин особенно выделяется в темноте актового зала благодаря аристократической осанке, которую не подделать. Светлая рубашка, до миллиметра выточенная по его телу, подчеркивает прямую спину и плечи.

В каждом его движении — спокойная уверенность в собственном превосходстве и власти.

А у этого мерзавца она есть: помимо клуба, он возглавляет молодежное крыло, состоит в отборочной комиссии по зарубежным грантам и вообще всячески наделен полномочиями. В том числе негласными.

Миную ряды красных велюровых кресел, пока не оказываюсь прямо перед Белорецким.

— Привет, я принесла допуск, — протягиваю ему документ.

Поглощенный беседой, он полностью игнорирует мое присутствие.

Выжидаю, рассматривая его. Впервые стою так близко.

Высокий, светловолосый и ухоженный, с точеными чертами лица и неприлично спокойным видом. Ловлю себя на мысли, что для исчадия ада, каким его описывают, выглядит он довольно… мило. Полная моя противоположность.

— Приём, есть кто дома? — нарушаю затянувшееся молчание, и на этот раз сую бумажку прямо под нос.

Белорецкий замирает, а затем, делает великое одолжение и переводит взгляд на меня. Синий, холодный и безупречно заточенный, как клинок.

Наши глаза встречаются, и я чувствую, как тонкая ниточка моей уверенности обрывается, и она со свистом летит вниз.

Если глаза — зеркало души, то у него там черная тьма. Всепоглощающая и холодная. Как и энергетика, от которой у меня внутренности скрутило.

Остальные придурки глядят на меня, как на забавную обезьянку в цирке, а Белорецкий буравит, не моргая, как будто препарирует и считывает изъяны.

Готова забрать свои слова обратно. Ничуть он не милый. Разве что отталкивающе притягательный.

На лице — идеальная маска, и только микродвижение бровями выдает омерзение, что он испытывает, натыкаясь на мой пирсинг.

Моя интуиция мгновенно врубает режим «беги», а она никогда меня не подводит, но, помня о своей цели, я глушу эти сигналы.

Хочу отвести взгляд, но не получается. Я все смотрю в его пропасть, а он изучает мою.

— Что ты такое? — наконец произносит он.

Началось!

— Твой ночной кошмар.

— Насчет кошмара я заметил, — говорит он, заставляя друзей неприятно рассмеяться. — Ты заблудилась? Так Фил тебя проводит, — он указывает на широкоплечего парня рядом.

— Я пришла записаться на отбор в ораторский клуб. Вот допуск. Ты просил собрать подписи.

— Велел…

— Что, прости? — стряхиваю с себя неуместные мурашки.

— Просят нищие у метро, а я велел, — уточняет спокойно.

С этой фразой я вдыхаю его яд, который обжигает слизистые, и я с трудом сдерживаю поток проклятий...

Вместо этого делаю успокаиваю дыхание и трясу листком, который так и завис между нами.

— Тогда взгляни.

— Ах, это… — мажет взглядом. — И что, все двести собрала? — Илай брезгливо принимает документ, касаясь его лишь кончиками длинных пальцев.

— Двести две.

— М-да? — он приподнимает уголок губы. Хотелось бы сказать, что это улыбка, только это совсем не она. — Какая старательная, Рената Сафина, — читает мое имя.

Белорецкий изучает бланк пару секунд, а затем смотрит на сидящую рядом элиту, и парни взрываются смехом. Неприятным, надменным. Надо мной смеются?

Спину пробивает злым ознобом.

Впрочем, их реакция расстраивает меня меньше, чем диагноз брата, поэтому я лишь складываю руки на груди и вскидываю подбородок.

— Теперь я могу прийти на отбор вместе со всеми? Я подготовила речь.

Однако, вместо ответа Белорецкий беспощадно сжимает кулак, сминая мой допуск. Комок приземляется прямо у его начищенных туфель.

Дергаюсь, будто в грудь кол вбивают.

— Что ты творишь? — ахаю.

— Пошутили и довольно. Ты ведь не надеялась, что действительно сюда попадешь? — он жалостливо сводит брови. — О, нет, ты правда думала… Не так ли?

— Я… я могу выбрать любой факультатив!

— Любой, где принимают отбросов. Это не здесь, — отмеряет холодно и придавливает мой допуск подошвой.

— Ты… Ты сволочь!

— М-м-м, знаю, — он прикрывает глаза, смакуя мое оскорбление. — Я та еще мразь, а ты пришла не по адресу. Филипп, проводи ночной кошмар, — кивает он другу.

— Мы не договорили!

Передо мной вырастает здоровяк и берет за локоть. Взгляд тяжелый, но энергетика достаточно спокойная.

— Идем, — он ведет меня вверх по ступеням по направлению к выходу, а сзади раздаются смешки оставшихся.

— Не нужно меня касаться, — вырываю руку. — Я в состоянии найти выход.

Ненавижу, когда меня трогают — я и без того слишком остро улавливаю энергетику людей, их настроение и переживания. А физический контакт и вовсе действует, как прямое включение в чужое поле.

— Нет уж. Так надежнее, — Филипп сопровождает меня, пока мы не оказываемся на улице, и за спиной не захлопывается тяжелая дверь, отделяющая меня от борьбы за деньги.

Фыркаю, освобождаясь.

— Мой тебе совет, Рената, не вздумай сунуться сюда снова, — серые глаза мягко отчитывают меня. — Не зли Илая, если планируешь задержаться в Академии. Ты же грантница?

— А тебе какое дело?

— И ты заселилась в одну комнату с Линой? — он достает сигарету и щелкает зажигалкой.

В общежитии мне досталась неплохая комната с видом на кампус и с самой молчаливой соседкой в придачу.

Худенькая блондинка Лина еще более странная, чем я. За неделю нахождения в стенах Академии я едва слышала ее голос, что вполне меня устраивает.

Это лучше, чем жить с какой-нибудь богачкой, дочерью миллионеров.

Лина — одна из нас, из отбросов. Удивительно, что Филипп ее знает.

— Заселилась. Ну и? — складываю руки на груди.

— Лина — моя подруга, поэтому и тебе поясню по-приятельски: гранты, как выдают, так и отзывают, — он затягивается. — Намёк ясен?

— Белорецкий ваш — позер, у него нет таких полномочий.

— Хм, не хочется тебя расстраивать, но есть. Лучше найди себе кружок попроще, что ли… Дебатеры являются лицом Академии и отстаивают ее честь на соревнованиях с другими вузами, а ты выглядишь, мягко говоря, нестандартно.

Заламываю пальцы от несправедливости происходящего.

— Интеллект внешностью не определяется.

— Я предупредил, — говорит он, растирая окурок о край урны. — Чтобы я не видел тебя сегодня на отборе.

— У меня тоже есть совет для тебя, — слышу собственный голос, когда он собирается уходить. — Поговори с отцом. Сегодня же.

— С чего это? — по его лицу пробегает волна возмущения. — Ты даже не в курсе, есть ли у меня отец.

— А не нужно было меня касаться, — изображаю сладкую улыбочку. — В твоем поле есть и отец, и мать, только вот по-отдельности… Возможно, такой разговор тебя ждёт?

Его взгляд мрачнеет, а мышцы челюсти натягиваются так, что лицо вот-вот перекосит.

— Иди-ка ты отсюда, болезная, пока я не отправил тебя к духам, что нашептывают тебе эту дичь, — кидает он уже через плечо и скрывается в актовом зале.

Раздраженно втягиваю воздух, пропитанный сырой листвой. Черта с два я упущу этот шанс!

Верчу кольцо на пальце, продумывая, как проникнуть на сцену незамеченной.

— Эй, дешевка, отстойный прикид, — доносится со стороны.

— Как и твое лицо, придурок! — отвечаю автоматически.

Это Эрик, полноватый брюнет, что задирает меня с первого учебного дня. До элиты ему далеко, но к мажорам третьего эшелона он вроде причислен.

— Сядешь на него? — он раздвигает пальцы и лижет воздух между ними. — Скажи, Сафина, у тебя в промежности тоже пирсинг? Или только на морду навесила?

Вместо ответа показываю придурку средний палец и спешу назад в общагу.

В отличие от широты его кости, картина мира у Эрика — узкая, и он никак не может принять мою неформальную внешность.

Я ношу окрашенные напополам волосы: справа — платиновый блонд, слева — воронье крыло. У меня проколот нос и бровь, а руки украшены россыпью мелких татуировок. Я называю это свободой самовыражения, а Эрик считает это призывом к издевательствам.

Мой непринужденный имидж вкупе с неоновым свитшотом, короткой юбкой и колготками в сетку действуют на него, как красная тряпка на быка.

Впрочем, большинство особей мужского пола воспринимают меня скорее как опасность, нежели как девушку. Мне же лучше. Никогда не мечтала привлекать слабаков.

Вот тебе и Альдемар — самая старая и престижная Академия страны, в которой воспитывают будущих политиков, дипломатов и больших бизнесменов.

Нравы здесь отвратительные. Богатенькие детки считают, что имеют больше привилегий, чем простые трудолюбивые ребята, поступившие сюда на грант или по социальной программе для малоимущих.

Здесь нельзя расслабляться и верить в искренность улыбок.

И возглавляет всю эту дискриминацию по социальному признаку именно Белорецкий Илай. Он даже окрестил всех нас одним прозвищем. Отбросы.

Унизительно, не так ли?

Ничего, пусть развлекается.

Золотой мальчик еще не догадывается, какой у меня уровень ай-кью и как я раскатаю его в первом же дебатном турнире.

Но сначала — в общагу. Мне нужно переодеться и вернуться в бой.

Мои прекрасные читатели!

Вы попали в книжный сериал в атмосфере старого университета, полного тщеславия, интриг, разбитых сердец и молодежной страсти. Предвкушаю самую безбашенную историю с Илаем и Ренатой. Забирайте ребят в библиотеку и поддержите новинку звездочкой.

Добро пожаловать на первый курс в Академию Альдемар.

Ваша Тори.

2. Пусть

Рената Сафина

В комнате никого не оказывается, что неудивительно, поскольку сегодня вечером в Академии состоится бал приветствия первокурсников. Скорее всего будет жуткая нудятина с заумными речами ректора, поэтому я пас.

И, судя по витающему в комнате аромату ванильных духов, моя соседка Лина уже собралась. Она как приведение, ей-богу.

Нахожу в своей половине шкафа один из безразмерных худи в фирменном темно-бордовом цвете Академии, натягиваю капюшон и затягиваю его шнурки, чтобы скрыть волосы.

Нащупываю широкие спортивные штаны и надеваю их прямо поверх юбки, лишь бы меня не узнали хотя бы в первые секунды, когда я проникну в зал.

А дальше? А дальше я планирую поразить публику своим красноречием!

Наверняка, на отборе будут присутствовать и преподаватели? Ректор ведь не идиот, чтобы доверить мальчишке полное руководство таким важным факультативом.

Смотрюсь в зеркало, оценивая придурковатые огоньки в глазах.

«Только не совершай глупостей, доча!» — зная мой нрав, завещала моя добрая мама, отправляя меня получать высшее образование.

Никаких глупостей, мам. Только движение к цели.

Им придется меня выслушать!

Проникнуть в зал в мешковатом прикиде оказывается легко. Я смешиваюсь с толпой девушек и парней, которые пришли попытать счастье на милость Белорецкого.

Втекаю в актовый зал вместе с остальными и даже умудряюсь пройти за кулисы. Занимаю место среди молодняка, что толпится за красными бархатными шторами.

Первым к микрофону выходит высокий шатен в очках:

— Тема моего выступления звучит «Каждый экономический спад — это экзамен на зрелость общества», — произносит он мягким голосом.

С этого момента отбор начинается.

Затаив дыхание, я ловлю каждое слово выступающего. Нужно отдать должное, вещает он довольно профессионально.

Как только шатен замолкает, я слышу голос Илая:

— Неплохо.

— Благодарю, — лицо парня загорается надеждой.

— Неплохо для монолога в курилке, а это дебаты, — припечатывает Белорецкий. — Мысли у тебя прыгают, аргументация нулевая.

— Понял, — не спорит шатен. — Структуры не хватило?

— И её тоже. Раздели речь на блоки: причины спада, реакции общества и выводы, — не задумываясь комментирует Белорецкий. — И потом, ты говоришь о зрелости общества, но не даешь этому понятию определения. Каковы критерии?

— Я… я не подумал об этом, — мнётся парень.

— Неудивительно, — выдыхает заносчивый гад и продолжает разбор.

Слушаю его голос, доносящийся из колонок, и меня охватывает неприятное осознание — Белорецкий умён.

Вот же паскудство!

Гораздо комфортнее было считать его заносчивым глупцом с привилегиями от папочки-ректора, но увы, его высокомерие обусловлено еще и наличием интеллекта.

— Я всё понял, — кивает парень.

— Исправь и выходи выступать в конце очереди, — Илай позволяюще взмахивает пальцем.

— Спасибо огромное! — паренек чуть ли ни кланяется и несется за сцену, а его место у стойки занимает рыжая девушка.

Уф! Если каждый из претендентов настолько красноречив, то мне сложно будет выделиться.

С трудом дожидаюсь окончания ее речи и решаю действовать быстро.

Отталкиваю плечом замешкавшегося студента, нарушая порядок очереди отбора, и выбегаю к деревянной кафедре.

Проглатываю взбесившийся пульс и заставляю себя шагать. И на этот раз — сразу к микрофону.

Скидываю капюшон, кладу руки по обе стороны стойки и обвожу публику решительным взглядом.

И да — ректор все-таки идиот, поскольку в зале нет ни одного преподавателя!

При моем появлении бровь Илая изгибается, и, готова поклясться, в его безжизненных зрачках мелькает проблеск удивления.

Схлестываемся в молчаливой зрительной схватке. В его глазах — сплошной лед, в моих же — геенна огненная.

Он ведь не думает, что я отведу взгляд, как делают многие, не выдерживая его дрянной энергетики?

— Снова ты! — вспыхивает Филипп, который велел мне не возвращаться.

Он поднимается с места, явно намереваясь вышвырнуть меня со сцены. Но тут главный подонок Илай делает движение кистью, притормаживая друга.

— Пусть, — звучит с полуулыбкой.

— Пусть, — звучит с полуулыбкой.

Набираю воздуха в грудь:

— Итак, тема моей речи «Достоинство не измеряется происхождением», — выдерживаю паузу, изучаю реакцию элиты. — Мы живем в мире, где место за столом определяется не умом, а родословной. Однако, как известно, само достоинство не наследуется. Оно зарабатывается, — мой голос множится в колонках. — Каждым поступком. Каждым выбором…

В этот момент в зале отворяется дверь и на пороге появляется самый хамоватый из элиты — Дамиан.

В одной руке — теннисная ракетка, в другой — спортивная сумка.

— О, я пропустил самое интересное? — он громко заявляет о своем прибытии, и я сбиваюсь.

Дамиан лениво шагает к первому ряду и плюхается по правую сторону от Филиппа.

Пришедший ведет себя настолько громко, обращаясь к другу, что я сразу теряю нить повествования.

— Прошу тишины, — делаю замечание.

В качестве реакции мне достается лишь презрительный взгляд.

Не будь на кону шестизначной суммы — я бы открестилась от этих болванов и обходила их общество десятой дорогой.

Однако, жизнь редко справедлива, и даже невинный мальчишка с большими глазами может оказаться жертвой коварного заболевания.

Хоть мама и делает вид, что все наладится, но мы с сестрой слышим, как она просит денег взаймы у знакомых и как слезно молится за братишку по ночам.

Наше положение — на грани. У меня нет права быть слабой.

— Вы мешаете мне выступать, — повторяю, испепеляя взглядом недоделанного теннисиста.

— Если что-то не устраивает, то путевка домой в деревню будет ждать тебя завтра в деканате, — отмахивается он, и вновь сотрясает воздух бестолковой болтовней.

«Ренаточка, пожалуйста, только без фокусов! Эта Академия — твой шанс вырваться! Стань примером для нашей семьи!» — звучит в голове маминым голосом прежде, чем я упираюсь подошвой в стоящую передо мной деревянную кафедру.

Все происходит молниеносно.

Тыщ! Со злости я отпинываю стойку так далеко, насколько позволяет мое субтильное телосложение.

Конструкция срывается с места, спотыкается о выступ и с жалким треском валится через сцену прямо к ногам золотых мальчиков.

— Ты совсем поехала, психопатка? — товарищ с ракеткой еле успевает поджать ноги, чтобы ему не отдавило пальцы.

— Я, кажется, попросила тишины, господа! — повторяю жестко.

Микрофон тоже улетел. Но теперь меня слышно и без него.

Зал затихает настолько, что я различаю собственную кровь, несущуюся по венам.

— Лучше беги, — звучит от Филиппа предупреждающе.

— Тс-с-с, — Илай подносит палец к губам, шикая на парней. — Вы прервали блестящее выступление…

Он щелкает пальцами в воздухе, вспоминая мое имя.

— Рената… — подсказываю, пытаясь понять, это ирония или капитуляция.

— Блестящее выступление Ренаты. Похоже, я ошибся сегодня, — он потирает подбородок. — Вижу, ты серьезно настроена попасть в наши ряды?

— Я настроена победить в этом сезоне!

— Весьма… амбициозно, — он растягивает губы в перевернутую улыбку, демонстрируя, как поражен. — Тогда сделаем вид, что этого инцидента не было, и ты выйдешь заново в конце очереди?

— Правда? — без опоры в виде кафедры я чувствую себя беззащитной и глупо тру вспотевшие ладошки о полы своего свитшота.

— Правда, — произносит мягче. — Не разочаруй меня, Рената.

— Хорошо, — боюсь упустить момент его расположения. — Надо бы… надо бы поднять стойку.

— Не волнуйся, для этого здесь есть парни, — не успевает договорить он, как из-за шторы выбегают ребята и водружают кафедру на место.

Шмыгаю за противоположную кулису, нахожу тихий угол, сажусь прямо на пол и открываю в телефоне текст, который давно выучила наизусть.

На фоне замечаний Илая соперникам теперь и моя собственная речь видится мне слабоватой, и я судорожно начинаю добавлять более весомые аргументы.

По тому, как телефон гуляет в моих руках, можно сказать, насколько я взволнована.

Хотя, раз он пожелал послушать мое выступление полностью, значит, мне удалось зацепить такого взыскательного слушателя.

Вот! При правильном подходе даже такая мразь, коей он назвался, способна изменить свое мнение!

Приободренная первым шагом к победе, я принимаюсь редактировать и без того идеальное выступление. Тороплюсь так, что закусываю язык и полностью отключаюсь от происходящего.

— Эй, — из-за шторы показывается голова шатена в очках, которого тоже отправили в конец очереди. — Объявили пятиминутную паузу, после нее выступаю я, затем ты.

— Спасибо, — киваю ему.

— Не хочешь проветриться?

— Я хочу, чтобы этот цирк поскорее закончился, — фыркаю.

— Понятно… Тогда удачи!

— Ага, и тебе, — не отрываясь от экрана, перечитываю строчки вновь и вновь. Теперь речь нравится мне куда больше!

Время паузы тянется мучительно долго, и начинаю нервничать от того, что тишина в зале затягивается. Моего терпения хватает минут на двадцать, а затем я решаю напомнить прохлаждающимся, что на улице уже стемнело, и пора бы довести дело до конца.

Когда я выбираюсь из своего укрытия, то обнаруживаю абсолютно пустой зал.

— Паскудство! — с запоздалым осознанием всплескиваю руками.

Они кинули меня!

Он кинул меня!

Репетиция закончилась, и слушать мое выступление не входило в его планы. А я всего лишь марионетка, которой невдомек, как умело он дёргает за ниточки.

Обвожу помещение взглядом и срываюсь к выходу. Каждый шаг гулом отражается от безжизненных стен, и я поражаюсь собственной тупости.

С разбега наваливаюсь на дверь и отлетаю от нее с той же силой. Она не поддается

— Откройте немедленно! — остервенело дергаю ручку. Бесполезно.

Здесь ведь должен быть запасной выход? Конечно же, он есть, целых два. И оба закрыты.

Нет! Детский сад какой-то!

— Ну, подожди, Белорецкий! Дай мне только выбраться отсюда, — говорю я собственной тени, которую моя фигура отбрасывает в слабом свете софитов.

Впрочем, в следующую секунду исчезает и она, потому что придурки вырубают освещение, оставив меня в кромешной темноте актового зала.

Смотрю на красную батарейку в углу экрана телефона, который я практически высадила своими наивными каракулями в заметках, и в груди клокочет досада за собственную наивность.

Что ж!

Добро пожаловать в Академию Альдемар, Рената. Курс выживания начался.

3. Печатает.

Илай Белорецкий

Стою на балконе второго этажа, опершись на мраморные перила.

Время 20:47. Она придет через 13 минут.

Внизу гудит черно-белая толпа студентов. Их голоса смешиваются с живой музыкой виолончели и виснут в воздухе вместе с запахом закусок фуршета. Вечер приветствия первокурсников в разгаре.

В приглушенном свете настенных канделябр это выглядит как праздное торжество, но я-то знаю, что началась настоящая игра.

Альдемар принимает новичков.

— Подданных рассматриваешь? — оказавшись рядом, хмыкает Ян.

— Ты опоздал.

— Не душни, Белый, у меня пары только закончились.

Яну можно так со мной разговаривать, семья Захаровых спонсирует Альдемар, и он вхож в наш круг.

— Отец ясно дал понять, что его милость зависит от моих заслуг, успеваемость в их числе.

Усмехаюсь. Знакомо.

— О, а вот и наши! — оживает Ян, глядя в сторону лестницы.

На ходу поправляя костюмы, к нам поднимаются Филипп Абрамов и Дамиан Бушар. Семья Абрамова заведует доброй половиной строек в стране, у Бушара — наследственный винный бизнес на виноградниках от деда-француза.

В общем, публика приличная.

— Есть достойные экземпляры? Точнее экземплярки… — Дамиан переваливается через перила и сканирует танцпол.

Плитка в виде шахматной доски делает людей внизу похожими на фигурки.

Подобно игре в шахматы среди студентов есть фигуры посильнее, способные влиять на ход событий, а есть расходный материал — пешки.

А конкретно — беднота, заполнившая наши ряды в этом году.

Раньше низшие слои населения могли лишь мечтать об Альдемаре, Академия являлась закрытым местом для избранных.

Однако, несколько лет назад министерство образования приняло закон, обязующий учебные заведения выделять квоты одаренным, малоимущим и прочим неуместным здесь личностям.

Чего только стоит одна дикарка Сафина, скинувшая стойку со сцены.

Рената — концентрат того, что я ненавижу: невоспитанная, наглая, вызывающая, без чувства такта и вкуса.

И чем раньше такие, как она, поймут свое место, откинув пустые надежды выбиться в общество, тем лучше для самого общества.

— Цель обнаружена, — скалится Дамиан и кивает в сторону двух девушек, что мнутся у входа в зал торжеств.

— Опа! Рыжая ничего, люблю скромниц, — Ян оценивает увиденное. — Таких интереснее развращать.

— Ну вот и поделили, брюнетку мне, — соглашается Бушар.

Смотрю на часы и жду, когда их сдует.

Осталось 6 минут.

— Белый, ты с нами? — зовет Бушар.

— В толпу? — поднимаю бровь. — Ты видел правителей, которые едят с одного стола с подданными?

— Ты типа король? — ехидничает он.

— Разве что шахматный, — начинают разгонять придурки. Слишком много знают.

— Отнюдь, — отворачиваюсь от зала, присаживаясь на перила. — Хоть потеря короля и означает проигрыш партии — сам он беззащитен и практически бесполезен. Я же предпочитаю действовать и расставлять фигурки в нужном порядке.

— Трахаться ты сегодня с шахматной доской собрался? — щерится Дамиан. — Идёшь или нет?

— Я не трахаю что попало, господа. А вам хорошего вечера, — жестом указываю в сторону лестницы, ведущей прямиком в безликое месиво.

— Не слушай его заумные речи, — Ян закатывает глаза. — Илай просто на анонимную девку из интернета дрочит.

— Блогерша какая-то? — загорается Дамиан. — Вебкамщица?

— Не, там прям анон по переписке, — поясняет Ян. — Такая же задротка, как и наш Кощей.

— Такая же гениальная, — уточняю.

— Илай, ты у нас этот, как его… — Бушар прикладывает руку ко лбу, вспоминая умное слово, которое не совместимо с количеством виски, которое он заливает в себя сразу после тенниса. — Вспомнил! Сапиосексуал! Возбуждаешься на любительниц сканвордов и артхауса?

— Не перегрейся от таких умозаключений, — усмехаюсь. Из всех уродов Дамиан самый языкастый, меня забавляют наши перепалки.

— Белый, надеюсь ты понимаешь, что за аватаркой может скрываться тролль или столетняя бабка-извращенка, падкая на доверчивых мальчиков из депутатских семей? — подхватывает Ян.

— Захаров, надеюсь ты понимаешь, что мне ничего не стоит организовать твое выселение из элитного крыла общаги? — дарю ему убийственный взгляд.

Мы с Яном и Филиппом живем кампусе общежития, в квартире, предназначенной для преподавательского состава, которая по понятным причинам досталась мне.

Дамиан хоть и поселился в городском жилье, но чаще обитает у нас.

Придурки шумные — этим они отлично заполняют образовавшуюся пустоту.

— Ой, иди нахрен, — отмахивается Дамиан и уводит за собой Яна. — Принесем тебе выпить.

Молчавший до этого Филипп пропускает их вперед и гипнотизирует меня тяжелым взглядом:

— Эй, Белый, может Ренату все-таки выпустить?

— Ты про ту дешёвку? — упоминание запертой в актовом зале неформалки неожиданно веселит. — Нет.

— Вдруг в темноте она от страха уссытся… — Филипп недовольно сводит брови.

— Что за слабости? Или ты в неё свой член припарковать собирался? — догадываюсь и раздражаюсь.

— Девка, конечно, смазливая, если не считать обвеса на лице, но не в моем вкусе. Просто мне проблемы не нужны, если с ней что-то случится.

— Проблем не будет, пока я не скажу. Можешь быть спокоен.

Друг кивает, делает пару шагов вниз и снова оборачивается:

— Эта Рената сказала, что она типа ведьма. Ляпнула что-то про расход моих родителей… — он чешет затылок.

— Абрамов, лишь слабоумные верят в подобную ересь, — говорю, поправляя часы.

Еще 2 минуты.

— Пойду позвоню отцу, — пространно отвечает он, оставляя меня одного.

Наконец-то!

Ухожу в дальний угол, устраиваюсь на велюровом диване и достаю телефон.

Звуки праздника становятся фоновыми.

30 секунд.

Открываю иконку сайта, вынесенную на главный экран, вбиваю логин Bessmertnyi и зависаю пальцем над кнопкой «Войти».

Кадык привычно дергается, и я ослабляю бабочку, которая теперь кажется слишком тугой.

Три, две, одна…

Жму и оказываюсь на анонимном форуме, название которого не произносят в приличном обществе.

Миную общую ленту переписок, сразу же открывая вкладку «Личные сообщения».

Гипнотизирую никнейм Lilith и аватарку с черной луной до тех пор, пока рядом с ней не появляется маленькая зеленая точка, знаменующая, что она онлайн.

Она здесь.

Губы непроизвольно растягиваются в улыбке, и я поднимаю глаза, дабы убедиться, что рядом никого нет.

В солнечном сплетении поднимается нервное томление. Оно успокаивает и будоражит одновременно, как запрещенное вещество.

Lilith печатает…

Хотя Лилит никогда не рассекречивала свой гендер, но обладая хоть каплей интеллекта, можно безошибочно вычислить, какого пола и даже возраста твой собеседник.

Лилит: как ты сегодня?

Бессмертный: теперь отлично

Лилит: значит, твой ход:)

Бессмертный: Шах. Ты сливаешь, Ли

Лилит: не спеши, Бес, это тактика

Мы играем в шахматы. Виртуальная доска доступна по ссылке каждому из нас и порой партии длятся месяцами. Но это лишь предлог. Предварительные ласки.

Бессмертный: твой прошлый проигрыш тоже относился к тактике?

Лилит: проигрывать гораздо сложнее, чем кажется. Умение принимать поражение говорит о развитом эмоциональном интеллекте.

Бессмертный: а о чем говорят мои победы?

Лилит: лишь о том, что я намеренно подкармливаю твою нарциссическую часть, постепенно лишая тебя воли.

Лишая тебя воли… От безобидной фразы пах отзывается тяжелой пульсацией. Она чертовски умна и это дико возбуждает.

Дамиан прав, я долбанный извращенец.

Наша переписка с Ли тянется на сотни гигабайт, ни в одном их которых нет упоминания реальных имен, места жительства и тем более фотографий.

Только никнеймы и наш мир, выросший на пепелище.

Из фактов про Ли мне удалось выяснить лишь то, что ей около двадцати, она учится за рубежом, серьезно занимается живописью и психологией. Последнее объясняет, как ей удалось вытащить меня из мрака.

Негусто по фактам, но это позволяет мне сложить картинку о том, что моя Ли из наших кругов. Мне представляется, у нее русые волосы и очень чувственный рот, которым она выдает саркастические ремарки.

В остальных составляющих своей личности она категорически не признается, и это несмотря на то, что у нас уже несколько раз был вирт.

Виртуальный секс.

Без видео.

На буквах, сука!

Носком ботинка отбиваю нервную дробь и упрямо печатаю.

Бессмертный: я хочу тебя

Лилит: сегодня без прелюдий?:)

Бессмертный: увидеть. Хочу тебя увидеть.

Лилит печатает…

Стирает.

Лилит печатает…

Замолкает.

Ухмыляюсь. Знал, что застану ее врасплох.

Лилит: зачем?

Бессмертный: хочу убедиться, что ты существуешь не только в моем воображении

Лилит: я существую. И я всегда здесь, для тебя, с первого дня

Бессмертный: меня так больше не устраивает, Ли. Давай встретимся

Лилит: у нас уговор

Бессмертный: в задницу уговоры. Ты нужна мне!

Лилит: В интернете, в приватной комнате форума — да. А в жизни все иначе. Вдруг я не понравлюсь тебе?

Бессмертный: не принимай решений за меня

Лилит: я просто не хочу подвергаться чужой оценке.

Чужой… Я не чужой!

Свожу челюсти.

Бессмертный: я не посмею оценивать тебя после всего, что ты для меня сделала.

Лилит: а если ты мне не понравишься?

Бессмертный: понравлюсь. Я знаю, что ты хочешь меня не меньше, чем я тебя.

Лилит: Бес…

Бессмертный: пиши адрес, страну, континент

Лилит: планета Земля:)

Бессмертный: Мне вообще не смешно. Я представляю тебя каждую гребанную ночь, Ли! Это порядком затрахало. Реальность до 21:00 давно превратилась в блеклое дерьмо.

Лилит: я… я понимаю тебя. И именно поэтому нам не стоит встречаться. Если ты не примешь меня такой, какая я есть, это разобьет мне сердце.

Бессмертный: такой достойной девушке не о чем переживать

Лилит: увы, ты ошибаешься. А еще у тебя ко мне всего лишь эмоциональная привязанность на фоне пережитого стресса.

Бессмертный: и поэтому мы каждый вечер кончаем вместе?

Лилит: Бес, послушай... Если ты поднимешь тему встречи снова, мне придется прекратить наше общение.

Внутри что-то дергается и разлетается в хлам. Телефон в моей руке жалобно похрустывает, и я готов швырнуть его о ламинат под ногами.

Бессмертный: причина в том, что ты замужем?

Лилит печатает…

Стирает.

Печатает…

В ожидании ответа по затылку прокатывается холодная волна.

Лилит: нет, я не замужем.

Бессмертный: тогда в чем, блядь, дело?

Лилит: Бес, этот разговор совсем не вовремя. Мне нужно идти.

В смысле, ей нужно идти?

Наш минимум — это два часа переписки, а если дело доходит до интима, то мы остаемся до утра. Это непреложный закон.

Бессмертный: ты не представляешь, как раздражаешь меня сегодня

Лилит: даже не сомневаюсь, но мне правда пора. У меня появились кое-какие проблемы в реальной жизни

Бессмертный: так напиши мне гребаный адрес, где бы он ни был, и я решу любые твои проблемы!

Лилит: я знаю. И это греет мне душу. А теперь мне пора.

Бессмертный: не смей!

Лилит: я пошла. улыбнись, иначе проиграешь.

Контакт офлайн.

Обновляю страницу — она исчезла.

Кинула в меня своей коронной фразой, и отключилась. Лилит всегда прощается именно так: “улыбнись, иначе проиграешь.”

И если раньше она меня забавляла, то сейчас вызывает дикое бешенство. Я заточён в переписке и не могу сделать ровным счетом НИ-ХРЕ-НА.

Сую перегретый телефон во внутренний карман пиджака, унимаю разбушевавшуюся кровь и мажу ладонью по волосам.

Звуки и запахи постепенно возвращаются.

Ненавижу отказы. Сложно любить то, чего никогда не получал. А я еще больше ненавижу, когда я что-то не контролирую. Например, ее присутствие в моей жизни.

Помедлив, открываю нашу шахматную доску и ставлю ей мат. Достаточно игр!

Мне давно не нужна ее поддержка. Мне нужна сама Лилит. И я достану ее из-под земли.

Меряю балкон шагами, оказываясь у перил.

Из официальной части празднество перетекло в танцы, и теперь у меня под ногами бушует разгоряченное море студентов.

Безошибочно определяю местоположения своих пацанов.

Ян ведет светскую беседу с рыжей девчонкой. Дамиан зажимает в танце ту самую брюнетку. Фил опрокидывает бокал с колой, в котором, могу поспорить, больше виски, чем колы. Алкоголь официально запрещен в академгородке, но моих придурков это не останавливает.

Мне же здесь делать нечего.

Меня ждёт припаркованная у Альдемара "ламба" и езда в никуда. Нутро мерзко печёт от негодования, и сидение на месте лишь усугубляет дело.

Защитники природы линчевали бы меня за количество горючки, сожженной в бессмысленных ночных катаниях, будто это могло бы привести к Лилит.

— Уже уходишь? — моей руки касаются чужие пальцы.

Жгу взглядом место касания, а затем поднимаю взгляд на осмелившуюся.

Длинноволосая блондинка в облегающем платье, похожем на жидкое золото, хоть и силится выдержать мой взгляд, но руку всё же отводит.

— Илай, верно? Меня зовут Майя Ясногорская, — хитро улыбается она, протягивая руку.

Ее настроение обусловлено тем, что Евдокия Ясногорская — декан Альдемара, и теперь Майя, ее дочь, учится здесь.

Молчу, чем выжимаю из нее новый словесный поток.

— Там внизу слишком скучно, и я решила присоединиться к тебе.

— Я не развлекаю, — оставляю ее без рукопожатия.

— Как и я, — она отводит руку, убирая прядь за ухо. — Однако, я подумала, что нам стоит познакомиться, мы ведь в одной лодке.

— Это вряд ли, — прохожу мимо.

— Посуди сам: очевидно, что ни ты ни я не будем дружить с основной массой студентов, так почему бы нам не объединиться сразу?

Бросаю взгляд через плечо:

— Какого плана объединение ты имеешь в виду?

— Ну, мы могли бы организовать…

— Я пошутил, Майя, — перебиваю на полуслове. — На самом деле мне наплевать. Хорошего вечера!

Двигаю к лестнице.

— Илай, стой! — слышу, как она делает шаг вдогонку. — Мне нужна твоя помощь.

А вот уже интереснее.

— Покровительство. Моя помощь называется покровительством, — разворачиваюсь к ней. — У тебя минута, чтобы убедить меня.

— Вы ведь друзья с Филиппом Абрамовым? — она оглядывается и нервно крутит браслет на руке.

— Я не сваха.

— Нет-нет, наоборот… В общем, Филипп еще не знает, но наши родители давно встречаются. Его отец сделал предложение моей маме, ну, то есть Евдокии Ясногорской, и скоро они поженятся.

Внутри щелкает. Фил только что упоминал о «предсказании».

— Просишь меня защитить тебя перед другом, чьей матери изменяли? — херею и восхищаюсь такой наглости.

— Всё не так. Родители Фила давно расставили все точки над «и» и поддерживали брак только ради троих сыновей и бизнеса. На самом деле у каждого давно своя жизнь. Со дня на день они сообщат Филиппу новость о разводе, и мы с Абрамовым станем сводными. Мама сказала, что у Филиппа крутой нрав, и я боюсь, что он превратит мою жизнь в Академии в ад.

Слабо сказано. Абрамыч тип спокойный, но если рассвирепеет, то только транквилизаторы помогут.

— Мне какой интерес? — смотрю на часы.

— Услуга за услугу. Ты тут главный среди парней, я — королева женской половины Альдемара. Я знаю всё, что происходит за закрытыми дверьми женского общежития, — выдает она, даже не моргнув. Готовилась. — И однажды я точно тебе понадоблюсь.

Планирую хмыкнуть ей в лицо и покинуть душный зал, но мой глаз цепляется за возмутительное зрелище.

Среди черно-белой толпы я вижу Ренату. Беснующуюся блёстку в самом центре танцпола.

Ее короткий, совершенно неуместный для вечера в уважаемой Академии топ выжигает сетчатку глаз неоновым цветом. Бёдра, обтянутые короткой кожаной юбкой, рисуют амплитудные круги под тягучий трек.

Руки плавно ласкают воздух, подбородок вздернут к потолку, а сама она пребывает в трансе, пропуская мелодию через тело.

Накрасилась и вырядилась, словно на Хэллоуин. Ещё и эта двойная расцветка волос, как у дворовой кошки.

Непроизвольно морщусь, но продолжаю рассматривать этот ночной кошмар.

Она притягивает взгляд, как яркая пластиковая безделушка среди дорогих деревянных изделий.

Чувствую, как скула ходит под кожей. Кто посмел выпустить дешевку из плена?

— Так что скажешь? — Майя возвращает меня к разговору. — Услуга за услугу?

— По рукам.

Лицо блондинки озаряется лукавым светом, и она снова протягивает мне руку.

— Не в прямом смысле, сэкономь мое время, — не реагирую, вглядываясь в танцпол, где Филипп на полной скорости прорывается в сторону Ренаты.

4. Дух сопротивления

Рената Сафина

Телефон булькает и окончательно гаснет, потеряв последний процент зарядки.

Буквы исчезают, и я с тяжелым чувством откидываюсь на мягкую спинку кресла, вглядываясь в темноту.

Темнота — мой друг. С ее наступлением беспокойный мир становится на паузу, уступая место действительно важным мыслям, а еще в темноте исчезает необходимость держать лицо, и можно разреветься, если совсем невмоготу.

Однако, пусть мне и обидно до рези в переносице, но я не потрачу ночёвку в актовом зале на слёзы.

Глаза постепенно адаптируются к обстановке, и я различаю слабый лунный свет, который льётся из горизонтального окошка под потолком.

Если подставить кафедру, то я смогу уцепиться за его край! Бинго!

Поднимаюсь на сцену и, кряхтя, спускаю стойку со сцены.

На адреналине она казалась мне куда легче. Но сейчас я не буду ее пинать — боюсь разбить мою единственную надежду на побег.

Приставляю кафедру к стене и проверяю на прочность, пошатав из стороны в сторону.

— Так, вперед! Это почти как забираться в домик на дереве! — подбадриваю сама себя.

Ставлю одно колено на поверхность, упираюсь руками по краям и подтягиваю тело наверх.

— Вот! Осталось выпрямиться… — закусываю язык, в котором прячется еще один пирсинг.

Шагаю ладошками по шершавой стене, но проклятое окно оказывается выше, чем мне виделось. Я едва могу нащупать его выступ.

Вместо спасительной рамы я дотягиваюсь лишь до комков липковатой пыли на подоконнике.

Вытираю руку о штаны. Мерзость!

Рычу. Я выберусь отсюда даже если мне придется вырвать ряд кресел и составить их одно на другое!

Стоит мне об этом подумать, как я слышу звук.

В замке лязгает ключ, и дверь отворяется.

— Эй, ау, ты тут?

— Да-да! — соскакиваю с пьедестала.

— Прости, что так долго, пришлось повозиться, чтобы раздобыть второй ключ, — в проходе появляется тот самый шатен в очках с репетиции.

— Как ты узнал, что я здесь? — спешу к нему.

— Ну, ты достаточно яркая, чтобы не заметить твоего отсутствия, — смущенно улыбается он. — Когда Илай прервал отбор, я сразу догадался, в чем дело.

Рассматриваю его правильное лицо с высокими скулами, квадратной челюстью и по-мужски пухлыми губами. Сквозь стекла на меня смотрят темные глаза, окруженные густой линией ресниц.

— Меня, кстати, Теодор зовут, Тео. — он спохватывается и пожимает мне руку. — Не Рузвельт!

— Тем не менее, очень пафосно. Должно быть, у родителей на тебя большие планы? — жму в ответ. У Тео очень теплая энергетика. — А я просто Рената.

— Рад знакомству, Рената. Ты в порядке?

— Не считая дикого голода — в полном, — отвечаю, когда мы оказываемся на улице.

— Мы еще успеваем на праздничный фуршет, бал первокурсников в самом разгаре, — Тео запирает дверь и указывает в сторону главного кампуса. — Идём!

Величественное здание Альдемара подсвечивается тёплым светом кованых фонарей. Он придает стенам медовый оттенок и мягко выделяет на резьбу на арках и балюстрадах.

Жадно втягиваю остывший влажный воздух и ловлю ощущение, что даже тяжёлый купол здания, покрытый зеленоватой патиной, смотрит на меня оценивающе. Мол, рискну я войти или нет.

— Не люблю скопления людей, и потом, у меня не самое праздничное настроение, — отрицательно машу головой.

— Да брось, судя по тому, как ты скинула стойку со сцены — тебя так просто не сломить. Впервые вижу человека, который настолько хочет попасть клуб.

— Членство в клубе меня не интересует, мне нужен главный приз сезона! — уточняю. — А для этого придется примкнуть к дебатёрам.

— М-м-м, не совсем, — мой спаситель снимает очки и протирает их краем рубашки. — Членство в клубе дает свои преимущества, но ты можешь зарегистрироваться как самовыдвиженец от Академии.

— Что-о-о? — моя челюсть падает на грудь. — Ты хочешь сказать, мне не нужно мести хвостом перед Белорецким, чтобы бороться наравне со всеми?

— Абсолютно. Тебе лишь нужен официальный ментор, например, один из преподавателей Альдемара или кто-то из предыдущих победителей сезона. Метод рабочий, но непопулярный, поскольку ты изолирован от ораторской тусовки.

— Изолированность — мое второе имя!

— Ну, тогда найди ментора, подай заявку в деканате и участвуй, сколько влезет.

— Тео, ты гений! — подпрыгиваю на месте. — Так, выкладывай, кто у нас победитель прошлого сезона?

— Илай.

— Блин. А позапрошлого?

— Тоже Илай.

— Фак!

— Ну, он действительно крут, — оправдывается Тео. — На первом курсе я ни одного его выступления не пропустил, а теперь и сам решил попробовать.

— Ты хвалишь моего обидчика, напоминаю!

— Характер у него ужасный, это правда, дорогу лучше не переходить.

— Теперь и не придется. Я найду себе ментора среди преподавателей! — выдаю с жаром. — У меня даже настроение поднялось.

— Предлагаю это отметить! — Теодор стреляет глазами в сторону зала торжеств, откуда теперь доносится танцевальная музыка. — Там вся Академия, не хватает лишь тебя.

— Вся Академия говоришь? — в моих глазах вспыхивает недоброе пламя.

Смакую, как будет трескаться лёд на лице Белорецкого, когда он увидит меня на свободе.

— Дай мне три минуты переодеться! Встречаемся у входа.

Идти на каблуках по мостовой, выложенной пузатым булыжником, не просто, но определенно того стоит.

Я предпочитаю ботинки — в них можно убежать, но сейчас мы в безопасности в элитной Академии, где каждый куст обучен манерам.

— Панель не здесь, Сафина, — завидев меня еще у входа, гогочет Эрик, подтверждающий поговорку о том, что в семье не без урода.

Он облокотился о колонну и курит, сжимая несчастную сигарету пальцами-сосисками.

— В таком виде можешь только ко мне в тачку прыгнуть.

— Заткнись, Шульц, она со мной, — за спиной вырастает Тео.

На удивление, Эрик лишь усмехается, но не перечит.

— Ты что, тоже из элиты? — свожу брови, изучая спутника.

— К чему эти ярлыки? — он пожимает плечами, а затем отворяет передо мной массивные двери зала торжеств. — Добро пожаловать!

В лицо бьет густая атмосфера праздника: дорогие духи смешиваются с запахом еды, сотня голосов сливается с музыкой. Энергетика царит хищная, соревновательная.

Ну, привет, будущие бизнесмены и дипломаты!

— Так, я отыщу для нас место за столом и вернусь за тобой, — Тео критически оглядывает переполненный зал и растворяется среди пиджаков.

«Пиджаки» смотрят на меня настороженно: парни оценивающе, девушки — презрительно, но я игнорирую чужие ухмылки.

Я рассматриваю публику в поисках подонков, что заперли меня в актовом, и очень скоро нахожу Белорецкого.

Естественно, этот небожитель забрался повыше, на балкон, и сейчас беседует с длинноволосой блондинкой.

Она знакома мне, это Майя — местная принцесса, коей она сама себя провозгласила по праву родства с деканом Альдемара.

То есть, напыщенный страус все же умеет нормально разговаривать? Дело лишь в собеседнике. Ясногорская — ровня, а не отброс.

Во мне просыпается знакомый дух сопротивления — до одури хочется, чтобы он посмотрел прямо сюда! Увидел, что я вернулась, словно заговоренная кукла, от которой не избавиться, заперев в шкафу!

Как по заказу диджей ставит мой любимый трек «Stay».

Ухмыляюсь — не зря сестра называет меня ведьмой. Подхватываю знакомый ритм и позволяю музыке утянуть себя на танцпол.

Обожаю эту композицию: тяжелые барабаны, шипение змей и магический вокал — чистое наваждение.

Она вливается в меня, заставляя тело перетекать из движения в движение, словно загипнотизированная кобра.

Ноги рисуют на паркете плавные дуги, бедра отбивают тантрический ритм, руки плывут вверх.

Низкий бас приятно вибрирует в грудной клетке, и в эйфории я вскидываю голову к высокому сводчатому потолку.

Вдруг среди блаженства ощущений я нахожу одно неприятное.

Затылок пронзает холодное жжение. Оно ложится на плечи, опаляет голые лопатки и сковывает движения.

Даже не оборачиваясь, знаю, чей прицел наведен на меня сквозь толпу. Илай.

Вместе с мелодией делаю плавный поворот головы, и принимаю его взгляд. Сокрушающий, как выстрел в упор.

«Ути-пути! Ты взбешен, малыш? — издевательски улыбаюсь в ответ и поднятыми средними пальцами рисую в воздухе сердечко. — Я буду возвращаться вновь и вновь, пока не сведу тебя с ума. Выкуси!»

Реакцию отследить не успеваю. Вместе с финальным аккордом песни меня жестко сбивают с ног, и я лечу прямо на шахматную плитку.

Вместе с финальным аккордом песни меня жестко сбивают с ног, и я лечу прямо на шахматную плитку.

— Вот ты где, ведьма, — Филипп подхватывает меня за локоть.

Еще полметра, и мое лицо познакомилось бы с усыпанным блёстками полом.

— Ну-ка, пошли, поболтаем, — рычит он и тягачом тянет меня к выходу.

— Отпусти, бабуин! — пытаюсь высвободится.

Вместо этого он пакует меня подмышку и тащит ногами вперед, оставив голову болтаться позади и осыпать его проклятиями.

— Что здесь происходит? — к нам подбегает Тео с подносом в руках.

— Испарись, очкастый, — цедит мой захватчик и бьёт по подносу снизу, опрокидывая тарелки с закусками прямо на парня.

Белоснежный фарфор со звоном разлетается на осколки, привлекая к нам внимание.

Мы быстро оказываемся на улице, и тяжелая дверь захлопывается перед самым моим носом, скрывая Тео из вида.

Филипп несёт меня к колоннаде — перешейку между корпусами, излюбленному месту дислокации элиты.

— Ты больной? — колочу его. — Поставь меня!

Я уже потеряла обе туфли, а здоровяку хоть бы хны — прёт вперед.

Действую решительно — кусаю его за задницу. Сильно!

Зверье оно только так и понимает.

— Ёп… — дёргается он и практически роняет меня на землю. — Кобра ты недоделанная!

Рывок, и мои стопы касаются холодного мрамора, а ручища Абрамова ложатся на мои плечи, блокируя любые попытки к побегу:

— Что тебе известно? Отвечай!

— Что от перестановки мест слагаемых сумма не меняется, что самая длинная река — Нил, а ты произошёл от обезьяны! — язвлю.

— Завязывай умничать!

— А ты выражайся конкретней!

— Что тебе известно про моих родителей? — он встряхивает меня.

— Ничего! Это была неудачная шутка. Троллинг… — развожу руками, мол, ошибочка вышла.

— А нихрена это не троллинг, — он сплевывает и поднимает на меня красные от ярости глаза. — Я позвонил отцу. Они разводятся!

— Мне очень жаль… — делаю попытку улизнуть.

— Не-е-ет, ведьма! — усмехается неадекватно. — Ты все мне расскажешь! Кто снабжает тебя инфой?

— Что? Филипп, я… я тебя-то впервые вижу.

— Не ври мне! — его пальцы смыкаются жестче. — Ты в курсе, кто его любовница?

— Я… я ничего не знаю! Клянусь твоей тупорылой головой!

Ну ты и влипла, Рената!

Язык мой — враг мой! Сколько раз я огребала за свою болтовню — не счесть. Мне стоит помалкивать о своих странненьких способностях.

— Абрамов. Руки.

Оборачиваемся оба — между колонн возникает фигура Белорецкого, и воздух сразу тяжелеет.

— Ее кто-то информирует! — не унимается Филипп. — Я позвонил всем — никто из моих братьев не в курсе, а она знает, — он тычет пальцем мне в лицо.

— Тебе нужно протрезветь, — голос Илая не терпит пререкательств. — Руки!

Хватка Абрамова слабеет, я пользуюсь моментом и отбегаю за одну из колонн, готовая рвануть в сторону общаги.

Не успеваю моргнуть, как на нашу потасовку слетается и остальной Альдемар, жадный до сплетен.

— Я докопаюсь до правды, и тебе не поздоровится! — Филипп раздувает крылья носа, наплевав на десятки любопытных глаз.

Новость о разводе мамы и папы причинила ему боль, и теперь он мечется, как раненое животное, желая отомстить хоть кому-то.

Например, мне.

— Она же «ведьма», — веселенький Дамиан, на котором висит брюнетка, рисует в воздухе кавычки. — Предскажешь мое будущее, психопатка?

По толпе прокатывается смешок. Единственная, кто не рад происходящему — это Майя. Она пристально изучает Абрамова, и нервно теребит браслеты.

— Надеюсь, у тебя есть метла? — цедит Филипп и бросается ко мне.

— Я дважды не повторяю, — Илай становится между нами.

Лицо спокойное, и в этом кроется самая большая опасность. Я не боюсь буйных, я боюсь тихих — они страшнее.

— Ян, проводи Филиппа к моей машине, — повелевает он, держа Абрамова на зрительном прицеле.

— Давайте лучше я провожу, — рядом появляется моя соседка-привидение Лина. — Филь, всё хорошо, — она утешающе касается его спины. — Идём!

— Праздник окончен, — включается Ян. — Все по комнатам. Живо!

Студенты разочарованно улюлюкают и разделяются на небольшие кучки. Значит, и мне пора смываться.

Не теряя ни минуты, усаживаюсь на мраморные перила, что обжигают голые бедра прохладой, и перекидываю ноги, спрыгивая на влажную траву.

Паскудство!

Шагаю вслед за девчонками в сторону нашего общежития и нахожу свои туфли, аккуратно стоящие на дорожке. Кто это сделал?

Подхватываю их и оглядываюсь по сторонам.

Единственный взгляд, на который я натыкаюсь — это Белорецкий, что буравит меня, транслируя: «Начинай молиться!».

Наверное, средний палец вспомнил. Широко улыбаюсь и радостно машу ему в ответ.

— Пошли уже, бедовая, — меня окликает рыжеволосая девушка, что лишилась компании Яна Захарова. — Обувь надень, простудишься.

Сую околевшие стопы в лодочки и неуклюже ковыляю вперед.

— Давай руку, — она подставляет мне локоть.

— Спасибо, я в порядке. А ты…?

— Я Маша, Мария Логинова, — подсказывает она.

— А я Рената.

— Да мы уже поняли. Похоже, ты теперь знаменитость, — беззлобно усмехается Маша. — А это Илона, — она указывает на подругу с темным каре.

Подвеска Дамиана Илона не спешит любезничать, куда больше ее интересует семенящая впереди Майя в золотом платье.

— Тебе нужно согреться, я поставлю чайник. Мы с девочками планируем посидеть в общей гостиной общежития, давай с нами? — мягко спрашивает Маша.

— Своим присутствием я лишу всех возможности обсудить меня за спиной, — обнимаю себя за плечи. — Спасибо за предложение, но я не компанейская.

— Как знаешь, береги себя, — кивает она, когда мы оказываемся внутри.

— Эй, Маша, кажется, ты потеряла подругу, — замечаю, что брюнетка времени зря не теряла, и по пути завела беседу с нашей богиней.

— Илона очень хотела познакомиться с Майей, ее мать — декан, а отец Илоны — преподаватель. У них много общего, — улыбается Логинова.

— М-м-м, — тяну скептически, сдерживая поток неуместного сарказма. — Хорошего вечера, девочки!

В комнате сразу же бегу в ванную, скидываю шмотки и становлюсь под горячий душ. Тело трясет от перепада температур, кожа покрывается колючим ознобом.

Дикари! Самые настоящие дикари! Наслать бы на них несварение! Или икоту!

Вместе с пеной смываю с себя ужасный день, выключаю воду, заматываюсь в полотенце и слышу поворот ключа в двери. Высовываю мокрую голову из укрытия — Лина вернулась.

— Филиппа увез Белорецкий, — как ни в чем не бывало сообщает она. — Больше он тебя не потревожит. По крайней мере сегодня.

Кажется, это самое длинное предложение, что я от нее слышала.

— Вы встречаетесь?

— Нет, конечно, — протестует она, — мы друзья детства, наши отцы начинали вместе. Только мой быстро наигрался и в найм ушел, а отец Абрамова серьезно в бизнес ударился.

— Дружок твой — неандерталец!

— Есть немного. Слушай, а ты правда умеешь предсказывать?

— А что? — буркаю в ответ.

Нет у меня дара — просто иногда находит потоком, а иногда даже совпадает. Прямо как сегодня.

— У меня есть вопрос!

— Ой нет, я не оракул, — сажусь на кровать и промакиваю кончики волос. — На заказ не работаю,

— А за деньги? — она подсаживается рядом, ее глаза коварно загораются.

Закусываю губу — деньги мне сейчас очень нужны.

Мама говорила, что у брата заканчиваются медикаменты, а до первой выплаты за дебаты еще как пешком до черной луны.

— Могу сделать расклад, — отвечаю, поразмыслив. — Для вопросов лучше подходит таро. Но учти, я любитель.

— Мне подходит! — согласно кивает она.

Я выкатываю из-под кровати свой чемодан, где у меня припрятана старенькая колода.

— Давай свой вопрос.

5. Здесь

Рената Сафина

— Доча, утром мне пришел перевод с пометкой «От Ренаты». Что за деньги, Ренаш? — из телефона доносится мамин голос.

Она позвонила мне по дороге из школы — провожала Ильдара. Сейчас у братишки более стабильное состояние, и он, сияя, мчится на уроки.

Я же не пошла на завтрак и предусмотрительно осталась в комнате, чтобы избежать нежеланных встреч в столовой с утра пораньше.

— Да так, просто девочка решила меня отблагодарить, — пожимаю плечами, дожевывая пустую булку. — Я помогла ей с ответами на вопросы.

— Что за ответы?

— Контрольная по философии, — машу рукой, мол, ерунда.

— Рената! — звучит строго. — Какая еще контрольная? Вы всего неделю учитесь!

— Мамочка, это же Альдемар! Стать космонавтом проще, чем здесь учиться, — показательно хватаю сумку и начинаю перебирать учебные принадлежности, лишь бы не смотреть в камеру.

Мама видит меня насквозь. Но то, что мы с соседкой полночи гадали, ей знать не обязательно, она против подобных увлечений.

— Так и оставила бы деньги себе, всяко нужнее, — хмурится мама.

— Мне достаточно стипендии, и чтобы ее не лишиться, мне нужно бежать на занятия, — беру телефон в руки и рассматриваю мамино усталое лицо. — Ты высыпаешься, мам?

— Все хорошо, Ренаш. Учись спокойно, про нас не думай! — мягко улыбается мама, но я все равно замечаю в ее глазах грусть. — Ой, подожди! Тут Даринка хотела с тобой поздороваться.

В кадре появляется заспанное лицо сестры в обрамлении всклокоченных черных волос.

— Ты чего не в школе, симулянтка? — шиплю на нее, когда мама оставляет ее одну.

— Ой, у нас повторение пройденного материала, а я не выспалась, — зевает она.

— Дарина! Мы же договаривались — без прогулов! У тебя поступление на носу, а без гранта об университете можешь забыть!

— А еще мы договаривались, что я получу твою комнату, когда ты съедешь, — она кладет подбородок на переплетенные пальцы. — Почему я до сих пор сплю в одной комнате с младшим братом?

— Мы договаривались к новому году, сейчас — сентябрь!

— Какая разница, если тебя здесь нет?

Вздыхаю. Дарине шестнадцать, и она хуже меня.

— Это страховка на случай, если я вылечу после первого семестра, потом можешь забирать комнату себе. И без фокусов!

— Тогда ты не будешь против, если я расскажу маме, что прочитала в твоих переписках?

— Дарина! — взрываюсь. — Если ты туда залезла — я убью тебя!!!

— «О, да, Бес, я хочу чувствовать твои руки на себе…», — она писклявым голосом передразнивает сообщения.

Меня трясет от негодования. Гадко, будто моё грязное белье напоказ вывернули.

Младшая сестра — заноза в заднице, но это результат моего воспитания. Мама занималась работой.

— Как ты посмела? — рычу и чувствую, как багровею.

— А нечего было оставлять вкладку открытой! — хихикает засранка.

Бью себя по лбу — я напрочь забыла выйти из учетной записи на домашнем компьютере, который хоть и стоит в моей комнате, но пользуются им все.

Ильдар играет в гонки, Дарина набирает рефераты, мама распечатывает рабочие документы. Мое же время наступало в 21:00.

— Это уже не шутки, Дарина! Это подло! Не смей больше туда заглядывать, ты поняла меня? Тебе нельзя такое читать!

— Ой, больно надо, у вас никакой фантазии! Было куда увлекательнее, когда твой дедуля страдал.

— Какой еще дедуля?

— Я уверена, по ту сторону форума кроется дед — он слишком умный, наверное, профессор какой-то. Беззубый и причмокивающий, — она делает голос скрипучим. — «Дай мне поцеловать тебя, Лилит!»

— Ма-а-ам! — кричу в микрофон.

— Кричи-кричи, она на кухне кастрюлями гремит, — смеётся она. — И тогда тебе придется рассказать маме, что ты общаешься с незнакомцем.

— Её инфаркт хватит!

— Вот-вот! А еще расскажу я ей, что ты собралась с ним встретиться! «Я не могу без тебя, моя Ли!» — она пародирует голос Беса.

— Я отказала ему во встрече.

— Ага, я бы тоже отказалась после того, что ты наплела ему с три короба, — заливается змеюка. — И за рубежом она учится, и о кругосветном путешествии мечтает.

— Может, и мечтаю!

— Окстись, систр, где мы, а где кругосветка… — мрачнеет сестра. — Хотя, судя по тому, что твой Бес почти год страдал в Америке — он как раз-таки богач.

— Тебе не жить, когда я приеду!

Сворачиваю наш звонок и захожу на форум, захожу в настройки и нажимаю «Выйти со всех устройств».

На экране всплывает предупреждающая табличка: «Вы точно хотите завершить все сессии?». Уверенно тапаю «Да».

— Теперь не почитаешь! — возвращаюсь к звонку.

— Ну и ладно! Зато если Бессмертный похитит и продаст тебя на органы — я заберу твою комнату. Хоть посплю в тишине…

В груди больно сжимается.

— Он снова кашляет по ночам?

— Да… — затихает сестра. — Мне страшно, Рената…

— Все будет хорошо, Дариш. Мы справимся! — кручу кольца, чтобы не выдать волнения.

— А если нет? — от ее задора не остается и следа.

— Отставить! Вера — это половина успеха, поняла меня?

— Угу…

— Вот как мы поступим, — говорю после паузы. — Можешь занять мою комнату, но при условии, что не будет прогулов.

— Правда? — загорается она.

— Правда, — пусть высыпается. — И учти, я слежу за тобой!

— Не буду прогуливать! — поспешно кивает она. — Спасибо, систр, ты лучшая! После меня, конечно.

— Всё, мне пора на пары, балда хитрожопая, — улыбаюсь ей.

— Знаешь… Зря ты считаешь, что не понравишься ему. Думаю, твой Бессмертный влюбился бы с первого взгляда.

— Всё, не беси меня, пока я не передумала, — нажимаю кнопку сброса звонка.

Накидываю сумку на плечо, взбиваю пальцами укладку и присоединяюсь к потоку спешащих людей.

Коридоры Альдемара тянутся, словно бесконечные галереи с высокими потолками, лепниной и тяжелыми латунными люстрами.

Если отбросить вчерашнее происшествие и местную публику — в Альдемаре потрясающе. Стараюсь не щёлкать по сторонам, но под ложечкой всё же разливается тепло.

Первая ознакомительная неделя позади и сегодня стартуют полноценные занятия. Прямо сейчас — мой основной предмет.

Аудитория философии устроена как и большинство здесь — амфитеатр с несколькими уровнями парт, которые спускаются к преподавательской кафедре.

— Рената, пойдем к нам! — мне приветливо машет Логинова.

Маша с Илоной расположились ближе к верху, что меня вполне устраивает. — Как настроение? — интересуется Маша.

— Лучше всех, — сажусь рядом.

Илона морщит аккуратный нос и бросает мне короткий привет.

— А вы что тут делаете? Вы вроде на международных.

— Наш профессор Роман Александрович Малиновский, папа Илоны, — Маша указывает на подругу, — сегодня ведет семинар, поэтому весь поток раскидали по разным дисциплинам.

— Сафина, а ты философию прям выбрала, да? — с улыбочкой уточняет Илона.

— Представь себе.

— Поступить в Альдемар на гуманитария — смело, — делает язвительный комплимент.

— У гуманитариев важная миссия — осмыслять эту реальность. Мы анализируем смыслы и ценности, изучаем мышление и культуру, — парирую с таким же «дружелюбным» оскалом. — Но ты вряд ли оценишь глубину данного высказывания, так что, забей.

Наши любезности прерываются появлением Майи.

— Майя, привет! — подскакивает Илона. — Мы тоже тут, сядешь с нами?

Белокурая лебедица окидывает взглядом нашу тройку и отрицательно машет головой, шагая на первый ряд.

— Не по статусу подруженька, — подкидываю дров в дымящийся костёр Илоны.

— Ее твой стрёмный вид отпугнул!

— Девочки, прекратите, вы как ясельная группа, — шикает Маша.

Между нами вклинивается смуглое лицо Дамиана, который сел на ряд выше:

— Доброе утро, красотки! — он оглядывает нас по очереди. — И тебе тоже, психопатка.

Не реагирую, проживая кое-что похлеще его неумных шуток. По позвоночнику пробегает тонкая струйка холода, лопатки сводит тисками, а кожа под университетским свитшотом покрывается мурашками до самых костей.

Я знаю это ощущение. И знаю, кто сел сзади.

— Чего напряглась, Сафина? — не унимается Дамиан. — Не ссы, Филипп уехал домой. Тебя никто не тронет.

— Здесь.

Сглатываю. Одно слово из уст Илая, а звучит, как приговор.

Что может быть более бодрящим с утра, чем двойная пара с Белорецким за спиной?

6. Визуальный шум

Илай Белорецкий

— Кощей пожаловал на пары, — Дамиан отвешивает поклон, когда мы встречаемся у входа в аудиторию. — Ты же сдал философию, зачем припёрся?

— Я здесь ради Эстер.

Старая карга все лето провела в санатории, лечила радикулит. Я не мог пропустить знаменательный день ее возвращения.

— О, Соломоновна жива еще? — выпаливает Бушар, и сразу осекается. — Прости, брат, я не специально…

Игнорирую.

— Видеть тебя я удивлен не меньше. Где философия и где ты, Бушар?

— Истина в вине, друг мой, — вот моя философия, — скалится наследник виноделен. — Но я здесь ради Илоны. Она вчера так отчаянно терлась об меня в танце, а секс обломился из-за выходки Абрамова.

— Препод Малиновский в курсе, что ты его дочь оприходовать собрался?

— Или она меня, — заявляет самодовольно и пружинит вниз по ступеням аудитории.

Окидываю помещение взглядом и натыкаюсь на вскинутую руку Майи, ее приветствие обращено ко мне.

Ясногорская безупречна: объемная укладка перехваченная лентой, сдержанный кашемировый джемпер с логотипом Альдемара и некричащие украшения, стоимость которых могла бы перекрыть образование кого-то из отбросов.

Майя понимает правила игры. Статус нужно демонстрировать, но легко, не кичась.

Однако, ей невдомек, что я не тот, кого можно поманить наманикюренным пальцем — слишком пресыщен, а наш с ней уговор меньше всего похож на повод для дружбы.

— Доброе утро, красотки! — Бушар приземляется в аккурат за спиной своей новой жертвы. — И тебе тоже, психопатка.

Как занятно — дешевка сидит рядом. Значит, я остаюсь здесь.

— Чего напряглась, Сафина? — усмехается Дамиан. — Не ссы, Филипп уехал домой. Тебя никто не тронет.

— Здесь, — припечатываю сверху, чем совершаю фатальную ошибку.

Плечи Ренаты вздрагивают, и она резко оборачивается, взмахивая волосами.

— Преследуй кого-нибудь другого, у меня уже есть возлюбленный, — дерзит напоказ, и тут же пугливо отворачивается, заставляя воздух колыхнуться.

Хочу ответить, но ее запах неожиданно нагло врезается в нос странным сочетанием свежей типографии, топленой карамели и фруктовым компотом.

Вдыхаю глубже, чем следовало бы, и отделяю из этого коктейля акцентную ноту — естественный мускус ее теплой кожи. Она пахнет… по-женски.

Сигнал врывается через легкие в кровоток, раскатывается по организму и застревает под ребрами.

Самка.

Отстраняюсь, будто пойманный на краже, но инстинктам похуй.

Самка. Самка. Самка.

— Не ответишь? — подначивает меня Дамиан.

— Дешевые духи перекрыли кислород, — прочищаю горло.

— Хз, ниче не чувствую, — пожимает плечами Бушар и снова наклоняется к Ренате. — Твой возлюбленный тебя не спасёт, ведьма.

— Еще слово, и я прокляну тебя до седьмого колена, — шипит Сафина, взмахивая волосами.

Да блядь.

— Малыш, я что-то не поняла, к кому из нас ты пришел? — дует губы Илона.

Их дальнейший диалог не представляет ни малейшего интереса, к тому же я различаю приближающийся стук трости о камень.

Цак-цак-цак.

Ритмичный метроном, отсчитывающий обратное время.

Сама смерть пожаловала.

— Что это? — шепчет Илона.

— Это звездец во плоти, — ёмко резюмирует Бушар.

Ухмыляюсь, наблюдая, как народ реагирует на появление высокой и худощавой фигуры Эстер, облаченной в длинное черное платье. Низкий пучок на седых волосах и резкое морщинистое лицо с покровительственной усмешкой добавляют драматизма.

Эстер Соломоновна, она же Гильотина, неспешно шагает через лекционную, занимает место в центре, опирается обеими руками о трость и обводит зал снисходительным взглядом.

— Отвратительного утра, молодежь! — раздается властный голос. — Даже если оно показалось вам необычайно солнечным для осени — вам всего лишь показалось. Солнце светит не ради вас, вселенной нет дела до ваших планов и чувств, как и мне нет дела до ваших иллюзий о легкой учебе.

Восхитительно.

— Философия — не кружок по интересам, а дисциплина, которая будет ломать ваши привычные схемы мышления и вышибать из вас розовые сопли, — раскатывается в абсолютной тишине. — Сегодня в моей аудитории временно находятся студенты других потоков — вас это тоже касается. Поверьте, вы не заметите, если я буду относиться к вам хорошо…

Она выжидает паузу.

— …но мгновенно почувствуете, если я решу относиться к вам плохо. Так что, будьте паиньками, — добавляет она будничным тоном и коварно улыбается.

Встречаемся с Гильотиной взглядами, и я удостаиваюсь презрительного прищура. Отвечаю тем же.

— Давайте обозначим тех, кто в этом году посмел поступить на мой факультет?

Среди прочих руку поднимает и Сафина, всколыхнув эфир вокруг себя. Отвожу голову в сторону, не желая состоять с такими, как она, даже в воздушно-капельном контакте.

— Двадцать пять, двадцать шесть, — Эстер пересчитывает поднятые руки. — Поздравляю, вы будете страдать. Меня зовут Эстер Соломоновна, и половина из вас не продержится у меня до окончания первого семестра. Записываем первую тему: «Что есть философия?»

Пока остальные спешат угодить мучительнице, шурша тетрадями, Сафина поднимает руку.

— Кхм-кхм, прошу прощения, Эстер Соломоновна, но мы правда начнем с этого вопроса?

М-м-м, как же зря. Устраиваюсь поудобнее.

— Вас что-то смущает, юная леди?

— Просто было такое пафосное начало… а тут потеря времени на банальное.

— А Вы бы пожелали перейти сразу к «Критике чистого разума» Канта?

— Обсуждать разницу между понятиями «вещь-в-себе» и «явление» было бы куда интереснее, не стану лукавить, — хмыкает самоубийца.

— Видите ли, дитя, блистать терминами — это как щеголять хорошим макияжем при пустой голове.

Аудитория реагирует сдавленными смешками.

— Вижу вашу мысль, Эстер Соломоновна, — кивает. — Но ведь макияж — это не только прикрывать пустоту, а ещё и подчеркнуть природные данные. Разве использование терминов не служит той же цели?

Чувствую толчок в бок:

— Белый, у тебя уже встал? — шепотом щерится Бушар, услышавший два умных слова.

— Иди нахрен.

— Это будет наш секрет, — не унимается болван.

Эстер рассматривает Ренату и улыбается:

— Вы совершенно правы, юная леди, — она шагает к кафедре, постукивая тростью, — и для такой подготовленной студентки я нашла достойное занятие. На следующее занятие вы принесете мне переписанное от руки введение из вышеназванного труда. Будьте добры, все шестьдесят страниц. Каждую строчку, каждое определение.

— Но…

— Или заявление на отчисление. Я с удовольствием подпишу либо то, либо другое.

Рената набирает воздуха, но ее останавливает сидящая рядом Логинова:

— Она перепишет. Ровным почерком. Верно, Рената?

— Перепишу, — цедит та сквозь зубы. — Одно уточнение, ручку какого цвета вы предпочитаете?

— Очевидно — черного, — Эстер обводит себя руками, — еще двадцать страниц за невнимательность.

Рената тихо рычит и обмахивается свитшотом, оттягивая его за горловину, а к концу занятия и вовсе снимает, оставаясь в фиолетовом топе и затапливая пространство собой.

Запах оседает на губах и языке, стекая внутрь вместе со слюной.

Самка. Самка. Самка.

Против воли рисую взглядом дорожку по россыпи мелких татуировок на ее руках и спине. От этого зрелища эстет внутри меня бьётся в болезненных конвульсиях.

— Да прекрати уже пялиться! — внезапно она бросает разъяренный взгляд из-за плеча.

— Не льсти себе. Ты привлекаешь внимание ровно, как смятый пластиковый стаканчик на идеальном газоне. Визуальный шум. Грязь.

— Белорецкий, скажи честно, — она разворачивается ко мне всем корпусом, — тебя в детстве били или не замечали?

— Я смотрю, тебе нравится быть мишенью, — откидываюсь на спинку, увеличивая дистанцию между нами.

— Я просто смелая и не лижу тебе задницу.

— Ты путаешь смелость с глупостью. Отсутствие инстинкта самосохранения характеризует людей безрассудных.

— Или идеалистов, готовых идти ради цели до конца, даже если это губительно. Я как раз такая.

— Правда? Как же похуй.

Глаза ведьмы вспыхивают адским пламенем, а губы размыкаются в немом возмущении. В розовом рту мелькает стальной шарик пирсинга, и я силой отвожу взгляд от этой безвкусицы.

— Нравится? — она высовывает язык. — Смотри, не стесняйся, только в обморок не упади.

— Юная леди!

Дальнейший дешевый перформанс прерывает тяжелый удар костяного набалдашника трости Эстер о парту. Сколько раз я получал им — не счесть.

— Это мое последнее предупреждение, — чеканит Соломоновна, нависая над перепуганной Ренатой. — Желаете спорить — запишитесь в дебатный клуб, хоть какой-то толк с вас будет.

— Увы, туда не берут отбросов, — Сафина невинно разводит руками. — Илай подтвердит.

Эстер окидывает меня взглядом — мгновенным, но убийственным, и возвращается к Ренате.

— Один лишний звук, и на мои занятия можете не возвращаться, — грозит Эстер и спускается вниз. — Вам все ясно, или придется переписывать толковый словарь?

— Предельно, — цедит она. — Могу и не дышать.

Наклоняюсь ближе:

— А вот это будь добра.

Ответ в виде среднего пальца за спиной прилетает незамедлительно.

— Ходи и оглядывайся, ведьма, — вставляет Бушар прежде, чем монотонный музыкальный перелив сообщает об окончании пары.

Студенты покидают аудиторию на паузу.

Дешевая ошибка системы Рената следует за ними, оставляя вызывающий шлейф напоследок.

— Идешь жрать? — Дамиан протискивается к выходу.

— Нет. Меня отец вызывает.

— Тогда до вечера, я потом сразу на тренировку, — он уходит.

Пространство стихает, оставляя лишь нас двоих: меня и Гильотину. Некоторое время молчим, сражаясь в зрительной дуэли.

— Не вздумай поучать меня, Эстер, — нарушаю тишину первым.

— Отбросы? Илай! — она всплескивает руками. — Ты обещал мне.

— Я передумал.

Слышу тяжелый вздох:

— Тебе кажется, что называя несчастную дикарку отбросом, ты наказываешь врага. На деле, ты только подкармливаешь его своей яростью и душой.

— Нельзя кормить тем, чего нет, раз уж ты завела разговор о душе.

— А что же тогда так отчаянно воет внутри тебя, волчонок, если не душа? — она понижает голос.

Раздраженно прикрываю веки:

— Чего ты хочешь от меня, Эстер?

— Справедливого отбора в клуб.

— Я отвечу тебе словами Платона: «Во всех государствах справедливостью считается одно и то же, а именно то, что пригодно существующей власти». Власть Альдемара — это я, Эстер. И только я решаю, кому представлять честь моей Академии. Я не подпущу к сцене ни одного отброса.

— Мальчик мой… — она тихо цокает языком. — Месть не лечит, не исправляет, не возвращает.

— Зато доставляет удовольствие.

— Месть сладка лишь на первый взгляд. Но стоит проглотить — ты обнаружишь внутри только горечь. Это кислота, а не лекарство.

— Побереги умные речи для для наивных студентов.

Эстер разочарованно машет головой, а затем тычет клюкой у своих ног.

— Подойди ближе, дай мне тебя рассмотреть.

С великого позволения поднимаюсь с места и шагаю к старой мегере:

— Ты заметно похужел за лето, Илай. Я всегда говорила, что штаты — не твоё.

— Как и ты, Эстер. Выглядишь кошмарно, — возвращаю любезность. — Время тебя не щадит.

— Весьма признательна, — кивает благородно. — Кто-то должен вселять самонадеянным студентам страх.

Дёргаю губой в улыбке.

— Как прошло лечение?

— Обойдемся без сантиментов. Скажу одно, в ближайшее время твой отец моей смерти не дождется.

Горько ухмыляюсь. В нашей семье это скользкая тема.

— Ты помнишь, какой завтра день? — наконец произношу то, за чем пришел.

— Естественно, я всё ещё не в деменции, — заявляет возмущенно. Она всегда так делает, когда хочет скрыть волнение.

— Родители не едут, — толкаю глухо.

— Они еще не готовы. Я поеду с тобой, волчонок.

— Заберу тебя после занятий, — коротко киваю.

— Только не на своей низкой "ламборгини", — она указывает на меня тростью, — побереги мой искусственный сустав.

— Ради вашего королевского величества я возьму машину брата, уверен, он не против.

— Я тоже так думаю, мальчик мой. А теперь иди.

Тяжесть разговора камнем оседает в желудке, и мне до жжения хочется лишь одного — написать Лилит. Прямо сейчас, не дожидаясь вечера.

Однако, впереди меня ждёт еще более увлекательная беседа с отцом. Я знаю, о чем пойдет речь, Эдуард Натанович становится предсказуемым.

Через десять минут я вхожу в ректорат и заодно забираю у секретаря папку с бумагами. Нужно утвердить условия зарубежных грантов — моя обязанность как члена комиссии.

— Ректор ожидает вас, Илай Эдуардович.

К отцу врываюсь без стука.

— Доброе утро, — он встречает меня, восседая за дубовым столом.

— Ты ведь не на кофе меня пригласил? — сажусь напротив.

— Скажи мне, Илай, ты не справляешься? — он смотрит без резкости, но с присущим ему давлением.

Остальные эмоции не читаются, его лицо давно окаменело: высокий лоб, острые скулы, твердый подбородок и взгляд без права на возражение.

Светлые подернутые сединой волосы аккуратно уложены назад под стать безукоризненному костюму.

Несмотря на залегшие между бровей морщины, отец выглядит мужчиной в самом расцвете сил. Он собран, энергичен и идеален. Во всем.

— Я справляюсь.

— И как же прошел вчерашний бал?

— Я предотвратил конфликт, поэтому — хорошо.

— А должен был пройти идеально! — он повышает голос. — Потасовки в Альдемаре — это репутационные риски, у нас учатся дети политиков и бизнес-династий. Следить за порядком среди студентов — твоя обязанность, Илай. Кто скандалил?

— Абрамов вспылил на одну из студенток. Она рассказала, что его родители разводятся… Ради нашей деканши Ясногорской, к слову говоря, отец.

— Ах, это… Накануне мне звонил отец Абрамова, просил отнестись к ситуации с пониманием. А учитывая их вклад в нашу казну — понимания должно быть много. И к Абрамовым и к Ясногорским. Ты меня понял?

— Да.

— А кто вторая студентка?

— Никто. Нищенка на стипендии, — при одном упоминании Ренаты я чувствую её аромат так ясно, словно она присутствует в кабинете.

— Проблемы с Абрамовыми нам не нужны, поэтому позаботься о том, чтобы она больше не докучала Филиппу “новостями”.

— Даже если придется лишить ее гранта? — вскидываю бровь в предвкушении расправы над назойливой Сафиной. — Люблю, когда у меня развязаны руки.

— Я рад, что мы поняли друг друга, Илай. Можешь быть свободен.

Встаю из кресла и у самого выхода всё же оборачиваюсь к отцу:

— Ты не надумал насчет завтра?

— Завтра у меня рабочий день, как и любой другой. И прекрати спрашивать.

7. Его вердикт

Рената Сафина

— Как тебе удается постоянно влипать в неприятности? — Маша говорит это без особого осуждения, но глаза все же закатывает.

Мы идем вдоль двора Альдемара, согретого неожиданным солнцем, и останавливаемся у искрящегося бликами фонтана. В руках я сжимаю том «Критики чистого разума» и проклинаю собственную недальновидность.

— Антиквариат с когтями! — ругаюсь себе под нос. — Вместо того, чтобы искать себе ментора, мне придется горбатиться над книгой.

— А чего ты хотела, когда прилюдно усомнилась в методах преподавания нашей Гильотины? Она старая, как сам Альдемар, и наверняка знает, что делает.

— Она ведь не всерьез про наказание?.

— Еще как всерьез! Роман Александрович рассказывал, что даже коллеги ей на глаза стараются не попадаться.

— Ты часто общаешься с отцом Илоны?

— Ну, мы встречаемся иногда, — Маша густо краснеет на безобидный вопрос. — В смысле, видимся, когда я бываю в гостях у Илоны и на парах. А что?

— Может, он захочет быть моим ментором? — загораюсь.

— Вряд ли, ты ведь даже не его студентка.

— Блин, ну да…

— Но попробовать все же можно, — произносит она задумчиво. — Напиши мотивационное письмо, а я постараюсь найти подходящий момент и передать ему лично.

— Серьезно? Вот спасибо! Я напишу! — подпрыгиваю, но снова впадаю уныние. — После того, как закончу с Кантом. И поем! Со вчерашнего дня в моем желудке не было ничего, кроме пустой булочки.

— Приступай как можно скорее, а мне пора, — Маша переводит взгляд на колоннаду, откуда на нее смотрит Ян.

Он широко улыбается Логиновой и направляется в нашу сторону. Высокий и подтянутый, движения мягкие и сильные, как у тигра.

— Мы с Илоной в библиотеке позаниматься договаривались, — оправдывается она, уходя.

— Кажется, у тебя намечается компания поинтереснее, — кидаю ей в спину.

— Все лучше, чем Белорецкий, — возвращает мне с улыбкой.

Белорецкий.

Сволочь белобрысая! Пузырящийся тщеславием король!

Вот же припекло ему сесть сзади, всё занятие колотило от его энергии.

Как жаль, что не все парни такие приятные в общении, как мой Бессмертный. Хотя приятной нашу последнюю переписку можно назвать лишь с натяжкой.

Бес был рассержен.

«Напиши мне гребаный адрес, и я решу все твои проблемы».

Сердце щемит от осознания тупика, в который я сама загнала нас своим враньем.

Мы оба пришли на этот форум глубоко раненными, и искали только одного — утешения, но нашли друг друга.

Наше общение в личке началось с фразы: «Я не знаю, как жить дальше. И вряд ли хочу».

Это случилось… год назад? Даже приостанавливаюсь и выуживаю телефон из сумки.

Проверяю сегодняшнюю дату — да, завтра исполнится ровно год.

Год совместных поисков смысла жизни, откровений о семье, рассуждений о философии и споров о теориях заговора, партий в шахматы до рассвета и внезапных признаний.

Вряд ли я смогу объяснить другим то чувство, когда он просит тебя включить фильм одновременно и делиться впечатлениями в переписке прямо во время просмотра.

Или чувство, когда он соглашается прочесть твой любимый сопливый роман, чтобы потом обсудить кризис идентичности героев.

Или когда вы играете свою первую партию в шахматы, обсуждая ходы так, словно речь идёт совсем не об игре.

Или когда он впервые просит тебя коснуться себя там, думая о нем…

Как после всего этого я посмею предать его бесконечное доверие, оказавшись не той, кем я себя выдавала?

Точнее будет сказать — промолчала, когда он выдвигал свои догадки относительно меня.

Не опровергала, когда он называл меня девушкой из высшего общества, элегантной, образованной.

Вначале я позволила этому образу жить, чтобы ему было комфортнее делиться тревогами, ведь каждый из нас дорисовывает собеседника по своим проекциям. По манере письма он увидел меня такой.

Я выслушивала его и не спорила.

А потом… Потом он стал мне дорог, и я попросту струсила признаться.

Побоялась разрушить хрупкую атмосферу, заявив: «Хэй, знаешь, я никогда в жизни не была за границей, вместо живописи делаю скетчи черными мелками, а вместо конного спорта гадаю на картах. Сюрприз!»

Вначале я не подозревала, что мы с Бессмертным сблизимся гораздо больше, чем с другими форумчанами. А потом стало слишком поздно.

Не переживу, если однажды его зеленый значок «в сети» не загорится рядом с никнеймом.

Бессмертный — единственный, кто понимает все странности и увлечения, что наполняют мою жизнь.

Он заботливый.

Не имея моего контакта, Бес всё равно умудряется радовать меня, присылая сертификаты в онлайн-кинотеатры и на книжные сайты.

А еще он умен. Запредельно.

Однажды я написала ему, что хочу облизать его мозг, и он тут же ответил, что с моим он хотел бы заняться сексом. Разве это не самое романтичное признание?

У меня никогда не было отношений, а тем более близости с парнями, потому что ни с кем я не чувствовала ни душевной, ни интеллектуальной близости. С ним всё иначе.

И довериться мне захотелось именно ему. Безоговорочно. Пусть и онлайн.

Для меня это значит ничуть не меньше, чем если бы я лишилась с ним девственности по-настоящему.

Чистое безумие, знаю, но вполне в моем стиле.

И именно из-за меня мы уже год находимся в подвешенном состоянии. Я мучаю и себя и его, хотя гораздо честнее было бы ему признаться и принять свой приговор.

То, что Бес мне понравится, я знаю точно. Мне нет дела до того, как он выглядит, когда я уже полюбила его душу.

И иногда, засыпая, я смею надеяться, что и он полюбил мою…

А что, если Дарина права, и мне стоит дать нам шанс?

Я знаю, что завтра у него тяжелый день, может, мое согласие на встречу немного поднимает ему настроение.

Да, я сделаю это сегодня же! И пусть его вердикт станет моей высшей наградой или самой страшной болью…

При малейшей мысли о развиртуализации меня бросает в жар, и даже голова кружится от волнения.

— Ай! — в розовых мечтах спотыкаюсь о выбоину в брусчатке и роняю книги на землю. — Вот же паскудство!

— Я помогу, — рядом на корточки подсаживается Тео. — Ты в порядке?

— В полном. Как ты здесь оказался? Снова. — бурчу. — Следишь за мной?

— Я кричал тебе, пытаясь догнать, но ты не слышала, думал, ты в наушниках.

Ага. Оглушенная мыслями о парне, которого никогда не видела.

— Где твои очки? — критически оглядываю его лицо.

— А, это… — мы встаем, и он отдает мне книгу. — Вчера, когда Абрамов ударил по подносу, он прилетел мне в лицо. Одно стекло не пережило столкновения, пожимает плечами.

— Вот урод! Не ты. Абрамов!

— Прости, что не смог защитить тебя. Паршиво себя чувствую, хотел вот извиниться.

— Ты не обязан, мы ведь едва знакомы, — машу рукой. — И поверь, жизнь научила меня защищаться без чьей-либо помощи.

— Звучит грустно, если честно, — произносит он сочувственно. — Но определенно придает тебе крутости.

— В общем, за меня не переживай. А теперь мне срочно нужно поесть, иначе я за себя не ручаюсь, вчера вон Абрамова за задницу укусила!

— Серьезно? — прыскает он со смеха. — Слушай, ну тут уж точно за мной должок. Вчера я обещал тебя накормить. Видишь розовую вывеску? — он указывает на узкую улочку вверх по улице студенческого городка.

— Кондитерская. Но цены там не студенческие, — усмехаюсь.

— Это не просто кондитерская. Это кондитерская моего двоюродного брата Тёмы. А ты — наш гость.

— Заманчиво! — смотрю на вывеску, а затем на Канта в руках. — Но быстрее будет в столовую. В наказание мне нужно переписать половину этой книги. От руки! До завтра!

— Так давай я помогу. Почерк у меня красивый, время есть, — подставляет мне локоть. — Идём.

Детская непосредственность Теодора меня забавляет, и вопреки своим установкам, я кладу кисть на его предплечье.

— Где ты так провинилась? — спрашивает он.

Смеясь, я пересказываю ему диалог с Гильотиной.

Правда улыбка быстро исчезает с моего лица, поскольку перед нами на дорогу вылетает низкая спортивная машина.

Отпрыгиваем назад, пропуская больного на голову гонщика.

Однако, "ламборгини" резко притормаживает и ползет мимо очень медленно, словно сканируя нас обоих.

Из-за плотной тонировки я не могу рассмотреть водителя, но кожу почему-то стягивает мурашками, и хочется поскорее спрятаться.

— Идем скорее, — крепче ухватываюсь за Тео. — Итак, что сегодня в меню?

8. Повторите попытку

Рената Сафина

— Тебя вообще не кормят? — спрашивает Тёма, брат Тео, подавая мне еще одну порцию. Кажется, я набросилась на слойки с грибами и мясом слишком жадно.

Хоть ребята и двоюродные, но внешне очень похожи. Только Тёма немного старше и более твердый по энергии.

— Шпасибо, очень вкушно, — прикрываю глаза от наслаждения. — Но мне, кажется, хватит.

Вторую слойку я аккуратно укутываю в салфетку и прячу в сумку — поем вечером, заодно и деньги тратить не придется.

— Давай хотя бы капучино сделаю, — предлагает он, отходя к кофемашине.

— Мне тоже сделай, — просит Теодор, — кофе нам точно понадобится.

С этими словами он раскладывает пустые листы на длинном столе, что в виде бара тянется вдоль окна, и кладет между нами Канта.

— Давай так: я пишу левую страницу, ты правую. Думаю, мы справимся за несколько часов.

— Так! Человек пишет от руки около двадцати пяти слов в минуту, а на одной странице может быть до трехсот слов… То есть, у нас уйдет от тринадцати до двадцати часов без учета пауз, еды и сна. Вот же блин! — рычу. — Мне нужно закончить до девяти вечера!

— Не парься, успеем, — улыбается он, раскрывая книгу, и мы принимаемся писать.

Сначала кажется, что всё легко. Однако, к концу второго часа пальцы уже сводит, а к третьему строчки расплываются в глазах, превращая великие философские открытия в бессмысленные каракули.

Один плюс — наши с Теодором почерки становятся идентично уродливыми.

За окном стремительно темнеет, и Тёма закрывает кондитерскую, провожая последних гостей, которых я даже не заметила.

С ужасом осознаю, что мы едва перевалили за середину.

— Давайте я сфоткаю несколько последних страниц и начну писать с конца, — включается брат.

— Блин, мальчики, я ваша должница, — хнычу от благодарности и немного от ломоты в запястье.

Втроем мы корпим ещё какое-то время, пока я не замечаю, как Тео устало трёт покрасневшие от напряжения глаза.

Размыкаю онемевшие пальцы, на одном из которых образовался настоящий кровоподтек, и сдаюсь.

— Все, парни, достаточно, — забираю у них исписанные бумаги. — Остальное я доработаю с утра в библиотеке. Сил моих больше нет…

А еще я опаздываю к Бессмертному.

Кажется, что с нашей последней переписки прошла целая вечность, во время которой я влипла во всевозможные неприятности.

Мне позарез нужно к нему — в наш тихий мир.

Тео по-джентльменски провожает меня до общежития, и, поблагодарив его в сотый раз, я спешу через общий холл, где сегодня собрались все девчонки.

Камин зажжен и разливает приятное тепло, подсвечивая лица отдыхающих студенток мягким светом. На миниатюрном столе стоят закуски, а в углу дивана я замечаю спрятанную бутылку шампанского.

Девочки болтают и смеются, замолкая при моем появлении.

— Что за праздник? — кидаю, проходя мимо.

— Тот, на который тебя не звали, — слышу голос Илоны.

— О, а ты уже вылезла из-под Бушара? — отвечаю грубостью на грубость.

— Девочки! — останавливает нас Маша. — Мы просто решили познакомиться поближе и поболтать. Присоединишься?

— Думаю, меня и так все знают, — бурчу в ответ и скрываюсь в коридоре.

Оказавшись в комнате, первым делом аккуратно складываю многострадальные конспекты на комод, а затем принимаю короткий душ и надеваю пижаму.

Знаю, что наша переписка не закончится ничем приличным, поэтому сразу же забираюсь в постель и выключаю свет.

Лины как обычно нет, где бы ее ни носило, и я могу наслаждаться полным уединением.

На часах 20:59.

Сжимаю телефон в руках и делаю вдох-выдох, настраиваясь перевоплотиться в Лилит и сообщить ему о своей готовности к встрече.

Будь, что будет!

Привычно вбиваю Lilith, а пароль заполняется автоматически, я сохранила его еще год назад. Зависаю пальцем над надписью «Войти».

Ладони предательски потеют, а сердце грохочет так, что кажется, слышно даже в холле.

Цифра на часах сменяется на 21:00, и я нажимаю на заветную кнопку.

Вместо чата с Бесом на экране появляется незнакомое красное уведомление: «Авторизация невозможна. Повторите попытку».

Вбиваю данные еще раз, но мерзкое окно открывается снова.

Подпрыгиваю в кровати, не веря своим глазам, и до меня начинает очень медленно доходить: когда я завершила сеансы на всех устройствах, меня выкинуло и из собственного аккаунта.

Но ведь я ввожу данные правильно! Или нет?

Затаив дыхание, вбиваю никнейм и пароль по памяти, и страница будто замерзает.

— Давай уже! — трясу экран, на котором уже стукнуло 21:03.

«Вы превысили количество попыток входа. В целях безопасности ваш аккаунт временно заблокирован. Для восстановления доступа обратитесь в службу поддержки по указанному е-майлу».

— Вот же паскудство! — швыряю телефон об матрас и тут же хватаю снова.

Трясущимися руками ищу данные службы поддержки и строчу им целую простыню о том, что мне срочно требуется помощь. Автоматический ответ прилетает незамедлительно: «Ваша заявка будет обработана в рабочие часы».

Нет-нет, это слишком долго! Бес решит, что я не пришла, что я действительно воплотила свои угрозы в реальность.

Пытаюсь зарегистрироваться на форуме под новым именем, но мне отказывают по причине того, что такая почта уже существует.

— Только дождись меня… — шепчу под нос, оформляя себе новую почту.

Кажется, я не почту создаю, а прохожу квест на выживание. Сначала требуют ввести номер телефона, потом разгадать капчу «найди светофор», дальше еще код-пароль…

В 21:49 у меня уже есть новый ящик, заполненная для форума анкета и даже фото с паспортом в руках, чтобы доказать, что мне исполнилось восемнадцать.

— Отправить! — зачем-то кричу на иконку.

«Ваша заявка успешно принята. Срок рассмотрения составляет 48 часов. Благодарим Вас за проявленный интерес!»

Внутри все сжимается. Сорок восемь часов? Это целая вечность! Мы никогда не расставались так надолго!

Он решит, что я предала его в такой важный день, что все наши месяцы переписки ничего не значили, и я исчезла. А я просто заблокирована, как последняя идиотка!

— Ну что за подстава! — реву в потолок. — За что? Это знак?

Намек, что мне не стоит с ним встречаться?

Скорее, это знак, что ты нетерпеливая дура, которая сама вышла из аккаунта. А учитывая тематику форума и его «деликатный» контент, неудивительно, что попасть туда непросто.

А что, если он разочаруется во мне и больше никогда не выйдет в сеть?

Мои стенания прерывает стук в дверь.

— Я сплю!

Стук повторяется.

— Убирайтесь прочь!

— Рената, открой, пожалуйста, это Майя.

Ясногорская? Что привело королеву в мои покои?

Мажу рукой по лицу, возвращаюсь в реальность и откладываю телефон. Время давно перевалило за десять вечера, а шансы связаться с Бесом равны нулю.

Нехотя шагаю к двери.

— Чего тебе?

— Слушай, — белокурая нимфа оглядывается по сторонам и шепчет, — девчонки сказали, что ты гадаешь. Это правда?

В Альдемаре даже у стен есть уши, что мне на руку. Больше клиентов — больше денег я смогу собрать для Ильдара.

— Смотря, сколько платят, — хмыкаю. — Ночью двойной тариф.

— А я и не покупаю дешевые услуги, — довольно соглашается Майя. — Впустишь?

Отступаю назад и иду к комоду, в который сложила свои карты таро.

— У тебя есть вопрос? — бросаю через плечо.

Рывок, и Майю из виду скрывает черная ткань. Мне на голову накидывают мешок и плотно зажимают рот.

— У нас очень много вопросов, — звучит над ухом голос незнакомого парня. — Не дергайся, ведьма, мне велено доставить тебя в целости и сохранности.

Велено…

9. Инквизиторы

Рената Сафина

Похититель недоделанный тащит меня через весь Альдемар, за что платится искусанной рукой и отбитыми ногами. Меня нельзя побить — со мной можно только подраться. Поэтому он решает наплевать на мои вопли, и попросту закидывает к себе на плечо.

Реальность совершает переворот, и моя костлявая задница встречается с чем-то мягким и относительно безопасным.

Нащупываю подлокотники и удерживаю равновесие, вонзаясь пальцами в обивку.

Даже сквозь ткань чувствую сладковатый аромат горящих дров и нагретой смолы, и наконец срываю мешок с головы.

Нахожу себя сидящей в кресле у камина, судя по всему, в холле мужского общежития.

Здесь темно: высокие своды тонут в тени, а в узкие окна едва просачивается слабый лунный свет, что вырывает из мрака лишь резные панели стен и медные окантовки старинной мебели.

Илай сидит напротив и с невозмутимым видом поправляет угли железным прутом, огни отбрасывают зловещие отблески на его лице.

Кроме него в холле находятся Ян и Дамиан, а чуть поодаль сидит пара прихвостней из тех, что выполняют грязные поручения, вроде похищения студенток.

Хочу подскочить, но мне на плечо ложится твердая ладонь Яна:

— Не так быстро, Рената, ты ведь в гостях. Располагайся, есть разговор.

Оседаю и перевожу взгляд на Белорецкого, что с усердием маньяка рассматривает раскаленный кончик заостренной железки.

— Ты собрался меня пытать?

— Мы джентльмены, а не садисты, — отзывается он равнодушно. — Хотя идея сжечь ведьму мне нравится.

— Меня всегда забавляло, почему люди боятся ведающих женщин, а не людей, которые их сжигают. Последние гораздо хуже.

— Мрази, как я?

— Именно! Зачем я здесь?

Белорецкий откладывает кочергу, которой я мечтаю врезать по его наглой морде, и откидывается на спинку изящного кресла на ножках.

Заносчивый гад скрещивает пальцы рук между собой и смотрит на меня глазами цвета полярного льда, словно размышляя, добить меня сразу или дать помучиться в агонии.

Ёжусь, но не от холода. Напротив, жар от камина покусывает кожу, но тонкие шорты и майка не спасают от чувства уязвимости перед его препарирующим взглядом.

Илай скользит вверх от моих щиколоток, обвитых узорами рисунков, задерживается на сведенных коленках и, не торопясь, поднимается выше, смакуя каждую деталь с показным отвращением.

— Сегодня мне испортили настроение… — наконец произносит он недобро.

— Бедняжка! Кто же обидел пупсика? — дую губу.

— Неважно. Важно, что развлекать меня будешь ты.

Выпадаю в осадок от такой наглости.

— Да что ты говоришь! Найми себе клоуна, желательно из фильма ужасов, — как раз для твоей травмированной психики!

— Кажется, ты до сих пор не поняла, где учишься и с кем разговариваешь. Я научу.

Он вытягивает руку в сторону, и один из прихвостней вкладывает в нее стопку бумаг.

Обмякаю, узнавая в них наш с Тео конспект.

— Долго писала? — спрашивает безразлично. Ему абсолютно плевать.

— Верни немедленно! — пытаюсь встать, но снова встречаю сопротивление в виде руки Яна на своем плече.

— «Рассудок ничего не может созерцать, а чувства ничего не могут мыслить», — зачитывает Илай с листочка. — Красиво, даже жаль жечь.

— Не вздумай! — слежу за траекторией его руки.

Поздно.

Белорецкий опускает страницу в камин, подставляя уголок под языки пламени. Бумага послушно подхватывает огонь, моментально сворачиваясь обугленным завитком.

— Что ты творишь? Меня же отчислят!

— Таков план, — ухмыляется он и разжимает пальцы, отправляя мой труд в костер.

— За что? — выкрикиваю. — Что я тебе сделала?

— Ты слишком обнаглела, — произносит жестко, — а еще ты слишком много знаешь.

— Ты о чем? — недоумеваю.

— О Филиппе, — он вынимает новую страничку. — Рассказывай, откуда взялась информация о его родителях?

— Я… я… — тяжело дышу, соображая, как сказать о том, что мне привиделось. — Я… почувствовала.

— Не неси чушь. Кто сливает тебе информацию? — требует Илай, отдавая огню следующий листок.

— Да кому вы нужны? Мир не крутится вокруг вас! Мой уж точно!

— Давай я помогу тебе осмыслить, психопатка, — Бушар присаживается рядом, всё ещё с бокалом виски, с которым расхаживал по залу. — У нас непростые семьи: за нами постоянно следят конкуренты, журналисты и прочие недруги. Семья Филиппа живет закрыто, и вдруг появляешься ты, — он взмахивает руками, изображая волшебные блестки, — и выдаешь ему своё «предсказание».

— Но это правда! — устало свожу брови, понимая, как жалко и неубедительно я звучу. — Я просто сказала, что почувствовала.

— Не тупи, Сафина. Говори, кто шпионит или нам придется попрощаться, — подытоживает Бушар.

— Да хоть меня саму в огонь бросайте, мой ответ не изменится!

— А зря, — выдыхает Дамиан и отходит в сторону.

— Кстати, я не сказал? — вдруг ухмыляется Илай. — Среди этих бумаг лежит и решение о твоем гранте. Будешь тянуть с ответом — сгорит и оно. Случайно.

Глаза мгновенно наливаются слезами от бессилия и злости, но я запихиваю их куда подальше.

— Ненавижу! — плююсь.

— Это правильно, Ре-на-та, — чеканит он. — Ах да, где же твой средний палец? Куда подевалась смелость?

— У меня есть кое-что получше, — сую ему под нос скрученную фигу. — Выкуси.

Еще страница летит в камин.

Он так всё спалит, а Соломоновна меня четвертует!

— Хочешь доказательств, паскуда белобрысая? — выдаю, не подумав. — Давай и вам отсыплю предсказаний! Погадаю на картах прямо сейчас.

В ответ по холлу раскатывается смех, и на секунду я ощущаю себя бесправной ведьмой из средневековья, загнанной в угол инквизиторами.

— Зассали, джентльмены? — складываю руки, ощущая колотящееся в грудной клетке сердце. — Или боитесь, что я узнаю ваши самые большие страхи, м?

— Какая же дичь, — Ян зажимает переносицу.

— А что? Давай, — забавляется Бушар. — Будет ржачно!

Смейся-смейся, французик. Я чувствую твою уязвимую натуру за напускным фасадом.

— С тебя и начнем, Дамиан, — ядовито улыбаюсь.

— Ты напрасно тратишь время, — без интереса отзывается Илай.

— А разве не ты хотел развлечься, Белорецкий? — наклоняюсь вперед и сладко шепчу. — Или ты притащил меня сюда, потому что я тебе… нравлюсь?

Глаза полосуют меня льдом. Илай напрягает челюсть, а затем взмахивает кистью:

— Принесите ей карты. А ты, ведьма, учти: если ошибешься, то конспект тебе уже не понадобится.

10. Задай вопрос

Илай Белорецкий

— А ты, ведьма, учти: если ошибешься, то конспект тебе уже не понадобится.

— А если я попаду — ты собственноручно перепишешь листы, которые сжег, — парирует Рената.

— Весьма самоуверенно.

— Договор? — ведьма тянет руку в мою сторону.

— С отбросами не договариваюсь, — бросаю, заставляя ее сжаться.

На сомкнутых губах гуляют проклятия, а грудь ритмично вздымается под тканью пижамы.

Дешевая тряпка бессовестно обрисовывает форму ее груди, отчетливо выделяя бугорки сосков, окруженных маленькими шариками.

И здесь проклятый пирсинг.

Интересно, как проколотый сосок ощущается на языке?

Да блядь!

Мое вожделение принадлежит не ей.

Самка!

Провожу рукой по лицу, возвращая концентрацию.

— Джентльмен хренов, — цедит, поймав мой взгляд.

— Забыл упомянуть, что джентльмен я только для леди. Ты не тянешь.

Ведьма смотрит на меня исподлобья, готовая наброситься.

Упиваюсь ее эмоцией, что немного заглушает паршивую палитру внутри.

Лилит не пришла.

Впервые за долгие месяцы.

Ни в 21:00, ни позже.

И снова больше всего в этой ситуации бесит мое бессилие. Я привык решать, а тут — никакого контроля.

Вариантов немного.

Либо она действительно в беде, а я не могу даже пальцем пошевелить, чтобы помочь.

Либо я мудак. Не сказать, чтобы это качество когда-то меня печалило.

Однако, Лилит — очень деликатная личность. Мне стоило просить о встрече иначе.

Я гипнотизировал часы на телефоне до ломоты в черепе, а когда прикрыл веки, представляя ее, — перед моим взором встала Рената.

Пластиковая кукла с горящими глазами.

Воспаленное сознание само дорисовало недостающий пазл моих фантазий — внешность Лилит.

Я силился перезагрузить образ на выдуманный мной, но Сафина все равно всплывает двадцать пятым кадром: ее хрупкий затылок, выдающиеся позвонки, усыпанная нелепыми рисунками бледная кожа.

Выбесила до такой степени, что захотелось избавиться от нее сию же секунду.

Теперь она сидит напротив, а я невольно достраиваю оставшиеся непрогруженными текстуры ее тела, запоминая острые колени, тонкие лодыжки, живую впадинку у шеи, и, конечно, блядские соски.

Жёсткий недотрах. Переписки уже не вставляют, как и не вставляют рандомные кандидатки в постель.

И я уже ищу Лилит — попросил Яна воспользоваться услугами его службы безопасности.

Не могу обратиться в нашу — не хочу, чтобы отец с матерью выяснили, что я кого-то разыскиваю, а Захаров пообещал посодействовать в поисках Ли.

— Ну, давай, удиви нас, ведьма, — хмыкает Бушар, когда наши посыльные возвращаются с колодой.

— Это будет несложно, Бушар, — Рената иронично закатывает глаза, забирая карты.

Остаемся в помещении вчетвером, Дамиан приставляет к креслу Ренаты стеклянный стол и ставит на него бокал:

— Держи виски, бешеная. Илай всё равно не пьёт, а тебе поможет чушь придумывать.

— Не откажусь, — она делает большой глоток и даже не морщится.

— И кофту тоже возьми, — какого-то хера Захаров снимает худи, оставаясь футболке, и отдает его Ренате. — Иначе никто на твоих гаданиях не сконцентрируется.

Внезапно корёжит, что они лезут в мое представление и трогают мою вещь.

— Задашь вопросик? — хитро спрашивает черно-белая голова, высунувшись из ворота Захаровской кофты.

— Я пас, не признаю такое, — поднимает руки Ян. — Понаблюдаю издалека.

Он садится на диван и достает телефон, теряя интерес к происходящему, Дамиан же усаживается в соседнее кресло и с усмешкой смотрит на ведьму, которая выложила несколько замусоленных картинок.

— Че там? — беззаботно брякает он.

— Несмотря на поганую энергию Белорецкого, карты готовы разговаривать. Давай свой вопрос, Бушар.

— Сама придумай. Расскажи, чего никто не знает, — салютует ей бокалом.

— Потрясающе, — цокает ведьма и принимается месить бумажки.

Сафина с шелестом отсчитывает несколько карт с непонятными символами.

— Любишь ты счастливым козликом по жизни скакать, Дамиан.

Еще три карты.

— Но о будущем совсем не думаешь. Ты думаешь… о прошлом. Оно торчит в тебе, как ржавый гвоздь…

Еще карта.

— Много обиды. Разбилось что-то напополам. Выходит Страшный Суд и Король Пентаклей. Из-за денег разбилось….

Скучающе выдыхаю. Так и знал. Общие факты.

Однако вижу, что впечатлительный Дамиан выпрямляется, наклоняясь ближе к столу.

— Ты носишь эти мысли с собой, — она указывает на меч, пронзивший сердце. — И её тоже носишь. Девушку. Вот здесь, — она протягивает руку и касается груди Дамиана.

— Хах… — выдает он не то со смешком, не то с возмущением, и опустошает бокал.

— Хочешь что-то спросить? — говорит ведьма шепотом, вглядываясь в его глаза.

— Спросил бы, если бы не было плевать.

Рената прыскает и собирает колоду.

— Не плевать тебе, Бушар. Давай я спрошу за тебя: это конец или нет?

Три карты.

— Конец или нет?

С каждым новом витком расклада лицо Дамиана мрачнеет.

— Колесо Фортуны, перевернутые Влюбленные и так много мечей…

— И? — кривит губы Бушар.

— Ты сейчас гениально подыгрываешь или тупо ведёшься? — вывожу его из транса.

— Не мешай работать, — строго бросает Рената. — Это не конец, Дамиан. Вы встретитесь и очень скоро.

— Херня, — отрезает он и поднимается с места.

— Как хочешь, — пожимает плечами Рената, глядя, как Бушар наполняет свой бокал.

— Что ж, пока неубедительно, — сообщаю с прискорбием.

Для наглядности отправляю в камин еще один лист ее драгоценного конспекта.

— Сейчас убедишься, — огрызается она и с остервенением тасует колоду.

Несколько карт выпадают сразу же.

— Ну и аура у тебя, конечно.

Дамиан бьёт Яна по плечу:

— Пошли покурим.

Провожаю их взглядом и переключаю внимание на Ренату.

Воцаряется тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров и тяжелым тиканьем старинных настенных часов.

— Задай вопрос.

— Не планирую тебе помогать, — ухмыляюсь.

— Потому что тебе страшно.

— Потому что мне похуй, — напоминаю.

— Придурок!

Выкладывает три картинки. Еще три. Еще три.

— Ты закрыт…

— Естественно, блядь! — даже ржу от такой наивности.

Сафина не реагирует.

Она быстро ворочает картами, на рубашках которых играют отблески камина.

— Закрылся, закрылся… — она замедляется. — Карты не хотят с тобой разговаривать, но…

Издевательски вздергиваю брови.

— … но к тебе пришли, Илай.

Ведьма смотрит сквозь меня, еще и сглатывает испуганно для достоверности.

— Прекрати. Здесь нет ничего страшнее меня, Ре-на-та.

— Я ничего и не вижу. Я ощущаю, и так явно — впервые. Дай руку!

— Уймись.

— Дай! — протягивает мне раскрытую ладонь. — Не бойся, бедность не заразная.

— Не зли меня, Сафи…

Рената вскакивает и пересаживается на подлокотник моего кресла, вторгаясь в мое личное пространство своим ароматом.

Она варварски хватает мою кисть, разворачивает ладонью вверх и без спроса сплетается со мной пальцами.

Чувствую ее горячую кожу, и в тот же миг разряд прожигает нервные окончания, разносясь вибрацией до самого локтя.

Хочется сбросить ее руку, но тело непослушно замедляется, и вместо этого я смыкаю пальцы. Ее узкая ладонь полностью прячется в моей.

Она кладет вторую руку поверх нашего замка и закрывает глаза. Ресницы подрагивают, а зрачки бегают под тонкими веками.

— Я сам выбрал, — произносит отрывисто. — Никто не виноват, я сам выбрал…

Волосы на загривке встают дыбом. Его слова. Его манера.

— Тяжело очень нести было, — шепчет над ухом, сжимая мою ладонь. — Прости меня…

Дыхание сбивается, а кадык начинает противно жечь.

— А ты не неси, не надо…

— Хватит! — обрубаю.

Рената затихает и открывает глаза, полные слез.

— Это кто-то близкий? — спрашивает.

Этого дерьма мне еще не хватало!

Скидываю ее с себя и рывком поднимаюсь на ноги. Хватаю со стола карты и швыряю их в камин:

— Ты что творишь? — она бросается на колени, берет железный прут и пытается выудить опаленные карты.

Подхожу сзади:

— Узнаю, что ты занимаешься подобной дрянью в моей Академии — тебя отчислят, — припечатываю. — А пока живи и не отсвечивай.

Подкидываю в воздух стопку ее бумаг и сваливаю прочь из этого пространства. Вовремя, поскольку мимо моего по плеча со свистом пролетает дымящаяся кочерга.

11. Думала.

Илай Белорецкий

Утро выдается пасмурным под стать моему настроению. Быстрым шагом режу по диагонали туманный двор Альдемара — мне нужно успеть в офис прежде, чем начнутся занятия.

Ночью я и глаза не сомкнул. Крутил в голове слова проклятой Сафиной. А еще исчезновение Лилит. И так по кругу до одури, пока в окнах не забрезжил намёк на рассвет.

И в отличие от нагло спящих Бушара с Захаровым, я не могу позволить себе вольность и остаться в постели, пока организм сам не разбудит.

Такова цена успеха: учёба, работа в Академии, ведение клуба, сопровождение матери-политика на дипломатических выездах. А еще званые ужины и прочие мероприятия для сильных мира сего, куда я обязан являться в составе семьи Белорецких.

Статус — вещь капризная и не выдается раз и навсегда: его приходится подтверждать каждым словом и поступком.

Мне по плечу держать такую планку. Это не обсуждается. Нас готовили к этому с детства.

Гордей справлялся и с большим.

Миную пустой и оттого гулкий коридор и оказываюсь в приемной ректора. Помимо стойки секретаря, кабинета отца и переговорной, здесь есть и наш…, точнее, мой кабинет.

Теперь мой.

Поворачиваю ключ и оказываюсь в своей задротской, как ее называет Дамиан, пещере: темные дубовые панели, библиотека во всю стену, массивный стол в центре и два кресла в зеленой кожаной обивке у окна.

Первым делом врубаю кофемашину, установленную на комоде по левую сторону от входа, и достаю телефон.

Захожу на форум, чтобы в сотый раз убедиться, что Ли не заходила.

Пока автомат тужится, разливая по кабинету горький запах свежемолотых зерен, я решаю отмотать наш чат на год назад.

Бессмертный: я увидел твои сообщения в ленте форума.

Лилит: привет. хочешь поговорить?

Бессмертный: нет, я передумал.

Лилит: это нормально. если что, я здесь.

Я хотел. Но не мог. Не мог ни с кем. Но спустя два дня написал ей снова.

Бессмертный: привет

Лилит: привет. Как ты?

Лилит: можешь не отвечать, мы помолчим вместе

Бессмертный: это бред

Лилит: возможно, но работает

Я ответил лишь через два дня.

Бессмертный: привет

Лилит: привет. Как ты?

Бессмертный: Я не знаю, как жить дальше. И вряд ли хочу.

Лилит: у тебя есть возможность поговорить об этом с близкими? С родителями, например.

Бессмертный: нет

Лилит: хочешь рассказать, что случилось?

Бессмертный: мой брат умер, и я ненавижу его за это

Лилит: как это произошло?

Бессмертный: связался с плохой компанией…

От своих дальнейших пиздостраданий у меня начинает выкручивать нутро, и быстро проматываю полотно текста, останавливаясь на своем любимом моменте несколькими месяцами позже.

И да, я знаю наши переписки наизусть.

Лилит: привет, как ты?

Бессмертный: я прочел твою книгу, недурно

Лилит: недурно? Очень циничная оценка для шедевра мировой литературы, Бес

Бессмертный: зато правдивая.

Лилит: в тебе проснулся цинизм — это хорошо. Тогда удиви меня, что ты любишь читать больше всего?

Бессмертный: тебя

Лилит: я рада, что мои советы идут тебе на пользу, для этого я здесь.

Бессмертный: я не об этом.

Лилит:?

Бессмертный: я ждал нашей встречи, Ли, и не ради советов

Лилит: это неправильно, Бес, нам следует держаться темы форума

Бессмертный: тогда скажи, что ты не думала обо мне сегодня

Я помню, как она печатала и стирала, а потом прислала одно единственное слово, перевернувшее мой мир.

Лилит: думала…

Она приняла мою гребаную нежность. После всех стенаний, что я вываливал на нее. Лилит «видела» меня злым и ненавидящим, выслушивала, когда я был слабым и уязвимым. Но не оттолкнула.

Ответила взаимностью. Подарила новый смысл.

А теперь исчезла. Я не могу потерять и ее.

Первые глотки кофе обжигают крепостью, я заставляю себя закрыть сайт.

Принимаюсь за документы участников ораторского клуба — через неделю начнутся первые репетиции нового состава.

Среди прочих мне попадается анкета Теодора Данилевского. Тип, с которым я вчера видел Ренату, а память подкидывает едкое ведьмино «у меня уже есть возлюбленный».

Так вот, кто этот несчастный.

Открываю анкету — вроде не отброс, академические заслуги имеются.

Чувствую едва уловимый укол в районе солнечного сплетения и понимаю: Теодор мне не нравится. Секунда — и его личное дело летит в мусорное ведро.

Что ж. Ему стоило тщательнее выбирать круг общения.

Остальных кандидатов отбираю так же быстро, укомплектовав клуб на девять из десяти участников.

Покидая кабинет часом позже, сталкиваюсь в дверях с отцом.

— Доброе утро, Илай.

— Доброе.

— Мама просила передать, что в выходные желает видеть тебя в поместье. Нужно обсудить текущие дела и наконец решить вопрос с собаками.

— Приеду, — толкаю сухо.

— Меня сегодня не будет на месте, если есть вопросы или акты на подпись — давай сейчас.

— Я уже со всем разобрался.

— Молодец. А теперь иди на занятия.

Как и договаривались, после пар я прихожу за Эстер в аудиторию. Мы едем на кладбище к Гордею.

— Ты готова? — спускаюсь вниз, чтобы подать руку.

— Готова. А ты, мой мальчик?

— Да.

Мог бы сказать, что Эстер оделась по случаю, но с самого детства помню ее только в черном.

Она неспешно собирает рабочие материалы, среди которых я замечаю потрепанные жизнью, и в частности мной, конспекты Сафиной.

Планировал оставить это без колкости, но Эстер зазвучала первой:

— Взбалмошная девчонка справилась. Еще и высказала мне за нечеловеческие методы преподавания.

— Пф, это ты ее еще тростью не лупила.

— А хотелось бы, — она берет меня под руку и мы медленно преодолеваем сложный подъем. — Могу признать лишь то, что смелости ей не занимать.

— Глупости.

— Смелости! И я подумала, что тебе стоит рассмотреть ее в качестве спикера.

— Даже не начинай! — раздражаюсь.

— Она, конечно, диковата и нетерпелива, — Соломоновна игнорирует мой отказ. — Но любому конкуренту глотку перегрызет. Я сама такая и таких за версту чую.

— Нет, я сказал.

— Илай, — она повышает тон. — Я вам с братом в детстве задницы мыла и сопли вытирала не для того, чтобы мне сейчас перечили!

— Потрясающий довод… Если тебе так надо — сама становись ее наставницей.

— Ты послушаешь девочку, а потом поговорим. Скажем, в грядущий понедельник?

— Ладно. Но я выйду её оппонентом.

— Я горжусь тобой, — она похлопывает меня по руке.

— Только потому что ты просишь, ба-буш-ка, — откликаюсь ядовито.

— Ох, мое сердце, — она картинно кладет руку на грудь. — Не смей называть меня так, волчонок.

12. Месть

Рената Сафина

Месть — это блюдо, которое нужно подавать горячим, желательно — тарелкой в лицо. Надеюсь, Ясногорская не думает, что подстава сойдет ей с рук?

Из-за отмороженного Белорецкого у меня чуть нервы не сдали… До сих пор потряхивает от моих «видений». Никаких призраков — чистые ощущения.

Слова сами пришли на ум, и, судя по истерической реакции испытуемого, Илай понял, о ком идет речь.

Одного себе не прощу — я сама схватила этого самоуверенного засранца за руку.

Помыть ее хочется еще больше, чем после утренней возни в унитазе.

Хотя, можно ли считать ее утренней, если я не спала — переписывала треклятый конспект.

— Рената, ты еще долго? Мне по-маленькому нужно, — Лина стучится в ванную.

— Секундочку! — кричу, выключая воду.

— Что это? — она косится на бутылки с водой.

— Да так, готовлюсь к спорту, сегодня бег на стадионе последней парой, — коварно улыбаюсь.

— Ты в порядке? Выглядишь… плохо, — она сводит брови.

— Пошли вторые сутки без сна, ерунда, — машу рукой, подхватываю бутылки и сую в сумку.

В комнате замечаю собранную сумку Лины.

— Ты уезжаешь? — спрашиваю через дверь.

— Да, меня не будет, — отвечает тихонько, заправляя светлую прядь за ухо.

— Ты домой посреди учебной недели?

— Не совсем… — отвечает нехотя. — Дела.

Решаю ее не донимать, тем более — у меня есть дельце поинтереснее.

Вообще сегодня я пребываю в удивительном настроении: что-то между эйфорией и нервным срывом. Ответа с форума до сих пор нет, и это угнетает похлеще сожженной засранцем колоды карт.

У человека денег — куры не клюют, ему невдомек, что не каждый может позволить себе новую колоду, хорошую книгу или, скажем, ужин с мясом.

Сжечь его тачку, что ли? Кажется, во мне говорит энергетик, выпитый на голодный желудок…

Гораздо лучшим решением будет больше никогда не смотреть в его сторону: отсаживаться на занятиях и молчать в ответ на колкости. Может, и отстанет. И он, и его мерзкие дружки.

В спортивную раздевалку прихожу раньше всех и прохожусь по шкафчикам.

Альдемар — академия элитная, даже на спорте нас ждет фирменная форма и заранее приготовленный набор — свежее полотенце, гигиенические салфетки и бутылка воды.

Все, чтобы будущие дипломаты не отвлекались от построения своего блестящего будущего.

Совершаю акт отмщения и ретируюсь на стадион прежде, чем здесь появится кто-то еще.

— Задницы совсем нет, Сафина. Зато сиськи зачет, — звучит вдогонку.

— Как же ты задолбал меня, Шульц, — разворачиваюсь, сжимая кулаки. — Еще раз откроешь пасть в мою сторону…

— И что ты сделаешь? — сально улыбается Эрик. — Проклятье нашлешь?

Да уж, моя слава шагает впереди меня.

— Пожалуюсь, кому следует! — грожусь, отступая.

— Никому ты не пожалуешься, дешевка. Раз Белорецкий тебя невзлюбил — значит, ты здесь никто. Персона нон-грата.

— А ты персона жир-тресто!

— Че ты сказала? — его глаза опасно темнеют и он делает шаг вперед.

Пячусь и выбегаю из здания. Задела пупсика за живое.

Забыть о неприятном инциденте удается быстро — тренер выжимает из нашего потока все соки, гоняя по стадиону, как овец, разморенных осенним солнцем.

Мое невыспавшееся сердце лупит где-то в горле, а руки мелко потряхивает. Но предвкушение расправы над Ясногорской стоит любых мучений.

Последняя держится подальше, и лишь изредка зыркает в мою сторону.

— Плохо, очень плохо! Мозги работают только у тех, кто шевелит пятой точкой! — разрывается преподаватель. — Пять минут перерыв!

Тяжело дыша, бредем в сторону лавочек и вытираем потные лица…

— Майюш, хочешь пить? — Илона подает ей бутылку. Какая умница.

Ясногорская откручивает крышку и жадно припадает к воде. Большие глотки один за одним проваливаются в горло блондинки, но в какой-то момент она все же отдергивает бутылку от себя, принюхиваясь к горлышку.

— Как водичка? — улыбаясь сладко. — Вкусно?

— Иди, куда шла, — огрызается и показательно отхлебывает еще.

— Если бы знала, что тебе настолько понравится вода из моего унитаза — начерпала бы побольше.

— Вода откуда? — произносит она на выдохе, а затем прикрывает рот рукой и бежит к кустам, где королеву выворачивает совсем не по-королевски.

Илона стоит рядом и придерживает волосы.

— Что случилось? — подбегает тренер. — Майе плохо?

Встаю на носочки и шепчу ему на ухо:

— Майя беременна, у нее токсикоз, даже от простой воды воротит, — прикладываю палец к губам. — Только тс-с-с!

— Да как же так…

— Думаю, вы и без меня знаете, как, — пожимаю плечами.

Нужно ли говорить, что больше мы не бегаем.

Блюющую Майю уводят к медсестре, а поздним вечером меня ожидаемо вызывают в деканат.

— Проходите, Рената, — Евдокия Львовна, точная копия Майи в возрасте, указывает мне на стул.

Ее кабинет залит светом настенных ламп, по углам красуются раскидистые растения, да и вообще здесь царит довольно умиротворяющая атмосфера.

— Вы напоили студентку сточной водой… — то ли спрашивает, то ли констатирует.

— Вашу дочь, — уточняю. — За дело.

Мое нахальство вызывает у нее секундный спазм лица.

— Этот разговор состоялся бы, коснись это любого из студентов, — отвечает дипломатично.

— Тогда нужно будет уточнить, что Майя начала первой…

Не успеваю договорить, поскольку в кабинет влетает Филипп. Он бьет плечом в дверь, чуть не снося её с петель и шагает прямиком к столу.

Еще и Абрамов вернулся… Просто флеш-рояль из несчастий на мою двухцветную голову.

— Ну, привет, подстилка отца! — рычит он, нависая над столом.

Его рвет на части, я чувствую его боль. Даже сама сжимаюсь и начинаю нервно крутить кольца на пальцах.

— Филипп, выйди немедленно, это деканат, — она пытается не выдавать страха. — Мы поговорим дома.

— Никакого, нахрен, дома! — цедит он. — Ноги твоей проститутской в доме моей матери не будет!

— Филипп! — взвизгивает она.

В ответ он лупит кулаком по столу, заставляя бумажки и калькулятор подпрыгнуть.

— Рената, оставьте нас!

— А что такое? — ядовито цедит Фил. — Как гулять с женатым — нормально, а как отвечать за это — кишка тонка?

Решаю не ждать, пока она передумает, и убегаю из кабинета.

— Филипп, умоляю, давай поговорим спокойно, — последнее, что я слышу, прежде чем, за мной закрывается дверь.

Шмыгаю по утопающим в сумерках коридорам Альдемара, и оказывают во дворе.

Холодный воздух приятно освежает легкие, сбивая сильнейшее головокружение. Мне срочно нужно выспаться…

Стоит мне отойти от здания администрации и оказаться на заднем дворике Академии, как меня жестко дергают за плечо и прижимают к стене.

— Ну-ка повтори, че ты там утром сказала? — лицо опаляет дыхание Эрика, а его рука грубо ложится мне на бедро.

Замечаю рядом еще троих парней. Адреналин в сочетании с его отвратительной энергией молниеносно разносится по венам.

— Убери руки! — отбиваюсь от гада. — Я буду кричать!

— Я научу твой грязный рот разговаривать, — он перехватывает мои руки и тянется к лицу.

— Эрик, не борщи, — толкает кто-то из пацанов.

Но Эрику плевать, его глаза застлала красная пелена.

— Помогите!

Визжу и пинаю его в промежность и куда-то еще.

— Ах ты, сука! — он закрывает мне рот шершавой ладонью.

Тянусь к морде и царапаю его, где достаю. И снова пинаю.

— Эрик, бля! Харэ! — парни начинают оттягивать его.

Пытаюсь убежать, но в последний момент этот урод успевает схватить меня за затылок и приложить о каменную стену…

Мир ведет в сторону и сползаю на колени.

— Скажешь кому-то — тебе конец.

— Ты дебил? — перепуганно шипят уроды, удалясь. — Нас же отчислят.

Ощущаю что-то теплое и прикладываю руку к брови, где саднит больше всего. Вижу измазанные кровью пальцы, и в голове разносится гул, а сознание стремится покинуть меня.

— Ведьма! — последнее, что я слышу прежде, чем провалиться в бездну.

Когда я прихожу в себя, то первым различаю в темноте незнакомый мне потолок. Это точно не Альдемар. Больше похоже на больницу.

Виски раскалываются, и я издаю надсадный стон.

Поворачиваю голову и натыкаюсь на льдисто-голубые глаза, что светятся даже в темноте.

— Илай...

— Кто. Это. Сделал?

13. Манеры

Илай Белорецкий

— Рана рваная, — говорит врач после осмотра Ренаты. — Удар пришелся на место пирсинга — придется наложить швы на бровь. У пациентки есть страховка?

— Накладывайте. Я оплачу.

Когда Филипп нашел Сафину на заднем дворе — половина ее лица была залита кровью.

— Бля, Кощей, че ты ей устроил? — позвонил мне Абрамов.

— Выражайся яснее.

— Сафину избили, она без сознания.

Меня холодным лезвием по хребту полоснуло.

— Где она?

А дальше: по машинам и в ближайшую частную клинику.

— А кем вы приходитесь пострадавшей? — записывает врач.

— Лучшие друзья, — недружелюбно толкает Фил, опершись о стену.

— Не досмотрели, лучшие друзья, — качает головой врач. — Помимо ранения у пациентки наблюдаются явные следы истощения: недостаток питания, обезвоживание и критическая нехватка сна. Она в последнее время много нервничала?

— Учеба, наверное, сложная, — многозначительно выдает Фил.

— Ей бы пару хороших систем поставить… — предлагает доктор.

— Ставьте все, что нужно, — дергаю скулой и кидаю взгляд через стеклянную стену на лежащую под системой Сафину.

Тощая, бледная и жалкая.

Убираю руки в карманы брюк и прохожусь по коридору.

— Ты видел, кто это? — обращаюсь к Филу, когда мы остаемся одни.

— Я в это время срался с новоиспеченной «матерью», — выплевывает он и сползает на стулья. — А еще у меня теперь есть сводная сестра, — хмыкает.

— Филипп, — подхожу ближе и смотрю сверху вниз. — Давай договоримся на берегу: весь срач с Ясногорскими ты оставляешь за пределами Альдемара.

— Мне хочется расплющить деканше череп. И отцу тоже, — добавляет мрачно.

— Так действуют варвары, но я дам тебе шанс выпустить пар в другом месте, — снова смотрю на Сафину.

— Мне будет сложно сдерживаться, — он недовольно ведет челюстью.

— Не сложнее, чем мне принять, что родители делают вид, что моего брата не существовало. Собери сопли!

Он давит меня взглядом, а затем примирительно кивает.

— Кстати. Я искал Майю сегодня, но выяснилось, что Рената напоила ее водой из толчка, и та полдня блевала, — добавляет не без улыбки. — За первую неделю отброске удалось нажить больше врагов, чем нашей четверке вместе взятой.

Еще бы. Она отбитая.

— Я пойду покурю, да ехать надо, — Фил поднимается. — Или ждать будем?

— Езжай. Я буду позже.

Какого-то хрена вхожу в палату.

Тусклый свет и мерный шум больничных приборов делают это место максимально некомфортным.

Подкатываю стул и сажусь рядом с кушеткой.

Ведьма в медикаментозной отключке — ей влили какого-то успокоительного. Даже ресницы не дрожат. Щеки в кровоподтеках, губы слегка распахнуты.

Убеждаюсь, что за стеной никого нет, и касаюсь ее запястья. Просто хочу удостовериться, что там бьется пульс.

Я линчую этих уродов.

В Альдемаре ничего не происходит без моего ведома. Это мой дом, и только я решаю, кого ломать. Морально.

Рукоприкладство — не в наших правилах. Неизящно, вульгарно, по-плебейски. Прерогатива отбросов.

Подсознание мгновенно выплевывает ненавистные воспоминания, но их перекрывает тихий стон Сафиной.

Убираю руку.

— Илай… — распахивает большие глаза.

— Кто. Это. Сделал?

Рената тяжело моргает и тянется ко лбу.

— У тебя игла, — останавливаю ее руку. — Я спрашиваю еще раз: кто сделал это с тобой?

— Шульц… — произносит одними губами.

Не знаю такого, но ему не жить.

— Очнулась, голубушка, — в помещение входит врач.

Уступаю ему место.

— Подлатать тебя надо. Сейчас обезболим и на процедуру, будешь, как новенькая. Хочешь позвонить родителям, чтобы тебя забрали после?

— Ни в коем случае, — сжимается она. — Маме своих проблем хватает.

— Ну, значит, ваш друг позаботится о вас? — обращается ко мне.

— Всенепременно.

С трудом, но Рената все же переводит на меня взгляд.

— Друг, значит? — шипит.

— Повезло, не так ли? — приподнимаю бровь.

Она силится что-то съязвить, но вместо этого болезненно корчится.

— Не напрягайся, милая, — мужчина отключает от нее трубки, снимает кушетку с тормоза и увозит Сафину с собой.

Остаюсь ждать, и только спустя почти час Рената появляется в сопровождении медсестры. Шагает сама.

— Голова может кружиться, поэтому придерживайте ее, — медсестра передает ее мне. — Швы рассосутся сами, но в субботу до обеда нужно приехать на повторный осмотр и на систему.

Сафина вяло кивает.

— Я выписала тебе освобождение от занятий. Постельный режим и хорошее питание, поняла меня? — она заглядывает Ренате в лицо.

— Поняла.

Подставляю ей локоть, но она фыркает и ковыляет мимо.

— Выход в другую сторону, — разворачиваю ее за плечи и иду рядом.

— Не нужно меня сопровождать, — бурчит. — Я доберусь на такси.

— Нет, блядь. Хватит приключений на сегодня.

— Я справлюсь, дружище, — выдает издевательски.

— Не беси меня, Ре-на-та.

— Так свали! Оставь меня в покое! От тебя одни проблемы!

— От меня? — охреневаю.

— А почему, ты думаешь, другим позволено руки распускать? «Раз Белорецкий тебя невзлюбил, то ты — никто!»— цитирует ублюдков. — Это ты начал, Илай! — тычет меня пальцем в грудь. — Травля студентов происходит с твоего немого позволения.

— Не спорю. Однако, дело в том, что у тебя напрочь отсутствует инстинкт самосохранения и малейшее понимание ролей в этом мире.

— И какова моя роль? — вспыхивает она.

— Ты — отброс, — пожимаю плечами. — И в твоих же интересах не лезть на рожон.

— Терпеть издевательства и избиения? — вспыхивает она.

— Не провоцировать врагов, которые сильнее тебя!

— Белорецкий, ты себя вообще слышишь?

— Не трать мое время, — разговор начинает меня утомлять. — Живо в машину.

— О, убереги меня от своей «помощи», — изображает кавычки.

— Я делаю это не для тебя, ведьма, — фиксирую ее за талию и тащу к выходу, прямо как наших упрямых хаски, когда они не хотят гулять. — Не хватало Академии сводок в СМИ, что студентку Альдемара сняли на трассе или расчленили на органы.

— Отпусти меня!

— Рената! — рычу и прижимаю крепче. — Не. Беси. Меня! Мы на окраине соседнего города, время — два ночи. Ты заткнешься и сядешь в машину!

Ответа не дожидаюсь.

Выталкиваю ее тело из клиники и веду на парковку. На улице накрапывает противный дождь, и ведьма обнимает себя за плечи.

— Я сяду назад!

— У меня всего два места, — закатываю глаза.

Оказываемся у машины.

Сильная и независимая Рената сама дёргает ручку. Очевидно, ее не обучали манерам, Например, что двери открывает мужчина. Даже для дешевки.

Забавляюсь несколько секунд, а потом оттеснюю ее в сторону и поднимаю дверь вверх. Это "ламба", мать его.

— Голову не ударь, и так больная, — кладу ладонь на ее бедовую макушку, помогая сесть в низкий салон.

Надо завязывать с прикосновениями.

Обхожу авто и сажусь за руль. Машина реагирует на зажигание подсветкой приборной панели и утробным рычанием мотора.

Подогрев для тщедушной тоже запускаю.

Включаю скорость, выруливаю с парковки и пускаюсь в сторону основной трассы.

Сафина до сих пор возится с ремнем.

— Дай сюда! — раздражаюсь и на ходу пристегиваю ее сам.

Но больше всего меня бесит, что воздушная система подхватывает ее запах и разносит его по всему салону. По моей, сука, машине!

14. Паскудство

Рената Сафина

Сидеть неудобно — я практически лежу в спортивном кресле. Ерзаю и упираюсь ногами в пол, чтобы позорно не скатиться на следующем повороте.

Белорецкий замечает это, открывает на панели регулировку сидений и переводит мою спинку в сидячее положение.

Естественно, все это с выражением великого одолжения на лице. Илай явно раздражен моим присутствием: шумно втягивает носом воздух и сжимает руль до побеления костяшек.

Про царящую в замкнутом пространстве энергию и говорить нечего: мне хочется спрятаться и заскулить.

Или дело в ударе головой о стену…

Благо меня накачали обезболивающими, и уровень моих телесных ощущений примерно как у пластиковой ложки.

А вот душа отчаянно болит.

Я всю жизнь прожила в не самом благополучном районе, взрослела во дворах и тусовалась за гаражами, но настоящий животный страх за свою безопасность я ощутила сегодня, в лучшем учебном заведении страны.

Только сейчас под умиротворяющее шуршание шин на меня накатывает осознание, что могло произойти ужасное — у Эрика было нечеловеческое лицо. Мне страшно возвращаться.

Я хочу домой к маме… Хочу пожаловаться Бесу… Хочу, чтобы меня защитили… Хоть кто-нибудь… Хотя бы раз в жизни...

Сглатываю и отворачиваюсь к окну.

За окном темень, поэтому я вижу лишь свое растянутое отражение с переклеенной бровью. Должно быть, шрам останется…

Касаюсь пластыря, и изнутри поднимаются тупые слёзы. Закусываю губу и усилием воли трамбую их назад. Теперь еще и нос закладывает.

Паскудство! Реву еще и при Белорецком — ниже я не опускалась.

— Возьми, — Илай протягивает зажатый между пальцев шелковый носовой платок с именной вышивкой. — Салон мне не залей.

Жесть. Один его аксессуар выглядит лучше, чем весь мой гардероб вместе взятый. Сил спорить у меня нет и, хоть я ненавижу его всей душой, платок все же забираю.

Промакиваю следы своей слабости и ощущаю исходящий от ткани запах. Его парфюм: сладковатый, но едва уловимый, будто янтарь с ладаном поцеловались.

Прячу ткань в кулак убираю прочь от лица.

— Часто плачешь? — проговариваю быстрее, чем обдумываю.

Белорецкий отрывается от дороги и одаривает меня взглядом с мрачной поволокой. Качает головой и отворачивается к дороге.

Свет приборной панели мягко ложится на его лицо, подчеркивает скулы, строгий изгиб подбородка и эти неприлично яркие глаза.

Волосы, уложенные назад, за день немного растрепались, и впервые он кажется живым человеком, а не холодным монументом.

Красивый…

Резко дергаюсь в кресле.

Мысль бодрит сильнее, чем разряд дефибриллятора.

— Что тебе опять привиделось? — цокает Илай.

— Ничего… — отворачиваюсь.

Лучше буду гипнотизировать дорогу.

Похоже обезболивающее было на основе морфина, иначе как объяснить галлюцинацию? Белорецкий НЕ красивый и точка.

Он отвратительный!

Озлобленный, надменный, холодный. В этом нет никакой красоты.

Один плюс — плакать резко перехотелось.

Мы прибываем в Альдемар довольно быстро, и долбанный джентльмен обходит машину, чтобы подать мне руку. Из его низкого космического корабля так просто не выбраться — приходится принять и эту помощь.

Вкладываю руку в его раскрытую ладонь, и как только наши пальцы соприкасаются, кожу пронзает знакомая искра — такая же разбудила меня в клинике.

Стоит мне обрести опору под ногами — я тут же разрываю касание и неловко отвожу взгляд.

Альдемар спит, а по территории гуляет настоящий осенний ветер и швыряет в лицо редкие холодные капли.

До женского корпуса идти прилично. Обнимаю себя и шагаю вперед.

Надо бы поблагодарить Илая, но человек, одобряющий травлю, благодарности не заслуживает. И потом, он не скрывает, что делает это не для меня, а для репутации вуза. Перебьется без моего «спасибо».

Так и идем молча: я впереди, он на пару шагов сзади.

Достигаем колоннады, и вопреки моим ожиданиям, Илай не остается у мужского корпуса, а следует за мной.

— Не нужно меня провожать, — кидаю через плечо.

— Тебя забыл спросить.

— Ах да, охраняешь честь Альдемара…

— Мое снисхождение не бесконечно, ведьма, — звучит предупреждающе.

— Ты же не планируешь входить? — спрашиваю у входа.

— Уже вошел, — оттесняет меня и проходит вперед.

Илай ведет меня коридорами, и вскоре мы оказываемся в женской гостиной. Сейчас здесь царит полная тишина, и только тот же ветер беснуется в дымоходе камина.

Белорецкий идет прицельно к моей двери.

— Открывай.

— Я тебя не приглашала!

— Это мой дом, и приглашения здесь раздаю я.

Рычу в потолок… Проворачиваю ключ, отворяю дверь и включаю свет.

— Здесь никого нет! Доволен?

— Нет. Где твоя соседка?

— Я не слежу за ней, — отвечаю неопределенно. Лина просила никому не рассказывать. — Спроси у Абрамова, его же подружка.

Осматривается и кивает на кровать:

— Присядь.

— Я не…

— Сядь, Сафина!

Вздрагиваю и медленно опускаюсь на край кровати:

— Только потому что я не в себе! — поднимаю палец вверх.

Не будь я квашней — я бы ему как прикрикнула.

Илай вытягивает стул из-под стола и опускается напротив, широко раскинув ноги и опершись на них локтями. Занимает всё пространство вокруг и смотрит хуже, чем на допросе.

— Слушай меня внимательно, Рената. То, что произошло сегодня, должно остаться без огласки. Чтобы носа из комнаты в ближайшие дни не высовывала!

— А Эрик будет расхаживать по коридорам? — всплескиваю руками.

— Не будет.

— Ясно, — горько ухмыляюсь.

Из нас двоих Академии более выгоден мажор Шульц.

— А теперь спи. В субботу тебя отвезут в клинику. До этого момента сделай так, чтобы я не слышал о твоем существовании, — он поднимается с места.

Смотрю перед собой отсутствующим взглядом и не могу выдавить и слова — несправедливость душит.

Илай наблюдает за мной еще пару секунд и наконец-то уходит, оставляя одну. Хочется разреветься.

Картинка расплывается, но даже сквозь нее я замечаю на столе черный конверт и золотистой гравировкой.

Ренате Сафиной.

Что это?

Беру шершавый конверт, приподнимаю уголок и сердце само ускоряется:

Прослушивание в ораторский клуб.

Понедельник, 15:00, лекционная по философии.

Тема: Есть ли счастье в неведении?

Вы отстаиваете сторону согласных. Оппонент — несогласных.

Формат: пятиминутное выступление.

Ого! Меня что, берут на прослушивание?

А кто? Неужели Мучительница Соломоновна? С чего вдруг?

Вынимаю вкладыш и убеждаюсь в своей правоте:

Подпись: Э.С. Белорецкая

Стоп. Что?

Эстер Соломоновна БЕЛОРЕЦКАЯ?

Вот же паскудство!

15. Интерпретации

Рената Сафина

— Рената, просыпайся… Рената!

С усилием разлепляю веки, но они снова опускаются вниз тяжеленной ширмой.

— Ты меня пугаешь, — доносится сквозь вату в ушах.

Не могу проснуться. Шея затекла в одном положении, а горло превратилось в пустыню. Сколько я проспала?

Со стоном переворачиваюсь с живота на спину и фокусируюсь на темном силуэте.

— Маш, это ты? — выдавливаю из себя и закашливаюсь.

— Нет, Папа Римский! — она всплескивает руками. — Ты жива вообще?

— Вроде того… — мне удается приподняться в сидячее положение.

Маша заботливо протягивает бутылку воды и садится на край кровати:

— Не бойся, вода свежая, — улыбается мягко. — Тебя потеряли на занятиях.

— Ночь же, на каких еще занятиях?

— На сегодняшних. Похоже, ты проспала больше суток.

— В смысле? Какой сегодня день? — растерянно хлопаю по поверхности в поисках телефона.

Засыпать в переписке с Бесом — обычное дело. Смартфон всегда валяется где-то неподалеку, но сейчас я нахожу лишь платок Илая и смятое приглашение на дебаты…

— Где мой телефон? Нет-нет-нет!

Боже, сколько дней я не выходила на связь? Вскакиваю с кровати и тщетно трясу одеяло с подушкой.

— Эй-эй, спокойно! — Маша кладет руки мне на плечи и всматривается в бровь. — Расскажешь, что произошло?

— Все в порядке, неудачно пирсинг вытащила, — натянуто улыбаюсь, стараясь не смотреть Логиновой в глаза.

Мне очень хочется излить ей душу, но даже после стольких часов сна я все еще помню безапелляционный тон Илая, что запретил мне распространяться о случившимся.

Я слишком долго ходила по лезвию бритвы, мое пребывание в Академии и так находится на волоске. На одном белобрысом волоске!

Уж не знаю, чем я заслужила милость Илая, но теперь, когда у меня появился шанс попасть в ораторский клуб, мне лучше вспомнить о своей главной цели и поджать неугомонный хвост.

Хотя бы на некоторое время.

— Тебя кто-то обидел? — со свойственной ей серьезностью давит Маша. — Это Майя?

— Нет-нет! Все хорошо, правда… Поможешь мне найти телефон?

— Конечно. Твоя мама, наверное, обзвонилась.

— Угу…

Мне стыдно, но в первую очередь я вспомнила не о маме. Она в курсе, что я могу быть занята.

Меня потерял Бессмертный.

Думаю о нем и внутренности узлом скручивает — я чувствую, как ему плохо. Мне тоже плохо, очень…

— Одевайся, на улице похолодало. Кстати, я тут кое-что занесла, — спохватывается Маша и идет к двери, где я только сейчас замечаю бумажные пакеты. — Похоже, тебе доставили еду.

— Ого! Наверное, это Тео с Темой… — заключаю.

— Теодор спрашивал о тебе, — Маша подтверждает мою догадку.

Раздвигаю края пакета и обнаруживаю там несколько термо-контейнеров. Пахнет сногсшибательно. Мое тело вспоминает, что умеет чувствовать, и рот моментально наполняется слюной.

— Возьми что-нибудь с собой и пойдем скорее.

Хватаю сендвич, заботливо завернутый в пергаментную бумагу, прыгаю в кроссовки и наша полуночная делегация выдвигается на поиски.

— Боже, как вкусно! Тут лосось! — проглатываю бутерброд раньше, чем мы оказываемся у корпуса администрации.

Надо будет поблагодарить парней за заботу.

— Где искать? — Маша включает фонарик на своем смартфоне.

— Вот тут, у стены.

Снова накатывает страх. Кажется, что сейчас из-за гаргульи снова выпрыгнет Шульц и начнет хватать меня. Бр-р-р! Обдает холодом.

Мы прочесываем сырую траву и осматриваем каждую выбоину — естественно, ничего не находим.

— Пусто…

— Он мог выпасть по пути на парковку. Идем!

Предполагаю, что телефон мог выпасть, когда Фил с Илаем несли меня к машине.

— Я даже спрашивать не буду, что ты там делала, — цокает Логинова.

Мы утыкаем носы в землю и идём вслед за Машиным лучом.

— Никогда прежде я не рассматривала брусчатку Альдемара с таким усердием…

— Думаешь, у меня есть исследовательский энтузиазм? — шиплю, вглядываясь под ноги.

— И далеко собралась? — вдруг звучит позади.

Не сговариваясь, мы с Машей разворачиваемся на пятках.

Пятно света скользит вперед по земле, пока не упирается в пару кожаных ботинок.

С тихим «Ой!» Логинова дергает телефоном и светит прямо в лицо их обладателю, а с громким «Ой!» моментально одергивает фонарик в сторону.

Мелькнувший свет выхватывает из темноты стройный силуэт Илая. Руки — в карманах брюк, взгляд — исподлобья.

На фоне фиолетового неба и готических башен Академии Белорецкий смотрится, как современный Дракула. Только сосет он не кровь, а мои нервы.

Хотя разве можно сосать нервы?

Нервно хихикаю от неожиданности.

— Я не давал позволения выходить, Сафина.

— Случился форс-мажор, ясно? — защищаюсь.

— Да? И какой же?

— Никакой! Мы уже уходим, — дергаю Машу за руку.

— Рената вчера потеряла где-то тут телефон, — сдает меня она.

Хоть Илай и игнорирует существование Логиновой, но уши-то у него есть. Он недовольно прищуривается и фокусируется на мне.

Верчу колечки на пальцах и стараюсь уверенно смотреть в ответ.

— Мы пойдем, ладно?

— Нет. Ты идешь со мной, — вдруг заявляет Илай.

— Никуда я не пойду.

— Разве это было похоже на вопрос? Вперед.

Переглядываемся с Машей, пока мое запястье не обжигает сомкнувшаяся на нем ладонь.

— Для кандидата в дебатеры соображаешь ты туго, — с выдохом произносит он и увлекает меня за собой.

Одними губами проговариваю Маше «Прости», и семеню за Белорецким.

Пререкаться бессмысленно: я и без того чувствую, что сегодня он в особенно паршивом расположении духа.

Несмотря на то, что мы поравнялись, Илай все еще держит мою руку. Чувствую тепло его ладони даже через свитер.

От прикосновения в животе закручивается вихрь. Это мало похоже на пресловутых бабочек, скорее, на взбеленившихся летучих мышей.

— Куда мы? И зачем? — спрашиваю.

Молчит.

Пыхчу и сверлю его взглядом, будто в непроницаемом лице спрятаны ответы.

Глаза уже привыкли к темноте, и с неожиданным интересом я замечаю в его безупречном, самодовольном профиле что-то новое.

Он по-прежнему собран, холоден, словно мраморное изваяние, но между бровей залегла напряженная морщина сомнений. Я бы назвала это замаскированной… надломленностью. Трещиной, проступающей на стене даже сквозь идеально нанесенную штукатурку.

Что может грызть золотого мальчика кроме собственной спеси? Нахмуриваюсь и продолжаю изучать гада.

Всю ведьмовскую интуицию подключаю, но он наглухо закрыт, а так хотелось бы выцепить из него хоть малейшую эмоцию.

Как сказал Ницше: нет фактов — лишь интерпретации. Точнее и не сформулируешь: о Белорецком невозможно утверждать ничего определенного.

— Ау! Ты разучился разговаривать?

— Помолчи.

— Ответь, куда мы, тогда я замолчу.

— Идем поднимать мне настроение.

Большего не вытянуть, но теперь и я сама узнаю дорогу в актовый зал.

— Зачем мы здесь? — спрашиваю, когда мы оказываемся у входа. — Снова закроешь меня?

— Я не повторяюсь, — Илай приподнимает уголок губы. — Боишься крови, ведьма?

— А что, у тебя критические дни начались?

— Прибереги шутки, — он толкает двери, впуская нас в темно-красное пространство зала. — Прошу…

И то, что я вижу, мне не нравится. Совсем не нравится.

16. Настроение

Рената Сафина

У сцены стоит стандартный набор подонков: Дамиан, Ян и Филипп непринужденно болтают и даже смеются. Меня бросает в жар от другого: в первом я замечаю еще троих.

— О, Белый, — Фил поднимает руку. — Ну че, ублюдки, пора отвечать за действия.

Замираю между рядами, осознавая, что он обращается в Шульцу и его дружкам… Те поворачиваются почти синхронно, и я вздрагиваю: на меня смотрят опухшие и разбитые лица, словно после жесткой расправы.

— Драматично, не правда ли? — звучит над моим ухом почти шепотом.

— Так ты поднимаешь себе настроение? — сглатываю.

— Твои методы тоже гуманностью не отличаются, — он намекает на инцидент с Майей.

— Эй, уроды, места освободили! — командует Фил.

Парни виновато подскакивают с кресел и, скрепив ладони за собой, выстраиваются у сцены. В голове возникает неуместная ассоциация с расстрелом.

— Я не пойду туда…

— Не будь слабачкой, ведьма.

Большая ладонь ложится мне на спину — Белорецкий мягко подталкивает меня вперед.

Рвано дышу и шагаю на деревянных ногах. Илай отпускает меня лишь внизу и нажимает на плечи, заставляя сесть в еще теплое кресло.

По левую сторону от меня плюхается Дамиан:

— Не ссы сильно, жить будут, — подмигивает мне. — Абрамов им такой же макияж, как у тебя, нарисовал, — обводит мое лицо жестом.

От его слов легче не становится — я не переношу жестокость в любом проявлении. Вжимаюсь в сиденье и рассматриваю подонка, что привел меня сюда.

Илай не садится рядом — они с Яном становятся прямо напротив, опираясь поясницей о сцену.

Я не слышу, что говорит ему Захаров, но и без того дурное настроение Илая становится еще хуже. Воздух густеет, завихряясь от напряжения.

Атмосфера повисает гнетущая.

— Все в сборе, можете начинать, придурки, — подает голос Фил. — Кто будет убедительнее — останется в Академии. Остальные — нахрен отсюда.

— Решение будешь принимать ты, ведьма, — подсказывает мне Дамиан.

— Что? Я не соглашалась на это! — протестую.

Не хватало мне быть палачом чужих судеб.

— Поздно. Первый пошел! — Абрамов пихает в спину одного из трех побитых.

Вперед выходит невысокий русый парень. У него разбита губа, а под глазом намечается большой фингал. Он мне не знаком. В момент нападения я в последнюю очередь разглядывала внешность дружков Шульца.

— Рената, прости, был не прав… — толкает он через силу. — Такого больше никогда не повторится.

— Не слышу раскаяния, — цедит Фил, нависая над несчастным.

— Я… я раскаиваюсь. Молю о твоем прощении, — неуверенно продолжает тот, ожидая моей реакции. — Мне такое вообще не в кайф, чтобы ты знала…

Все ждут моей реакции. Белорецкий смотрит особенно внимательно — как зритель в театре, для которого главное представление сейчас играю я.

— Посадим его на кол, ведьма? — подначивает меня Бушар.

— Он не трогал меня, я его даже не помню…

Абрамов кивает и отталкивает бедолагу в сторону.

— Следующий!

Ситуация повторяется. На этот раз вперед выходит веснушчатый парень с распухшим носом и в заляпанном каплями крови свитшоте.

— Рената, мы были неправы, и я сожалею о случившемся. — озирается на Филиппа.

Он дрожит от страха. Его первобытный ужас так силён, что и у меня перехватывает дыхание.

— Готов отработать свое наказание. Только скажи, чего хочешь…

— Ничего не нужно, — произношу, помедлив.

— Какая ты скучная, Сафина, — цокает Дамиан. — Договаривались же без ведьмы, нафига ты ее привел? — переводит взгляд на Илая.

— Я передумал, — отрезает, изучая мою реакцию.

Странно, что друзья Илая до сих пор полагаются на его обещания. Мне с первого дня очевидно: его слово не значит ровным счётом ничего — он легко меняет мнение в угоду своему настроению.

— Шульц, теперь ты!

Эрику досталось больше всего: Дамиан не обманул — его приложили лицом о стену так же, как и он меня. Он сверлит меня ненавидящим взглядом и делает шаг вперед.

— Стой, — спокойно произносит Илай. — Ползи.

— Илай, но я…

— Покажи, на что ты готов, чтобы задержаться здесь. Ползи.

Шульц медлит, затем едва заметно дергает шеей и начинает опускаться.

— Не надо! — выкрикиваю.

Это слишком.

Человеческое достоинство не терпит, когда его топчут так открыто. Белорецкому, конечно, наплевать — чужая гордость для него лишь развлечение.

И ему невдомек, что Эрик жестоко отомстит мне при первой же возможности.

Сегодня Илай защищает меня под эгидой чести Альдемара, а завтра он оставит меня наедине с разъяренным зверем, сказав, что «передумал».

— Не нужно ползти, — добавляю тише.

Мое снисхождение не находит отклика в отекшем лице Эрика, и даже сейчас мне кажется, что он лапает меня своим взглядом. Мерзость!

— Свою вину осознал, прошу прощения, — цедит недружелюбно.

— Извинись за каждое сказанное слово, — слышу свой голос.

— Я не помню, что говорил. Просто прости.

— Мм, я напомню: что я сука? Что я буду прыгать на твоем члене? Что сяду тебе на лицо? — загибаю пальцы. — Еще было что-то про мои сиськи, напомнишь?

С каждой моей фразой Белорецкий мрачнеет. Будто притянутый моим эмоциональным всплеском, он оставляет сцену и садится рядом, справа.

— Повтори мне в глаза, — требует.

— Я... Илай, я не знал, что Сафина с тобой… — суетится Шульц. — Больше я такого не скажу… клянусь.

Илай слушает скучающе, а затем кивает в сторону Шульца, будто боксерская груша:

— Хочешь его ударить?

— Нет… — верчу головой.

— Жаль. Фил?

— А я хочу, — Абрамов заряжает Эрику под дых, и едва успеваю зажмуриться прежде, чем тот скрутится напополам.

Какой кошмар!

— Прости за сказанное, — откашливается Эрик.

— Я прощаю, — заявляю поспешно.

— Не так быстро. Во время нападения Рената потеряла телефон, — вдруг произносит Илай.

— Я куплю ей телефон! Нет проблем! — заявляет Эрик.

— Ты отдашь свой. Сейчас.

— Понял, сейчас…

Трясущимися руками несчастный вынимает из кармана смартфон и пытается разобрать его, чтобы вытащить сим-карту.

— Прекрати! — разворачиваюсь к Белорецкому. — Мне ничего от них не нужно. Я их видеть не желаю!

Илай довольно улыбается:

— Так бы сразу и сказала, ведьма. Все трое — нахрен из моей Академии.

— Я не это имела в виду! — задыхаюсь от неожиданности.

— Отец убьет меня… — блеет Эрик. — Ты же обещал, Илай?!

— Да? Не припомню такого, — усмехается он. — Будете шуметь — ни в одно учебное заведение страны не поступите. Усекли?

Вопросы Илая ответов не предполагают. Он поднимается, снова берет меня за запястье и выводит прочь, оставляя остальных позади.

Выбравшись на пакостный моросящий дождь, он бросает мою руку и устремляется вперед. Еще бы: моя миссия развлечь его — выполнена.

— Зачем ты их отчислил? — нагоняю подонка. — Я не просила!

— Ты хотела вторую травму? — резко разворачивается, глядя сверху вниз. — Для симметрии?

— Они же извинились… А ты подставил меня.

— Ты прощаешь их только потому, что испугалась, Сафина. Делать поблажки — удел слабых, а я вторых шансов не даю.

— А как же приглашение на дебаты? — прищуриваюсь. — Разве это не второй шанс?

— Приглашение на дебаты — это старческая блажь Эстер. И да, чтобы ты знала: я дам тебе первый и единственный шанс убедиться, что в ораторском клубе тебе не место. А потом — ты тоже вылетишь, Сафина.

— Вылечу? За что?

— За что? За то, что ты кость в горле. Бельмо на глазу. Нефтяное пятно на морской глади.

Его безжалостные слова бьют больнее пощёчины.

— Зачем тогда было это представление? — роняю разочарованно.

На секунду мне показалось, что Илай помогает мне… Но это оказалось очередным спектаклем, где мы — глупые марионетки, а он кукловод.

— Я мразь. Забыла? — пожимает плечами.

— Да кто обидел тебя, Белорецкий? — выкрикиваю, непонимающе всплескивая руками. — Дай угадаю, тебя никто не любит?

— Любит, — его кадык дергается. — А ты чтобы не выползала из своей конуры до понедельника!

17. Хотя бы ты

Илай Белорецкий

— А ты чтобы не выползала из своей конуры до понедельника!

— И не выползу — лишь бы твоей морды нарциссической не видеть! — выплевывает Сафина и, сжав кулаки, шагает прочь.

А мне будто булыжник в затылок прилетает.

Лилит. Она всегда называет меня нарциссом.

Судорожно тяну воздух ноздрями — я сыт по горло проекциями и странными пересечениями двух параллельных вселенных.

Я еще не отошел от вчерашней дрочки на явственный образ проколотых сосков Сафиной, которая мерещится мне, стоит только закрыть глаза и воззвать к образу Ли.

Даже ее запах не выветривается из машины: утром я нюхал подголовник пассажирского сиденья, как псина, сорвавшаяся на помойку. Пришлось внепланово гнать в химчистку.

Жаль, Захарова туда не сдашь — я чувствую запах Сафиной даже от его свитшота, который надевала ведьма.

Злит ли это? Да я в лютом бешенстве!

Водиться с отбросами — последнее, что я готов себе простить. А прощаю я себе многое.

Тем не менее, ни один имбецил вроде Шульца не смеет своим грязным ртом комментировать ту, что принадлежит мне хотя бы в мыслях.

К счастью, это ненадолго. Я не наивный идиот, чтобы оставлять рядом криптонит, способный вывести из себя, а с появлением Ренаты я покинул зону адекватности.

Нужно выбросить ее отсюда как можно скорее.

Даже моя естественная потребность защищать перепала Сафиной по чистой случайности, подсознательно я желаю отыскать и выручить Лилит.

Задача оказывается сложнее, чем я подозревал.

— Чувак, мне нечем тебя порадовать, — сообщил мне Ян, когда мы стояли у сцены. — Безопаска передала, что слишком мало данных для поиска твоей Лилит.

— Ясно, — выдал сухо, а у самого кипяток по венам забурлил.

— Официальный ответ от форума тоже пришел: они по закону не имеют права раскрывать личности зарегистрированных пользователей, — пожал плечами Захаров.

Знаю. Поэтому я там и зарегистрировался, когда негласно стерли брата из памяти, будто смерть Гордея — позорное пятно в истории семьи.

Никаких разговоров, никаких эмоций, никакой вины. Была лишь гнетущая тишина, чужие соболезнования и повышенное внимание от прессы.

Родителям не угоден был «еще один сын, который не справляется». А я не мог так, я умирал вслед за ним. Я рыдал на похоронах, а потом каждый день у могилы, собирая вокруг стервятников-журналистов.

Конечно: Гордей Белорецкий, старший сын и главный наследник идеальной семьи, пошел по наклонной.

«Не выдержал тяжести привилегий» писали газетенки.

Только они не знали ни-ху-я!

Гордей любил жизнь. В его глазах никогда не было сомнения: он верил в себя и, что хуже всего, верил в людей, которые в итоге утянули его на дно.

Он был недостижимым идеалом.

В мире не существовало того, что не поддавалось ему: он всё схватывал на лету и вещал так, словно рождён для сцена, а люди тянулись к нему, как к свету.

Он умел шутить так, что мы всегда смеялись, и умел слушать так, что мне казалось — что мои слова действительно важны.

Дебатный клуб — его детище, и я костьми лягу, но в нем никогда не будет ни одного из тех, кто причастен к его смерти. Отбросов.

Гордей верил в меня. Заботился, поддерживал и наставлял.

А потом… оставил меня одного.

Тогда вместо того, чтобы услышать, родители отправили меня к психологам, посадили на антидепрессанты и вывезли за океан, будто учеба в чужой стране — то, что мне нужно, чтобы пережить потерю главного человека в жизни.

Только эмиграция не лечит пустоту, таблетки не стирают боль от потери, а так называемые специалисты не способны разделить невыносимую скорбь.

Ее делила со мной лишь Эстер, которая сильно сдала после смерти одного из ее «волчат».

Я сходил с ума среди чужих, гнил внутри… И ясно понимал: если не появится тот, кто услышит меня — мне конец.

В одной из статей о том, как пережить смерть близкого, я наткнулся на ссылку форума, где встречаются те, кто ищет поддержки, те, чьи родные умирают, и те, кто уже научился жить с потерей.

Там я встретил Лилит. И теперь не могу потерять еще и ее.

Пробудившийся в кармане телефон возвращает меня в реальность.

Мама.

Она до сих пор не знает, как ко мне подступиться, поэтому общается в основном через отца или сообщениями:

«Илай, напоминаю, званый ужин и опера с семьей прокурора завтра к 17:00, не опаздывай».

Сука-а-а!

С этой Сафиной я напрочь забыл, что я обещал приехать в выходные. Однако, я не жалею об этом. На фоне нахлынувших воспоминаний думать о торжественных посиделках крайне тошно.

Пишу: «Извини. Много работы, не могу вырваться».

Подумав, добавляю: «Собак не трогай, буду через неделю».

Мама: «Хорошо, береги себя».

Дергаю челюстью, стираю с лица мерзкий дождь и шагаю к общежитию.

В последний момент решаю, что сейчас я не готов общаться с полными адреналина парнями, что вот-вот вернуться из актового.

Осмотревшись по сторонам, коридорами и лестницами двигаю к библиотеке. Она уже закрыта, но быть Белорецким означает иметь свою связку ключей, которая открывает любую дверь Альдемара.

Меня интересует окно, что находится в самом конце огромного помещения. Оно прячется за плотными рядами книжных полок, не примечательно ничем, кроме одного — ведет на секретную террасу.

Небольшой перешеек, который образовался между библиотекой и заброшенным чердаком, что когда-то был складом при женском общежитии, но уже давно не использовался.

Мы с Гордеем нашли это место еще будучи детьми, когда приезжали на работу вместе с Эстер и целыми днями носились по Альдемару, приводя ее в бешенство.

Старая рама открывается с тихим скрипом, впуская в застоявшееся пространство библиотеки живительное дыхание улицы. Забираюсь на подоконник и оказываюсь снаружи.

Спускаюсь на плитку, швы которой давно поросли мхом и, придерживаясь за шершавую стену, закрываю окно, чтобы не выдать себя.

Здесь тихо, но самое главное — отсюда открывается вид на весь академический город.

По краям парапета сидят изъеденные временем гаргульи, что, разинув пасти, смотрят на заснувший Альдемар.

Правую мы определили Гордею, а та, что слева, ближе к чердаку — была моей. Мы придумывали им дурацкие прозвища и «насылали» на врагов выдуманного королевства...

Только, блядь, когда они действительно понадобилось, магия не сработала… И теперь я сижу на мокром каменном парапете в полном одиночестве.

Достаю телефон и захожу на форум, где последним сообщением высвечивается «Улыбнись, иначе проиграешь».

Мотор радостно ускоряется, не желая осознавать, что это старый текст, постепенно растворяющийся во времени.

Прижимаю телефон к корпусу, чтобы скрыть его от назойливых капель, и печатаю:

«Вернись ко мне, Ли. Прости, что был груб с тобой. Я готов ждать, сколько придется. Не бросай меня. Хотя бы ты».

18. Покончим с этим

Илай Белорецкий

— Сегодня первая игра сезона, жду вас, придурков, — Дамиан деликатно приглашает нас поболеть за него на теннисном корте.

— На, зарядись, — Ян ставит на стол поднос с кофе. — Ваш Гарик зверь, кто ставит соревнования на понедельник?

Мы заправляемся в обеденный перерыв в кофейне, что с отцовского позволения открылась на территории Академии.

Абрамов к нам не присоединился — плачется своей отброске Лине по поводу разрушенного брака родителей, будто это самое страшное в жизни.

— Тренеру похер, что Малиновская мне все выходные спать не давала, — усмехается Бушар. — Ты Машке уже вдул? — обращается он к Яну.

— Нет. Я предложил ей встречаться, — неожиданно выдает Захаров.

— У-у-у! Типа реально понравилась? — Дамиан склоняет голову набок.

Ян не отвечает, но по-идиотски счастливому лицу видно, что его намерения в сторону отброски не шуточные.

Приподнимаю обе брови и с немым «пиздец» брезгливо отпиваю кофе.

— Что с лицом, Кощей? — Дамиан пинает меня под столом. — Тебе бы тоже в клубец выйти скелетом потрясти. Твой целибат отрицательно сказывается на подданных.

— Выиграешь сегодня — так уж и быть, — отвечаю снисходительно. — А учитывая, сколько ты бухаешь — веселье в клубе мне не грозит.

— Я называю это балансом, — скалится он. — Чтобы сидел в первом ряду и хлопал каждому взятому мячу.

— Как только уничтожу Сафину, — приподнимаю рукав пиджака и смотрю на время. — Это будет быстро.

— В глаза ей долго не смотри — загипнотизирует, — заговорщицки шепчет Бушар.

Мне бы ниже не смотреть, а с глазами я справлюсь.

По пути в аудиторию решаю все же соблаговолить и посмотреть на заявленную Эстер тему дебатов.

Я и без подготовки размажу любой ее аргумент, а Сафина, наверняка, провела выходные в поисках мало-мальски убедительных доводов.

Разворачиваю черный вкладыш: «Есть ли счастье в неведении?». Охуенно, блядь. Как раз под мое настроение с исчезнувшей Лилит.

Ренату замечаю еще издалека, она мнется на пороге аудитории и предсказуемо зубрит что-то с исписанного листа.

Жалкая попытка, но допустим.

Завидев мое приближение, она хмурится и шмыгает в аудиторию.

— Можем начинать, — вхожу без приветствия и широким шагом направляюсь к двум установленным кафедрам, где восковой фигурой застыла Эстер.

Сидящую за первой партой Ренату показательно игнорирую, боковым зрением отмечая, что пластырь на ее лице сменился.

В субботу я отправил водителя, который возил ее в клинику. Такие обещания я держу. Должна же она вернуться к себе домой в подобающем виде. А осталось ей недолго.

— Терпение, Илай. Дебаты без зрителя — пустой звук. Только публика решает, чья истина.

На этой фразе двери распахиваются, и в лекционную втекает несколько десятков студентов. Они распределяются по рядам, быстро заполняя пространство.

Мне плевать, я выступал на многотысячную аудиторию, а вот дешевка в немом оцепенении распахивает губы.

Соломоновна решила отправить неопытную девчонку на растерзание толпе. Восхищен.

Неведомая тяга ведет меня к Сафиной, и я не удерживаюсь от колкости:

— Грандиозные масштабы провала, не находишь?

Она вздрагивает, отрывает взгляд от гудящей толпы учащихся и поднимает на меня большие глаза непонятного цвета.

Они казались мне почти бирюзовыми, а сейчас отливают изумрудом в цвет свитшота Академии.

Ведьма.

— Твоя забота трогает, но я справлюсь, — отвечает сухо.

— Мне всегда нравились публичные казни…

— Бла-бла-бла! — перебивает меня с ядовитой улыбкой. — Ты не мог бы отойти подальше?

Мой лоб собирается гармошкой.

— Еще подумают, что ты общаешься с нефтяным пятном, — шипит обиженно и, взяв конспект, уходит к установленной слева кафедре.

Она в край обнаглела? Здесь я решаю, кто и куда отходит.

— Удачи, Илай, — внезапно меня касается Майя, появившаяся в первом ряду.

— Она мне не нужна, — отдергиваю руку и спешу занять место справа.

Покончим с этим.

Эстер стучит тростью и делает шаг в центр:

— Как известно, истина рождается в споре. Пусть ваши слова станут вашим главным оружием. Хотите сказать что-то друг другу перед началом боя?

Смотрю на Сафину: она ухватилась за края стойки и пытается скрыть, как сильно ее трясет.

Выбираю из арсенала самый убийственный взгляд и сканирую ее вызывающую внешность, напоследок запоминая каждый миллиметр лица пластиковой куклы.

— Увы, мне нечего ей сказать, — выдаю холодно, наблюдая, как в глазах ведьмы вспыхивает упрямый огонь. — Давайте начинать.

— А Вам, Рената?

Сафина медлит лишь секунду, а затем вскидывает подбородок:

— Эй, Белорецкий! Чего такой кислый? Улыбнись, иначе проиграешь.

19. Ожог

Илай Белорецкий

— Эй, Белорецкий! Чего такой кислый? Улыбнись, иначе проиграешь.

— Что ты сказала? — выдыхаю глухо.

Сначала мне кажется, что я ослышался, что мозг играет со мной злую шутку, но она повторяет:

— Улыбнись, говорю, — бросает Рената, закатывая глаза. — Проиграешь иначе.

Вдох застревает в легких и моя гребаная Вселенная разлетается вдребезги.

Лилит?

Не-е-ет, блядь. Этого быть не может.

Все звуки сливаются в тонкий писк, а пространство искажается, теряя правильные пропорции.

Пол уходит из-под ног, стены съезжаются, и аудитория уходит в вязкий блюр, оставляя в фокусе лишь её.

Когда Ли писала мне в последний раз?

Воспаленный мозг выдает мне вечер первокурсников, когда… когда мы закрыли Сафину в актовом зале.

Удар под дых.

Впрыск адреналина. Пролёт по венам.

Расширяющиеся зрачки.

Ли…

Сквозь гул я едва различаю голос Эстер.

Кажется, она объявила начало, потому что накрашенный рот Ренаты с поблескивающим внутри пирсингом двигается, а я нихрена не слышу.

Бессмертный: Почему ты назвалась Лилит? Нравится образ соблазнительницы?

Лилит: не совсем, для меня это про сочетание несочетаемого. В астрологии так называют Черную Луну. Луна вроде как светлая… Это про то, что в нас намешано черное и белое, Бес.

Черное и белое… как двойной цвет волос, например.

Лилит: а самое интересное Лилит — это не небесное тело, а фиктивная точка орбиты Луны. С одной стороны эллипса ее движения — Земля, а с другой — пусто. Пустая точка, теневая сторона. Красиво, правда?

Фиктивная точка орбиты.

Человек, которого не существует.

Нет никакой Ли высокого происхождения, которая учится за границей и в свободное время занимается конным спортом.

Есть лишь — настраиваю поплывшее зрение — дешевка подделка Сафина.

Два образа наезжают друг на друга, смешиваясь в один, и Лилит завершает трансформацию, окончательно приобретая черты Ренаты.

Теперь мне понятно ее нежелание встречаться — вся она была ложью.

В переписке она изображала другого человека, лезла ко мне в душу, вытягивала информацию, а в жизни делала вид, что мы не знакомы. Она ведь догадывается, кто я?

Чувство предательства жалит, как свежий ожог.

В грудине громыхает так, что должно быть слышно на задних рядах, а по телу расползается ярость.

Пока ведьма полностью утверждается в моем сознании, глаза заливаются чернотой.

— Моя Лилит, — вдруг подает слабый голос Бессмертный, который молил об этом моменте. — Мы нашли мою Ли…

— Нашли, чтобы уничтожить, — затыкаю его я.

20. Решительно

Рената Сафина

— Иногда именно знание становится цепью, что сковывает нас. А неведение, напротив, освобождает от ярлыков, — я продолжаю выступление. — Простой пример: общение по переписке, когда собеседникам ничего не известно друг о друге. Отсутствие рамок в виде возраста, статуса, материального положения делает разговоры честными…

— Честными? — надломлено выдает Белорецкий.

Сбиваюсь и перевожу на него вопросительный взгляд.

Во время академических дебатов не принято вставлять реплики, пока оппонент не закончил свое выступление.

Илай вообще ведет себя очень странно. Он тяжело оперся руками на стойку и не сводит с меня одержимого взгляда. На лице застыло болезненное напряжение.

Теряюсь и возвращаюсь к конспекту:

— Это и есть счастье в неведении, — подытоживаю аргумент. — Когда ты не обязан смотреть в лицо социальному статусу. Когда тебя не судят по родословной… — с каждым словом звучу всё менее уверенно, потому что вижу, как Илай выходит из-за стойки.

Белорецкий… уходит?

— Илай! — строго изумляется Эстер Соломоновна.

Он покидает центр аудитории и делает несколько шагов по ступенькам прежде, чем обернуться.

— Прошу оппонировать, — произносит она с нажимом. — Вы сами вызвались участвовать, молодой человек.

— Я передумал, — его губы дергаются в кривой усмешке.

Возмущенно развожу руками.

— Так нельзя! — Эстер лишь слегка повышает голос, но даже я цепенею. Теперь понятно, от кого Илай унаследовал свою тяжелую энергетику.

— Кому нельзя? — усмехается он.

Вся аудитория смотрит на него в недоумении, а он нечитаемым взглядом смотрит на меня.

— Что ж… Тогда с твоего позволения я засчитаю победу госпоже Сафиной.

— Бесспорно. Фееричная победа, — произносит издевательски.

— Это значит, что Рената будет десятым членом клуба.

— Это не значит ни-че-го. Десятым членом клуба станет Майя Ясногорская, — произносит он, заставляя блондинку вздрогнуть и расплыться в довольной улыбке.

— Не в обиду Вам, Майя, — постукивая тростью, Эстер делает несколько шагов вперед. — Но это большое неуважение к традициям, Илай.

— Отлично. Я так и хотел, — он пару секунд смотрит на меня покрасневшими глазами, а затем резко отворачивается и покидает аудиторию.

За ним тянутся и все остальные, и только я прирастаю ногами к паркету.

Горло жгут подступающие слезы. От бессилия я сминаю исписанный лист и падаю лицом в раскрытые ладони.

Он ненавидит меня. Шанс был лишь издевкой, а я по глупости поверила, что присутствие Эстер что-то изменит. Осознание собственной беспомощности душит.

— Не сметь! — по кафедре ударяет тяжеленный набалдашник Эстер, и я вздрагиваю. — Как бы больно тебе ни было — засунь слезы подальше, юная леди.

— Простите, — сглатываю.

— Если ты собралась биться с сильнейшими из умов, то ты не готова, дитя, — Соломоновна тянется ко мне ручкой трости и приподнимает мой подбородок. — Здесь не место эмоциям, только холодная голова.

— Думаю, эта проблема только что отпала сама собой, — хрипло усмехаюсь и собираю свои бумажки с кафедры. — В любом случае благодарю вас за возможность. Как Вам мое выступление?

— Абсолютно отвратительно.

— Зато честно, — горько улыбаюсь и бреду к выходу.

— Зачем тебе эта слава? — слышу в спину.

— Слава? — поворачиваюсь. — Слава интересует меня в последнюю очередь, Эстер Соломоновна. Увы, мой ответ не порадует вас глубиной философской — меня интересует лишь призовой фонд сезона. Мне нужны деньги.

— Что ж, весьма прозаично, — выдыхает она. — Но не спеши стыдиться, дитя: великие революции в истории начинались не с высоких идеалов, а с пустого кошелька и голодного желудка.

— Спасибо, я запишу это. До свидания.

Старая ведьма права — в сторону сопли!

Мне срочно нужно решить вопрос с телефоном, попросить Малиновского стать моим наставником, а еще достать новую колоду карт!

Пока Белорецкий не вышвырнул меня лично — сидеть сложа руки я не собираюсь. Ильдару нужен дыхательный аппарат и полноценное лечение.

Начнем с мотивационного эссе Малиновскому.

Решительно иду по переполненному студентами коридору прямо в библиотеку, выискиваю там несколько нужных справочников и занимаю самый дальний стол в читальном зале.

Когда я заканчиваю черновик сочинения и отрываю глаза от бумаги, в витражах окон уже играет вечер.

Тру уставшие глаза до ярких вспышек, а когда открываю — замираю, напротив, будто вырос из воздуха, сидит Илай.

Я его не узнаю: безупречные волосы всклокочены, будто он сотни раз запускал в них ладонь. Верхние пуговицы рубашки небрежно расстегнуты, манжеты закатаны.

— И? Как давно ты знала, ведьма?

— Знала — что?

21. Псих

Рената Сафина

— И? Как давно ты знала, ведьма?

— Знала что? Что ты — говнюк?

Он морщится на последнем слове:

— Ни породы, ни воспитания…

— Я тебе не пёс на выставке! За родословной обращайся к Ясногорской, которой ты укомплектовал дебатный клуб.

— Хотя бы сейчас не строй из себя идиотку, — он хлопает ладонью по столу, звук отскакивает от стен и книжных стеллажей.

Шумно выдыхаю, задрав голову к потолку:

— О, Господь Всемогущий, дай мне сил.

— Разве гадалки обращаются к Богу?

— Ты чего пристал, Белорецкий? — интересуюсь устало. — Хочешь вышвырнуть меня из Академии? Так сделай это! У меня своих проблем достаточно, а еще ты привязался, как банный лист к заднице.

Илай странно улыбается и задумчиво потирает подбородок, ну, точно маньяк.

— Ты… ты тоже не в курсе. Не так ли?

— Может, хватит говорить ребусами? — с раздражением закрываю книгу и прячу конспекты от этого поджигателя.

Перекидываю ноги через лавочку и собираюсь уходить, но Белорецкий встает быстрее, оказавшись с моей стороны. Илай нависает надо мной, располагая руки по обе стороны от меня и мне приходится упереться спиной в стол.

— Кто я? Говори!

— Ты — сука, — произношу, как само собой разумеющееся.

— Бесспорно. А еще?

— А еще: кретин заносчивый, самодовольный гад, инквизитор недоделанный! — цежу ему прямо в лицо. — А еще тупица!

— Я тупица?

— Твой кругозор с умом ничего общего не имеет, так что — да. Тупица!

— Она не знает…

Илай наклоняется так близко, что я ощущаю не только парфюм, но и тепло его тела.

Он безмолвно всматривается в мое лицо, а затем издает что-то вроде короткого смешка облегчения, который перерастает в надрывный смех.

— Совсем дурачок, да?

Сочувственно прикладываю руку ему ко лбу, будто проверяю температуру. Илай подается навстречу и прикрывает веки, под которыми беспокойно бегают зрачки.

Веду ладонью ото лба к виску и спускаюсь по щеке, хотя я ненавижу трогать людей. Но Белорецкий ведь и не человек вовсе.

— Что чувствуешь? — спрашивает хрипло. — Ничего, верно? Весьма посредственная из тебя ведьма, Сафина.

— Я твоей оценки не спрашивала! — язвлю, отдергивая руку. — Отвали уже!

Илай отталкивается от стола, ведет челюстью, а потом тянется рукой в карман брюк и пихает мне мой телефон.

— Где ты взял его?! — хватаю разряженный смартфон.

— Химчистка нашла под сиденьем.

Руки подрагивают от предвкушения встречи с Бессмертным. Наверняка, доступы и пароли давно пришли!

— Кому напишешь? — его глаза влажно блестят.

— Не твое дело! И вообще, ты ведешь себя очень странно…

— А ты, как лживая дрянь!

— А вот это очень низко… — навешиваю сумку на плечо, обнимаю тетради и шмыгаю мимо Белорецкого. — Всего плохого, придурок!

Выбегаю во двор и быстрым шагом иду к общежитию.

Как же я его ненавижу! С какой стати вообще меня начали задевать его слова? Это всего лишь недолюбленный ребенок, который возомнил себя властелином мира.

И пусть он ничего не сказал про отчисление или потерю гранта — этот псих может передумать. Поэтому у меня в заднице динамит с горящим фитилем.

— Рената, ну, наконец-то! — навстречу выходит Теодор.

Он лучезарно улыбается и распахивает руки.

Без раздумий ныряю в объятие — Тео умеет согреть одним своим присутствием, а самое главное — он уважителен. Пару секунд мы топчемся на месте, прижимая друг друга.

— Рад тебя видеть!

— И я тебя! Кстати, спасибо за поддержку! Ничего вкуснее вашей доставки не ела.

— Мм, какая помощь? — он хмурится.

— Вы кормили меня, пока я была взаперти.

— Постой, ты была взаперти? — изумляется он. — Если бы я знал, что тебе требуется помощь — я был бы лично приносил тебе обеды. Но, увы, это не я.

Тео бросает взгляд над моим плечом и я инстинктивно оборачиваюсь. Двор уже опустел, и только среди колонн мелькает удаляющаяся фигура Белорецкого.

— Расскажешь, что произошло? — Тео указывает на пластырь.

— Давай завтра после занятий? Я спешу дописать эссе.

Вру. Я спешу на форум.

— Договорились, я встречу тебя в холле, — кивает он. — И накормлю, — добавляет добродушно.

Машу ему кончиками пальцев и исчезаю за дверью женского общежития.

НУЖНО СРОЧНО ЗАРЯДИТЬ ТЕЛЕФОН!

При соприкосновении с кабелем зарядки, экран булькает и показывает один процент.

Что ж, у меня действительно достаточно времени, чтобы переписать мотивационное письмо на чистовик и занести его Логиновой.

Прямо в одежде плюхаюсь на кровать и принимаюсь за повесть о том, почему Малиновский должен тратить свое драгоценное время на меня.

— Маш, можно тебя, — стучу в ее комнату получасом позже.

— Свали, Сафина, — доносится через дверь голос Илоны.

Логичнее было бы передавать письмо через Илону, все-таки это ее отец, но у меня не ладится с фальшивками.

Интересно, как Маше удается выносить подобную подругу. Но еще больше любопытства вызывает тот факт, что у них с Романом Александровичем сложились доверительные отношения.

— Рената, скажи, что ничего не случилось? — обеспокоенно выглядывает Маша. На ней только черная ночнушка, волосы лежат по плечам, а в руках любовный роман. Непривычно видеть ее не с учебником.

— Хотела сказать, что я нашла телефон, — говорю радостно и шепотом добавляю: —а еще я принесла эссе.

— Давай сюда, — она захлопывает листок в книгу. — И поздравляю с телефоном. Где он был?

— В машине у Илая, — пожимаю плечами.

— Рената, тебе не кажется, что Илай тебя преследует? — Маша шагает в холл.

— Кажется? Да я уже видеть его не могу, — ругаюсь шепотом.

— Ты понравилась ему.

— Ха, — давлюсь. — Как непокорная мишень.

— Как девушка, — уверенно добавляет Маша.

Это невозможно.

— Такие, как я, не нравятся таким, как он, — поджимаю губы.

— Спорим на коллекционное издание «Божественной комедии», которое я видела у тебя на полке? — Логинова протягивает мне руку.

— Пф, в таком споре мой Данте в абсолютной безопасности, — усмехаюсь и пожимаю руку. В другом случае я бы ни за что не поставила на кон золоченую книгу, за которую однажды отдала полную копилку.

В странных чувствах возвращаюсь в комнату и включаю заветный экран. Время перевалило за десять, но сегодня это неважно.

Сначала печатаю огромное сообщение маме о том, что я жива-здорова, дико занята и образцово успеваю по всем предметам. Для достоверности записываю короткое видео, прикрыв бровь волосами.

Получив в ответ обещающее люлей «Слава небесам! Позвони мне утром!!!», выдыхаю. На губах проскальзывает улыбка — когда близкие на связи, жизнь кажется не такой уж и паршивой.

Выключаю основной свет, оставляя лишь мягкий прикроватный бра, и с ногами забираюсь на широкий подоконник.

Со спокойной душой вбиваю пришедшие по почте данные входа на форум, и у меня получается!

— Йес! Да! — несдержанно целую экран, видя плюс одно сообщение.

Бессмертный: Вернись ко мне, Ли. Прости, что был груб с тобой. Я готов ждать, сколько придется. Не бросай меня. Хотя бы ты.

На глаза наворачиваются слезы облегчения. Он ждал меня! Ответ печатаю дрожащими пальцами.

Лилит: Я не брошу тебя, Бес. Никогда. Просто всё разом навалилось — так много я еще никогда не плакала… А еще я страшно боялась потерять тебя. Мне столько нужно тебе рассказать! Завтра в 21:00 жду тебя как всегда. Твоя Ли.

Слов не подбираю, слишком взволнована. Отправляю, откладываю телефон и иду в душ, чтобы успокоиться.

Вода хорошо снимает напряжение и негатив, поэтому в комнату я возвращаюсь обновленной, в облегающем темно-синем комплекте топ и шорты.

Проверяю телефон и сердце ускоряется. Он прочел мое сообщение пятнадцать минут назад, но… почему Бессмертный не ответил мне?

Не успеваю расстроиться, поскольку раздается стук в дверь. Надеюсь, это не Ясногорская, иначе придется еще и накормить ее для сообразительности.

Стук повторяется, на этот раз настойчивее.

— Кто там?

— Открой, — звучит глухо.

— Белорецкий? — поворачиваю замок, планируя осыпать его проклятиями.

Илай нагло врывается ко мне в комнату, захлопывает дверь и в ту же секунду прижимает меня к ней, удерживая за шею. Он рвано дышит мне в губы, в зрачках — полная потеря контроля.

— Что ты де…

— Просто заткнись, Рената.

Пытаюсь оттолкнуть чудовище, но руки безвольно повисают, когда он накрывает губы поцелуем и нетерпеливо врывается языком.

Вкус не различаю — меня сносит волной адреналина.

Ледяной Илай Белорецкий горячо целуется? Со мной?

Мы же… мы же ненавидим друг друга.

Хватка на шее ослабевает, его ладонь скользит к ключицам и мягко поглаживает их большим пальцем. Вторая рука ложится на поясницу, прижимая к себе.

Наши тела соприкасаются, и я чувствую его красноречивое вожделение. Нет, я, конечно, догадывалась, что у Белорецкого есть первичные половые признаки, но никак не ожидала ощутить их на себе.

Он что… хочет меня? Именно меня?

Цепенею и срываюсь в пропасть. В животе закручивается вихрь. Грудь предательски вздымается чаще, а губы сами отвечают ему взаимностью.

— Мм! — из него вырывается низкий грудной стон.

Илай находит мой пирсинг и жадно описывает его языком, лаская то сверху, то снизу. Ему определенно нравится играть с металлическим шариком, и я каждой клеткой вспыхиваю в ответ на его голод.

Поцелуй Белорецкого обжигает злостью, как наказание, но вместе с тем в нем прорывается почти болезненный трепет, говорящий о том, что он слишком долго сдерживался и наконец сорвался.

Будто меня целуют двое…

— Прекрати! — бормочу сквозь морок, что странным жаром успел расползтись по телу.

Илай отрывается от губ только затем, чтобы припасть к шее. Он зарывается в волосы возле уха, и как зависимый хватает носом мой запах.

— Илай… — надсадно всхлипываю от прикосновения кожи к коже.

Не снится ли мне, что этот заносчивый сукин сын прямо сейчас скользит губами по моей шее, пробуя ее на вкус, а я запускаю пальцы в его волосы и притягиваю ближе.

В моих фантазиях всегда было что-то подобное.

Но не с ним…

Вот же паскудство! Нет!

Толкаю его в грудную клетку, под которой лупит сердце.

— Ты совсем спятил? — отпихиваю нахала и для надежности отвешиваю звонкую оплеуху. — Приди в себя!

22. Непростительная глупость

Илай Белорецкий

Член оттягивает брюки. В ушах звенит пощёчина. Сквозь пелену доносится визг Ренаты.

— Белорецкий, ты что творишь?

— Хотел убедиться.

— В чем? — она проводит рукой по губам.

— Что мне не понравится. Не понравилось.

— Не понравилось? У тебя раздвоение или биполярка? Ты же только что мне все гланды облизал!

— Запиши это в дневник достижений, — толкаю холодно и убираю руки в карманы, чтобы скрыть эрекцию. Член налился так, что впору здания крушить.

Еще бы: вкус ведьмы просочился вместе со слюной и намертво осел там, где я никому не позволяю хозяйничать.

Тем более лживой дешевке.

— Со мной так нельзя! — взъерошенная Сафина сжимает кулаки.

— Можно. Ты отвечала мне.

— Ты ничем не лучше Эрика!

— Я лучше абсолютно всем.

— Но омерзителен ты мне точно так же! — топает ногой.

Вот какая Лилит в гневе: губы припухшие и неприлично влажные, дыхание сбито, словно на грани оргазма.

Морщусь.

В ней нет и толики интеллектуалки, которую я сочинил.

Эти черные ногти и странные кольца, безвкусные татуировки и проколотые соски вызывают во мне не просто внутренний протест. Целую, сука, внутреннюю революцию.

Глаза еще эти огромные — в ней неправильно абсолютно всё.

Нелепая пластиковая кукла вызывает лишь одно желание…

Присвоить самку!

Да падай ты уже, блядь! Нет!

Желание мести за подлое предательство.

— Выметайся и не смей больше здесь появляться! — она остервенело распахивает дверь.

— Не мечтай, Сафина, такого больше не повторится, — отбиваю безразлично.

— Будь добр, псих!

— Доброта — это не ко мне. А ты не вздумай разболтать кому-то.

— Таким не хвастаются, уж поверь, — снова показательно вытирает рот тыльной стороной ладони.

Дергаю челюстью и выметаюсь прочь из этой клоаки.

Покидаю женский холл и на лестнице сталкиваюсь с соседкой Сафиной. Какого хрена она расхаживает после отбоя? Такое позволено лишь мне.

Встретившись со мной взглядом, отброска каменеет. Игнорирую. Не до нее сейчас, скажу Филу, чтобы присматривал. Прохожу мимо и отправляюсь в мужской корпус.

Ночной воздух обжигает легкие прохладой, выветривая из нутра часть приторно-сладкого аромата Сафиной.

Тело ноет по ней до ломоты в суставах.

— Доволен, блядь? — выругиваюсь вслух на Бессмертного.

Слабое звено, безмозглая субличность, которая полетела к Лилит, едва увидев трогательное девичье сообщение.

— Ее не существует, — повторяю мантру, поднимаясь по лестнице. — Лилит нет.

Есть лишь ложь, которая месяцами наслаивалась в большой ком, чтобы шарахнуть в самый неподходящий момент.

Идиотка Сафина подарила мне надежду на то, что в этом мире существует идеально подходящий мне человек. По уму, интересам, взглядам на жизнь, происхождению…

Она лгала в каждой строчке, выдав себя за другую. На более изощренную подставу даже я не способен.

Утешает одно — дешевка не знает, кто такой Бес.

Ведь получается, что с легкой руки я вывалил самые сокровенные тайны той, кого априори ненавижу.

У отбросов нет принципов. При первой необходимости она использует против меня оружие, которое я лично вручил ей в руки и показал, куда целиться.

Стать уязвимым — непростительная глупость.

Нужно было вышвырнуть ее из Академии в первый день, когда она ворвалась в актовый зал — теперь поздно. Врагов следует держать близко.

Придется, не размыкая пальцев, носить в кармане гранату со сорванной чекой.

И сорвало ее у меня.

Я ведь был совершенно невменяем. Касался, ласкал, хотел. И сейчас хочу. Сука!

Нашу квартиру открываю своим ключом: пацаны празднуют победу Дамиана у него в городе, куда я, как плохой друг, не поехал.

Мечусь из угла в угол по темной гостиной, не находя себе места. Каждый шаг, каждое шевеление оживляют ее запах, прилипший к вещам.

С раздражением расстегиваю рубашку и вместе с остальной одеждой отправляю в корзину для белья.

Включаю душ и встаю под струи, смывая с себя удушающее ведьмовское присутствие.

Соски.

Заткнись, просто, заткнись!

Я зол, расфокусирован, затоплен эмоциями, которые ненавижу как явление, и вдобавок возбужден.

Закрываю глаза, позволяя картинкам вспыхнуть.

— Илай, — мягкий стон Ренаты всплывает так явственно, что мошонка вмиг тяжелеет.

Обхватываю член и, проклиная себя, во всех красках представляю долбанную заведенную Сафину.

Горячий рот, блядский стальной шарик в нем, мягкая грудь и узкая лямка, стащить которую с острого плеча не составило бы труда. Как и стянуть тонкие шорты, задрать одну ногу и войти в неё до упора.

Фантазия рисует продолжение, и я отчаянно трахаю непокорную Ренату, заставляя вымаливать у меня ласку.

Вода единым полотном стекает по голове, ширмой отделяя меня от реальности.

Упираюсь в стену одной рукой и работаю другой, лишь бы снять невыносимое напряжение.

— Я делаю это вместе с тобой, Бес, мне так хорошо, я близко… — старая переписка звучит новым голосом.

Если Лилит утверждала, что у неё не было никого, то отвязная Сафина совсем не похожа на девственницу.

Сколько у неё было? Для кого она проколола грудь? Где еще у нее есть татуировки?

От перебора грязи в голове возбуждение только усиливается. Я ускоряюсь.

Вспоминаю, как упирался эрекцией в ее живот, и это срабатывает, как контрольный.

Нутро взрывается подступающими вспышками, и я перезаряжаю снова и снова, имея Ренату у той самой двери, раз за разом вколачиваясь между разведенных ног.

Дергаюсь и с тяжелым выдохом изливаюсь на вызывающий образ. Меня ведет, перед глазами кружат яркие всполохи, а внутри — полное опустошение.

Фальшивый кайф. Фальшивый человек. Фальшивые чувства.

Врубаю холодную воду.

Достаточно, блядь. Никакого снисхождения не будет.

Рената лишила меня Лилит, значит, я лишу ее Беса. Пусть узнает, каково терять дорогого человека.

23. Триггеры

Илай Белорецкий

— То есть, психопатка Сафина и есть твоя задротка с сайта? Аха-ха! — закатывается Дамиан. — Отвечаю, так вляпаться мог только ты, Кощей.

— Не беси, Бушар.

— Сочувствую, брат, — задумчиво произносит Ян. — Ты поэтому всю неделю здесь гасишься?

— Работы накопилось.

— Нам можешь не наворачивать, — цокает Дамиан. — У тебя всегда все вовремя, перфекционист хренов.

Придурки оккупировали мой офис: Ян расселся на широком подоконнике и наблюдает гонку капель по стеклу. С недавних пор он пребывает в блевотно-романтических настроениях. Бушар развалился на кресле и сложил ноги на шахматный стол.

— Почему ты не признаешься ей? — вдруг спрашивает Ян.

— Лилит… умерла, а до Сафиной мне дела нет, — смотрю на него из-за ноутбука.

— Что не так с Ренатой? Симпатичная девка, не тупая, у тебя же на ее мозги и встал, — не унимается Ян. Думает, раз он потерял голову от отброски Логиновой, то и я позволю себе похожую неосмотрительность. — Херней страдаешь.

— Африканская пословица гласит, что у кота, который хочет стать львом, сначала должен пропасть аппетит к мышам, — толкаю холодно.

— А то ты дохера африканец.

— Тут я на стороне Кощея, — говорит Дамиан. — Союзы с беднотой невыгодны.

— Дебилы вы, — выдает Захаров. — Деньги не главное, особенно в девушке.

— Ты такой приторный, звездец, как сахар, — кривится Дамиан. — О, Захаров-Сахарок — нормальное погоняло!

— Так Яна и назовем, Са-ха-рок, — перевожу тему со своей персоны.

Повышенное внимание мне не требуется. Понадобилось несколько дней, чтобы опомниться и перестать реагировать на сообщения от Ренаты.

Отогревать почившую Лилит оказалось не так просто, но я на верном пути.

По сей день выдрессированно захожу на гребаный форум в девять вечера, чтобы прочесть переживания Лилит по поводу того, что Бессмертный ей не отвечает.

Лилит: «Ты здесь, но до сих пор молчишь. Что-то изменилось? Мне очень тебя не хватает».

Читаю и хладнокровно закрываю. Изменилось всё, но она никогда об этом не узнает.

— За тобой должок, Белый, — Дамиан выдергивает меня из мыслей. — Я выиграл турнир, с тебя — клубешник.

— Через неделю.

— А че не через год? — прыскает он. — Пора тебе потрясти чреслами, Кощей.

— Это ты делами не обременен, Бушар. Мне программу для клуба дописать нужно, а вечером я возвращаюсь в поместье.

— От ведьмы сбегаешь? — ухмыляется Захаров.

— Я сопровождаю мать на дипломатический приём.

— Идеальный сыночка, — издевательски умиляется Бушар.

Он не представляет, насколько прав. Раньше этим занимался Гордей, он метил в политику, и я не имею права оставить его дело.

— Эй, Сахарок, давай лучше нашего страдальца Абрамова, — Дамиан поднимается. — Поедем, девчонок покатаем. Не зачахни тут, Илай, — салютует Бушар.

Отвечаю прожигающим взглядом. Дамиан ехидно лыбится и уходит. Ян спускается с окна, подходит к моему столу и упирается в него руками:

— Ты так сильно ее искал, чтобы так бездарно просрать? — качает он головой.

— Чувства — это потеря контроля. Таким не балуюсь и тебе не советую.

— Кто не рискует, Белый, тот не пьет шампанского.

— Я подозревал, что это и будет единственным аргументом, Ян. Увы, я не пью.

— Ты не переспоришь этого душнилу, — Бушар снова засовывает башку. — Пошли уже, Илона написала, что они с Машей готовы.

Заканчиваю поздно, ноутбук выключаю, когда строчки сливаются в единое месиво.

Перед уходом решаю заглянуть к отцу, мы не виделись с момента его внезапного отъезда по делам. Мы никогда не ездим домой вместе — у него водитель, а я люблю выжимать педаль в пол и всматриваться в черный коридор ночной дороги.

Толкаю дверь без стука и чуть не разбиваю нос Лине, подозрительному приведению, что ночами расхаживает по Альдемару.

— До свидания, Эдуард Натанович, — пищит она, виновато склонив голову и выскальзывает в коридор из-под моей руки.

Отец захлопывает лежащую перед ним папку-скоросшиватель и обращается ко мне:

— Я думал, ты уже дома.

— Скоро выезжаю. Что оно здесь делает? — с омерзением комментирую увиденное. На аудиенцию к ректору не все преподаватели попадают.

— Мы говорили о Филиппе, — отец жестом указывает мне присаживаться.

— О Филиппе можно поговорить с самим Филиппом, — располагаюсь в кресле.

— Илай, даже о тебе нельзя поговорить с тобой, — парирует отец. — А Калинина Лина — его доверенное лицо.

— Сдает Абрамыча? — хмыкаю.

— Скорее заверяет меня в его адекватности. Ты пришел по конкретному вопросу?

— Не особо, — пожимаю плечами. — Я буду дома неделю, как насчет охоты?

В наши владения входят охотничьи угодья, что раскинулись сразу за поместьем: туманные поляны, темные ельники и поросшее камышом озеро. Меня как раз неудержимо тянет стрелять.

— Давай посмотрим на месте, у матери большие планы на твой визит. Она хочет представить тебя семье прокурора.

Киваю.

Я давно усвоил, что как прежде уже не будет, и что я не дотягиваю до стандарта сына, с которым отец хотел бы проводить столько же времени, сколько проводил с Гордеем. Но по крайней мере он мне не отказал.

Коротко обсудив финансирование молодежных проектов, я прощаюсь до утра — мы встретимся уже за завтраком в поместье — и покидаю ректорат.

Помимо сырости на улице пахнет дымом первых осенних костров, а с неба падают редкие капли. Нужно отправляться в дорогу, пока дождь поутих, но, вопреки здравому смыслу, я иду на колоннаду.

Запястье под часами начинает гореть, знаменуя скорое наступление девяти часов, которое я определяю даже не глядя на циферблат.

Поразительная сила привычки.

Осталось от нее избавиться. Разорвать то, что Лилит называла «устойчивой эмоциональной привязанностью на фоне пережитого стресса».

На устранение зависимостей обычно уходит от двух до шести месяцев. Учитывая мой интеллект и самоконтроль — я справляюсь быстрее.

Главное, не срываться на триггеры.

Не срываться на… блядь.

Навстречу, не отрывая двухцветной головы от телефона, идет мой главный триггер — Рената.

Мы не виделись всю неделю. На ней — куцая черная куртка, фиолетовые джинсы и сапоги на каблуках, а волосы уложены в непривычные волны.

Экран мягко подсвечивает ее лицо и, закусив губу, она быстро перебирает пальцами по клавиатуре.

Дописав, она прячет телефон в задний карман джинс, поднимает на меня взгляд и замирает от неожиданности.

Грудину пробивает током, который жидким огнем стекает в солнечное сплетение.

Стоим на расстоянии пары колонн и прожигаем друг друга взглядами.

— Прекрасно выглядишь! — раздается у меня за спиной, и в поле зрения появляется Теодор. — О, привет, Илай, — беззаботно машет мне идиот и переключается на Ренату. — Готова, Ри?

Ри? Какого хрена? Ее имя пишется иначе, его нельзя так сокращать!

— Готова, — улыбается она и берет его за протянутый локоть.

— Мм, вылазка перед отбоем… — бросаю многозначительно.

— Сегодня же вечер зарубежной поэзии, — очкарик указывает в сторону зала торжеств, по направлению к которому тянутся редкие студенты. — Рената любит Эмили Дикинсон.

Знаю, блядь, она часто цитировала мне ее строки, когда мы рассуждали о вере и бессмертии.

К моему величайшему прискорбию я осведомлен обо всем, что любит Рената.

— Мы можем идти, ваше величество? — язвительно спрашивает Рената.

— Вы еще здесь? Не заметил, — бросаю небрежно и срываюсь на парковку.

Вечер, сука, поэзии!

Охрененно она «скучает» по Бессмертному — стоило мне перестать писать, Сафина быстро нашла замену для умных бесед.

Хорошо, что мне совершенно на это плевать.

В руках — руль, на спидометре — две сотни, а в голове на повторе любимые строки Сафиной:

24. Вну-чек

Илай Белорецкий

В поместье пребываю заполночь.

Шины тихо шуршат по насыпному гравию, а фары выхватывают из темноты пост охраны и массивные чугунные ворота, которые замыкаются за мной сразу, как я въезжаю на территорию.

Ступаю на землю, и туман под моими ботинками раскатывается в стороны. Молочная дымка висит здесь, сколько я себя помню. Она плотно покрывает клумбы с темными очертаниями роз и садовые деревья, из-за которых вырастает дом.

Его светлый фасад в обрамлении черепичной крыши — единственное, что четко различимо в отсутствии лунного света. Строгими линиями дом тянется вверх, широкие окна плотно затянуты шторами. Свет не горит, только пологие ступени крыльца холодно подсвечиваются настенными ночниками.

Это место пережило не одно поколение Белорецких. Стены с громоздкой лепниной видели многое, и это отражается на энергетике.

Одергиваю себя за словечки Сафиной: энергия, аура, таро… Бред.

Поднимаюсь по широкой лестнице, и дубовые двери отворяются сами — прислуга знала, что я вернусь поздно. Меня тихо приветствуют и так же тихо растворяются, когда я отказываюсь от позднего ужина.

Основная люстра выключена, и на деревянной мебели и полу гуляют блики зажженных свечей в металлических подсвечниках.

Мой взгляд скользит по паркету, поднимается вверх по резным перилам, ведущим на второй этаж, и упирается в тяжелые потолочные балки.

Я жду до боли родных звуков, и они не заставляют себя долго ждать.

С визгом, характерным для перевозбужденных хаски, ко мне несутся восемь лап. Их топот вместе со скрежетом когтей по полированному полу доносится из глубины второго этажа, где находятся наши с Гордеем спальни, и стремительно приближается к лестнице.

Присаживаюсь на корточки и наблюдаю звонко лающий и скулящий вихрь, который неуклюжим кубарем скатывается вниз и несется мне в распахнутые объятия. Только плевать они хотели.

Лохматые твари валят меня на задницу и со всей собачьей радостью лижут мое лицо.

— Псины безмозглые, — хватаю их за загривки и крепко прижимаю к себе. — Соскучились, гады?

Две пасти издают протяжные звуки, в красках сообщая о своих эмоциях.

— Пепел, ты потолстел? — ощупываю бока.

Пепел фыркает, отступает всеми четырьмя лапами и таращится на меня ярко-голубыми глазами. Лёд следует его примеру. Братья-волки всегда держатся вместе.

— Не смотрите на меня так, — говорю строго, отряхивая ноги от плотного слоя шерсти. — Завтра обоих гонять буду!

Собаки переглядываются и снова налетают на меня.

— Я уже весь воняю, — дразню их, отпихивая, чем раззадориваю еще больше.

— Илай? — вдруг раздается с лестницы. — Ты приехал.

Замолкаю и поднимаюсь на ноги.

Жестом показываю волкам успокоиться, и они прижимают неугомонные хвосты, нетерпеливо перебирая лапами.

Мама спускается и спешит оставить на моей щеке поцелуй, но, сообразив, что я весь измазан собачьей слюной, лишь мягко обнимает меня.

Маргарита Дмитриевна даже спросонья выглядит собранно: светло-русые волосы лежат в неизменном удлиненном каре волосок к волоску, серые глаза смотрят цепко. На лице практически нет следов возраста, как нет на нем и эмоций. Она одета в однотонные пижамные брюки и темно-красный кардиган на запах.

— Прости, что разбудил.

— К этому привыкаешь, — замечает она, с беззлобным упреком поглядывая на псов. — В последнее время они ведут себя отвратительно. Высыпаюсь только в командировках.

— Решим.

— Как, скажи-ка мне на милость? Вы с отцом в Альдемаре, я в разъездах, а домашний персонал не может бесконечно заниматься выгулом энергичных собак.

— Персонал для этого и существует.

— Твоим псам нужна круглосуточная сиделка.

— Нашим, — поправляю ее, глядя исподлобья. — Нашим псам.

— Вашим, — соглашается она.

Это наши с Гордеем собаки: Пепел — его, Лёд — мой. Точнее, теперь оба пса мои. Понадобилось время, чтобы Пепел признал меня хозяином, но нам удалось найти общий язык.

— Разберемся с этим…

— Ты, наверное, устал с дороги, я распоряжусь сделать тебе ванную, — мама касается моего плеча. — Завтра важный день.

— Обойдусь. Пойду спать. Эй, волки, наверх! — киваю головой, и два урагана стремглав взлетают по ступеням.

Поднимаюсь за ними и, не дойдя несколько ступеней, оборачиваюсь на стоящую посреди полутемного холла маму.

— Ты скучаешь по нему?

Ее профессиональное выражение лица еле заметно дергается:

— Каждую секунду, Илай, — говорит она тихо. — Я похоронила сына — не существует наказания страшнее. К счастью, у нас есть ты. Нам нужно быть сильными и двигаться дальше. Мы уже говорили об этом.

Не отвечаю. Ни словом, ни жестом. Не моргая, отвожу взгляд и вместе с псами скрываюсь в своей комнате.

Когда утром я спускаюсь к завтраку, отец с матерью уже ждут меня в малой трапезной за накрытым столом.

— Сегодня у нас важные гости, — по-деловому сообщает мама. — К вечеру прибудет семья Орловских, прокурор с женой и дочерью. Я попросила персонал подготовить спальни.

Киваю и принимаюсь за завтрак.

— Мой ассистент составил расписание твоего визита, — она протягивает мне узкую бумажку со списком задач.

Пробегаю глазами: Орловские, дипломатический прием с фуршетом, благотворительный аукцион, пресс-конференция.

— Здесь нет свободного времени. Мы с отцом собирались поохотиться. Зимой это будет невозможно.

— Не всегда получается, как задумано. Думаю, впечатлений и так будет достаточно, — она переглядывается с отцом, и я понимаю, что есть планы, в которые я не посвящен.

— О чем речь, мама? — спрашиваю, подавляя яд в голосе.

— Прошу прощения! — нас перебивает горничная. — К вам пожаловали.

— Мы никого не ждем… — начинает было отец, но его перебивает отбивка метронома.

Цак-цак-цак. Эстер здесь.

Ухмыляюсь.

— Эстер Соломоновна, — поднимается отец. Нашу мегеру запрещено называть мамой и прочими «непотребствами», только по имени отчеству. — Не ожидал увидеть тебя…

— В моей усадьбе? — изумляется она, изящно заплывая в комнату, несмотря на хромоту. — Удивительно, не так ли?

Отец лишь напрягает подбородок и подходит, чтобы поцеловать матери руку.

— Эстер Соломоновна, — встает мама, отвешивая ей короткий поклон головой. — Присаживайтесь. Чем обязаны?

— Решила присутствовать при историческом моменте, — многозначительно произносит она.

— Может, ты расскажешь мне, о чем речь? — поднимаюсь, чтобы отодвинуть ей стул.

— А! А! А! — с протестом произносит она и выставляет трость вперед, преграждая мне путь. — С вами, молодой человек, я бесед не веду. Вы хотели плюнуть в лицо своему оппоненту, а плюнули мне.

Веду челюстью и опускаюсь на место. Слуги помогают Эстер расположиться за завтраком.

— Твой гневный взгляд на меня не действует, волчонок, даже не старайся, — добавляет Эстер, садясь ко мне полубоком.

Старая карга желает, чтобы я извинился. Возможно, я перегнул во время дебатов с Сафиной. Соломоновна чтит традиции, а еще больше — собственное время. Я прошелся по тому и другому.

Однако, бросаться в ноги я не спешу.

Демонстративно доедаю завтрак, краем уха улавливая натянутую беседу родителей с той, кому фактически принадлежит все состояние. Однажды, оно перейдет отцу, затем — мне. А пока балом правит Эстер.

— Увидимся вечером, — кидаю коротко и покидаю трапезную, на ходу подзывая собак.

Надеваю пальто, высокие сапоги и провожу единственный свободный день с Пеплом и Льдом, гоняя бешеных тварей по территории. Мы огибаем озеро, где они устраивают свинарник, валясь в холодной грязи, добредаем до леса, и я нахожу им палки, которые кидаю им всю обратную дорогу.

Успел забыть, как тягостно находиться здесь осенью. И единственная светлая отдушина в виде переписки с Ли… с Ренатой больше не спасет от одиночества в окружении собственной семьи.

— Илай, я уже собираясь послать за тобой! — вспыхивает мама, когда грязный и замерзший я появляюсь на пороге. — Приведи себя в порядок и закрой собак. Орловские уже подъезжают.

Построение связей — одна из основных задач, если ты претендуешь на место в высшем обществе. Мы с детства встречали дома послов, дипломатов, генералов, профессоров и бизнес-элиту.

Этот вечер мало отличается от всех предыдущих, разве что Маргарита Дмитриевна настаивает встретить семью прокурора прямо во дворе и лично проводить до дома.

Застегиваю пуговицы рубашки и спускаюсь в холл, где черной статуей застыла Эстер. Она остается в доме, а мы отправляемся приветствовать въехавший на территорию кортеж.

Личная охрана прокурора открывает им двери авто, и во дворе показывается высокий мужчина лет пятидесяти пяти в строгом костюме и со стальным взглядом. Он подает руку жене — элегантной женщине мягкими чертами лица в короткой шубе.

Мы приветствуем чету, обмениваясь рукопожатиями и отрепетированными представлениями.

— Илай, знакомься, моя дочь, Ангелина, — прокурор отступает в сторону и делает жест рукой.

Я поднимаю взгляд и встречаю миловидную шатенку своего возраста.

На ней светло-бежевое пальто до колен, застёгнутое на все пуговицы, из-под воротника выглядывает тонкий кашемировый шарф. На ногах — лаконичные кожаные сапоги. Волосы убраны в гладкий низкий хвост, лицо почти без макияжа, только прозрачный блеск для губ.

— Добрый вечер, Илай. Наслышана о тебе! — Ангелина сдержанно улыбается.

С первых секунд считывается, что девушка ровная, дисциплинированная, привыкшая жить по правилам. Держится с врожденным достоинством. Без суеты.

Кольца на пальцах не крутит, не блестит дешевым пирсингом, проклятья не изрыгает…

— Добро пожаловать, — отвечаю на приветствие. — Прошу в дом.

Мама смотрит на меня с многозначительный улыбкой и переключает внимание на гостей, провожая их внутрь.

Держусь поодаль, решая быстро заглянуть на форум, раз уж подумал о пирсинге. Хочу убедиться, что… хрен знает… Просто хочу.

По лестнице поднимаюсь последним.

— Я всё-таки сделаю тебе одолжение, молодой человек, — окликает меня Эстер, когда остальные проходят в гостиную.

— Слушаю внимательно, ба-буш-ка, — произношу язвительно.

— Уверена, ты будешь приятно удивлен узнать, что Ангелина — твоя будущая невеста. Родители намерены обручить вас, как только вы получите образование, — припечатывает она и шагает в сторону торжества.

— Они… что?

— Я думала, тебе хватило сообразительности, — хмыкает Эстер. — Приятного вечера, вну-чек.

25. Обещания

Рената Сафина

— Вот же мерзость! — резко сажусь в кровати.

Снова проснулась до будильника, а виной всему — кошмарный сон.

Высокомерный неадекват Белорецкий преследует меня даже в царстве Морфея, вторгаясь в сновидения с поцелуями.

Боже, как требовательно он меня целует — ноги сводит.

И так каждую ночь.

Вчера пришлось обойти комнату со свечой, уверена, его фантомы все еще витают в здесь, отравляя благостную атмосферу девичьей комнаты!

Иначе как объяснить, что при взгляде на дверь я отчетливо вижу себя прижатой его телом. У-у-ух! Бесит!

Больше всего приводит в бешенство то, что мое глупое тело решило, что он… вкусный. Чистенький такой, тактильно-приятный, волосы мягкие, пахнет опьяняюще.

Роняю лицо в руки и тру сонные глаза, силясь развидеть и сновидения, и воспоминания.

На досуге я покопалась в книгах по психологии, пытаясь найти внятное объяснение своему влечению.

К сожалению, оказалось, что гормональные всплески и эволюционное желание размножаться никто не отменял. Мне хочется секса. Мной правят приземленные инстинкты, превращая меня в безмозглую курицу. Ладно, не в курицу, в кошку. Тоже безмозглую.

А во-вторых, представляя Илая, моя психика активно ищет замену пустующему месту — Бессмертный продолжает меня игнорировать. И я теряю всякую надежду, что он снова напишет.

Бес появляется каждый вечер в наше время, прочитывает сообщения и оставляет меня наедине с сомнениями.

Нутром чую — наша связь истончилась и вот-вот оборвется...

Хуже всего было во время вечера поэзии, когда со сцены звучали строчки наших любимых стихов, а я про себя прощалась с нашими «отношениями». Не удержалась и заплакала прямо в зале, благо Тео подумал, что я тронута красотой произведений.

Может, он встретил ту самую, которая не сглупила, как я, отказавшись от встречи? Ту, которую он поддерживает, с которой делит переживания и победы, кого ласкает по-настоящему…

Ощущаю противную резь в носу.

Год переписки с анонимом, а сердце на кровавые ошметки разрывается. Чем больше я жду его сообщений, тем больше я вязну в чувстве отверженности.

Я с детства усвоила, что любовь — это небезопасно. Нельзя доверять свое состояние кому бы то ни было. Всегда нужно быть начеку, иначе можно закончить, как мама: остаться одной в бедности с тремя детьми, потому что «ты надоела».

Я запретила себе влюбляться, но мне правда верилось, что с Бесом все иначе, что у нас особенная связь.

Но… Бес больше не выбирает меня.

После всего, что было — он меня не выбирает.

Эта мысль жалит в самую душу, а на месте прокола вздувается огромный волдырь из боли.

Размашисто провожу рукой по лицу, стирая слезы с соплями.

— Последний раз, Бессмертный, — булькаю. — Сегодня я напишу тебе в последний раз.

А потом… потом я удалюсь с сайта, и будь, что будет.

Я пришла на форум, когда Ильдара впервые забрали в реанимацию — он не мог дышать.

Врачи говорили, что вероятность выжить крайне мала, но мой сильный мальчик справился. Он выполз!

А я нет.

Страх потерять родного человека засел так глубоко, что я не справлялась с ним самостоятельно. Тогда я пошла к тем, кто переживает похожее состояние. Я нашла форум — это было анонимно и бесплатно…

Денег у нас нет даже на лечение братишки, даже думать смешно об индивидуальных сессиях с психологом, поэтому все свободное время я проводила либо в переписках, либо в библиотеке, изучая книги по психологии.

Психология привела меня к философии. Именно в ней я нашла размышления о смысле жизни и отношении к смерти.

Со временем я даже смогла оказывать моральную поддержку ребятам с форума.

Почему-то мне казалось, что так я зарабатываю плюсики в карму, и потом смогу обналичить их в счет здоровья Ильдара.

Глупо… но в горе и не в такое уверуешь.

Кстати, карты таро появились в то же время.

Я искала ответы. Любые.

— Ренат, ты проснулась? — Маша стучит в дверь.

Сползаю с кровати и впускаю Логинову.

— Надеюсь, ты пришла в такую рань сообщить мне, что Малиновский воспылал желанием стать моим ментором? — иду умываться, оставив ванную приоткрытой.

— Терпение, мой друг! Твое эссе лежит у него на столе, и Роман Александрович обязательно даст обратную связь. У меня есть новость получше!

— Захаров тебя замуж позвал? — ухмыляюсь прежде, чем плеснуть холодной воды в заплаканные глаза.

— Нам стипендию начислили, дурында!

— Наконешш-то! — говорю через зубную щетку. — Я уж решила, что Альшшемар на грани рашшорения.

Ну вот, как быстро наладился день! Теперь я смогу купить себе новую колоду карт!

Думать о «бизнесе» гораздо приятнее, чем о парнях, которые никогда не дадут такой уверенности в завтрашнем дне, как собственные деньги.

— Не хочешь в город? — предлагает Маша. — Автобус от Альдемара будет через сорок минут.

— Хочу, конечно! — тру лицо полотенцем. — А Илона не обидится на тебя?

— Она уже укатила с Майей, — пожимает плечами.

— Мм, — тяну скептически. — Кататься на кабриолете куда приятнее, чем на бедновозе. Но тебе повезло, что я не гордая, — подмигиваю ей.

— Одевайся давай быстрее, — прыскает она. — Кстати, я уже могу забрать Данте?

— Нет. Твои прогнозы оказались неверны.

— Неужели не было ни одного знака внимания? Ни одного ревнивого взглядика? — Маша показывает пальцами знак «чуть-чуть».

Вспыхиваю. Илай буквально четвертовал Тео взглядом, когда застал нас вместе.

— Не-а, — захожу за открытую створку шкафа.

— Врешь же! — смеется она. — Ничего, я умею ждать. Не забудь потом книгу бантиком перевязать,

С девизом «Сегодня мы богаты, а остальное — проблемы завтрашней меня» мы с Машей раскошеливаемся на круассаны и кофе с собой у Тёмы и спешим на остановку, где ожидают такие же студенты, жаждущие получить быстрый дофамин от траты денег.

Сменить локацию оказывается чудесной идеей: звуки города заглушают тревожные мысли, а экраны уличной рекламы гипнотизируют яркими красками, даря временное ощущение легкости.

— Нам сюда! — заталкиваю Машу в антикварный магазин.

— Тебе готики в Альдемаре не хватает? Может, зайдем в книжный?

— В книжных продается коммерческая бутафория, а правильные карты можно отыскать только в жутких местах, идем.

Оказываюсь права, и среди старинных статуэток и кусков минералов очень быстро отыскиваю идеальную колоду с изображением разных фаз луны на черной рубашке. Карты как родные ложатся в руку и завораживают золотистым тиснением.

Дорогие, зараза, но я быстро отобью их стоимость. Сую колоду в сумку и предвкушаю очередь к своей комнате, и пусть Белорецкий утрется! Ему не понять, что такое нужда.

Больше стипендию не трачу, только глазею на вывески бутиков, пока гуляю с Машей по ее делам.

В Альдемар возвращаемся поздно и стоя — последний автобус переполнен, но это не мешает мне чувствовать себя абсолютно счастливой.

Приятная щекотка пребывает со мной ровно до момента, пока я не возвращаюсь в женское общежитие. Еще на подходе живот начинает скручивать неприятным ощущением.

— Что-то случилось… — произношу тихо.

— Не пугай меня! Я до сих пор пугаюсь завывания в дымоходе по ночам, — Маша озирается на камин в общем холле. — Ничего не может случится: Ян сказал, что Белорецкий твой уехал. Ты просто устала.

— Наверное.

Или слишком волнуюсь перед тем, как напишу Бессмертному заключительное сообщение.

Прощаюсь с Машей и решаю не медлить.

Забираюсь на подоконник прямо в верхней одежде и открываю форум. Еще нет девяти, но какое значение это имеет теперь, когда он вовсе мне не отвечает.

Лилит: «Бес, пишу сказать, что это мое последнее сообщение. Не знаю, этого ли ты добивался, но сегодня я приняла такое решение. Но прежде, чем я уйду, хочу, чтобы ты знал, что…».

Набираю первый абзац, и вдруг моих ушей доносится странный звук. Будто несколько пар грубой обуви гулко стучат по каменному полу Академии.

Шаги затихают у моей комнаты.

Пальцы резко немеют. Не дышу.

В комнате раздается стук. Громкий и настойчивый. Студенты так не стучат, персонал Академии — тем более.

— Сафина Рената Тимуровна, откройте, полиция, — басит мужской голос.

Полиция? Зачем полиция? Меня начинает мелко трясти. Сердце тарабанит до боли в ребрах.

— Я что-то сделала? — задаю самый тупой вопрос, на который способен запаниковавший мозг.

— Откройте. Нам нужно осмотреть комнату и задать вам несколько вопросов.

— Рената, не бойся, я здесь, — слышу голос Евдокии Ясногорской. — Открой, пожалуйста. Нам нужно будет проехать в участок.

— Сейчас…

В висках пульсирует, на проваливающихся внутрь коленях я шагаю к двери.

Повинуясь странному порыву я беру телефон, стираю предыдущее сообщение и печатаю в открытом окошке: «Бес, меня забирают в полицию. Мне страшно».

Отправляю первую часть и дрожащими пальцами пытаюсь вбить свое имя и название Академии, чтобы он смог найти меня. Он ведь обещал решить все мои проблемы… Обещал спасти.

Допечатать не успеваю, Евдокия открывает комнату своим ключом.

— Рената, это серьезно! — смотрит исподлобья. — Проходите, пожалуйста, — она пропускает в комнату двух полицейских в полной экипировке.

— Что случилось? — мямлю, отступая.

Ясногорская отводит меня в сторону:

— Твоя соседка Лина Калинина пропала, не выходит на связь. Родители подали в розыск.

— Как пропала? — выдыхаю.

В этот момент мой телефон оживает. На экране высвечивается незнакомый номер. Повторяющееся сочетание цифр…

Кошусь на полицию и юркаю в коридор, чтобы ответить.

— Да? — прикладываю к уху.

— Где ты, ведьма? — спрашивает холодный голос.

— Илай?

— Отвечай.

26. Чести ради

Рената Сафина

Лампы дневного света в участке неприятно бьют по уставшим глазам. Я сижу в узком коридоре, разглядывая стенд с заголовком «В розыске».

В ожидании своей очереди на разговор, как это назвала наша деканша, я сгрызла все ногти, потому что покручивание колец перестало помогать.

Через пару минут из кабинета следователя показывается взъерошенный Филипп, за ним следует его адвокат, который примчался по первому зову.

Абрамова и еще нескольких приближенных к Лине человек забрали вместе со мной. Только в отличие от юридически подкованной элиты, я здесь одна.

— Рената, проходите, — женщина в форме пропускает меня в небольшую комнату, которая отличается от серого коридора лишь цветом стен. Здесь они желтовато-бежевые. — Присаживайтесь.

С деревянным скрежетом отодвигаю допотопный стул, вешаю на него сумку и сажусь за стол напротив серьезного мужчины. Хоть я ничего и не совершала, мне тревожно. Атмосфера давит так, что тело гудит от напряжения.

— Расскажите, когда вы в последний раз видели свою соседку? — спрашивает следователь.

— Н-н-не знаю… Дня три назад.

— Значит, она не ночевала в общежитии все эти дни, — он делает пометку на листе. — Почему вы не сообщили об этом в администрацию?

— А должна была?

— То есть, вас не смутило, что подруга пропала, — говорит скорее утверждающим тоном и снова записывает.

— Подождите, почему я должна следить за взрослым человеком? — сердце ускоряется. — Мы с Линой вовсе не подруги, я видела ее лишь несколько раз.

— И о чем вы говорили в эти несколько раз? — скептически спрашивает он, и я теряюсь.

Не скажу же я ему, что мы с Калининой гадали на картах, и ей постоянно выпадал Император в сочетании с семеркой мечей и Башней. Переводя на человеческий: крах скрытых отношений с мужчиной.

— Вы с Филом все-таки встречаетесь? — спросила я Лину.

— Подожди, — она закусила губу. — Лучше скажи, как можно Башню отменить?

— Ее нельзя отменить — я раскинула еще несколько картинок и нахмурилась. — Эти отношения — ловушка, из которой нужно выбраться. Бежать и не оглядываться.

Мне страшно за Лину, но разве мои показания воспримут серьезно? Поднимаю глаза на следователя и решительно произношу:

— Мы говорили о шмотках, — пожимаю плечами.

— И какие же шмотки предпочитает госпожа Калинина? — недоверчиво уточняет он.

К счастью, в эту секунду помещение врывается Белорецкий.

Он находит мои глаза и с облегчением выдыхает — успел.

С моих плеч тоже груз падает. Впервые в жизни я счастлива видеть Илая.

Когда он позвонил и потребовал дождаться его, я растерялась и не поверила, что он действительно примчится.

С нами, конечно, поехала деканша, но будем честными, мама Майи не переваривает меня после определенных событий, хоть и пытается держаться ровно. Поддержка от нее нулевая.

— Никому не входить во время дачи показаний! — протестует следователь.

— Вы не имеете права допрашивать студентов Альдемара без присутствия адвоката, — Илай отступает в сторону, пропуская молодого мужчину с деловым портфелем.

— Доброй ночи! — коротко говорит мужчина и садится рядом со мной. — Я буду представлять интересы студентов Академии.

— Мы просто беседуем, — мужчина в форме натянуто улыбается.

— На вашем столе лежит протокол, это не беседа, — по-деловому отрезает адвокат Илая.

— Я уже узнал, все, что хотел, — следователь захлопывает папку. — Можете быть свободны, Рената.

Я коротко киваю, подхватываю сумку и спешу прочь.

— Вас ожидает ректор Альдемара, Эдуард Белорецкий, — успеваю услышать слова адвоката прежде, чем выйти. — Он желает обсудить меры расследования, чтобы сохранить репутацию Академии и избавить студентов от неудобств.

Юркаю мимо Илая, а у двери действительно обнаруживаю ректора.

Бросаю на него осторожный взгляд: мужчина-скала стоит в закрытой позе, его взгляд обращен внутрь себя.

Они с Илаем похожи внешне, разве что у сына более мягкие черты лица, а вот глаза — такие же ледяные озера.

Не могу считать его энергетическое поле — в участке и так царит напряженная атмосфера, от сидящих в коридоре исходит страх и раздражение, как и от меня самой.

Обнимаю себя за плечи и шагаю в самый конец ряда металлических сидений и утыкаюсь в телефон. Мое сообщение Бесу так и висит прочитанным и неотвеченным. Тяжело вздыхаю и закрываю лицо свободной ладонью.

— Можешь не располагаться, — очень быстро рядом появляется Илай. — Мы уезжаем.

Поднимаю на него глаза и только сейчас обращаю внимание, что одет он более торжественно, чем обычно. На уголках воротника темно-синей рубашки поблескивает серебристая вышивка, на манжетах — ониксовые запонки. Сорвался сюда с мероприятия?

— Я думала, ты дождешься отца.

— Он взрослый мальчик.

— Нападать с засосами не будешь? — не могу отказать себе в удовольствии уколоть его.

— Не беси меня, Сафина, я второй раз не предлагаю, — бросает он и быстрым шагом направляется к выходу.

Оглядываю неуютный коридор и быстро принимаю решение ехать с Илаем.

Он смотрит из-за плеча, убеждаясь, что я следую за ним и придерживает двери, чтобы выпустить меня на крыльцо.

— У тебя две машины? — удивляюсь, когда он подводит меня к высокому серому Мерседесу.

— Четыре.

— Действительно, о чем это я… — закатываю глаза и забираюсь в квадратного монстра.

Так интересно, в салоне совсем «не пахнет» Белорецким, ощущение более легкое. Я даже пристегиваюсь с первого раза.

Он трогается и, мазнув фарами по зданию полиции, мы разворачиваемся и выезжаем на дорогу.

— Я забирал тебя из больницы, теперь из участка. Что дальше, Рената? Секта, морг? — усталым тоном перечисляет он. — Скажи мне, как тебе удается постоянно вляпываться в неприятности?

— Ты говоришь, как моя мама, — цокаю. — Разве я виновата, что мне досталась комната с самой странной студенткой Альдемара?

— Самая странная студентка Альдемара — это ты, — выдает с намеком на полуулыбку.

— И это мне говорит псих с раздвоением личности! — бурчу в ответ. Подумав, добавляю: —Как думаешь, ее найдут?

— Уверен.

— Кстати, ты сам видел Лину в последние дни?

— Нет.

— Как содержательно, — скрещиваю руки.

Может, Белорецкий и хороший оратор, но собеседник из него никакой.

Илай просто молчит, а мне не дает покоя одна мысль.

В шоковом состоянии у меня не было возможности подумать, каким образом он позвонил мне в самый нужный момент.

— А как ты понял, что мне нужна помощь? — тереблю ремешок сумки. — Никто не знал, кроме…

— Ясногорская позвонила отцу, как только прибыла полиция — перебивает он. — Ты казалась мне догадливее.

— Тогда, как догадливая, продолжу: ты примчался сюда среди ночи, чтобы защитить честь Альдемара? — произношу театральным тоном.

— Именно так, — он сжимает руль, а мне почему-то становится смешно.

— Кажется, честь Альдемара отвлекла тебя от важного ужина?

— Я не расстроен, — выдает холодно. — Еще вопросы будут?

— Ты знал, что удачно выбрал камень? — легко касаюсь манжета его рубашки. — Оникс очищает ауру, что крайне необходимо твоей дрянной энергетике, а еще улучшает интеллектуальные и ораторские способности.

— Потрясающая ересь, — ухмыляется он и включает поворотник.

Мы съезжаем с основной дороги и оказываемся у придорожного отеля, за которым тянется лес. Оглядываю каменные стены и металлические рыцарские доспехи, что встречают у входа.

— Гостиница? Я не буду спать с тобой! — трясу головой. — Ты вообще не в моем вкусе!

Белорецкий глушит двигатель, разворачивается ко мне всем корпусом и смотрит, как полоумную:

— Ты закончила?

— И целоваться с тобой мне не понравилось! — вру для убедительности.

— Мне тоже. А теперь пошли есть. Здесь круглосуточный ресторан, — выдает он, выходит из машины и отворяет мою дверь.

— Я подожду в машине, — отстегиваюсь и достаю телефон, мол, мне есть, чем заняться.

— Не трать мое время, Рената! Хочу жрать так, что готов убивать, а под рукой только ты.

— Прием пищи — это сакральный акт, и его стоит делить только с тем… ай! — теряю равновесие.

Белобрысый гад хватает меня за талию, ставит на землю, захлопывает дверь и блокирует машину.

Сумка, до этого покоившаяся у меня на коленях, тоже скатывается вниз, рассыпав по пути часть содержимого.

Карты! Вот же паскудство!

Оба смотрим на поблескивающую упаковку, потом друг на друга и наперегонки наклоняемся вниз. Илай успевает первым.

— Снова это дерьмо, ведьма?! — рычит он, поднимая находку.

— Отдай! — тянусь к картам в его руках. — Это мой единственный доход!

Хладнокровный гад игнорирует меня, жмет на брелок и закидывает коробку в багажник тачки.

— Будет, чем разжечь камин, — он отряхивает руки от невидимой пыли, берет меня за запястье и тащит внутрь отеля через такой же рыцарский холл.

— Как же я тебя ненавижу! — цежу гневно. — Однажды я нашлю на тебя такое несварение, что ты будешь молить о противоядии!

— Впечатляет, — скучающим тоном отвечает он.

Мы оказываемся в стилизованном под средневековье зале ресторана с приглушенным красно-оранжевым освещением, и я обиженно плюхаюсь за стол из грубого дерева и откидываюсь на спинку лавочки.

Илай садится напротив, отлично вписываясь в интерьер.

Набираю воздуха, чтобы продолжить красочный рассказ о том, какая он сволочь, но рядом с нами появляется официант и кладет каждому меню.

На кожаной обложке выбит серебристый логотип ресторана в виде щита с готической монограммой. Провожу по нему пальцами — точно такой же был на бумажных пакетах, которые мне привозила доставка.

Вскидываю взгляд Илая, который тоже сверлит меня глазами, и размыкаю губы в немом вопросе.

— Молчи, Сафина, — он на секунду прикрывает веки, сдерживая порыв придушить меня прямо сейчас. — Просто, блядь, молчи.

— Ладно, — утыкаюсь в меню и прячу подступающую улыбку. — На что только не пойдешь ради чести Альдемара.

Естественно, я умею пользоваться вилкой и ножом, но это не идет ни в какое сравнение с умениями мистера Совершенство.

Илай вышколен до такой степени, что приборы в его руках словно парят, и не клацают по фарфору, когда он разделывается со стейком. Локти не касаются стола, а плечи и спина остаются расправленными на протяжении всего ужина.

Зажато ковыряю принесенное мясо и ограничиваюсь лишь стаканом теплого чая.

— Ты ничего не съела.

— Кусок в горло не лезет, — ёрничаю.

Не хочу, чтобы он понял, что я боюсь опозориться. Я ведь обязательно измараюсь соусом или откушу хлеб неправильной стороны.

— Упакуйте с собой, — говорит он официанту, и, дождавшись знакомого пакета, мы возвращаемся в машину.

— Спасибо за ужин, — решаю все же поблагодарить Белорецкого. — И за то, что забрал.

— Не за что. Программа поддержки малоимущих, — выдает холодно, натягивая ремень.

А в меня будто кислотой плеснули — его слова неприятно разъедают.

— Можно просто ответить пожалуйста! — выпаливаю раздраженно. — Тебе обязательно пытаться быть говнюком?

— Я не пытаюсь, я являюсь.

— Догадываюсь, почему, — хмыкаю под нос.

— Очень сомневаюсь.

— И зря. Грубость и сарказм — это защитные механизмы травмированных людей.

— Свои примитивные знания психологии оставь доверчивым идиотам, — отвечает, выжимая педаль газа.

— Признайся, Белорецкий, тебе страшно быть уязвимым! Тебе легче унизить другого человека, чем сказать пару добрых слов.

— Доброта не по моей части. Доброта — это слабость.

— А ты сильный? — спрашиваю издевательски.

— О, поверь мне! Только невероятное самообладание удерживает меня от твоего отчисления.

— Отчисли и помрешь со скуки в вашем склепе!

— Скорее заживу спокойно.

— Ой, смотри-ка, перетрудился, цветочек! — цокаю и отворачиваюсь к окну.

Мимо черным полотном несется темный лес, и я позволяю себе провалиться в мысли, еще не зная о том, что в Академии меня ожидает очередной сюрприз.

— Я знаю дорогу, — шикаю на Илая, который увязался провожать меня в спальный кампус.

— А завтра выяснится, что тебя похитили инопланетяне, нет уж, — пропускает меня в холл.

Замираю, не дойдя до своей комнаты, поверх двери которой тянется красно-белая лента.

— Это что еще такое? Они заперли мои вещи?

— Жди здесь, — командует Илай, достает телефон и выходит на улицу.

Из меня вырывается нервный смешок.

Альдемар, может, хватит проверять меня меня на прочность? — вскидываю голову к потолку.

— Комнату действительно опечатали, с утра будет обыск и сбор отпечатков, — сухо сообщает Белорецкий, в раздумьях постукивая телефоном по открытой ладони.

— Вот же пакость! — обессиленно шлепаю руками и сползаю на холодный кожаный диван женской гостиной.

— Идем, — Илай решительно направляется к выходу, даже не удосужившись объяснить, куда.

Привык бросать приказы и ждать, что я рвану за ним. В ответ лишь фыркаю.

— Ре-на-та! — рычит из-за плеча. — Шевелись, или тебя ждет ночевка у камина.

— Учись проговаривать мысли вслух, я тебе не Ванга, чтобы догадываться, — поднимаюсь за ним, но вид принимаю сам гордый, мол, не очень-то и хотелось.

— Да ладно, ведьма? — вскидывает бровь.

— У меня другие таланты.

— Поторопись, талантливая, — Илай берет меня за запястье и тащит через колоннаду.

— Мужское общежитие? — ахаю, когда мы оказываемся внутри.

— И как ты без карт догадалась? — закатывает глаза и двигается к лестнице, уводящей от основного блока спален.

Ночевать с Белорецким… С каждым шагом эта идея начинает казаться мне все менее адекватной.

— Илай, — пытаюсь вытащить руку из его захвата. — Давай я лучше переночую у Теодора…

При упоминании Тео Илай резко тормозит и полосует меня заточенным взглядом.

— Очень глупо выбирать не меня, Сафина, — дергает скулой. — Я по-джентльменски потерплю твое присутствие в своей обители, а утром найдем тебе вшивый подвал или хлев в конюшне. Вперед!

— Какое благородство! — огрызаюсь, перебирая ногами пролетающие ступени.

Квартира элиты находится в самом конце коридора и открывается не допотопным ключом, а электронной карточкой. Живая пирамида социального неравенства на примере одного корпуса Альдемара.

С тихим пиканьем дверь отворяется, впуская нас в просторную прихожую, совмещенную с небольшой кухней в темных тонах.

Основной свет выключен, лишь на стенах мягко переливаются ночники, а в центре комнаты угадывается массивный диван с двумя креслами напротив. На небольшом стеклянном столике покоится бутылка янтарного напитка. Намёк на частые визиты Бушара.

Илай молча распахивает шкаф у входа, и я послушно вешаю туда верхнюю одежду и сумку. Обувь оставляю на подставке и делаю два неуверенных шага внутрь.

К слову, здесь царит приятная атмосфера: тонко пахнет чем-то медовым, тихо, чисто и очень тепло. Видимо к элите часто заглядывает клининг и раньше всех подают отопление.

В глубине общей зоны замечаю две двери, наверняка ведущие в спальни.

Моя догадка подтверждается, когда из правой выходит сонный Ян. Загорелый, подтянутый и в белых трусах. Невольно сглатываю — Маше повезло с ухажером.

— О, как, — изумляется он, потирая глаза. — То есть, ведьма…

— Свали, Захаров, — Илай перебивает незаданный Яном вопрос.

— Понял, меня тут не было, — прыскает тот и возвращается в спальню.

— Из Захарова бы вышел красивый военный, — озвучиваю пришедший образ вслух.

Илая сует руки в карманы и брюк и выдыхает с явным недовольством:

— Ты ходишь по лезвию бритвы, ведьма.

— Ах да, — прикладываю руку к груди и немного склоняю голову. — Самый красивый здесь — это ты. Прошу прощения, ваше нарциссическое величество!

По губам Белорецкого пробегает короткий импульс, но он не решается его озвучить, вместо этого просто вытягивает руку:

— Душ — там.

— Но…

— Там есть все необходимое.

— А…?

— Спать будешь в моей комнате, я лягу здесь. Еще вопросы будут?

Последняя фраза звучит несколько замедленно, и я только сейчас обращаю внимание, как устало он выглядит: из идеально убранных волос выбилось несколько прядей, под глазами залегли тени, а правая рука легла на барную стойку кухни, неосознанно ища опору.

Илай из тех, кто будет стоять на ногах, даже если теряет сознание от изнеможения. Ведь идеальному человеку не положено иметь слабости, как говорил Бес.

Забавное сходство…

Честно признаться, я тоже адски устала, поэтому откладываю пульсирующее желание сказать очередную гадость на потом.

— Все понятно, — произношу мягко. — Спасибо тебе, Илай.

Иду в указанную сторону и вдруг слышу его голос:

— Рената.

— Мм?

— Пожалуйста.

27. Семейка

Рената Сафина

— Кто рискнет объяснить мне разницу между индукцией и дедукцией? — Эстер Соломоновна выстукивает тростью по аудитории.

Вскидываю руку вверх, но она тормозит мой порыв.

— Кроме Сафиной.

Полусонная аудитория молчит, мозги отказываются работать на философский лад. Сегодня всех больше занимает тема пропажи Калининой.

Как бы администрация ни пыталась скрыть факт ее исчезновения — слухи в Альдемаре просачиваются даже сквозь глухие стены.

— Ожидаемо, — констатирует Эстер. — Думаю, о методах дедукции мне спрашивать не стоит.

Нетерпеливо тяну руку. Мы еще не проходили эту тему, но материал мне хорошо знаком.

— Кроме Сафиной, — повторяет как для непонятливого ребенка. — Не нужно размахивать — я прекрасно вижу вас, юная леди.

Ну и ладно.

Раскрываю тетрадь, прячу между листов телефон и проверяю, не написал ли Илай. Он должен сообщить, в какую комнату меня подселят.

Ухмыляюсь, вспоминая, как вышла из душа и застала его Величество заправляющим для меня свежее постельное белье. Я не выдержала и рассмеялась, а он зарычал, чтобы я не бесила его.

Машинально притягиваю расстегнутый воротник к носу и вдыхаю тонкий аромат дорогого ополаскивателя для белья — я в его рубашке.

Кроме обернутого вокруг груди полотенца мне было нечего надеть, и под эгидой помощи малоимущим Белорецкий сказал выбрать что-то из его шкафа.

Футболок там не нашлось — король Академии не расслабляется даже дома. Вот и пришлось спать, а потом и разгуливать по Альдемару в его черной рубашке.

Слегка великовата, но я закатала рукава и заправила ее в брюки, оставив одну полу свободной.

Сидит удобно и пахнет потрясающе, так же, как его шелковый платок. И постель.

Кто бы мог подумать, что я так сладко высплюсь в большой кровати подонка, растоптавшего мой шанс на вступление в дебатный клуб.

Стоит подумать об Илае, как я получаю от него сообщение:

Илай: Деканат, 13:00.

Рената: у тебя буквы платные?

Илай: какое слово тебе не понятно?

Рената: не заметила приветствия.

Илай: закатывающий глаза смайлик.

Илай: мой паршивый сон на диване — чем тебе не доброе утро?

Выдумываю остроумный ответ, но меня прерывает Эстер, которая для хромой мегеры оказывается ко мне слишком близко.

— Блаженная улыбка на устах девы не предвещает ничего хорошего, — комментирует она, подчеркивая, что в переписке с Илаем я потеряла безразличный вид.

Надеюсь, ее старческое зрение не позволило заглянуть в экран.

— Извините, — сую телефон в сумку.

— Останьтесь после занятия, дитя, — повелевает бабушка повелителя.

Остаток пары провожу на иголках, гадая, насколько сильно провинилась перед мадам Белорецкой и что она потребует в наказание.

С первым переливом звонка я уже сижу на самом нижнем ряду и вопросительно буравлю взглядом черную фигуру Эстер.

— И для чего же Вы меня вызывали? — не выдерживаю тишины, которая воцарилась еще несколько минут назад, когда последний студент умчался в столовую.

Она отрывается от разложенных на кафедре бумаг и снисходительно смотрит на меня:

— Терпение — искусство сильных ораторов, вы не обладаете им даже на толику.

— И выступаю я отвратительно, — припоминаю ей нашу беседу после дебатов.

— Отвратительно. Но не безнадежно.

Соломоновна ухмыляется и шагает ближе.

— Умение вести дебаты — это не знание набора фактов и нахрапистый характер, которого у вас не отнять.

Фыркаю, глядя на нее исподлобья.

— Ораторское мастерство — это баланс логики, стратегии, харизмы! — она указывает клюкой на мои пальцы, нервно перебирающие кольца. — И выдержки, дитя!

— К чему это всё? — прячу руки под стол.

Соломоновна возвращается к кафедре и поднимает одну из бумажек на уровень глаз:

— В преподавательской я прочла совершенно жалкое письмо, адресованное Роману Александровичу Малиновскому, и решила, что так уж и быть. Я возьмусь готовить тебя к большим дебатам, Рената.

Она сейчас серьезно?

— Но… — трясу головой. — Я ничего не понимаю. Вы же сказали, что эссе жалкое, почему вы берете меня?

— Потому что я знаю твою истинную мотивацию, дитя, — на ее лице появляется подобие улыбки. — Бред про честь Альдемара и поиски истины меня не убедил, Малиновского — тоже.

Эстер откладывает эссе, а я, замерев, слушаю:

— Зато нужда в деньгах не врет. Здесь я тебе верю.

— Вы правда возьметесь за меня? — чувствую, как глаза наполняются слезами благодарности.

— Не спеши радоваться. Первый отборочный вечер уже в середине октября, у нас совсем мало времени, — она измеряет меня взглядом. — А работы, как видишь, предостаточно.

— Я готова, и днем и ночью! — бодро заверяю ее. — Даже кольца могу снять.

— Не нужно. Я научу тебя их контролировать. Жду завтра после занятий, юная леди, а теперь ступай.

— Спасибо!

Хлопаю в ладоши и издаю что-то вроде радостного визга. Пока антиквариат с когтями не передумал, хватаю сумку и вприпрыжку поднимаюсь по лестнице.

— Ой, — оборачиваюсь у выхода. — А Илай не будет против, что Вы… ну… — избегаю слова бабушка. — Будете меня готовить?

— Моему внуку не помешает хорошенько встряхнуться — у него давно не было достойного оппонента.

— Ясненько, — толкаю дверь.

Чудна́я у них семейка, конечно.

— Кстати, — кидает вслед Эстер. — Эта рубашка вам очень к лицу, юная леди.

Заливаюсь густой краской и выскакиваю из лекционной. Однако, счастливая улыбка быстро просачивается наружу.

У меня будет шанс! Будет шанс спасти братишку, и я не подведу!

В указанное время сижу в приемной деканата. Сегодня здесь людно — следователь продолжает вести «беседы» со студентами, но теперь по настоянию ректора в дневное время и в стенах Альдемара.

Под присмотром представителя закона мне разрешили забрать вещи из комнаты, а вот куда их деть — будет решаться прямо сейчас.

— Рената, проходите, — секретарь проводит меня в кабинет Ясногорской.

Помимо декана здесь присутствует невысокий усатый мужчина — руководитель общежития, а ещё моя «любимая» Майя.

Последняя не особенно участвует в происходящем — она сидит за отдельным столом и читает что-то с розового планшета.

— Мы с Николаем Борисовичем внимательно изучили наш жилой фонд, — Евдокия Львовна переглядывается с мужчиной. — И пришли к неутешительному выводу, что общежитие переполнено, а следователь настаивает на опечатывании.

— Здорово, — произношу с иронией. — И где же мне жить?

— За Альдемаром есть прекрасный лес, — подает голос Ясногорская младшая, глядя на меня невинным ангелом. — Будь как дома.

— Майя! — одергивает ее мать.

— А что? Там свежий воздух…

— Единственный вариант — это поставить вашу кровать в комнату кого-то из девочек, — шевелит усами Николай Борисович. — В тесноте да не в обиде, как говорится.

— Втроём в каморке? — сползаю на стуле.

— Не совсем. Майя, я позвала тебя не просто так, — обращается Евдокия к дочери. — Ты живешь одна, а у нас экстренная ситуация.

— И что ты предлагаешь?! — она с грохотом опускает несчастный планшет на стол. — Жить с этой ненормальной? Ни за что на свете! Пусть радуется, что Белорецкий взял меня в свой священный дебатный клуб, чтобы я не подала в суд на эту больную!

Белорецкий что? Прикрываю веки, осмысливая информацию.

— Дослушай меня! — повышает голос декан. — Ты возьмешь к себе Малиновскую, тогда Рената сможет заехать к Логиновой. Вы ведь общаетесь с Илоной…

— Ма-ма! — выдыхает Майя по слогам. — Заселение кого бы то ни было в мою комнату не обсуждается! Достаточно того, что мы теперь живем у идиота Абрамова! Отстаньте от меня хотя бы в Альдемаре!

— Майя, не здесь! — рычит мать.

— Ты обещала! — блондинка собирает вещи, встает и вешает сумку на плечо. — Тем более Малиновская еще не доказала мне свою преданность. Решайте свои проблемы без меня!

Вот тебе и подруженьки. Зря Илона подлизывается так, что слюни по щекам текут.

— Ой, — вякает Майя, на выходе сталкиваясь с Белорецким.

— Я нашел место, — заявляет Илай с порога. — За мной.

До нынешнего момента я не подозревала, что в женском холле есть еще один коридор.

Он неприметный, находится в самом углу и заканчивается винтовой металлической лестницей, которая ведет на...

— Чердак? — возмущается Евдокия, отказываясь даже наступать на шаткие деревянные ступени. — Илай, ты должно быть, шутишь.

— Хорошее помещение, кстати, — говорит заведующий общежитием, поднимаясь первым. — Там и отопление есть и сантехника своя. Нужно только проверить, в каком это все состоянии.

Бросаю на Белорецкого недоверчивый взгляд. Я привыкла к его издевательствам и не удивлюсь, если там сейчас окажется заросшая паутиной каморка без окна.

— Боишься, ведьма? — приподнимает уголок губы.

— С чего бы? — уверенно берусь за перила.

— Рената, знай, ты можешь отказаться, — кричит снизу Евдокия, а мы поднимаемся в мое новое место жительства.

— Ну-с, пробуем, — кряхтит Николай Борисович.

Дверь открывается тяжелым ключом и являет мне нечто восхитительное.

— Ого! — выдыхаю я, оглядывая большое пространство с сужающейся кверху крышей и вытянутым готическим окном, которое, к сожалению, смотрит в кирпичную стену Альдемара. Но это мелочи.

Сама комната, если ее можно так назвать, гораздо круче той, где жили мы с Линой.

Пока здесь ничего нет: только серые стены и дверь, ведущая в маленькую ванную комнату, где уже ковыряется Николай Борисович.

— Работает, — заявляет он радостно. — Вот ведь раньше на века строили! Будете брать жильё? — обращается ко мне.

— Я…

Белорецкий оперся о косяк и наблюдает за моей реакцией.

— Да, возьму. Лучше здесь, чем с очередной соседкой, — принимаю решение я. — Только нужно сначала убраться, — провожу пальцем по пыльному подоконнику.

— Уборка, уж извините, на вас, — Николай Борисович чешет затылок. — А кровати и полочки к вечеру тебе перетащат.

Бросаю короткое «спасибо», и он спускается, уводя с собой Ясногорскую.

Остаемся вдвоем с Илаем. Его взгляд сегодня жжет особенно сильно.

— Мрачненько здесь, но мне нравится, — говорю только чтобы нарушить неловкое молчание.

— Сейчас понравится еще больше, — он отталкивается от дверного пролета и направляется к окну. — Шаг назад.

Белорецкий разделывается с оконной щеколдой, распахивает обе узкие рамы на полную и забирается на подоконник.

— Если ты собрался прыгать с крыши, то прошу, не здесь, — скрещиваю руки на груди. — Мне хватило допросов.

— Молчи и забирайся, — он держится за выступ окна и протягивает мне руку. Я лишь недоверчиво качаю головой. — Камон, Сафина! Ты носишь мою одежду и спишь в моей постели — пора доверять мне.

— Аргумент, — соглашаюсь и вкладываю ладонь в ладонь.

— О-чу-меть! — ахаю, чуть не вывалившись из окна.

Илай спрыгивает первым и помогает мне спуститься.

— Да здесь целая терраса! — произношу восхищенно, и в его холодных глазах загораются довольные огоньки.

Аккуратно подхожу к краю, и теплые потоки восходящего ветра подхватывают мои волосы.

— Отсюда видно весь студенческий городок!

— Не высовывайся сильно, об этом месте никто не знает, — Илай кладет руку на горгулью и тоже всматривается вдаль.

— Представляю, какой вид отсюда ночью! — шепчу зачарованно.

— Запомни мое великодушие, ведьма.

Прищуриваюсь и пристально рассматриваю его лицо:

— Любишь здесь сидеть?

— Бывает.

— Я была права.

— В чём?

— Посиделки в одиночестве, платок… Ты часто плачешь, — произношу с усмешкой.

Илай хмурится, а я продолжаю осматривать террасу и неожиданно обнаруживаю с противоположной стороны окно в библиотеку. Припадаю к нему лицом и разглядываю полки с книгами.

— Так вот, как ты сюда попадаешь! И тебя ни разу не поймали?

Белорецкий не отвечает, просто смотрит насупившись.

— Эй, — подхожу ближе. — Ты что, обиделся?

— Просто бесишь.

— Ой да ладно тебе, — неожиданно для себя касаюсь его плеча. — Лучше отгадай загадку, я тут в интернете нашла…

— Удиви.

— Как думаешь, что чувствительнее: клитор или нарцисс, над которым пошутили?

— Конченная, — выдыхает он, пряча улыбку.

— Я вижу, как ты втягиваешь щеки, Белорецкий, — обвожу его лицо пальцем. — Тебе хочется улыбнуться, признайся.

— Та угомонись уже, — смеется он, запрокидывая голову назад.

Впервые вижу его улыбающимся. Не ехидную гримасу, не показной надменный смех, а искреннюю эмоцию.

В ней черты лица Илая раскрываются по-новому, и за ледяной маской я замечаю тепло.

— Есть еще одна похожая загадка. Слушай, мистер нежные уши, — вхожу в кураж. — Что восприимчивее: соски на морозе или нарцисс, которого перестали хвалить?

Кажется, кодовое слово соски активирует в нем другой режим, потому его зрачки мгновенно расширяются, а я вмиг оказываюсь прижатой прямо за спиной у горгульи.

Он так близко. Его взгляд блуждает от моих глаз к губам и обратно:

— Отгадай, Сафина, что сильнее: моя выдержка или желание наконец-то занять твой рот чем-то полезным?

— Ты про это? — спрашиваю с вызовом и размыкаю губы, показывая ему сережку в языке.

— Сучка, — выдыхает надсадно.

Заметив фетиш на мои железки, не могу отказать себе в удовольствии подразнить гаденыша.

Не знаю, зачем провоцирую его, ведь я совершенно точно не собираюсь с ним целоваться, и чувствовать его вкус и вдыхать запах…

— Признай, что тебе это нравится, — склоняю голову на бок.

— Блядь, да, — его рука ложится мне на грудь и требовательно сжимает ее через ткань рубашки, проводя большим пальцем по проколу на соске.

От неожиданности издаю стон, а он пользуется моментом и проникает в мои приоткрытые губы.

Разрешаю себя целовать и ласкать позволяю тоже.

Более того: обнимаю его и откидываю голову в его ладонь, которая мягко легла на затылок, защищая его от контакта с каменной стеной.

Он делает это нежно, но требовательно, не давая мне отстраниться.

Не знаю, сколько мы целуемся, судя по головокружению — долго. А судя по горячей волне между бедер — целую вечность.

Рвано дышу и не мешаю ему расстегивать пуговицы.

Прихожу в себя только, когда его прикосновение обжигает голую кожу на ребрах — меня еще никто так не касался.

Распахиваю глаза и понимаю, что рубашка вот-вот распахнется, а мы вот-вот займемся любовью на крыше.

Мы ведь даже не встречаемся и вообще… ненавидим друг друга. С чего вдруг он воспылал ко мне страстью? Больше похоже на какой-то идиотский розыгрыш.

Нет. Не так и не с тем я представляла себе свой первый раз.

— Илай, — отстраняю его, стыдливо запахивая края рубашки. — Мне… мне надо заняться комнатой…

Он упирается в стену и смотрит на меня расфокусированным взглядом, но быстро собирается:

— Что не так, ведьма?

— Всё не так, — произношу обиженно. — Место, время, ты…

— Я заеду за тобой вечером, — говорит приказным тоном, проигнорировав третью переменную.

— Не нужно, Илай, — отрицательно машу головой. — У меня есть возлюбленный.

— Друг по переписке, которого ты никогда не видела? — он издевательски выгибает бровь, вспоминая мою речь на дебатах. — Не смеши меня.

Вот теперь я снова узнаю подонка Белорецкого.

— Увы. Моё сердце принадлежит ему.

По его лицу пробегает почти болезненная ухмылка, глаза странно поблескивают, а его энергия сгущается, делая нахождение рядом просто невыносимым.

— Мне и не нужно твое сердце, Сафина, — выдает уязвлено. — Сисек достаточно.

— Какая же ты все-таки мразь! Ты и в подметки ему не годишься!

Выныриваю из-под его руки и шагаю к окну.

Перелезть через подоконник без его помощи получается не сразу, но от побега меня не остановил бы даже прыжок с крыши Альдемара.

Некоторое время надеюсь, что Илай появится на чердаке вслед за мной, но этого не происходит. Только ветер врывается в окно, со скрипом раскачивая рамы.

— Ну и вали в свою библиотеку, нарцисс недоделанный! — выкрикиваю сквозь колючую обиду, застегивая непослушными пальцами мелкие пуговицы.

28. Под контролем

Илай Белорецкий

Неделя прошла в режиме “не сдохнуть”. Взбешённый отец, тонна работы, литры кофе и первые рейтинги по предметам, где я даже не отсвечивал. Хотя бы на это плевать.

Последние силы жрали ежедневные репетиции дебатного клуба в преддверии открытия сезона. А контрольный в голову — следак, который вывернул Альдемар наизнанку. Нас даже с собаками шерстили.

Однако, ничего из этого не сравнится с крюками, на которые проклятая большеглазая ведьма насадила мое нутро. Не ожидал, что меня так размажет.

«Мое сердце принадлежит ему» — недавно я бы все отдал за эти слова, но сейчас хочу покончить с форумом раз и навсегда.

Выворачивает от того, что Лилит так отчаянно тоскует по Бесу. Мой мир давно разлетелся в труху, а она до сих пор живет в иллюзии.

Кручу пальцем чат, содержание которого знаю наизусть, а под рёбрами расплывается черный яд от того, что я собираюсь сделать.

Прости меня, моя умная и нежная Ли, но так нужно. Прикрываю веки и глушу жалостливые позывы.

Лилит — всего лишь плод моей фантазии, щедро приправленный враньем Сафиной.

— Ты слушаешь меня вообще? — Ян развалился в кресле моего офиса, сунув под голову декоративную подушку.

— Я отключил звук твоих нотаций, — закрываю приложение до подходящего момента и обращаю внимание на Захарова.

— То есть, ты выбесился на ведьму за то, что она послала тебя нахер ради Бессмертного?

— Да.

— А еще злишься за то, что она изменяет Бессмертному, целуясь… с тобой?

— Да, — цежу нехотя.

— Братан, ты башку проверять не пробовал? Это ж клиника.

— Просто отвали.

— Не-не-не, — в голосе Захарова нарастает интерес, он даже садится ровнее. — Такого отборного гонева я еще не слышал. Ты окончательно ебнулся и ревнуешь девку сам к себе?

— Твоим мозгом не объять масштаб проблемы.

— О, друг мой, боюсь, как раз твои мозги отказали, — он пародирует мою манеру. — У тебя на руках все карты, а Сафину разрывает напополам. И ты ждёшь от нее адекватности?

Сжимаю челюсть.

— Ты не объяснился с Лилит, послав нахер ваши онлайн-отношения, — рассуждает Захаров.

Смотрю на него испепеляюще, намекая заткнуться.

— А теперь лезешь к ведьме, над которой еще вчера издевался. Так?

— Это уже под контролем, — отрубаю.

Захаров качает головой:

— Говорю тебе, брат, признайся сейчас, пока не стало слишком поздно.

— Скоро в этом не будет необходимости, — улыбаюсь и откидываюсь в офисное кресло.

— Что ты задумал?

— Сафина — отброс, ей нет места в моей жизни, зато его предостаточно в моей постели, а отделяет нас от этого события только Бес.

— Мм, — скептически тянет Ян. — Себе только не звезди, брат.

Не успеваю припечатать его очередной фразой, как за стеной слышится приближающийся топот вперемешку с громкими переговорами.

Фил и Дамиан вваливаются в мой кабинет:

— Калинина нашлась! — выдыхает взъерошенный Бушар и смотрит на Фила, который не находил себе места со дня ее исчезновения.

— Живая? — осторожно уточняет Ян.

— Гонишь, что ли? Конечно, живая! — возмущается Фил.

— Одной проблемой меньше, — закатываю глаза. — Пубертатный бунт закончился?

— Типа того… Она позвонила мне утром и попросила забрать ее с вокзала.

— Где была? — спрашивает Ян.

— Разузнаю позже. Сначала родители чуть не порвали ее на куски, а теперь она у твоего отца, Кощей, — говоря это, Абрамов облегченно выдыхает.

Откуда такая неистребимая тяга к отбросам?

Фил, как и Гордей, всё ещё не усвоил главный урок — этим людям нельзя доверять. Казалось бы, Лина — подруга детства, верное плечо, а даже не удосужилась сообщить Абрамову, где находится, пока он обрывал телефоны.

А теперь, стоило следователю оставить нас в покое — подруга Фила нарисовалась в целости и сохранности. Странно это всё.

— Кощей, ты глянь там, чтобы батя твой на нее сильно не давил, — Фил кивает в сторону ректорской.

— Только потому что ты просишь, — поднимаюсь с места.

Молча захожу к ректору и действительно обнаруживаю отброску там. Сидит, вжавшись в стул и кивает нотациям отца. Занимаю место рядом и сканирую приведение — выглядит живой и невредимой.

— Нужно будет дать интервью университетской газете, чтобы студенты успокоились. Заверишь их в том, что Академия не причастна к твоим проблемам, а мы приложим все усилия для твоего психологического комфорта в наших стенах, — с нажимом говорит он.

— Хорошо, Эдуард Натанович. Я все сделаю.

— Секретарь проводит тебя, — он поднимает трубку и дает распоряжение по Калининой.

Попрощавшись, Лина беззвучно исчезает, а отец идет к мини-бару и достает тяжелый хрустальный графин с виски.

— Тебе не предлагаю, у тебя вечером выступление.

— Оно завтра.

— Точно, — произносит он устало. Из-за пропажи студентки Академия понесла серьезный репутационный ущерб.

— И? Где она была?

— Поругалась с родителями и молча уехала в какую-то деревню, — выдает. — Угораздило же...

— Угораздило что? Набрать отбросов на гранты? — усмехаюсь ядовито.

Отец делает пару больших глотков и морщится — у нас в семье не пьют, и неподвижно замирает у окна.

— Нам нужны инфоповоды, чтобы сгладить впечатление, — он наконец-то собирается с мыслями. — Что в планах?

— Открытие дебатного сезона, форум молодых лидеров, теннисный турнир, новогодний благотворительный бал, — перечисляю по памяти.

— Этого недостаточно...

— Я размышлял об этом. Нужно пригласить родителей лично и убедить их, что здесь безопасно, — предлагаю. — Скажем, провести день открытых дверей.

Эдуард Натанович разворачивается всем корпусом и поднимает брови, будто это первая умная мысль за все годы моего существования:

— Молодец, — выдает сухо. — Передай секретарям, чтобы занялись подготовкой дня открытых дверей.

Похвала. Надо же. Пользуясь секундой расположения решаю поинтересоваться тем, что не давало мне покоя:

— Кстати, ты сказал на допросе, что видел Калинину в день исчезновения?

— Илай, не задавай глупых вопросов, — раздражается отец. — Естественно, нет. Как видишь, это не повлияло на ход расследования, а дурной молвы Альдемару бы добавило.

— Ясно.

— У таких людей, как мы, репутация на первом месте. Надеюсь, ты успел усвоить на примере брата, что бывает, если забыть о ней, — ошпаривает меня кипятком. — Не подведи хотя бы ты.

— Нам лучше закончить разговор, — цежу сквозь зубы и поднимаюсь с места.

Гордей не заслуживает, чтобы его имя упоминали невзначай и уж точно не в контексте нравоучений.

— Подожди, — кидает мне в спину. — Рита передала, чтобы ты ничего не планировал в день рождения. Мы снова пригласили Орловских, так как предыдущий прием сорвался.

— Напомни ей, что я больше не праздную, — отвечаю холодно. — А дочь прокурора меня и подавно не интересует.

В квартире непривычно шумно: Абрамов, Захаров, Бушар и еще несколько знакомых из нашего круга выпивают и собираются в клуб. Возвращение Калининой — сомнительная причина для празднования, но Филипп настоял.

Я же прокручиваю в голове речь к открытию сезона — не только свою, но и своих подопечных, которые впервые ступят на большую сцену.

— Приедешь после мероприятия или снова продинамишь нас с клубом? — спрашивает Дамиан.

— У нас тобой разные понятия о клубах, Дамиан, — дергаю галстук, глядя на свое отражение в зеркале. — Ораторский, джентльменский, гольф-клуб — зови в любое время. Тусовки с отбросами оставьте себе.

— Не держишь обещаний, Белорецкий, — цокает Бушар.

— Я передумал.

— Удачи тебе, говнюк, — он хлопает меня по плечу.

— Она мне не понадобится, — отбиваю.

В висках стучит — меня ведёт чистый адреналин. Сегодня я сделаю то, что откладывал из-за собственной слабости, упустив, что я не Бессмертный, а хладнокровная мразь, которая действует лишь в своих интересах.

29. Эйфория

Рената Сафина

— А симпатично вышло, — Маша оглядывает мою новоиспеченную комнату.

Серые стены как нельзя кстати подошли для моих рисунков углем и мелками, пылившихся под кроватью на прежнем месте.

Сюда же я добавила любимые цитаты философов и распечатки натальных карт, как напоминание не забрасывать астрологию.

И да, на чердаке мне очень нравится, и дело не только в роскошной террасе. Главное — здесь тихо и можно сосредоточиться на учебе, не отвлекаясь на топот и разговоры за стеной.

А еще здесь просторно даже после того, как мне установили две двухъярусные кровати. Управляющий общежитием сказал «На всякий случай». Последнее меня слегка огорчило, ведь после Лины я больше не планирую жить с соседками — проблем от них не оберешься.

Но я уверена, что из-за дурной ведьмовской славы никто и не решится сунуться в мое логово.

— Дурацкий пиджак, как люди их носят? — кручу руками, от чего делается только хуже.

— Не воображай, — Логинова плюхается на кровать и оценивает мой дебатный прикид. — Ты отлично выглядишь! Непривычно без пирсинга и с однотонными, но тебе идет.

— Зато я чувствую себя голой, — скулю в потолок.

Мегера заставила меня выглядеть прилично: нацепить одежду строгого кроя и скрыть двойное окрашивание, зачесав темную половину поверх светлой.

— Эстер заверила меня, что это только на сегодня, — поясняю вслух. — Мол, на первом отборочном важно произвести правильное впечатление на нафталиновых судей.

— Как ты вообще сумела поладить с Гильотиной? — изумляется Маша. — Ее даже преподы боятся.

— Не знаю, — скованно пожимаю плечами. — По-моему, она довольно милая бабка, хоть и странная.

— Почему? — у Маши горят глаза в предвкушении подробностей.

— Ну, на прошлом занятии ораторским мастерством она заставила меня полтора часа неподвижно созерцать фонтан во дворе Альдемара, — закатываю глаза. — Сказала, что мне нужно работать над выдержкой и терпением, а когда я отвлекалась — она лупила меня тростью по рукам…

— Ну и методы…

— Зато теперь понятно, почему Белорецкий такой придурочный — наверное, бабка в детстве его по голове хорошенько прикладывала, — не могу удержаться от смешка.

Получается нервно — от волнения перед первой презентацией меня колбасит. Даже подташнивает немного.

— Ты готова! — заметив мои переживания, Маша подходит сзади и мы обе рассматриваем меня в зеркало. — Всё получится! Знай, что в зале у тебя есть одна преданная фанатка!

— Ты можешь не оставаться, Маш, — в очередной раз убеждаю Логинову ехать с ребятами в клуб. — Яну с Илоной ты нужна не меньше.

— Если честно, Илона даже не спрашивала, собираюсь ли я на дискотеку, — произносит она на выдохе. — А Захаров знает, что клубы — не мое. Тут наши интересы не совпадают.

— Ри, народ уже подтягивается в актовый зал, — в дверь стучит Тео. — Поторопитесь там!

— Вот же пакость, а! — тело снова гудит от напряжения. — Идём!

Актовый зал встречает нас гулом голосов собравшихся зрителей, приглушенным освещением и затянутой бархатными шторами сценой.

— Мы с Машей займем места поближе, — Теодор ведет нас вниз. — А тебе удачи, Ри!

— Я буду снимать на видео! — шепчет Логинова, и они смешиваются с остальными зрителями.

Провожаю их благодарным взглядом — хоть одни приятные люди в этой Академии!

Прохожу за кулисы, и ладони предательски потеют. Тут оживленно: наставники и участники мероприятия общаются друг с другом и репетируют речи.

До сих пор с этим местом у меня были связаны не самые радужные ассоциации — и одна из них находится здесь.

Илай.

Дебатный клуб Белорецкого выделяется особенно: пиджаки с фирменной вышивкой Альдемара, надменные лица и выправка под стать их лидеру. Десятка, в которую меня не приняли, уже выглядит, словно каждый — победитель.

Бр-р-р! Чтоб у них всех микрофон забарахлил!

Юркаю в самый отдаленный угол и сползаю на пол, разворачивая свои заметки. Нужно повторить материал, только вот, взгляд невидимым магнитом возвращается к Илаю.

Он закончил с инструктажем и теперь шарит глазами по периметру закрытой сцены, высматривая кого-то.

На очередном круге наши взгляды встречаются, и Илаю требуется пара секунд, чтобы узнать меня.

Он хмурится, а затем его брови взлетают вверх. Еще бы — настолько приличной и серой он меня еще не видел.

Убедившись, что зализанная брюнетка в пиджаке — это я, он направляется ко мне.

Вот же паскудство! Только не сейчас!

Наверняка, хочет ляпнуть очередную гадость или унизить перед выступлением, лишь бы не дать отброске проникнуть в мир господ.

Демонстративно утыкаюсь в свой листок, надеясь, что Илай пройдет мимо, но скоро его ботинки оказываются передо мной.

Он стоит совсем рядом и испытующе молчит.

— Пришел сжечь мои записи? — нетерпеливо вздергиваю голову.

— Не совсем, — с ухмылкой отвечает он и опускается на корточки.

— Сказать, что дешевке не место на сцене?

— Нет, Рената, я просто хотел вернуть тебе кое-что.

Из внутреннего кармана пиджака Илай достает колоду карт:

— Держи, — протягивает ее мне.

— С чего вдруг? — спрашиваю недоверчиво. — Там детонатор? Ядовитый паук?

— Там милая твоему сердцу ересь, — слегка улыбается он.

Сердцу…

Сразу понимаю отсылку, и внутри меня вспыхивает маленькая искорка радости. Однако, помня, что передо мной подонок, демонстрировать ее не спешу.

— Белорецкий, ты не заболел случаем? — протягиваю руку и щупаю его лоб.

— Похоже, одна ведьма навела на меня порчу… Или приворот.

— Пф, думаешь, если бы я умела привораживать, то выбрала бы тебя? — отбиваю.

— Я в этом убежден.

Пока по губам Илая гуляет ухмылка, мое нутро начинает вопить об опасности.

От его жеста совсем не веет искренностью, и к моим переживаниям примешивается еще одно непоянтно чувство.

— Злым гадом ты нравишься мне больше, — цокаю и забираю коробочку с картами, пока он не передумал.

— А ты больше нравишься мне в своем привычном виде, — произносит он, лаская мое лицо взглядом. — Верни, как было.

— Не переживай, большая часть на месте, — произношу лукаво.

Уловив намёк, Илай усмехается, его веки слегка опускаются, обнажая томление во взгляде, и между нами закручивается вихрь, заметный лишь нам двоим.

Атмосфера сгущается, но не давит, она растекается жаром по коже, растворяя всякие границы.

Я правда нравлюсь ему?

Некоторое время мы разговариваем одними глазами, признаваясь друг другу в чем-то немыслимом, пока над головой не раздается властный голос Эстер:

— Молодой человек! Разве вас не ожидают подопечные?

Вздрагиваю, и морок рассеивается.

— Спасибо, что напомнила, ба-буш-ка, — поднимается он. — Пора открывать вечер…

Илай уходит, а Эстер принимает отчитывать меня:

— Я запрещаю тебе разговаривать с кем-либо до выступления — растеряешь запал. И сейчас же поднимись с пола!

— Но я ведь не у стойки, — встаю, отряхивая запылившиеся брючины.

— Оглянись, Рената… — сдержанно произносит она. — Все эти люди — твои оппоненты! Тебе повезло, что сегодня индивидуальные отборочные слушания, и тебе не придется сражаться ни с кем из них. Психологическая битва начинается задолго до выхода на сцену, и мой внук это прекрасно знает.

Поджимаю губы и прислушиваюсь к звукам в актовом зале: аудитория взрывается аплодисментами, приветствуя победителя прошлого сезона — Илая.

— С этого дня ты не ютишься мышью по углам, — продолжает Эстер. — Ты гордо стоишь в центре и отсекаешь любые попытки завести с тобой разговор, как недосягаемая королева. Пусть боятся одного твоего вида! Поняла?

— Поняла, Эстер Соломоновна, — уверенно киваю, не желая схлопотать ее палкой.

— Я буду в зале, дитя, — смягчается она и ковыляет к выходу из закулисья. — Ах да, забыла сообщить, ты выступаешь первой, сразу после речи Илая.

— Что?! — сердце мгновенно ударяется о горло, делает болючий кульбит и ухает прямо в пятки.

— Смотри на фонтан, — загадочно произносит Эстер и исчезает за шторой.

Не успеваю осмыслить ее слова, как ведущий объявляет меня:

— Поприветствуем Ренату Сафину, дебютантку нового сезона!

О, нет! Илай уже договорил, да?

— Студентка первого курса выступает под руководством Эстер Соломоновны Белорецкой, профессора кафедры философии, ране тридцать лет возглавлявшей Академию Альдемар.

Эстер — бывший ректор Альдемара? О, мой Бог! Какая ответственность…

Новая порция информации заводит во мне дополнительный мотор, теперь тело работает в развал, мотыляясь из стороны в сторону.

На деревянных ногах выхожу на сцену и, ослепленная софитами, шагаю к стойке.

— Серьезная заявка для старта, — заливается ведущий. — Пожелаем Ренате удачи!

Его микрофон замолкает, и в зале воцаряется абсолютная тишина.

— Добрый вечер! Тема моего выступления звучит так: «Принятие не означает прощение».

Мой голос звучит жалко и растворяется в пустоте. Пальцы немеют, а горло предательски сохнет.

Из-за света я не вижу лиц и не понимаю реакции зрителей.

Могу только догадываться, что в первом ряду сидит жюри, «отстрелявшийся» Белорецкий и вся администрация Академии.

Говорят, что страх выступлений сродни страху смерти, и я наивно полагала, что он мне не свойственен. Легко было пинать стойку в лицо непритязательным подонкам, на настоящих же дебатах мне хочется сымитировать обморок.

Я молчу, мозг мечется в поисках опоры, и вдруг раздается четкий удар тростью об пол.

Эстер.

Смотри на фонтан.

Точно!

Делаю глубокий вдох и включаю перед внутренним взором фонтан Альдемара. Вода, падающая из чаши в чашу, капли, отскакивающие от каменных крайней, переливающийся золотинками свет.

Картинка кажется такой привычно и мгновенно успокаивает, я даже слышу шипение воды.

Реальность отключается, и у меня получается начать:

— Сегодня я говорю о понятиях, которые часто путают: принятие и прощение. Эти два слова звучат успокаивающе и даже похоже, но на деле — между ними целая пропасть…

Улавливаю от зала заинтересованный энергетический отклик и уверенно продолжаю:

— Принятие — это когда мы перестаём спорить с реальностью, давая ей право быть. Но прощение — это совсем другое. Это внутреннее решение отпустить обиду, подарить второй шанс и навсегда оставить боль в прошлом…

Остальное выступление я даже не запоминаю.

Созерцая текущую воду, я говорю так же плавно — слова льются сами собой, а в конце я даже срываю аплодисменты.

Под громкие овации я спускаюсь в основной зал и занимаю место для участников. Тело колотит, только теперь от прилива эндорфинов.

Судорожно ищу зрительного контакта с Эстер, а, наткнувшись, получаю одобрительный кивок.

Хоть мне и велено сдерживать эмоции — расплываюсь в счастливой улыбке и отправляю ей воздушный поцелуй.

Я сделала это! Я смогла!

Даже голова кружится от эйфории.

В кармане вибрирует телефон.

Илай: «Недурно, ведьма.»

Поднимаю глаза и натыкаюсь на его изучающий взгляд. Отвечать не решаюсь — сейчас мысли вразлет.

Однако, заметив на экране 21:13 решаю быстренько заглянуть на форум, все равно сидеть целый час.

Не было и дня, чтобы я не ждала возвращения Беса, а сегодня у меня такой чудесный вечер, вдруг повезет?

Впрочем, никаких надежд — только принятие.

Вбиваю Lilith, нажимаю «Войти», и мое сердце останавливается.

Бессмертный: одно новое сообщение.

Наплевав на возможные взгляды, прижимаю телефон к губам, а по щекам неконтролируемо катятся горячие слезы.

Мой Бес! Он онлайн и пишет мне!

От переизбытка чувств меня просто разрывает, и я даже не сразу попадаю пальцем на нужное уведомление.

Открываю чат.

Бессмертный: «Знаешь, почему я не писал, Ли?»

Перечитываю сообщение несколько раз, и хоть в переписке нет тона, отчего-то оно кажется мне очень холодным.

Лилит: Почему? У тебя все в порядке? Я так волновалась за тебя! Как ты?

Строчу, как сумасшедшая. Боюсь, упусти я хоть секунду — он снова исчезнет.

Бессмертный: Все прекрасно. Чувствую себя лучше, чем когда-либо, Лилит.

Бессмертный: Или лучше сказать Рената?

Он знает, кто я. Тело бросает в жар, а затем резко в холод, как при лихорадке.

Бессмертный: Я ведь говорил, что выясню, кто ты, Ли…

Печатаю…

Стираю…

Печатаю…

Бессмертный: И я узнал. Ты — лицемерка.

Слова бьют наотмашь унизительной пощечиной, а глаза затягивает мутной пеленой.

Лилит: Бес, что ты такое говоришь?

Бессмертный: Правду. Всегда только правду. В отличие от тебя. Все оказалось ложью: твое происхождение, увлечения, место жительства. Ты с первого дня выдавала себя за другую. Теперь понятно, почему ты не хотела встречаться.

Лилит: Я делала это не специально, Бес. Давай поговорим, давай встретимся?

Бессмертный: Поздно, Лилит. Ты не моего круга. Меня не интересуют такие, как ты. Лживые и недостойные доверия.

Каждая буква врезается в меня заточенным сюрикеном, вспарывает кожу и оставляет рваные раны.

На поверхность экрана падает крупная слеза, и я с трудом сдерживаю подступающие рыдания.

Лилит: Я не узнаю тебя… Почему ты так жесток со мной? Ты ведь обещал… Ты клялся принять меня любой.

Бессмертный: Я ошибся. Не приму.

Лилит: Это все, что ты скажешь, Бес? После всего, что было?

Бессмертный: Увы. Прощай, Лилит. Скучать не буду.

Лилит: Подожди, Бес! Я все объясню! Я никогда не врала тебе о своих чувствах, я лишь хотела быть достойной тебя… Не уходи, пожалуйста. Я хочу знать, кто ты…

Бессмертный офлайн.

Он ушел. Прочел и ушел.

Сердце больно колотится в груди и с очередным ударом раскалывается напополам, повиснув на ребрах кровавыми ошметками.

Алая жидкость заполняет каждую клеточку, разливая океаном обжигающей боли, и я сдаюсь… Надсадно дышу и не могу проглотить адские спазмы, которыми скручивает тело.

Как он может так со мной? За что? За то, что я это я?

За то, что я Рената, а не высокородная Лилит с зарубежным образованием? Только за это?

Просто меня не достаточно?

Пытаюсь зажмуриться, чтобы не расплакаться на глазах у всей Академии, но лицо противно кривится — из глаз неконтролируемо текут слезы обиды.

— Рената! — слышу шепот Маши с соседнего ряда. — Что случилось?

Не могу ответить, каждый вдох дается мне как затяжка ядовитой гарью.

Поднимаюсь с места и, не посмев обернуться в сторону Эстер, которая наказывала мне внимательно слушать оппонентов и изучать их слабые места, позорно сбегаю.

Быстрым шагом преодолеваю пространство между сценой и первым рядом и спешу к лестнице. В горле печёт.

— Рената! Подожди!

На запястье ложится ладонь Белорецкого, но я стряхиваю ее с себя и, не разбирая дороги, выбегаю из актового зала.

Закрывшиеся двери отсекают резкие звуки микрофона, я оказываюсь в пустоте улицы…

В ушах шумит, соображать выходит туго, но одно я знаю точно — Илай бросится за мной. Чувствую мурашками по позвоночному столбу.

Я не выдержу его сейчас… Мне хочется умереть в одиночестве, как несчастной кошке. Поэтому я выбираю не двор Альдемара, а бросаюсь за здание актового зала — в лес. Никто не станет искать там.

Идиотские черные туфли проваливаются в мягкий мох, и я держусь за шершавую стену, чтобы не упасть.

— Рената!

— Ри!

— Сафина!

До меня доносятся голоса, но лишь прибавляю шаг, чтобы оказаться подальше ото всех.

Не хочу, чтобы кто-то видел меня слабой… Больше никогда!

Опускаюсь на колени за каким-то кустом, брюки мгновенно втягивают в себя холодную сырость, и я наконец отдаюсь эмоциям.

Плачу навзрыд так сильно, что подбородок трясется, а из груди доносятся надрывные всхлипы.

Доверчивая и абсолютно беззащитная Лилит умирает. Я впервые была собой, настоящей, без доспехов, как у Ренаты. А он… Ему, как и всем в этом мире нужны лишь галочки, звездочки, достижения, ровня.

Ровня, которой я никогда не буду ни для кого.

Телефон разрывается от звонков: Белорецкий попеременно с Машей, но я скидываю каждый и снова открываю чат.

Лилит: Плевать, как это выглядит в твоих глазах, но я должна сказать: я полюбила тебя с первых строк, Бес. И мне всегда было плевать, кто ты. Хромой, косой, старый или бедный. Я всегда любила твою душу и твой характер, тебя настоящего. И такой же была с тобой.

Как же тяжело… Поднимаю голову вверх на кроны темных деревьев и тыльной стороной ладони вытирая непрекращающиеся слезы.

Лилит: Я верила, что ты тоже любишь меня… Зачем тогда было это все? Шахматы, книги, кино, признания… Знаешь, что самое ужасное? Даже, если бы я знала, что ты погубишь меня — я все равно спасла бы тебя снова. Жаль, что ты не стоишь и капли моих чувств. Желаю тебе никогда не испытать той боли, которую ты причинил мне, Бес. Надеюсь, теперь ты счастлив.

Отправляю, удаляю с телефона иконку форума и отключаю телефон. Плачу так, как никогда в жизни не плакала. Вою в темноту, как подбитая волчица.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем мой организм включает защитные механизмы, и я перестаю чувствовать что-либо, кроме того, что меня трясет от холода.

Какая же я жалкая: сбежала с дебатов, предав брата и Эстер, сижу в какой-то грязи и убиваюсь по человеку, которого никогда не видела. Тебе пора стать черствее, наивная Лилит. Рената никогда бы так не опустилась.

Сдираю резинку, стягивающую волосы, и провожу по ним рукой, возвращаясь в свой привычный вид, скидываю идиотский пиджак и дергаю воротник на блузке так, что пуговицы рассыпаются и исчезают в опавших листьях. Это не я!

Бледная, зализанная и претендующая на благородство студентка — это не я! И да, я не достойная, и быть ей не желаю.

Всё. Довольно. Мы больше никому не дадим себя в обиду, никого и на расстояние пушечного выстрела к себе не подпустим.

Медленно поднимаюсь, и убедившись, что меня не заметят, выхожу из укрытия и решаю сделать то, что должна каждая уважающая себя ведьма, которую предали.

30. Просчитался, но где…

Илай Белорецкий

Во дворах Альдемара не осталось ни одного угла, где бы я не искал Ренату. Она отключила телефон пару часов назад и не выходит на связь.

Желаю тебе никогда не испытать той боли, которую ты причинил мне, Бес. Надеюсь, теперь ты счастлив.

Нихрена подобного. Идеальный план рассорить Сафину с Бессмертным рассыпался, стоило ей проронить первую слезу.

Такова цена выбора. Я перекрою эту боль с лихвой, ведьма, только дай мне до тебя добраться.

Сжимаю челюсть и поднимаю раму библиотечного окна, проникая на террасу Ренаты. Плевать, сколько придется прождать — я буду ждать.

Из окна льется слабый свет ночника. Оно не заперто, и я с легкостью отворяю раму. На кровати и полу валяется ее одежда. Ренаты нет в комнате, но из ванной доносится шипение душа.

Выдыхаю. Нервничать мне не свойственно, но тело выворачивает от дурного предчувствия. Ни у одной ведьмы есть интуиция.

Пока Рената в ванной, рассматриваю комнату — повсюду висят рисунки.

Застываю у рамки с желтоватой бумагой, на которой черными штрихами нанесены сплетающиеся в поцелуе силуэты с инициалами L и B, и чувствую укол того, что я ненавижу.

Совести, блядь.

Рената выключает воду, а я опираюсь на перекладину двухъярусной кровати, готовый принять ее первый гнев.

— Белорецкий! Ты спятил? — она испуганно вскрикивает и пятится.

Какого…?

Это не Рената. Это завернутая в халат Маша.

— Логинова?

— О, теперь ты меня видишь? Надо же! — негодует она. — Я думала, ты слепой.

— Сбавь обороты и вспомни, с кем разговариваешь! Где ведьма?

— Не твое дело? От тебя у нее одни проблемы!

— Проблемы начнутся у тебя, отброска, если не ответишь.

— Она не отчитывалась мне, Илай. Собралась и уехала!

Сука! Мажу рукой по волосам.

— Ты что здесь забыла?

— У нас в комнате тусовка, Рената разрешила мне переночевать здесь.

— Разрешение отменяется.

— Я не могу там спать…

— А мне плевать! Свали отсюда, — выплевываю раздраженно.

Она поджимает губы, но перечить не решается.

— Ладно… — вздергивает подбородок. — Только книгу одну заберу, — шагает к полке и хватает том в золотистом переплете.

Как только Логинова исчезает, мой телефон дает о себе знать.

Морщусь: видеовызов от Дамиана.

— Не до тебя, Бушар, — отрезаю, но вряд ли он меня слышит — громкая музыка клуба забивает динамики.

— Илай-лай-ла-ла-ла-лай, — пьяно завывает Дамиан на фоне беснующейся толпы. — Вот ты не любишь наши клубы, а Сафиной очень даже нравится.

Он переводит камеру на подсвечивающийся пошлым красноватым неоном бар, на стойке которого… танцует Рената. Вид сзади, но по черно-белым волосам я узнаю ее из миллиона.

Твою ж мать!

Топ полностью обнажает извивающуюся спину, кожаная юбка задралась и оголяет не только бедра.

В висках пульсирует бешенство.

— Снимут твою ведьму… — Бушар засовывает морду в экран. — Все пропустишь, любитель гольф-клубов.

Звонок сбрасывается. Из моих ноздрей вырывается пламя.

Я не просто зол. Я взбешен.

Бас долбит еще на парковке. Пока мчал, собрал все штрафы.

Клуб встречает специфическим смрадом, состоящим из кальянного дыма и алкоголя. Ненавижу.

Меня моментально относит в тот вечер, когда мы с отцом забирали отсюда невменяемого Гордея. Тогда я еще не догадывался, что его проблемы куда серьезнее, чем просто надраться на тусовке.

Беру на прицел стойку — естественно, Ренаты там не оказывается. Вокруг лишь однообразные головы и подвыпившие туловища со сбитой ориентацией в пространстве.

С омерзением уворачиваюсь от чужих рук и добираюсь до лестницы — пацаны всегда отдыхают наверху в ВИП-зоне.

— Кощей-Кощеюшка! — Бушар встает, чтобы поприветствовать меня, широко расставив руки. Сидящая на нем рыжеволосая девушка недовольно сползает на диван.

Малиновской тут и не пахнет. Как не пахнет и Логиновой: пока та ночует на чердаке, на коленях Захарова восседает кто-то другой. Точнее, другие.

Только Абрамов стоит один, опершись на перила второго этажа.

— Где Рената?

— Они с Линой вышли покурить, странно, что ты их пропустил, — отвечает Фил.

— Сафина с вами?

— Нет, с ними, — он кивает вниз на незнакомую компанию, состоящую из одних мужиков, пускающих в воздух кольца дыма. — Они сняли ее со стойки.

— Что за ублюдки? — рычу.

— Пошли, разберемся, — с готовностью выдает Фил.

— Я с вами, — поднимается Захаров и тащит за собой Бушара.

Еще на подходе замечаю Сафину: пританцовывая, она на шпильках виляет в сторону кальянной зоны и подсаживается к одному из присутствующих. По виду — оброс из какого-то дешевого вуза.

Ублюдок по-хозяйски кладет лапу на ее голую спину, притягивает к себе и вручает ей курительный шланг.

Рената улыбается и послушно вставляет трубку в рот.

Зверею моментально.

Мы врываемся, и я сразу вырастаю перед их диваном.

— Руки убрал!

— Ты кто такой, нахрен? — усмехается урод. — Знаешь его?

Рената вскидывает голову и смотрит на меня затуманенным взглядом.

— Не-а, — пожимает плечами и затягивается, не спеша выпуская облако густого дыма.

— Слышал? Свали отсюда, пока живой, — машет мне рукой урод.

Не успеваю ответить, как меня оттесняет Абрамов, хватает его за грудки и швыряет на пол.

— Базарить будем или соображаешь? — скалится Фил.

Толпа на градусе — c диванов подрываются все. Следом на потасовку влетают охранники клуба.

— Ой, прикольно! — хихикает Рената и пытается удержаться за спинку дивана.

Ее шатает — ведьма пьяна вусмерть.

— Забирай свою Лилит, мы разберемся — тут все свои, — лениво кидает мне Захаров и протягивает руку секьюрити.

Хватаю ведьму, закидываю на плечо и тащу ее на улицу.

— Убери от меня свои руки! — шипит она, извиваясь.

Не реагирую, лишь прикрываю ладонью ее оголившийся зад и ставлю на ноги только, когда мы оказываемся на улице.

— Ты что творишь, мать твою? — держу ее за плечи, чтобы не упала. Ее каблуки разъезжаются по насыпному гравию парковки.

— Я весе… веселюсь! — еле волочит языком, обдавая меня запахом сигарет и крепкого алкоголя.

— Тебя все перелапали!

— А хотел ты? Да?

— Прекрати вести себя, как… — осекаюсь.

— Как кто? Как шлюха? Ой, какой ужас, — театрально хватается за щеки. — Не умри от перевозбуждения.

— Ты пьяна. Мы едем домой.

— Нет! Я хочу веселиться, — отчаянно толкает меня в грудь. — Пусти меня!

— Чтобы тебя толпой отымели? Нет, блядь.

— А что такое, ты ревнуешь дешевку?! Или хочешь присоединиться? — специально издевается. — Пятым будешь?

— Не беси меня, — скручиваю ей руки, завожу за спину и крепко прижимаю к себе, пережидая вспышку ярости.

— Отпусти меня, ты придурок! Ненавижу тебя, вас всех ненавижу!

Сафина бьется в кольце моих рук, сыпля отборными ругательствами, но быстро выбивается из сил и, тяжело дыша, утыкается лицом мне в шею.

Голую ведьму трясет от холода и влажности. Стягиваю с себя пиджак, накидаю на голые плечи и закрываю в своих объятиях.

— Перестань. Ты не такая.

— Такая… — всхлипывает Рената. — Просто оставь меня в покое…

— Не могу, — запускаю руку в пропахшие клубом волосы и отстраняюсь, чтобы видеть ее лицо.

— Настоящая я никому не нужна, Илай, — не в силах говорить, она переходит на шепот.

Смотрю на нее воспаленным взглядом, сам не в состоянии проглотить застрявший в горле свинцовый кирпич.

Я хотел разозлить ее, хотел видеть ее взбешенной, негодующей, с огнем в глазах. Хотел, чтобы она возненавидела Бессмертного.

Чтобы переключилась на меня настоящего, ругалась и спорила, бросала мне вызов, трепала нервы.

Хотел ее упрямую, живую и страстную.

Но не вот так.

Не вот так, блядь.

С потекшим макияжем и дрожащими губами.

Несчастную и сломанную.

Мной.

— Ты нужна мне, Рената, — произношу, не веря собственному голосу. — Нужно быть идиоткой, чтобы не замечать этого!

— Значит, я идиотка? — медленно хлопает глазами.

— Идиот здесь я, — веду челюстью. — А теперь я хочу забрать тебя отсюда. Ты проснешься, и мы нормально поговорим.

— Я… я нравлюсь тебе, Белорецкий? — спрашивает неуверенно. — Как девушка?

— Блядь, да, Сафина, да! — встряхиваю эту больную.

— Как же… здорово… — она склоняет голову набок, пытаясь сфокусироваться на моих губах. — И я правда нужна тебе? — шепчет.

— Да, — тянусь накрыть ее пьяный рот поцелуем, она тянется в ответ.

И в момент когда наши губы соприкасаются, она… усмехается.

— Ты такой наивный, Илаюшка!

Ведьма вырывается, стягивает пиджак и, едва удержавшись на ногах, швыряет его в меня.

— Жаль, что ты мне не нужен! Мне нужен виски и кто-то, кто лишит меня девственности. Надоело отказывать себе в удовольствиях в ожидании сраной большой и чистой любви!

— Какой потрясающий бред… — устало выдыхаю и в два шага настигаю ведьму.

Сделать это несложно: Рената думает, что бежит, но на деле просто запутывается в длинных ногах.

— Заканчивай, — подхватываю тщедушную на руки и несу к машине.

— Я хочу тан-це-вать!

— Будут тебе танцы.

— Что, правда? Устроишь стриптиз? — хихикает она.

— Да, только угомонись.

Поднимаю дверь, заталкиваю Ренату в салон и блокирую замок, чтобы спокойно дойти до водительского места.

Прыгаю за руль, пристегиваю дезориентированную ведьму и отъезжаю от злачного места.

— Ты злой! — сползает по кожаному сиденью. — Ты не даешь мне веле… велеситься!

— Веселись здесь.

— С тобой не получится.

— Почему это?

— Ты вечно с кислой мордой! Когда выва… выдавали улыбки, ты стоял в очереди за волосами, — тычет в меня пальцем.

— Чушь.

— Царевна-несмеяна.

— Что еще придумаешь?

— Илайка-балалайка!

— Очень смешно, — закатываю глаза.

— Смотри еще: Бело-факинг-рецкий! — выдает хмельная ведьма.

— Допустим.

— Илай-ахалай-махалай!

— Чудовищно.

Шутка кажется ей запредельно остроумной, и она смеется — уже хорошо.

— Бел… Белый Лорд! — радостно откидывается на спинку кресла.

— Впредь так и называй.

— Белый гри-и-иб, — произносит, зевая.

— Какая чушь.

— Или чайный гриб, — говорит чуть тише.

— Что же ты пила, Ре-на-та…

— Можно выпустить грибной чай «Илай», — произносит совсем уж нечленораздельно.

Мерная качка дорожного полотна и низкий рёв мотора действуют усыпляюще, и невменяемая Сафина проваливается в сон, так и не высказав заготовленный поток красноречий.

Наконец-то.

Провожу рукой по волосам, будто это поможет быстрее вернуть самообладание.

Почему с ней так сложно? Так, сука, сложно!!!

Придурочная Сафина функционирует по никому неведомым законам.

Ни логики, ни предсказуемости. Хаос, который рушит устои.

В ней всё противоречит моему миру — непозволительная степень свободы, беспечность, эмоции через край. Я должен злиться, должен помнить, кто она, но вместо этого сижу и обтекаю…

Сломала выверенный мной сценарий в два счета.

Почему нельзя реагировать, как обычные девушки? Хотя, кого я обманываю — не одна обычная не сумела бы меня зацепить.

Нормальные не возбуждают интереса, с ними тебя не швыряет от желания то ли поцеловать, то ли придушить.

Несгибаемая и непредсказуемая.

Осталось отыскать за этими доспехами мою нежную Ли, от слез которой меня раскатало больше, чем я ожидал.

Приоткрываю окно, включаю на полную обдув лобача — все стекла заволокло туманом, а ехать нам еще прилично.

Бросаю беглый взгляд на Сафину: она бессовестно сопит, упершись головой в перекладину двери.

Вот тебе и ахалай-махалай.

Балда.

Давлю подступающую улыбку и выжимаю педаль в пол.

По прибытии на место повторяю трюк с переносом Ренаты на руках, одно радует — в отключке она не пинается.

Прикладываю карточку к двери и заношу ее в комнату, которая подсвечивается лишь тусклым светом красноватых бра.

Поудобнее перехватываю бездыханное тело, рывком срываю с кровати туго заправленное покрывало и укладываю ее на матрас.

Голова ведьмы встречается с белоснежной подушкой, а я оседаю на край постели и делаю то, чего избегал за рулем за рулем, — смотрю.

Смотрю и прихожу к выводу, что с макияжем придется смириться, а босоножки нужно снять.

Аккуратно кладу ее тонкие, увитые узорами щиколотки себе на колени. Вожусь с хитрой застежкой и, взявшись за металлическую шпильку, стаскиваю с нее кандалы. Додумалась же надеть открытую обувь — ступни ледяные.

Спящая Рената поджимает пальчики, и я накрываю ее одеялом.

Натягиваю до самых плеч, ибо по степени возбуждения картина открывается невыносимая.

Юбка категорически не справляется со своей задачей и являет моему взору добрую часть ягодиц, и без того короткий топ задрался и оголяет впалый живот, в середине которого поблескивает очередная сережка.

Я джентльмен, но все до единой мысли в моей голове — грешные.

Некоторое время стою в центре комнаты, оттянув брюки за карманы, и гипнотизирую кокон из одеяла — теперь из-под него видно лишь растрепавшиеся волосы и приоткрытые губы. Уткнулась щекой в подушку, дыхание ровное.

Такая беззащитная, когда молчит. Выглядит… мило.

Надо сворачиваться и прекращать пялиться на неё, но я не могу отвести глаз.

Интересно, каково это — жить с девушкой? Вместе ложиться в постель, обсуждать день, доверительно смотреть в глаза, касаться друг друга и…

Так, блядь!

В душ. Срочно в душ.

Встаю под ледяные струи и пытаюсь вернуть мысли в нужное русло, но в теле оголтелой сиреной орёт сигнал Самка. Самка. Самка.

Вернувшись в комнату, не дольше двух секунд выбираю между своим джентльменством и увещеваниями рвущегося наружу Беса, который требует уткнуться ей в шею.

Очевидно, я не буду делать этого.

Нет.

Мне нахрен не сдались объятия — в мой это план не входит, даже несмотря на то, что из всего многообразия повисших в воздухе запахов я улавливаю лишь один — ее собственный.

Приглушаю свет ночника и ложусь в постель лицом к стене.

Простыни обжигают тело прохладой, но на своей стороне я задерживаюсь недолго — тело стальными канатами тащит к ведьме.

В поисках обоснований логично заключаю, что здесь холодно, и будет неплохо согреть ведьму.

— Твою же мать… — выдыхаю вслух.

Сдержанность даёт трещину и в месте с разумом катится в бездну.

Приподнимаю ее одеяло и притягиваю к себе.

Рената сонно бормочет, но большего сопротивления я не встречаю.

Одну руку подкладываю ей под голову, другой накрываю сверху, и мы оказываемся ближе, чем она позволила бы — я чувствую ее горячее дыхание на своей груди.

Вкусная.

Провожу носом по ее виску и до состояния гипервентиляции втягиваю раздражающе притягательный запах.

Дышу ею и поглаживаю волосы, некоторые пряди которых от диких плясок завились в крупные кольца.

Большим пальцем провожу по скуле и спускаюсь к щеке. Приятная на ощупь.

— Моя Ли, — вырывается нечаянно, и тут же жалею об этом.

Дыхание Ренаты сбивается, а меня накрывает лавиной адреналина — она услышала. Я почти уверен в этом.

— Илай? — ожидаемо подскакивает она.

— Слушаю.

— Где наши дети? — всматривается в меня глазами-блюдцами.

— Чтобы были дети, надо потрахаться, ведьма. Ложись!

— Но я их видела…

— Спи, умоляю, — прижимаю ее к груди.

Она что-то невнятно мурлычет в ответ и медленно сползает ниже, устраиваясь поудобнее.

Облегченно выдыхаю. Похоже, что просто лунатит.

— Так нечестно… — она куксится сквозь сон. — Все белобрысые.

31. Рыцарь

Рената Сафина

Металлические доспехи — первое, что я вижу, когда мне удается разлепить веки. Пытаюсь сморгнуть нелепое видение, но оно никуда не девается.

Совершаю фатальную ошибку и поворачиваю голову, и тут же издаю протяжный стон — виски пронзает звенящей болью.

Почему так плохо?

Почему я не могу прийти в себя? Где я вообще?

Мое сознание медленно загружается в тело, и очень зря: потолок кружится перед глазами, в желудке обнаруживается кирпич, а во рту пересохло так, что даже слюны не осталось.

Кашляю от противного першения и сжимаю голову руками, чтобы череп не раскололся. На него будто надели железный шлем, точно такой же, как у рыцаря у стены.

Вместе с болью ко мне возвращается и память: дебаты, Бессмертный, лес, первый коктейль в клубе, а дальше — туман.

Я ни разу не выпивала больше одного глотка шампанского на новый год, и такое количество алкоголя снесло меня тараном.

Боже, что я успела натворить?

К захмелевшей крови примешивается адреналин, но вид аккуратно составленных босоножек немного успокаивает.

По крайней мере, я точно жива. Только очень воняю. В основном сигаретами, но подозреваю, что перегаром от меня тоже несет.

Вот же паскудство!

Главное, выбраться из этого странного места.

Упираюсь руками в матрас, подтягиваю непослушное тело в сидячее положении и стараюсь удержаться ровно. Замечаю на прикроватной тумбочке стакан с водой и пью так жадно, что капли стекают по подбородку.

— Выспалась, ведьма? — раздается голос Белорецкого.

Моя челюсть падает на пол.

Илай сидит в кресле напротив кровати, на столике перед ним открытый ноутбук и опустевшая чашка кофе.

— У меня белочка… — выдавливаю из себя.

— Неплохо для белочки, не находишь? — он откидывается на спинку, складывает руки на животе и смотрит на меня испытующе.

Мне бы возмущаться, но я испытываю невероятное облегчение, что рядом именно он, а не кто-то другой.

Белорецкий, конечно, товарищ с раздвоением, но уже как родной — примелькался.

— Как ты здесь оказался? Хотя нет, как здесь оказалась я?

— Тебе не понравится мой ответ.

— Илай!

— Радуйся, что я успел забрать тебя из клуба девственницей… — он наклоняет голову и оценивает мою реакцию.

Округляю глаза и вцепляюсь в одеяло.

— Не помнишь, как планировала отдаться первому встречному?

Испуганно верчу головой.

— Хоть что-нибудь помнишь про вчера?

— Фрагментами… Мне даже думать больно, — массирую виски.

— Не помнишь, как клялась мне в любви, ведьма? — глаза поблескивают холодным пламенем.

— Видимо, к тебе тоже белочка приходила — мечтай больше! — фыркаю. — Скажи лучше, где мы?

— В отеле, разумеется. Мне не нужны проблемы с репутацией. Везти тебя в таком состоянии в Альдемар — вопросов не оберешься.

— Альдемар! — спохватываюсь. — У меня в десять репетиция с Эстер!

— Забудь. Уже пять вечера, следующего дня, — он стучит пальцами по запястью.

— О, нет! Она прикончит меня, — закрываю лицо руками.

— Я был в Академии и предупредил, что тебя не будет. — Илай поднимается и поднимает с пола спортивную сумку. — Твои вещи.

— Ты ездил за моей одеждой?

— Очевидно, раз она здесь, — кладет сумку на угол кровати. — Меня срочно вызвал Эдуард Натанович, пришлось ехать, — поясняет. — Захватил тебе кое-что поприличнее этих тряпок.

— Прости, тебе, наверное, нужно работать, а я тут… — сползаю с кровати и с трудом выпрямляюсь — ноги непослушно подгибаются. — Я сейчас переоденусь и поедем.

Илай зависает, осматривая меня с ног до головы, но быстро собирается.

— Можешь не торопиться, — он возвращается в кресло. — Сегодня мы никуда не поедем. У меня другие планы.

— Провести остаток выходных здесь? Ты меня спросить не забыл? — возражаю.

— Даже не собирался, Ре-на-та. Просто иди в душ и желательно молча, потому что мне нужно доделать одну задачу. А потом нас ждет ужин.

— Но…

— Хоть раз в жизни сделай, как я прошу, — он раздраженно прикрывает веки. — Пожалуйста…

— Только потому что ты просишь, как вежливый мальчик, Белорецкий, — хмыкаю.

— Будь добра.

Ладно... Сделаю вид, что согласилась, а как полегчает, решу, как уговорить его отвезти меня в общежитие. Подхватываю сумку и иду в ванную комнату.

Отражение пугает меня разводами от косметики, всклокоченными волосами и абсолютно неподобающим для дебатера видом. Наряд выбирался из чистейшей обиды…

Как Бес мог так со мной поступить? Так унизить? Как бы я его ни боготворила, подобное не прощают…

В груди копошится неприятное чувство, но головная боль отлично перебивает глупое сердце.

Ныряю под теплые струи и постепенно прихожу в себя, даже голод появляется.

Переодеваюсь в теплый спортивный костюм и поражаюсь умению Белорецкого быть заботливым в те моменты, когда ты абсолютно этого не ждешь.

— Илай? — высовываюсь из душа, наматывая на голову тюрбан из полотенца

— Мм? — спрашивает, не отрываясь от ноутбука.

— А как мы спали?

— Мы спали отлично, — ухмыляется.

— Рядом?

— Рядом.

— Я не давала согласия! — багровею.

— Не слишком ли запоздалые сожаления для человека, который планировал отдаться любому на своем пути? — приподнимает бровь.

Мне нечего ему ответить.

Закусываю губу:

— Но в здравом уме я с тобой в одну постель не лягу!

— Я сниму себе отдельный номер.

— Почему бы просто не поехать в Академию? Я уже в порядке.

— Мне лучше не появляться там пару дней, ведьма. Возникли кое-какие проблемы, — ведет челюстью.

— Что-то случилось?

— Да. И омрачается всё тем, что я подыхаю от голода. Ты готова?

Наспех подсушиваю волосы, запрыгиваю в кроссовки и мы спускаемся вниз в уже знакомый мне зал ресторана.

— Виски? — издевательски спрашивает гад, когда нам приносят меню.

— Меня сейчас вывернет, — болезненно морщусь. — Оставим эти способы Бушару.

— Дамиан, между прочим, привез из клуба твой телефон, а сегодня уже рвет жилы на тренировке.

Виновато выдыхаю и, не сумев сфокусироваться на буквах, тыкаю в первый попавшийся суп со специями.

Илай сочувственно сводит брови и протягивает мне блистер с таблетками.

— От головы вместо виски.

Верчу его в руках и вскидываю на него взгляд:

— Скажи честно, ты поспорил на меня или что-то такое?

— Я не тот человек, которого можно заинтересовать спором, ведьма.

— Тогда почему ты такой…

— Какой? — забавляется он.

— Не знаю… добрый?

— Скорее снисходительный, — привычно выделывается он.

— Мм, а я уж подумала, что тебя совесть мучает за то, что ты сделал, — озвучиваю безобидно, но он резко меняется в лице.

Илай застывает, как горгулья на террасе. Он смотрит на меня так, словно я его чужим именем назвала.

В его глазах мелькает растерянность. Он моргает, возвращая обычную ледяную маску, но поздно — я уже успела заметить сбой в работе идеально отточенного механизма под названием Илай Белорецкий.

— Что ты имеешь в виду? — выровняв состояние, спрашивает он.

— А ты? — наклоняю голову.

Я подразумевала его издевательства с момента поступления в Альдемар, а обо что запнулся он?

— Если ты про дебатный клуб, то не стоит сожалеть, — он подает голос. — Оказаться под крылом Гильотины означает вытянуть счастливый билет в финал.

Чувствую укол совести — все-таки я подвела Эстер. Надеюсь, она не откажется от меня после первого же выступления.

— Больше ничего не хочешь сказать? — «вгрызаюсь» в него взглядом.

— А нужно? — принимает вызов.

Наши переглядки прерывает официант, который выставляет на стол потрясающе ароматные блюда. В дополнение к основному курсу Илай заказал различных закусок и горячего хлеба.

Принимаюсь за суп, он приятно согревает пищевод и измученный вчерашними приключениями желудок.

— М-м-м! — облизываю ложку и прикрываю глаза от удовольствия.

— Тебе нужно нормально поесть, — он двигает мне тарелку с мясной нарезкой. — Станет легче.

— У тебя бывали похмелья? — цепляю вилкой кусочек.

— Нет.

— Идеальный мальчик? — спрашиваю с усмешкой.

— Алкоголь — не обязательный пункт в жизни.

— А как же подростковый бунт? Тусовки до утра? Побеги из дома? Ты ничего такого не делал?

Илай сжимает скулы и мрачнеет. Пусть он и старается держать лицо, но напряженная энергетика в нем ощущается без труда — сейчас она стала почти осязаемой.

— Я был занят более важными вещами, — уклоняется от ответа.

— Какими же?

— Этикет, — он обводит взглядом мои локти, лежащие на столе. — Иностранные языки, фехтование, конный спорт, дипломатические приемы….

— Бедный ребенок, у тебя вообще детство было? — цокаю. — Можешь не отвечать, вопрос риторический.

— Насчет бедного я бы поспорил, — он берется за свои приборы. — Нас готовили к большим делам, Рената.

— Какой толк от твоего богатого аристократического детства, если ты вырос таким страусом напыщенным?

Его губы чуть дергаются, что знаменует царскую улыбку.

— Совсем страх потеряла… — выдыхает он. — Это называется сдержанность, Рената.

— Смотри не тресни, сдерживаясь, — забавляюсь. — Как ты вообще стресс снимаешь?

— Я стреляю, — в его голосе слышится нескрываемая гордость.

— Даже не удивляюсь. Небось, по живым мишеням?

— Подожди секунду, — Илай отвлекается на зазвонивший телефон. — Я должен ответить.

Он встает из-за стола и отходит в дальний угол ресторана.

Пока Белорецкий не видит, откровенно пялюсь на его безукоризненный силуэт, вышколенную осанку и выправку плеч. А еще ему к лицу этот темно-коричневый джемпер. Такой красивый гад с непомерно завышенной самооценкой.

Наверняка, и оружие ему очень идет. Холодное, огнестрельное — без разницы.

Теперь понятно, откуда в его взгляде такая выверенная точность. Глаза — как клинок у сонной артерии, или прицел у виска.

Моя оклемавшаяся фантазия быстро дорисовывает блеск металла в его длинных пальцах.

Внутри вспыхивает желание посмотреть на это, но пока я вижу лишь то, как Илай выходит из себя.

Не знаю, кто ему звонит, но судя по непозволительно эмоциональным взмахам руками, Илаюшка взбешен.

— Все в порядке? — спрашиваю, когда он широким шагом возвращается к столу.

— Нет, не в порядке, — постукивает телефоном по открытой ладони, а от самого пышет гневом.

— Может, расскажешь, что случилось?

— Она отдала наших псов… — цедит он.

— Каких псов? Кто она? — отставляю пустую тарелку в сторону.

— Планы изменились ведьма, объясню все по дороге, — встревоженно произносит он. — Ты едешь со мной.

— Просто верни меня в Академию, Илай, — предлагаю тихо. — Я не хочу мешать тебе.

— Так мы потеряем слишком много времени, — он смотрит на наручные часы, а потом вскидывает на меня воспаленный взгляд. — И я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Чувствую его состояние, и не испытываю ни малейшего порыва возражать. Знаю, что Илай не заслуживает этого, но сейчас мне хочется поддержать его.

— Пожалуйста? — подсказываю ему, как нужно просить.

— Именно это слово я имел в виду, — выделывается.

— Только одно условие!

— Удиви меня.

— Ночевать я буду в Альдемаре.

— Будешь, обязательно будешь. Поехали.

Закинув сумку ноутбук и сумку с вещами в багажник, который неожиданно располагается под передним капотом, мы срываемся от отеля на залитую первыми несмелыми сумерками дорогу.

— Родителям пришлось срочно улететь, — поясняет он. — И они отправили собак во временную передержку с последующей передачей новым заводчикам.

— Вроде благотворительности?

— Вроде предательства, — злится Илай. — Я не давал разрешения!

Какой кошмар…

Мне по-настоящему обидно за него. Моя мама даже наших бесцветных аквариумных рыбок в жизни бы никому не отдала. А тут — собаки. Как вообще можно так? Видимо, этикет не воспитывает человечность.

— Мне жаль, что родители не учли твоего мнения… — мягко касаюсь его кисти.

Он ловит кончики моих пальцев, но я успеваю отдернуть руку. Думаю, это личшнее.

— Зато я знаю, кто его учтет, — чеканит он и закрепляет телефон на панель.

В следующие полчаса Илай созванивается с разными людьми по громкой связи, выясняя, где именно находятся собаки.

Узнав точный адрес передержки, он наконец-то выдыхает и занимает более расслабленную позу.

— Успеваем, — констатирует он. — Сейчас возьмем машину побольше, и заберем собак.

— Мы едем к тебе домой?

— Да. Ко мне в поместье. — к Илаю возвращается привычное спокойствие. — Боишься, Сафина?

— Да прям! — смеюсь. — По факту владения хаски можно с уверенностью заявить, что весь твой мразотный флёр — лишь напускное.

— С чего такие выводы? — спрашивает с интересом.

— Хаски очень эмоциональные собаки, и заводят их люди эмпатичные и чувствительные. Они «разговаривают» с тобой?

— Орут в основном, — улыбается он. — Впрочем, скоро сама все увидишь.

Мы достигаем поместья Белорецких, но дальше кованого забора, за которым раскинулся темный сад, я ничего не вижу.

Внутрь мы не проходим: по звонку Илая охрана подогнала уже знакомый джип к воротам.

Однако, хватает и пары минут, проведенных у территории поместья, чтобы меня окутала темная, неподвижная энергетика с привкусом сырой дубовой щепы, которой засыпаны клумбы с розами.

Ёжусь и спешу сесть в машину.

— Готичненько… Похлеще, чем в Альдемаре.

— Значит, тебе определенно понравится здесь ночевать, — он отруливает от ворот.

— Илай, мы так не договаривались! — протестую. — Ты говорил, что ночевать я буду в Академии.

— Но ведь я не уточнял, когда.

32. Нежность

Илай Белорецкий

Колеса въезжают на ухабистую территорию то ли приюта, то ли частной передержки. Торможу перед облупленным зданием, по обе стороны которого тянутся сетчатые вольеры. В сумерках это место выглядит максимально убого, и лай стоит такой, что пробивается сквозь шумоизоляцию.

— Посиди здесь.

— Шутишь? — Сафина с готовностью хватается за ручку. — Я пойду с тобой.

На улице в нос ударяет стойкий запах псины. Холодный сырой ветер пробирается сквозь одежду, и Рената прячет кисти в рукава костюма. Нужно будет одеть ее по-человечески.

— Здрасьте, — с другой стороны двора нас окликает мужчина в робе. — Это вы Белорецкие?

— Мы, — отвечаю быстро, некогда рассусоливать.

— Идёмте, псы здесь, — он подзывает нас к угловому вольеру.

Следуем за ним под оглушительные вопли животных: собаки возмущаются на чужаков и тянут морды к решеткам.

Своих замечаю издалека и внутри все сжимается.

Не верю своим глазам: родители действительно выкинули их, как ненужную вещь.

Никогда не задумывался об этом прежде, но удручающий вид собак за проржавевшей решеткой поднимает в памяти не самые радужные воспоминания.

Они ведь делают так всегда — отправляют на задворки памяти тех, кто не соответствует их ожиданиям: активных собак, оступившегося Гордея, маленького меня...

— Ваши волки?

— Мои.

Лёд и Пепел реагируют на меня сразу: поднимаются, замирают и смотрят ледяными глазами прямо в душу. Пепел принимается завывать в воздух, выпуская из пасти клубы пара.

— Только учтите, оплату не возвращаем, — предупреждает мужчина, лязгая тяжелым замком.

— Не утруждайтесь.

— Илай! — Рената дергает меня за рукав и обращается к нему: — Спасибо вам большое, что пустили нас так поздно! Очень ценим вашу помощь.

Стоит рабочему приоткрыть клетку, как Пепел вырывается из нее и с явным возмущением бросается ко мне.

— Уо-оу-оу-оу! — выскуливает он в воздух.

— Не вопи, я приехал сразу, как узнал, — толкаю ему в ответ.

— У-у-уо-уо-уо! — пёс орет, как заведенный.

— Завязывай делать мне мозги, — закатываю глаза. — Сейчас поедем домой.

— Кажется, он ругается, — Рената присаживается на корточки и тянет к нему руки. — Эй, волк, привет!

Пепел резко замолкает, подкручивает голову и с любопытством смотрит на Сафину.

— Свои, — разрешаю ему обнюхать ее ладошки.

— Ты чего так свои черные брови свел? Какой грозный, ух! — она гладит его по круглым бокам, а Пепел радостно машет хвостом. — Ти хоро-о-оший! Халёсий!

Ухмыляюсь.

— А где второй? — спрашивает Рената.

— Выделывается, — киваю в сторону Льда. Противная псина демонстративно отвернулась и забилась в угол вольера.

— Кого-то он мне напоминает, — язвительно выдает Рената.

Подхожу ближе и опускаюсь на корточки:

— Не нужно мне свой характер показывать — я тебя не отдавал!

Лёд фыркает и теснит задницу ближе к деревянной перегородке.

— Мы едем домой. Ты здесь или остаешься?

Услышав слово «дом», пёс бросает на меня взгляд исподлобья и снова утыкается мордой в стену.

— Пошли уже, манипулятор волосатый!

Ноль реакции.

— Белорецкий! — возмущенно произносит ведьма. — Скажи ему, что ты соскучился!

— Я нянчиться не собираюсь, — поднимаюсь, изображая спокойствие, а у самого сердце разрывается. — Хочешь — оставайся тут, Лёд.

— Он расстроен! Ему нужна ласка… — Сафина жалостливо смотрит в открытую клетку.

— Он сам нас догонит, вперед! — толкаю упирающегося Пепла.

Достигаем машины, открываю багажник и командую псу запрыгнуть внутрь. Оборачиваюсь, чтобы убедиться что Лёд бежит за нами.

Но четвероногий каменной статуей стоит у открытой дверцы и уязвлено смотрит вслед. Поймав мой взгляд, он презрительно чихает и скрывается в темноте.

— Вот же сволочь упрямая, — выдыхаю в небо.

— Весь в хозяина, — Рената качает головой. — Его просто нужно пожалеть. Иди!

Фыркаю, как пёс.

— О, боже, Илай! — забавляется ведьма. — Мир не рухнет, если ты выдавишь из себя одно доброе слово. Просто позови его по-хорошему!

— Садись в машину, не мерзни.

Деваться некуда. Я лучше сам в клетку сяду, чем оставлю здесь своего щенка, каким вижу его до сих пор.

Пересекаю двор и опускаюсь у входа в вольер.

— Эй, позёр! Долго дуться будешь?

— Мм! — отворачивается пёс.

— Обиделся на меня, да?

— Мм! — прячет нос.

— Прекращай! Я вас не отдавал и никогда не отдам, слышишь?

Он шумно дышит и не двигается.

— Я разрешу тебе сожрать все, что захочешь, — торгуюсь.

Лёд делает великое одолжение и переводит на меня голубые глаза. Оглядываюсь, чтобы убедиться, что меня никто не слышит:

— Ну? Кто мой волк? Кто мой любимый? Кто моя собака?

Лёд нехотя метет хвостом, разбрасывая сено, которым застелен пол.

— Давай, тоже сильно не наглей! Иди ко мне!

Взвизгнув, он срывается ко мне и сносит с ног. Сгребаю его в охапку и тереблю за загривок.

— Я тебя тоже люблю, придурок.

— Уо-оу-уо-о! — высказывается он нецензурно.

— Знаю, ты испугался, — поднимаюсь, даже не пытаясь отряхнуть осеннюю грязь с брюк. — Такого больше не повторится. Теперь вы переедете в большое поместье к Эстер…

Это бабушка когда-то подарила «волчат своим волчатам», и я уверен, что она не будет против их проживания в ее бескрайних владениях, а я займусь наймом персонала.

— А почему твои родители улетели так срочно? — спрашивает Рената, когда, водрузив второго пса в машину, мы отъезжаем от передержки.

— Долгая история, — произношу, не отрываясь от дороги.

— Ясно… — Сафина отворачивается к окну.

Не планирую распинаться о том, что периодически недоброжелатели в своих интересах полощут в прессе известные фамилии вроде нашей.

Самым громким скандалом вокруг Белорецких была смерть брата. Затем пара политических сайтов публиковали заказные статьи о сомнительной депутатской деятельности мамы.

В этот раз прошлись по отцу, выставив его не в лучшем свете, приписав ему любовницу.

Мать, как обычно, среагировала хладнокровно — отменила командировки, заказала билеты, собрала чемоданы, и под предлогом семейного отпуска они улетели за границу демонстрировать крепкий брак.

Именно поэтому отец попросил меня не появляться в Альдемаре пару дней, чтобы не нарваться на заблудшего журналиста.

Просто очередной виток шума, большие игры, где нужно сохранять равнодушие. Но выходку с собаками я им не прощу.

— Сделать теплее? — спрашиваю, регулируя температуру.

— Как хочешь, — бурчит в окно.

— Ты ведешь себя, как Лёд.

— Значит, тебе не привыкать, — супится она.

А я, блядь, не хочу, чтобы она супилась.

Некоторое время борюсь с собой, решая, протягивать ли ей руку. Будет погано, если она оттолкнет.

Но Лилит должна выбрать меня! Не субличность Бессмертного, а меня настоящего!

Раскрываю ладонь и выставляю в ее сторону.

— Что это вдруг? — косится Рената.

— Просто прими мою гребаную нежность, Сафина! — раздраженно выдыхаю в потолок. — Что сложного?

— На-на, — вкладывает свою ладошку. — Угомонись, болезный.

— Бесишь! — сплетаемся пальцами.

— А я вообще тебя ненавижу!

— Это взаимно, — опускаю наши руки на подлокотник между сиденьями.

Вот теперь все нормально: псы спят в багажнике, а моя Ли держит меня за руку.

По телу разливается незнакомое прежде тепло. Поглаживаю ее большим пальцем и пытаюсь не улыбаться.

33. А я?

Илай Белорецкий

— Накормить, выгулять и вымыть, — передаю псов персоналу. — Собрать документы и вещи для перевозки.

— Будет сделано, Илай Эдуардович. Подготовить спальню для гостьи?

— Мы справимся, благодарю. Только ужин.

— Подадим наверх, — с готовностью говорит мужчина, выглядывая из-за моего плеча.

Я и друзей никогда домой не приводил, а тут — целая девушка. Тем более — неформалка Рената.

В нашем интерьере Сафина смотрится блёсткой конфетти на похоронах. Мне нравится.

Обняла себя руками и оглядывает фойе, наматывая на палец темную прядь.

Беззвучно подхожу сзади и наклоняюсь к уху:

— Ведьма!

— Господи! — подпрыгивает она и бьет невесомым кулаком мне по плечу. — Ты нормальный?

— Я превосходный. А ты казалась мне смелее, — хмыкаю.

— Не смешно, — Рената растирает плечи и пятится ко мне. — Сколько поколений здесь умерло?

— Много, Сафина, очень много. Познакомишься с каждым во сне, — выдыхаю ей в макушку.

— Что за игривый Дракула в тебе проснулся? — цокает она.

— Настроение менее паршивое, чем обычно, — отвечаю и неосознанно скольжу взглядом по римским цифрам на больших напольных часах.

Для уныния нет ни единой причины: время немногим больше девяти, а вместо унылых буков на экране рядом со мной настоящая Лилит. Живая и пахнущая так притягательно, что я с трудом сдерживаю себя, чтобы не на пугать ее раньше времени.

— Не могу похвастаться тем же, я определенно рада за псов.

— Еще бы, их никогда столько не лобзали, — ухмыляюсь.

В какой-то момент своенравная ведьма все же выдернула у меня руку, отстегнулась прямо на ходу и перелезла на заднее сидение. Лёд и Пепел подняли довольные морды и последовали ее примеру.

Весь обратный путь два хвостатых придурка бесновались и боролись за внимание Ренаты, а мне оставалось лишь наблюдать эту шумную вакханалию в зеркало заднего вида.

— Идем, покажу тебе спальню, там есть ванная комната и все необходимое, включая пижамы, — мы поднимаемся по парадной лестнице.

— Вы так часто принимаете гостей?

— Сколько себя помню, бывали и целые делегации. — пожимаю плечами.

— Кошмар… — она хватается за мой локоть. — Это я про вашу энергетику.

— Прекрати, никто не жаловался, — закатываю глаза.

Веду ее по широкому коридору, увешанному портретами династии Белорецких в тяжелых золотистых рамах.

— О, Эстер! — в длинноволосой женщине Рената узнает бабушку. — Надо же, она была брюнеткой! Сколько ей лет здесь?

— Около тридцати пяти, наверное.

— Какая красивая! Выглядит, как потомственная колдунья! — восхищается Рената.

Хмыкаю — в ее вселенной это комплимент.

— А это? — она указывает на портрет юного Гордея. Здесь ему лет двенадцать, но детьми мы выглядели практически одинаково. — Это ведь не ты?

Фак! В своем иррациональном порыве привести Ренату в свое поместье я не учел то, какие тайны оно может рассказать этой паранормальной.

— Я.

— Странно… — недоверчиво хмурится.

— В этом доме есть кое-что поинтереснее фотоальбомов.

— Что? — помедлив, спрашивает Сафина, а сама продолжает с любопытством вертеть головой по сторонам.

— Сначала мне нужно в душ. Вот твоя комната, — открываю перед ней одну из гостевых спален, ночевать в которой она точно не будет. — У тебя пятнадцать минут, Рената, а потом я вернусь и кое-что тебе покажу.

Она распахивает губы и машинально роняет взгляд ниже линии моего пояса.

— Лучше не смотри так, ведьма, а то начну прямо здесь, — наклоняю голову.

Сафина сглатывает и юркает в комнату.

Силой воли заставляю себя уйти. Это адски сложно, зная, что за стеной плещется обнаженная ведьма.

Ничего.

Я ждал ее год, не возражаю подождать еще пару часов.

Костяшками пальцев стучу в ее спальню:

— Готова?

Она распахивает дверь, закусывает губу и выходит ко мне.

— Я нашла здесь только это, — взмахивает широким рукавом цвета переспелой черешни.

Широкие шелковистые брюки и халат-кимоно с нашей фамильной вышивкой чертовски ей идут. Рената выглядит как… леди.

— Одобряю, — залипаю на проступающей через ткань груди и нетерпеливо хватаю ее за запястье. — Идем!

Тяну ее в конец коридора.

— Добро пожаловать, ведьма! — распахиваю тяжелые резные двери, пропуская ее вперед.

Рената округляет глаза и делает нерешительный шаг внутрь.

— Вот. это. библиотека! — выдыхает она.

Довольно хмыкаю. Я знал, что она оценит.

— Сколько же здесь книг! — зачарованно произносит она.

По обе стороны библиотеки тянутся шкафы из темного дерева, уходящие почти под самый потолок. Чтобы достать до верхних экземпляров, приходится взбираться по приставной лестнице.

Сейчас здесь темно: пока она была в ванной, я распорядился подать сюда ужин, зажечь камин и закрыть окна. Их завесили тяжелыми бордовыми балдахинами, и теперь свет льется только от огня и напольного торшера, стоящего в центре комнаты у полукруглого дивана для чтения.

Именно на этом диване было написано бесчисленное количество сообщений Лилит и получено примерно столько же оргазмов, и каждый — с ней.

— Еще и камин… — не перестает восхищаться Рената.

— Решил, что тебе понравится.

— Ой, прости! — вдруг произносит она язвительно. — Я не взяла с собой конспекты, которые ты можешь сжечь!

— Ц-ц-ц! Как злопамятно.

Присаживаюсь на спинку дивана и наблюдаю за тем, как Сафина поднимается на носочки, рассматривая корешки книг. Она бегает пальцами по заголовкам и замирает на англоязычном сборнике «Сто стихотворений» Эмили Дикинсон. Я купил его, чтобы цитировать ей в переписке.

Она аккуратно вытаскивает книгу, и сборник сам раскрывается на том месте, где я загибал уголки страниц.

Рената пробегается по строчкам и резко вскидывает на меня беззащитный взгляд.

Застываю, ощущая, как ускоряется пульс. Эти ее поблескивающие глаза — оружие массового поражения. Разматывает на раз.

— Красивое издание… — она поглаживает тисненую обложку.

— Хочешь забрать себе?

— Нет, — она решительно захлопывает том и возвращает его на место. — Боюсь, у меня изменились вкусы.

— Это хорошо, очень хорошо… — многозначительно приподнимаю уголок губы.

— Почему?

— Потому что у меня есть кое-что поинтереснее, — подхожу и достаю увесистую книгу с полки над ее головой.

— Риторика победителей. Лучшие ораторские выступления всех времен, — Рената читает обложку, и ее глаза снова вспыхивают любопытством. — Их ведь изъяли из всех библиотек за слишком откровенную критику власти того времени.

— Из библиотек — да, из частных коллекций — нет.

— О-бал-деть! Это же реликвия, — она осторожно листает пожелтевшие страницы.

— Она твоя. Пригодится для выступлений.

Рената загорается от секундной радости, а затем откладывает книгу и смотрит в поисках подвоха:

— Потворствуешь победе ОТБРОСА?

— Мстительная ведьма, — выдыхаю. — Тебе нравится бесить меня, Сафина?

— О-о-очень! Ты смешной, когда злишься.

— Смешной? — вскидываю бровь.

— Мхм, — лыбится. — Илайка-балалайка.

— Сучка! — сдерживаю улыбку. — Ты вспомнила вечер?

— Не весь, но кое-что любопытное — да.

По позвоночнику пробегает ток.

— И что же? — подступаю ближе, тесня Ренату к стеллажу. Она упирается спиной в книги. — М?

— Ты сказал, что я нравлюсь тебе… — выдает шепотом.

— Сказал, — толкаю низко и чувствую нестерпимое желание задать ей встречный вопрос. Не знаю, нахрена, но слова вырываются сами: — А я? Я нравлюсь тебе, ведьма?

34. Ре-на-та

Рената Сафина

Его лицо совсем близко, по нему гуляют отблески языков пламени и делают глаза почти прозрачными.

— Сказал, — Илай дергает кадыком. — А я? Я нравлюсь тебе, ведьма?

Собираюсь с жаром выдать какую-нибудь гадость, закрепив личную победу над сердцем подонка, но… не могу.

Его вопрос выбивает меня своей неожиданной искренностью, ведь он обнажает его жадную потребность в любви.

Уверена, он дался Белорецкому гораздо сложнее, чем любое признание.

В его тяжелом взгляде исподлобья такая болезненная нежность, что, даже помня обо всех его выходках, я не посмею съязвить, воткнув нож в его трепещущее сердце. Потому что мое лупит в том же ритме.

Ненавижу это признавать, но Илай нравится мне. Эрудированный до невозможности, самоуверенный до безобразия и сложный, как проклятая головоломка без инструкции. А еще — красивый.

Какой же он красивый!

Напряженные скулы, четкая линия челюсти, пронзительный взгляд из-под сведенных бровей, белоснежная прядь, небрежно упавшая на лоб после душа.

Весь Белорецкий — демонстрация идеала, на котором природа решила выложиться на полную.

И он не может не нравится…

Проклинаю себя дважды — я ведь должна убиваться по Бессмертному, но вместо этого я тянусь обнять Илая, и сейчас это единственное, что имеет смысл.

Он тут же подается навстречу, заключает меня в объятия, касается носом моего виска и шумно втягивает воздух.

— Скажи мне, — тихо произносит он.

— Разве тебе не все равно?

— Я хочу, чтобы ты выбрала меня, Рената, — он скользит к мочке уха. — Меня!

— Я… — дыхание сбивается, едва его губы касаются моей шеи. — Я выбираю тебя, — тихо произношу, оставаясь совершенно безоружной.

Услышав заветную фразу, он отстраняется, берет мое лицо в ладони и препарирует взглядом так долго, что мне чудится, будто время остановилось, а вместе с ним и мое сердце.

Пропущенный удар.

Замедленная съёмка.

Илай бросается и накрывает мой рот, нетерпеливо толкаясь в него языком. Он раздвигает мои губы языком и с грудным стоном находит свою любимую игрушку — металлический шарик.

Он творит что-то невообразимое: терзает мои губы, исследует нёбо и снова возвращается к пирсингу.

— М-м-м, — не в силах справиться с напором просто позволяю ему ласкать мой язык.

Его вкус проваливается внутрь меня и растекается по наэлектризованному организму.

Илай собственнически ныряет под тонкую ткань кимоно и оглаживает спину, собирая мурашки вдоль позвоночника.

Стою, прижатая задницей к великому книжному наследию, хватаю его поцелуи и выгибаюсь навстречу объятиям.

Грудь тяжелеет так, что даже прикосновение шелка кажется болезненным — каждая клетка вспыхивает под его требовательными касаниями.

— Я хочу увидеть… — толкает он и одним движением прощается с легким пояском моего костюма, которые тут же падает на мои босые стопы.

Между свободными полами халатика показывается то, о чем Илай не мог догадываться — еще один рисунок под грудью, что-то вроде раскидистой люстры.

— Блядь, да, — хрипло выдыхает он и медленно спускает шелк с моих плеч.

Налившиеся соски с поблескивающими шариками беззащитно показываются из-под ткани, и его предохранители сгорают.

— Илай… — опрокидываю голову, когда он касается груди с требовательным нажимом. Ощущения настолько сильные, что я пугаюсь и упираюсь ему в плечи.

— Прости-прости, мне следует держать себя в руках. Я забываю, какая ты нежная на самом деле… Иди сюда.

Илай мягко возвращает меня к себе и глубоко целует, позволяя привыкнуть к его ласкам. Он аккуратно обводит ореолы большим пальцем, запуская в моем теле необратимую реакцию.

Промежность сводит от желания прямо как в тех снах, от которых я просыпалась бесстыдно мокрой.

Отпустив мои припухшие губы, Илай опускается ниже. Завожу пальцы в его волосы, контролируя процесс. Он поочередно вбирает соски и горячим языком проходится по моим проколам, изучая крошечные секреты.

Его поцелуи дарят моему женскому телу чувство облегчения, утоляя животную потребность в мужской ласке.

Не дышу, переживая сладкую пытку.

— Фетишист проклятый...

— Ты даже не представляешь, насколько, — Илай берет мою руку и кладет на свой член.

Вот же… Сердцебиение оживает бешеными пиками кардиограммы.

Ноги предательски подкашиваются.

— Хочу тебя ведьма, с первого дня хочу… — он подхватывает меня на руки и несет на полукруглый диван-ракушку.

Нежный кашемировый плед и раскиданные подушки тонко пахнут ванилью, но этот аромат ничто по сравнению с тем, какие феромоны я ощущаю от оттаявшего ледяного принца.

Лежу на спине, слегка приподнявшись на локтях и наблюдаю, как он избавляется от одежды, оставшись в одних домашних брюках, которые спущены так низко, что я вижу треугольник мышц, уходящий под резинку. Аристократически изящный мальчик — хоть набросок мелками делай.

Илай опускается рядом, притягивает меня к себе, мы впервые касаемся обнаженными телами. Несмотря на то, что здесь очень тепло — меня мелко трясет от волнения.

Мы ведь собираемся заняться сексом, а я всегда считала девственность чем-то священным, с чем не расстаются по первому и даже по второму зову природы. Но происходит именно это…

Да, все идеально: место, время, обстановка, о которой я не могла мечтать даже в самых смелых фантазиях, но мне страшно.

Илай чувствует мое напряжение.

— Все в порядке? — он приподнимает мой подбородок, заглядывая в глаза.

— Да, — жмусь к нему, пряча взгляд.

— Рената, посмотри на меня, — спрашивает серьезным тоном. — Ты не готова?

— Я… я не знаю. Мне хорошо с тобой, — выдыхаю ему в шею. — Но…

— Всё хорошо, ведьма, — заводит ладонь за мое ухо, поглаживая волосы. — Поверь, я научен ждать, — ухмыляется он многозначительно. — И потом, даже у дебатов есть репетиции…

Его рука скользит вниз, задерживается на груди, спускается к животу, поглаживая сережку в пупке, а замирает у края моих шелковых штанов.

— Позволишь? — пальцы проникают под ткань и приближаются к заветному месту.

Страсть пьянит похлеще виски в клубе, и мне хочется ответить ему взаимностью. Повторяю трюк с погружением под одежду, но Илай решительно сдергивает с себя брюки, предоставляя полный доступ к члену.

Несмело касаюсь возбужденного органа и ахаю. Похоже, главный подонок Академии выиграл все генетические лотереи сразу. Распахиваю глаза и натыкаюсь на его довольную ухмылку. Теперь ясно, почему этот год такой самоуверенный. Знает, что хорош.

— Какая нежная ведьмочка, — Илай гладит меня между разведенных ног.

Сердце снова пропускает удар. Много ударов.

Его пальцы медленно перебирают по моим чувствительным точкам, а я скольжу по его члену возвратно-поступательными движениям, подхватив заданный Илаем темп.

Удивительно — он трогает и дразнит меня именно так, как мне нравится, как я делала это сама… Белорецкий шумно дышит — в мою ладонь раз за разом толкается его член.

Желая большего, развожу бедра сильнее, позволяя ему кружить амплитуднее, властвовать над моей плотью. Не в силах сдерживаться, начинаю стонать ему в губы.

Промежность начинает горячо пульсировать перед приближающимся оргазмом…

— Хочу по-настоящему, — останавливаю его руку.

— Уверена?

— Я быстро схватываю — зря ты не взял меня в клуб, — усмехаюсь.

— Заткнись, просто заткнись хотя бы сейчас!

Его рука ложится мне на горло в жесте «я придушу тебя, ведьма», но этот больной фетишист улыбается. Ему нравится происходящее.

— Нахрен это, — он сдергивает с меня штаны и устраивается сверху, подминая меня под себя. — Доверяешь мне, ведьма?

— Доверяю ли я перфекционисту-чистоплюю? — хихикаю от нервов.

— Я готовился к нашей встрече задолго до того, как она состоялась, — шепчет, проходясь упругой головкой по чувствительным местам.

— Илай…

— Придется потерпеть, ведьмочка, — он возвращается к моим губам. — Не больнее, чем татуировка. — Иди ко мне.

— Ах! — размыкаю губы, потому что он замирает у самого входа.

Уровень уязвимости — максимальный.

Уровень близости — на клеточном.

Мы медленно целуемся, и он мягко толкается в меня бедрами, с каждым движением погружаясь все глубже.

Почувствовав первое жжение, закусываю губу и замираю, привыкая к ощущениям.

Войдя полностью, он начинает двигаться так бережно, что боль утихает. Я расслабляюсь и чувствую новую волну возбуждения, которая заливает нас обоих.

Позволяю себе исследовать его шею, грудь и спину, обнимаю, целую.

— Хорошо? — спрашивает он.

— Просто заткнись, — возвращаю ему шпильку.

— Ненормальная! — набрасывается на мои губы.

Растекаюсь от его движений, чувствую нарастающее напряжение и от неожиданности кручу бедрами, пытаясь высвободиться, но он фиксирует меня.

— Тише-тише, — подкладывает руку под мою поясницу, продолжая мягко таранить меня с низу.

— Илай… — впиваюсь ногтями в его затылок, захлебываясь ощущений.

Внутри закручивается тугая спираль и, достигнув предела, мышцы сдаются под его натиском.

Разряд дефибриллятора — и меня накрывает пульсацией.

По позвоночнику бежит ток, реальный мир исчезает и меня откидывает в другую реальность…

С каждой сладкой судорогой перед глазами одна за другой возникают картинки: обрывки будущего и какого-то черта отголоски из общего прошлого. Наши улыбки и наши слезы… Их так много. Почему так много?

Пытаюсь, но не могу ухватиться ни за один из образов.

Не могу притянуть и рассмотреть поближе, картинки ускользают, яркими кристаллами рассыпаясь в темном пространстве моего видения.

— Рената! — голос Илая возвращает меня. — Рената!

Приземляюсь в свое тело, которое продолжает сладко сжиматься, распахиваю глаза и тяжело дышу. Обнимаю его за шею.

— Ты напугала меня, — выдыхает он.

— La petite mort — маленькая смерть, — веду губами по его коже. — Теперь ты, — шепчу.

— Поцелуй меня, ведьма…

Илай продолжает двигаться. Я знаю, он сдерживается, и очень благодарна ему за это. Несколько погружений и он покидает меня, достигая пика и изливаясь на живот.

Илай гладит мой рисунок под грудью и изучает мое тело расфокусированным взглядом. Голова кружится от осознания, что я — его личный фетиш.

— А теперь, — переведя дыхание, наконец произносит он. — Слушай внимательно и запоминай, Ре-на-та.

35. Острога

Рената Сафина

Чем ближе мы подъезжаем к Альдемару, тем больше я не хочу, чтобы дорога заканчивалась. За окном полноправно беснуется осень — ветер гонит бурые листья по трассе, а деревья голыми верхушками царапают серое небо, зато в машине тепло и уютно.

Из динамиков негромко льется любимая композиция, а на моем колене по-хозяйски покоится рука Илая.

Украдкой кошусь на его профиль, вновь и вновь проматывая в голове прошедшую ночь.

— Хватит ухмыляться, — он комментирует мой взгляд.

— Не хватит. Ты принадлежишь мне, Рената! — пародирую его интонацию.

— Сучка, — улыбается он. — Высадить бы тебя прямо в этих лесопосадках.

— Что мешает? — произношу лукаво в ожидании его реакции.

В ответ он обжигает меня быстрым взглядом, таким же темным и ревнивым, как вчера.

— Слушай внимательно и запоминай, Ре-на-та… Ты принадлежишь мне и только мне.

— О чем ты?

— О том, что ты выбрала меня, и я не потерплю рядом никого другого. Никаких ебанных вечеров поэзии больше. Ты моя и только моя. Уяснила?

— Каков ревнивец! — я погладила его по щеке. — А ты, Илай? Ты — мой?

— Да. И не заставляй меня повторять это снова.

Получаю свою порцию внимания и оставляю этого собственника в покое, блуждая взглядом по происходящему за окном. Трасса практически пустая, только в зеркале заднего вида иногда показывается мотоциклист, виляющий за нашей машиной.

Не ожидала, что однажды сложу эти слова в одно предложение, но: мне неожиданно хорошо с Белорецким. Так хорошо, что даже язык не поворачивается назвать это паскудством…

— Как ты себя чувствуешь? — в сотый раз за день спрашивает Илай.

С этого вопроса началось наше утро, затем он уточнил по пути к поместью Эстер, и вот теперь снова.

— Я в полном порядке, — заверяю его. — Просто легкий дискомфорт.

— Сидеть не больно?

— Не-е-ет, — выдаю недовольным тоном, призванным отбить у него всякое желание спрашивать снова.

— Хорошо, — произносит он, включает поворотник и сворачивает на проселочную дорогу, ведущую в лесопосадки.

— Ты все же решил избавиться от меня? — ухмыляюсь.

— Не дождешься, — он глушит машину и притягивает меня к себе, срывая с губ быстрый поцелуй.

— Подожди, — отстраняюсь от него, замечая, что мотоциклист съезжает за нами. Это странно.

Парень останавливает позади нашей машины, ставит зверя на подножку и снимает с себя тонированный шлем. Это… Захаров?

— Дальше поедешь с Сахарком, — заявляет Илай. — Ян довезет тебя до Академии.

Мое блаженное состояние мгновенно улетучивается, уступая место доброй сотне вопросов. Точнее, злой! Злой сотне.

— Почему это?

— Так нужно, я вернусь в Альдемар позже, — отвечает коротко и распахивает дверь.

Остаюсь в салоне одна и обтекаю. Вижу, как парни здороваются, и как Ян достает второй шлем, и не могу пошевелиться.

Илай обходит машину и открывает мне дверь. Уличный воздух облизывает мои лодыжки.

— Идем? — он протягивает мне руку, помогая выбраться из высокой машины.

— И давно ты это придумал?

— Вчера. Нам лучше приехать по отдельности.

— Ясно, — хмыкаю уязвлено.

Игнорирую его ладонь и скатываюсь вниз сама, опускаясь ногами на мягкое покрывало из влажных иголок и шишек.

— Рената, — Илай ловит меня за предплечье. — Поговорим позже.

— Ага, — выдергиваю руку.

Обнимаю себя руками и иду к мотоциклу.

— Привет, ведьма, — идеальными зубами лыбится Ян. — Прокатимся?

— Не думай, что после клуба я рада тебя видеть, Захаров, — выхватываю из его рук мотоциклетную куртку.

Может, в моей памяти и отсутствуют некоторые фрагменты вечера, но то, как Ян лапал других девушек, встречаясь с Машей, я помню весьма отчетливо.

— Шлем, — он игнорирует этот выпад и помогает мне натянуть амуницию. — Ноги ставь на эти выступы и держись за меня покрепче, — инструктирует меня Ян.

— Я ездила на мотоцикле, — бубню сквозь шлем. — У бывшего был.

Дешево блефую Илаю назло, но угрызений совести по этому поводу не испытываю.

Перекидываю ногу через сиденье и обнимаю Захарова.

— Зайду вечером, — цедит Илай.

Вместо ответа опускаю стекло, отрезая пути для дальнейшей коммуникации.

Захаров салютует Белорецкому, и мы срываемся с места. Втягиваю едкий запах бензина и пытаюсь совладать со взбесившимся мозжечком. Оказывается, сложно расслабиться, когда ты не контролируешь наклон.

— Не бойся, Сафина, я с детства на коне, — раздается у меня в ушах и я вздрагиваю всем телом. Очевидно, в шлеме есть какое-то устройство связи.

— Предупреждать надо, — ору в ответ.

— Прости-прости, — слышу в голосе улыбку. — Так, что? Мы договоримся?

— Если ты о Маше, то даже не проси, — лютую. — Первое, что я сделаю, когда переступлю порог Академии — вывалю ей все в самых ярких деталях.

Опрометчиво спорить с мотоциклистом, от которого в данную секунду зависит моя безопасность, но смелости мне придает осознание, что никто из элиты не попрет против Илая.

Я почти как жена мафиози, только недодевушка главного засранца Академии.

— Понимаю твое негодование, — выдыхает Ян. — Но пойми и ты меня… У меня есть потребности, а Маша не такая. С ней все иначе. Я ценю то, что она не спешит прыгать ко мне в постель, — разглагольствует Ян.

— И поэтому ты трахаешь других! — рычу.

— Поэтому я даю ей время, и я не хочу, чтобы кто-то портил наши отношения.

Понимаю, что спорить бесполезно — я все равно поступлю по-своему, поэтому меняю правила игры:

— Допустим. А что я получу в обмен на свое молчание?

— Другое дело, — оживляется он. — Чего ты хочешь?

— Почему меня везешь ты, а не Илай?

— Не, ведьма. Белый сам расскажет, если посчитает нужным.

— М-м-м, ну тогда извини. Как думаешь, как быстро Маша пошлет тебя?

Кажется, я слышу, как звенят чаши весов в его голове, взвешивая кару от Илая и желание быть с Логиновой.

К счастью, я уже вижу вдалеке купол зала торжеств Альдемара, и через пару минут мы оказываемся на парковке, и я наконец-то снимаю с себя тесный шлем.

Ян повторяет мое действие и смотрит на меня серьезным взглядом:

— На родителей Илая заказали компрометирующие статьи — мать депутат, сама понимаешь, — он обводит пространство взглядом. — И сейчас на этой парковке вполне могут находиться журналисты, караулящие их или Илая. Хочешь красоваться на сайтах и в новостных группах?

Мотаю головой и подозрительно оглядываю десятки припаркованных авто. Думаю, моя семья не готова к подобной славе их дочери. Получается, Илай беспокоился обо мне…

— Отец велел Илаю не соваться сюда, пока шумиха не уляжется.

— И всего-то?

— А ты думала, он стыдится отношений с отброской?

Ян спрашивает шутливо, но тем самым вонзает в мое сердце заточенную острогу сомнений.

Сглатываю.

Да. В глубине души я боюсь именно этого — что он поступит со мной, как поступил Бес. Постыдится, не примет, не пустит в свою жизнь, оттолкнет…

Мы не ровня, мне хватает здравого смысла, чтобы это понимать.

— Не напрягайся ты так, — хмыкает он. — Я не делю людей по социальным слоям, как Бушар. И Машу я выбрал явно не по принадлежности к каким-то кругам. Она правда дорога мне, — Захаров заглядывает мне в глаза. — И я не хочу ее терять.

— Так и не надо было, — толкаю ему шлем и направляюсь к территории Альдемара. — Спасибо, что подвез.

— Помни, мы договорились, Рената, — кричит он мне в спину.

— Договорились, — кидаю через плечо. — Но я передумала, — добавляю чуть тише. Общение с Илаем накладывает свои отпечатки.

Не стоило Яну так шутить, ведь особенность любой остроги в том, что ее невозможно выдернуть, не разодрав всю плоть в рваные клочья.

«Должен ли человек быть полезным, чтобы иметь право на счастье?» — пробегаю глазами по золотистым буквам на черной бумаге.

В комнате меня ждало письмо от Эстер Соломоновны с темой следующего выступления. С облегчением выдыхаю: раз Гильотина отправила мне конверт, значит, я все еще являюсь ее подопечной.

Без промедления принимаюсь за работу — нужно успеть набросать аргументы к встрече. На учебной неделе предстоит сложный разговор, и я почти не сомневаюсь: мой бунт Эстер просто так не оставит.

Забираюсь на кровать, вытягиваю босые ноги на стоящий у кровати стул и принимаюсь строчить ключевые тезисы. На чердаке тепло, батарея работает на полную мощность, и на мне лишь темно-синяя пижама.

Покусывая кончик карандаша, смотрю в окно на глухую стену, и тревожные мысли о Белорецком в голове затихают, уступая место аргументам.

Учеба всегда меня успокаивала: знания — моя опора, единственное, в чем я уверена. На факты и исследования можно положиться, и хотя бы в этой жизненной сфере я чувствую контроль и безопасность.

Увлеченно работаю до самой темноты, оторвавшись лишь один раз, чтобы посмотреть на часы — без пятнадцати девять.

Привычка. Горько хмыкаю и накрываю телефон подушкой, заставляя себя вернуться к конспекту.

Отвлекаюсь, только когда по моим коленкам пробегает холодная волна, заставив кожу покрыться мурашками.

Поднимаю глаза от записей — на часах ровно девять, а в раме окна стоит темный силуэт.

Илай. Он не стучит — ждёт, что я его почувствую.

Спрыгиваю на пол, спешу открыть щеколду и отступаю на несколько шагов, позволяя ему забраться в комнату.

Он закрывает окно, поворачивается ко мне и, засунув руки в карманы брюк, испытующе смотрит.

— Какой еще бывший? — выдавливает он.

Теряюсь. Хоть я и прогоняла в голове десятки вариантов язвительных диалогов, но энергетика Илая приписывает меня к деревянному полу, и вместо жарких наездов я лишь неловко переминаюсь с ноги на ногу.

— Мм, Сафина? — дергает челюстью.

— Я… я пошутила.

— Пошутила? — подходит ближе и нависает надо мной.

— Ты выбесил меня, а я тебя, — нахожу этот аргумент уместным.

— Какие неизящные манипуляции, Ре-на-та.

— Зато действенные, — скрещиваю руки на груди, прикрывая все, что выступает через ткань. — Какая тебе вообще разница, что было до, когда ты появился в моей жизни пару месяцев назад?

Белорецкий отводит взгляд и раздраженно облизывает зубы.

— Первый и последний раз я спускаю подобное, — сдержанно произносит он, не пустив лишних слов наружу.

— А иначе что? — вздергиваю подбородок.

Он не отвечает. Достаточно того, как он сканирует меня ледяными глазами. И в момент, когда его взгляд фокусируется на моих губах, я отстраняюсь.

— На что ты злишься, ведьма?

— На твое поведение, — вглядываюсь в его лицо, желая понять, почему он скрыл от меня проблемы с родителями. — Ты не доверяешь мне, Илай?

— Я не доверяю никому, Рената. И никого не собираюсь посвящать в свои дела.

— Оу… — с моих губ срывается звук разочарования.

— И, если ты выбираешь меня, тебе придется это принять, — его голос звучит ровно, но за натренированными интонациями мне слышится раненный жизнью мальчишка.

По идее в моей груди должен подняться вихрь, где непонимание и обида сплетаются в тугой узел, но вместо этого я чувствую его боль.

Так ярко, что хочется броситься на шею и унять ее всеми возможными способами. Доказать ему, что я не предам его доверие, что буду рядом в любых передрягах, но… я уже делала это для Беса.

Отдавала всю себя без остатка, пытаясь вылечить его душу. Я принимала его полностью, а он отказался от меня при первой же возможности.

— Я не знаю, кто ранил тебя так сильно, — произношу тихо. — Но, боюсь, я не готова к отношениям, в которых меня не пускают дальше постели.

— Что ж, замечательно. Значит, их не будет? — спрашивает предостерегающим тоном, словно просит переубедить его.

— Естественно, нет! — огрызаюсь. — Если ты ждешь безропотного подчинения — купи себе резиновую куклу.

— Шедеврально, — цедит он и направляется к окну.

— Восхитительно! — выкрикиваю вслед и со звоном захлопываю створки, даже не потрудившись задвинуть щеколду.

От меня пышет жаром. Рычу и мечусь по комнате из угла в угол.

В какой-то момент мой взгляд падает на рисунок, где я изображала наши с Бессмертным силуэты. Срываю его со стены и одним движением отправляю в корзину для мусора. От этих дурацких чувств одни сложности!

Хотя, может, дело во мне? Похоже, я не такая уж и ценная, раз все отказываются от меня так просто. В солнечном сплетении неприятно печет.

Будто почувствовав мое настроение, мне звонит мама.

Гипнотизирую экран телефона и делаю несколько глубоких вдохов и выходов, прогоняя из груди мерзкую дрожь. Однако, приняв звонок, не могу вымолвить и слова.

— Алло?

— Да…

— Ренаш, привет, доченька, — доносится нежный мамин голос.

— Привет, ма-а-ам, — выходит совсем уж жалобно.

— Солнце мое, что случилось? Ты плачешь?

— Нет, то есть, да, — хлюпаю носом.

— Ты в порядке? — тревожится мама.

— Все хорошо, просто… — опускаюсь на кровать. — Просто столько всего навалилось: учеба, новые люди, дебаты… Я прошла первый отборочный, представляешь?

— Я очень горжусь тобой, милая, — отвечает она после паузы. — Но тебе нужно больше беречь себя. Никто не требует от тебя побед, доченька.

— Я должна, мам! Если я выиграю, то вам с Ильдаром больше не придется мотаться по больницам — его вылечат!

— Ох, Ренаш… Это моя вина, что ты взвалила на себя роль спасателя, — тяжело вздыхает мама. — С Божьей помощью мы со всем справимся. Ты, главное, учись.

— Я учусь, мам, учусь. Просто дебаты — это наш шанс! А еще мне кажется, что если я выиграю, то наконец смогу… — закусываю губу. — Смогу считаться достойной девушкой.

А про себя добавляю: девушкой, за которую не стыдно, и с чьим мнением хочется считаться.

— Рената, родная моя, послушай! — говорит она строго. — Никакие заслуги не определяют достоинство человека! Ты ценна и достойна самого лучшего по праву рождения. И поверь, если какой-то человек ставит твою ценность под сомнение — он просто имбецил!

Прыскаю от неожиданности. Мама никогда не выражается, так что эффект от ругательства вышел максимальный.

— Я так соскучилась по тебе, мам, — чувствую, как по моим щекам катятся слезы.

— Так приезжай, милая! У вас ведь скоро каникулы?

— Да, неделя после первых рейтингов, но мне нужно готовиться к выступлениям.

— Никуда твои выступления не денутся, — мирно выдыхает мама. — Я так давно тебя не видела — сердце не на месте. Даринка с Ильдаром тоже скучают. Я пришлю тебе денег на билет.

— Не волнуйся, деньги у меня есть, — смотрю на коробку карт-таро, лежащую на книжной полке. — Я приеду.

— Я приготовлю твой любимый чак-чак, — произносит она обволакивающим голосом. — А теперь ложись спать, родная, тебе нужно отдохнуть. И помни, что ты — редчайший из алмазов. Красивая, умная и очень смелая. Я никогда такой не была, и очень восхищаюсь тобой, доченька!

Наревевшись после звонка, словно девчонка у мамы на коленях, я только и могу, что отложить в сторону конспекты, отвернуться к стенке и натянуть на себя одеяло.

Всхлипнув еще пару раз, я проваливаюсь в сон, заранее зная, что в него придет Белорецкий. Не было и ночи, чтобы мне не снилось, как он обнимает меня, как впивается губами в мои губы, как ведет ладонью по спине. Тем более теперь, когда мы стали близки.

Чувствую, как уверенная рука притягивает меня к себе, и Илай, уткнувшись в затылок, с шумом втягивает мой запах. Ощущаю это так явственно, что даже во сне тело откликается приятной дрожью.

Распахиваю глаза, осознавая, что это никакой не сон. На моей талии действительно лежит рука Белорецкого.

Срочно поворачиваюсь на другой бок, и мы оказываемся лицом к лицу.

— Ты не закрыла окно, — говорит тихо.

— Не закрыла, — отвечаю шепотом.

Илай находит мою ладонь, кладет себе на щеку и ластится к ней прямо, как Лёд.

— Что за акт капитуляции?

— Помоги мне, ведьма, — отвечает, переборов гордость.

— Ох, Илай, я готова идти навстречу, но… — от внезапной искренности дыхание перехватывает. — Прежде, чем вы возьметесь лечить кого-либо, спросите, готов ли он оставить все то, что делало его больным.

— Это Гиппократ? — дополняет он.

— Бинго, умник.

Белорецкий ухмыляется и сгребает меня в объятия.

— Только потому, что меня не интересуют безропотные куклы, а лишь неадекватные ведьмы, я готов поразмыслить над этой цитатой, — горячо дышит в макушку. — А теперь спи.

— Я буду спать, только потому что я сама так решила, ясно? — утыкаюсь в его грудь.

— Потому что я тебе велел, — поправляет одеяло.

— Пф! Повелитель недоделанный! — зеваю. — И учти, мы не встречаемся!

— Тебя забыл спросить, — укладывается поудобнее.

— Илайка-вурдалайка.

— Отвратительно, — улыбается сонно.

— Нам будет крайне сложно, Белорецкий.

— Не то слово, Сафина. Не то слово.

36. Правила

Рената Сафина

— Смотри, куда идешь! — огрызается Майя с подносом в руках.

Уткнувшись в подаренную Илаем книгу, я чуть не снесла её. На улице похолодало, и теперь в столовой не протолкнуться — никто не хочет тащиться в кафе или ехать в городской ресторан, как это всегда делала Ясногорская.

Зато здесь тепло и уютно, пахнет свежей выпечкой и жареным мясом, а длинные дубовые столы быстро заполняются голодными студентами.

Беру себе суп-пюре из тыквы — сегодня он в последний раз в меню — и запеченное куриное филе. Зажимаю книгу подмышкой и несу блюда к самому дальнему столу.

Во-первых, он не занят, а во-вторых, я жду Илая. Здесь мы сможем поесть и поболтать в уединении. Я отметила несколько страниц, которые хочу обсудить с ним, и это так волнительно.

Если уж в чём-то мы с Илаем действительно похожи, так это в нашем задротстве. Мы все утро спорили на тему моего нового выступления про право на счастье, и он даже согласился с моей точкой зрения, сказав «недурно».

А потом мы целовались. Долго. Машинально касаюсь губ и улыбаюсь.

Забираюсь с ногами на лавочку и принимаюсь рассматривать происходящее вокруг.

Эстер говорит, что в созерцании, лишенном действия, полно радости. Например, выцепить из толпы недовольное лицо Захарова.

Маша послала его перед парами, и теперь он хмурится, сканируя пространство в поисках меня.

Мы схлестываемся взглядами, и Ян проводит ладонью по горлу, изображая «тебе конец», на что получает от меня средний палец.

Надеюсь, он хорошо рассмотрел его со своего центрального стола, за которым обычно обедает элита.

От зрительной схватки с Захаровым меня отвлекает голос Тео.

— Сядешь с нами, пропащая? — улыбается он.

Моя совесть скручивается в виноватый клубочек. Вот же пакость!

Несмотря на то, что я самый отвратительный друг на всем белом свете, Теодор всегда доброжелателен и всегда рядом. И мне бы очень хотелось с ним поболтать, но, боюсь, сначала придется приручить одного ревнивца.

При всей своей напыщенности внутри Белорецкого живет самый ранимый и чувствительный мальчишка из всех, кого я встречала, и сейчас мы как раз находимся на этапе выстраивания доверия.

— Привет, — виновато улыбаюсь. — Я… я жду Илая.

— Оо, — друг слегка приподнимает брови. — Значит, вы встречаетесь?

— Да, — решаю быть честной.

Он опускает ресницы, переваривая новость, а затем нарочито весело произносит:

— Что ж, здорово. Если что, мы с ребятами за тем столом, — указывает в сторону противоположного угла.

— Спасибо, — отвечаю неловко.

Смотрю ему в спину, а у самой мерзкое ощущение по телу расползается. Будто друга предаю. Кто-кто, а Теодор точно этого не заслуживает.

— Тео!

Он оборачивается, перебирая пальцами поднос.

— Может после занятий заглянем к Тёме в кофейню? — сдаюсь под напором внутреннего голоса. — А то кофе здесь совсем дрянной.

— С удовольствием! А тебе… можно?

— Ц! Обижаешь! Я напишу.

— Хорошо, — слабо улыбается он, и я с облегчением выдыхаю.

Провожаю его взглядом и постукиваю коготками по полированному дереву, соображая, как сообщить Белорецкому, что я не собираюсь отказываться от друзей.

Тео уходит за стол, где уже сидят Маша и с Илоной. Малиновская теперь не в почете у Дамиана — у Бушара какая-то новая фаворитка, вроде теннисистка.

Однако, я готова поставить сотку на то, что Илонка примет его с распростертыми объятиями. Плевать на гордость, если очень хочется быть в эпицентре внимания, рядом с привилегированной Майей, а не на задворках зала в окружении середнячков.

Но пока во главе банкета восседают Бушар, Захаров, Ясногорская и опоздавший Абрамов. К слову, странной блондинки Лины при нем не обнаруживается.

Помнится, в клубе Лина ходила за мной хвостом, пытаясь о чем-то поговорить, но я слишком горевала и была не в себе, чтобы выслушать ее.

После инцидента с полицией я стараюсь держаться от нее подальше — при всем уважении, мне и своих проблем хватает.

К элите подсаживается еще несколько человек, и за их столом остается лишь одно место. И я знаю, кому оно принадлежит. Белорецкому.

Лёгок на помине — в столовой появляется Илай, и сердце тут же пускается в бешеный галоп.

На нём чёрное пальто с поднятым воротом, на лице лёгкий румянец — видно, шел из корпуса администрации. Он упоминал, что должен проконтролировать подготовку ко Дню открытых дверей перед возвращением отца.

Вытягиваюсь стрункой, чтобы бы он заметил меня. Хотя это лишнее — Белорецкий и так сразу берет меня на зрительный прицел, заставляя тело наполниться радостным предвкушением.

Машу ему через весь зал, и он сдержанно кивает в ответ.

Он идет к выдаче блюд, а я быстро раскладываю на столе приборы и салфетки, которые прихватила для двоих, убираю со стола разнос и замираю в ожидании.

Белорецкий забирает свою еду и уверенно шагает между рядами столов. Мне кажется, на него смотрят абсолютно все, и от этого даже в жар бросает.

Сейчас весь Альдемар увидит, что король Академии, человек, презирающий отбросов, будет обедать с ночным кошмаром — с самой Ренатой Сафиной. Сенсация, не иначе.

Закусываю улыбку и наблюдаю его путь ко мне. Я уже готовлю саркастическое «приятного аппетита, Ваше Величество», как в последний момент Белорецкий… просто проходит мимо и направляется к элите.

Мимо, будто меня не существует. И от этого «мимо» настроение вместе с наивными фантазиями ухают из головы в живот, выбивая из меня остатки воздуха.

Илай скидывает с себя пальто, перешагивает лавочку и садится напротив Яна, занимая место спиной ко мне.

Сглатываю подступивший к горлу ком и даже не сразу понимаю, что чувствовать.

Определиться мне помогает красноречивый взгляд Захарова. Ян свёл брови и смотрит на меня издевательски сочувствующим взглядом, мол, какая жалкая бедняжка. Отброска за пустующим столом, к которой он никогда не подсядет. Так, получается?

— Вот же паскуда! — ругаюсь под нос. То ли на него, то ли на себя, идиотку.

Вместо крови под кожей течёт раскалённый металл — обида в чистом виде, и, собрав свою остывшую еду, я направляюсь за стол к Теодору.

Меня потряхивает, но вид я принимаю самый независимый.

— Не занято? — киваю на место возле Тео.

— Садись, конечно, — Маша отодвигается в сторону. — Ты чего там одна зависла?

Не отвечаю — рот затопило горечью.

— Держи сок, я не люблю апельсиновый, — понимающе говорит Тео, а я глаз на него поднять не могу. Уверена, в них полно жалости.

Зато в глазах Белорецкого полно холодного огня — чувствую это спиной, которую ледяным мечом полоснуло.

Выкуси, Бело-факинг-рецкий! Теперь я сижу к тебе задом!

Сообщение от повелителя не заставляет себя долго ждать.

Илай: «Опрометчивый цирк.»

Рената: «Все для главного клоуна!»

Илай: «Ты испытываешь мое терпение, ведьма.»

Рената: «Так подойди и скажи мне это лично!»

Илай: «У меня другие методы.»

Рената: «Какие? Стыдиться сесть со мной за один стол и показать, что ты встречаешься с отброской?»

Илай: «Я и не собирался ничего афишировать. Мне казалось, тебе понятны правила игры, Рената.»

Перечитываю.

Перечитываю снова.

Вроде бы на месте сижу, а дыхание сбивается так, словно в марафоне участвую, с непреодолимыми препятствиями на пути.

Игра, значит?

— Ты не против? — беру сок и выливаю его в тарелку с тыквенным супом. Красиво — цвет стал еще более насыщенным.

— Ну, фу! — морщит нос Илона. — Маш, давай отсядем.

— Я уже ухожу, — сую книгу в сумку и подхватываю переполненную тарелку. — Увидимся вечером, Тео, — на этот раз произношу это без терзаний совести.

Стараясь не расплескать месиво, направляюсь прямо к элите и оказываюсь за спиной Захарова.

— Только попробуй, — цедит Илай.

— Таковы правила игры! — повторяю ядовито и с размаха выплескиваю содержимое прямо ему в лицо.

— Ты больная, психопатка? — взрывается Бушар, отряхивая свой фирменный свитшот, куда пришлась пара капель.

Альдемар встает на паузу: в воздухе замирают ложки, студенты перестают жевать, тыквенное пюре картинно стекает по светлым волосам и идеальной белой рубашке Белорецкого.

Илай резким движением вытирает глаза и вонзается в меня взглядом. На миг кажется, что его радужки полностью почернели. Бр-р-р!

Несколько секунд Илай сидит неподвижно, давя вспышку гнева, а затем одними губами произносит:

— Беги.

А меня дважды просить не нужно.

Бегу, что есть мочи, только арки Альдемара перед глазами проносятся. Последнее, что я видела в столовой — это как Илай медленно шел вслед за мной. И это действительно страшно.

Его холодное спокойствие пугает больше, чем эмоции Дамиана или ярость Фила. Ума не приложу, чего именно мне бояться — не придушит же он меня, но оставаться и проверять не хочется.

Влетаю в первую попавшуюся аудиторию и захлопываю дверь, прижавшись к ней спиной. Перевожу взбесившееся дыхание и вскрикиваю от неожиданности — прямо передо мной вырастает черная фигура.

— Эстер Соломоновна! — хватаюсь за сердце. — Что вы тут делаете?

— Я? — изумляется. — Работаю последние лет сорок, что за вопросы?

— Извините, это я от неожиданности, — оборачиваюсь и прислушиваюсь к звукам за дверью. — Я искала вас с утра…

— Надо же! — хмыкает она и проходит в глубь кабинета. Оказывается, я забежала в преподавательскую. Здесь нет парт, только письменные столы и шкафы с документами. — Для чего же?

Эстер садится на троноподобный стул у окна и по-царски складывает руки в ожидании моего ответа.

— Я хотела попросить прощения за то, что пропала после первого выступления. Это было очень неуважительно с моей стороны, — фраза дается мне легко, ведь я репетировала ее пятьсот раз. — Просто в тот вечер…

— Меня не волнует, что произошло, — обрывает она. — Меня интересует лишь результат. Факты, а не эмоции. А факт таков: ты прошла в следующий тур.

— Спасибо, что вы не отказались от меня… — говорю тише.

Она делает паузу, пристально рассматривая мое лицо.

— Признаюсь, с дикарками непросто, однако, талант штука редкая, а у тебя он определенно есть, хотя и скрыт под слоями хаоса и взбалмошности. Если научишься держать себя в руках — из вас выйдет нечто стоящее. Если нет — утонешь в собственных эмоциях.

Смотрю на нее исподлобья и нервно кручу кольца.

— Женщина может чувствовать, что угодно, Рената, но показывать она должна то, что выбирает сама, — Эстер тянется к выдвижному ящику письменного стола и достает оттуда изящную коробку из лакированного дерева.

— Порой это бывает… невозможно, — оседаю на угол стола.

— Дитя, в приличных домах на столы не садятся, спуститесь немедленно!

— Извините, — перетекаю на стул.

Эстер осуждающе качает головой и открывает свой ларец, доставая из него курительную трубку темно-бордового цвета. Она слегка постукивает по бортику, проверяя чашу, а затем набирает в нее свежую смесь табака.

— А курить в приличных домах можно? — не выдерживаю.

Язык мой — враг мой, сейчас еще и Эстер разозлю, будто недостаточно облитого тыквенным пюре Белорецкого, который рыщет по коридорам.

— Нарушать правила может только тот, кто понимает, зачем они существуют. Вы — пока нет. Но я знаю выход, — загадочно улыбается она, утрамбовывая табак узкой костяной шпилькой. — Будьте добры, юная леди, откройте мне окно.

— И какой же выход? — отворяю раму и остаюсь стоять рядом.

— Ты приглашена на званый ужин с моими подругами, — прищуривается она и чиркает длинной спичкой.

— Я? С вашими подругами? — мямлю, перебирая реакции.

— Ты не ослышалась. Хочу познакомить тебя с по-настоящему сильными женщинами, стоящими во главе династий, — она делает медленную затяжку и выпускает терпкий дым. — С теми, кто держит под контролем не только собственные эмоции, но и целые состояния: с владелицами издательств, галерей, научных центров и частных клиник. С женами и матерями, которые при этом остаются меценатами и благодетельницами.

Вот же блин! От одного только описания у меня внутри всё сжимается, а окажись я на такой встрече — точно в обморок упаду. Или, что вероятнее, они упадут от вида такого недоразумения, как я.

— Я весьма польщена, Эстер Соломоновна, но… зачем?

— Затем, что ты не видишь дальше своего носа с серьгой и одной единственной победы в дебатах! — повышает голос. — А я желаю, чтобы ты познакомилась с поистине влиятельными женщинами и позволила себе стремиться к их уровню!

— Если честно, я не уверена, что смогу вписаться в ваше общество, — отвечаю понуро. В моей голове уже запустилась программа самобичевания. — Я и за столом-то вести себя не умею.

— Естественно, я не выпущу тебя к ним такой дикаркой, — хмыкает она. — Сперва ты пройдешь школу этикета, я уже позаботилась о твоем зачислении. Конверт придет вместе с новой почтой.

— Спасибо, конечно, но я не просила вас об этом, — чувствую, как начинаю багроветь. Одно дело самой признать свои недостатки, а другое — когда тебя в них тыкает кто-то другой.

— Не спеши оскорбляться, дитя, придет время, когда ты сможешь оценить этот вклад, — она затягивается и продолжает. — Я выходила замуж будучи такой же дикаркой, как и ты, юная леди. Натан выбрал меня по большой любви, не иначе. Я была за ним, как за каменной стеной, но когда он внезапно умер, мне пришлось взять всё на себя. Думаешь, я была к этому готова? Конечно, нет. Пришлось пожертвовать многим, чтобы стать той, кем я стала. Я не только удержала семейное состояние, но и кратно приумножила его. Однако, поплатилась отношениями с сыном — мне было совсем не до Эдуарда, оттого и ему не до сыновей.

По телу бегут мурашки, молчу и не двигаюсь, боясь спугнуть поток откровений Гильотины.

— В свое время я была бы счастлива пройти коротким путем, который предлагаю тебе, Рената. Ты слишком большая, чтобы прожить эту жизнь мелко, — замолкает она.

— Я поняла вас, — решительно киваю. — Простите, что так отреагировала. Я просто очень боюсь всего этого высшего света… — признаюсь. — Я с радостью пройду школу этикета, думаю, таких учениц там еще не видели.

В эту секунду дверь с грохотом отворяется, и к нам врывается оранжевый и очень разъяренный Илай.

— Плохо прячешься, ведьма! — рычит он, надвигаясь.

— Вот же пакость! — подпрыгиваю от неожиданности, понимая, что деваться некуда, кроме как сигануть в открытое окно.

— Молодой человек! — Эстер закидывает трость на противоположный стол, перекрывая ему дорогу. — По какому праву вы прерываете наше занятие? Покиньте помещение.

— Да, лучше уходи, — вскидываю подбородок. — А то люди решат, что ты за мной бегаешь!

По его лицу пробегает нервный тик — Илай едва держит себя в руках.

— Немедленно, Илай! Второй раз я не спущу тебе подобное поведение.

Он сжимает кулаки и сверлит взглядом то ее, то меня, но все же отступает под давлением авторитета Эстер:

— Только потому, что ты просишь, ба-буш-ка.

— И умоляю, приведи себя в порядок, не позорь мою седую голову, — устало выдыхает она перед тем, как за спиной Илая закроются двери.

Некоторое время мы молчим: она тушит трубку специальным прессом, а я прячу глаза.

— Твоих рук дело?

Мне кажется, или я слышу улыбку в ее голосе.

— Да, я немного… вспылила. Осуждаете меня?

— Отчего же, одобряю. Мне кажется, внуку не помешает чувствовать себя более… живым. Однако, впредь запомни: как бы вы ни повздорили — ты не должна публично подрывать авторитет своего мужчины. Это строжайшее табу, Рената.

Виновато втягиваю голову. Возможно, обливать его супом при всей Академии было лишним. В следующий раз сделаю это наедине.

— Вы ошиблись, он не мой мужчина, — закрываю окно и вешаю сумку на плечо. — Благодарю за беседу, а теперь мне нужно спрятаться.

— Чтобы скрыться от «не твоего мужчины» выбери дверь слева, — она указывает на противоположную стену. — Она ведет в сад.

Удивительным образом мне удается не пересекаться с Белорецким до самого вечера — я даже отсидела на всех парах. Уверена, этот педант пару часов провел в душе, смывая с себя последствия моего гнева.

Конечно, спеша в кафе на встречу с Тео, я постоянно оглядывалась — за каждым из кустов мне мерещились очертания поджидающего меня Илая, Но он не настиг меня и здесь.

Болтая с Теодором о его планах на будущий семестр за рубежом, я то и дело проверяла телефон и отвлекалась на мысли об Илае.

Он отступил, и вроде бы нужно радоваться, но я чувствую опустошение. Пара из нас выходит никудышная.

Да и вообще, с чего я наивно решила, что секс обязывает его к отношениям? Тогда к чему было это все «Ты моя! Выбери меня!»?.

— Как считаешь, куда все-таки лучше лететь? — переспрашивает Тео, а я понимаю, что совсем его не слушала.

— Нужно посоветоваться с картами Таро — говорю я в шутку.

— Ты гадаешь? — отзывается его брат, Тёма.

— Ага, могу и тебе раскинуть.

— Мне не надо, но знаю, кто хочет. Могу дать твой номер?

— Было бы здорово! — улыбаюсь. — Спасибо за вечер, мальчики. А теперь мне пора, еще кучу материала нужно прочесть.

— На улице темно, проводить тебя? — вызывается Теодор.

— Не нужно, — обнимаю его на прощание. — В Альдемаре не осталось моих врагов.

Колокольчик звякает, и я оказываюсь на улице.

Холодный воздух приятно остужает мысли, и я расслабленно шагаю по брусчатке по направлению к женскому общежитию.

Вдруг мне кажется, что мои шаги не единственные, что гулко звучат в тишине. Замедляю шаг и оборачиваюсь, практически упираясь в черное пальто Илая.

Медленно-медленно поднимаю голову и натыкаюсь на пылающий синим пламенем взгляд:

— Понравилось свидание?

37. Приятно

Илай Белорецкий

— Понравилось свидание? — произношу ровно, а у самого внутренности раскаленными углями обжигает.

Ведьма мой настрой считывает и срывается прочь. Достигает кустов и делает вид, что сворачивает в общежитие.

Весьма опрометчиво, как и все, что она вытворяет, ведь в темноте я отчетливо вижу дурную двухцветную голову, что скрывается в актовом зале.

Зря надеется пересидеть там — я уже вхожу и предусмотрительно запираю вход на три оборота.

В актовом пусто, Рената куда-то забилась. И, судя по качающейся бархатной кулисе, — я знаю, куда.

— Где же ты, ведьма? Мм? — произношу не без удовольствия. — Раз-два-три-четыре-пять…

Поднимаюсь на сцену и рывком отдергиваю штору в сторону, но за ней оказывается пусто. Зато сзади стучат быстрые шаги: Сафина выбегает из-за противоположной кулисы и что есть мочи бросается бежать между рядами.

Сую руки в карманы и наблюдаю за представлением. Ведьма дергает ручку и бьется в закрытую дверь.

Вытаскиваю из кармана брюк связку ключей, поднимаю над головой и трясу, словно колокольчиком.

— Как предсказуемо! — топает она. — А говорил, что не повторяешься!

— Разве? — приподнимаю уголок рта. — Значит, я передумал.

Надвигаюсь на нее, по пути скидывая с себя пальто. Рената сжимает кулаки и остается стоять на месте.

— И? Что ты мне сделаешь? — вздергивает наглый подбородок. Однажды я просто зажму его между пальцев, разомкну ее наглый рот и войду в него до упора.

— Даже не знаю, с чего начать… — приближаюсь вплотную.

Внутри бушует смесь ярости за выходку в столовой и желания присвоить ведьму себе.

— Надо же, Белорецкий, и не знает, что делать, — намеренно злит меня. — Теряешь хватку, Илайка…

Дергаюсь и припечатываю ее к двери и, обхватив голову обеими руками, впиваюсь в нее поцелуем. Облизываю губы и толкаюсь языком внутрь, жаждая поймать заветную игрушку.

— О, а теперь я снова твоя? — отпихивает меня за плечи.

— Всегда моя.

— Поэтому ты заставил меня сидеть одну в столовой? — ее большие глаза горят огнем. — Таковы правила игры?

Я знаю, чего она ждала сегодня, но я не могу ей этого дать. По крайней мере пока.

— Сейчас не время, Ре-на-та, — отбиваю коротко. — И да, я не хочу, чтобы нас видели вместе.

— Ты стыдишься меня, — утверждает с горечью в голосе.

— Нет, блядь, нет, — беру ее за плечи. — Но я не желаю, чтобы эта тема обсуждалась в Альдемаре, и на то есть свои причины.

— Что ж, тогда вместе со своими причинами можешь и дальше заниматься самоудовлетворением, представляя мой светлый лик, — отталкивает меня. — А я буду проводить время с теми, кто не трусит водиться с отбросами.

— Я предупреждал тебя насчет твоего дружка, — цежу, нависая над ней.

— А мне плевать! Тео меня не стесняется! — шипит Рената. — И если ты решил, что я буду с распростертыми объятиями принимать тебя в своей комнате после того, как ты прилюдно игнорируешь мое существование, то ты ошибаешься! На мое свободное время можешь больше не рассчитывать!

— Думаешь, у меня не найдется способа привязать тебя к себе, Сафина? — притягиваю ее за талию. — Завтра же заставлю тебя кофе носить и документы в моем кабинете перебирать.

— А не пошел бы ты в… — только и успевает выкрикнуть она прежде, чем я снова накрою ее губы поцелуем.

Рената извивается, пытаясь скинуть с себя мои руки, но ее сопротивление длится недолго — она сама начинает жадно отвечать на мой поцелуй. Вскоре на пол летит ее куртка, а затем и университетский свитшот.

Впиваюсь в ее шею и подхватываю на руки, и Рената послушно обвивает меня ногами. Несу ее к большим креслам первого ряда и усаживаю на себя.

Вид открывается непревзойденный: злая, полуобнаженная ведьма, освещённая тёплой подсветкой сцены — той самой, где нам совсем скоро предстоит схлестнуться. Более символично и не придумать.

Стягиваю с острого плеча лямку топа, оголяя грудь и, не выдержав и секунды, припадаю к напряженному соску.

— Илай, — стонет Рената, закапываясь пальцами мне в волосы.

Она инстинктивно крутит бедрами, ласкаясь о мой напряженный член. Стаскиваю вторую лямку, лаская ее всю, завожу руки под юбку и безжалостно разрываю ее блядские колготки в сеточку.

— Эй! — возмущается.

— Они меня бесят, — рычу ей в губы. — Как у дешевки.

— Которую ты хочешь! — в ответ Сафина дергает меня за ворот рубашки, заставляя пуговицы разлететься в стороны. — Меня тоже раздражает твой нафталиновый официоз!

— Который ты хочешь, — тяну ее на себя.

Рената припадает к моей шее, жадно втягивает запах, покрывает ее поцелуями, а руки пускают исследовать мой торс. Никогда не был поклонником подобного, предпочитая тактильным ласкам интеллектуальные дуэли, но она исключительно хороша и в том и в другом, и сейчас мне хочется только одного — чтобы ведьма не останавливалась.

Приподнимаю ее, нетерпеливо расстегиваю ремень и ширинку, стягиваю белье, и высвобождаю эрегированный член.

— Мм, приличного мальчика заводят нехорошие девочки, — скалится она, испытывая не меньше удовольствия от происходящего. — Или лучше сказать — дешевки.

— Замолкни и сядь на него.

Не церемонюсь: дергаю колготки сильнее, отодвигаю тонкую полоску белья в сторону и усаживаю ее на член, заставляя для начала прокатиться по всей его длине. Сафина не просто влажная — ее промежность сочится. Она закатывает глаза, едва скользнув клитором по налитой головке.

Ловлю ее податливый рот, целую и продолжаю катать на себе, превозмогая желание вонзится в ведьму. Она только лишилась девственности. Как бы я ни хотел придушить бешеную Ренату, я не смею делать ей больно. Я обучен сохранять здравый смысл в любых ситуациях — по крайней мере, мне так казалось, до появления ее в моей жизни.

— Войди, — скулит она, приподнимаясь.

Направляю член в нее, и ведьма насаживается самостоятельно, исследуя границы своего тела. Не вмешиваюсь, позволяю ей властвовать, лишь медленно глажу по спине, восхищаясь ее хрупкостью и изяществом. Вся ведьма — ураган, заключенный в тонком теле.

Как можно быть настолько нежной и одновременно обладать таким вздорным нравом?

Магически притягательная, она превращает меня в загипнотизированного кота, который продолжает лизать облитую валерьянкой наждачку. Знает, что будет больно, но не хочет останавливаться.

Как только она привыкает к проникновению, подхватываю ее за бедра и задаю темп движению, как больной пялясь на поблескивающие шарики и россыпь рисунков по ее телу.

Моя тайная похоть, ожившая фантазия, бьющая вокруг моего члена.

Напряжение максимальное: мы хватаем друг друга руками, рвано целуемся и наращиваем темп. Она освоилась и теперь настойчиво бьется лобком мне навстречу.

Ее горячее дыхание превращается в стоны и, насадившись еще несколько раз, ведьма падает мне на плечи, сокращаясь всем нутром.

Кладу руки на ее поясницу и плотно прижимаю к себе, додалбливая снизу и заставляя мучительно сладко дрожать в моих объятиях.

Сжимает член так, что я сам отлетаю в космос, еще не успев кончить. Красивая, оргазмирующая, моя — чистая эйфория.

Останавливаюсь, только когда она полностью обмякает, влажно дыша мне в ухо. Виски пульсируют от желания пуститься за ней вслед, но я ожидаю позволения.

Рената отстраняется, рассматривает мое лицо затуманенным взглядом, а затем глубоко целует. Спешу предположить, что это благодарность, и на моих губах сама собой проступает улыбка.

— Ты улыбаешься? — шепчет она, приходя в себя.

— Да.

— Правильно, — гладит меня по лицу.

— Почему?

— Сейчас узнаешь.

Рената приподнимается на коленях, явно желая сменить позу, и полностью стаскивает с меня брюки, оставляя их болтаться на щиколотках. Тяну руки к ее талии, но ведьма делает уверенный шаг назад и… пускается бежать прочь.

— Очень смешно, — закатываю глаза, глядя, как она на бегу натягивает на себя лямки и подбирает одежу. — Ключи у меня.

— Да что ты говоришь? — победоносно машет мне связкой, стоя на пороге. — Это было легко и приятно.

— Ты не посмеешь! — подрываюсь и путаюсь в штанах. — Стой!

— Извини, не хочу, чтобы кто-то увидел нас вместе, сглазят еще, — язвит гадина, впуская внутрь поток холодного воздуха, и в следующую секунду тяжелая дверь захлопывается, а старинный замок делает несколько оборотов.

— Блядь, Сафина! — ору, застегивая ширинку поверх перевозбужденного члена. Его падению не способствует даже патовая ситуация, в которой мы оказались, стоило мне потерять контроль рядом с этой полоумной.

Бросаюсь вверх и колочу в дверь — бесполезно. Ее и след простыл.

Раздраженно вздергиваю голову к потолку, обдумывая план сокрушительной мести, и не могу не ухмыльнуться абсурдности происходящего.

Трахнула и бросила.

Хорошо, хоть телефон с собой. Сейчас наберу Абрамову, он как раз был в комнате, когда я уходил.

Выберусь и отымею ведьму прямо на балконе. По-джентльменски — лицом к городу. Позволю насладиться ночными видами, пока я буду вколачиваться в нее сзади.

Спускаюсь на несколько ступеней вниз, туда, где бросил пальто и хлопаю по карманам. Телефона нет. Хлопаю снова. Мстительная сучка забрала и его!

Откидываю вещь на кресло, и ровно в этот момент и без того тусклые софиты на моей головой гаснут.

— Прикончу! — пинаю кресло. — Я просто ее прикончу!

Хотя нет.

Прикончу, но не ее.

38. Цена

Рената Сафина

Ноги с бешеной скоростью несут меня по коридору, дыхание сбивается, а тяжелая сумка больно бьется о спину.

Из-за долбанной… ой… из-за такой нужной мне школы этикета я опаздываю на экзамен по культурологии. Точнее сказать, мы пишем тест, который повлияет на полугодовой рейтинг.

Бесцеремонно вваливаюсь в заветную лекционную, чем привлекаю всеобщее внимание.

— Какая пунктуальность, — флегматично произносит преподаватель.

— Я могу сесть? — задыхаясь, отбиваю каждое слово.

— Еще минута, и я бы Вас не впустил, а сейчас — придется. Садитесь, Рената, — говорит он и принимается раздавать опросники, облизывая палец после каждого из них.

Ну и мерзость!

Студентов битком. Протискиваюсь к свободному месту, на удачу оно оказывается на один рядом ниже Тео.

— Как дела? — шепчу ему, обернувшись, но строгий «тс-с-с» от преподавателя не позволяет нам продолжить беседу.

— Услышу хоть одно слово — поставлю нулевой рейтинг, всем ясно? — наслюнявив палец, спрашивает он.

— А то как же! — бурчу себе под нос.

Как только мы приступаем к тесту, лекционная отворяется, и в нее входит Белорецкий. Сдавленно хихикаю. Неужели его выпустили лишь спустя два дня, иначе как объяснить то, что разъяренный царь не являлся с разборками в мои покои?

Хотя, кого я обманываю: я сжалилась и проверила актовый тем же вечером — его и след простыл. Значит, Илай, будучи тонкой душевной организации, обиделся.

Мне же лучше — я спокойно готовилась к дебатам, которые состоятся уже в конце недели, а моим оппонентом станет Майя Ясногорская.

— Здравствуйте, Илай, присаживайтесь, — учитель здоровается первым, пропуская сына ректора вперед.

Так и подмывает выкрикнуть, что он опоздал и подлежит удалению, но, как я узнала сегодня, «каждое слово леди должно звучать спокойно и сдержанно», поэтому молчу и боковым зрением слежу за Илаем.

Он занимает место прямо напротив меня и сразу принимается выполнять задания. Надо же, даже взглядом меня не удостоил.

Фыркаю и зачем-то решаю, что мне во что бы то ни стало нужно закончить тест раньше него. Я ведь учила, а он пришел для галочки.

Илай сидит ровно и держит карандаш лишь кончиками пальцев. Мои же глаза летают по строчкам, я закрашиваю варианты один за одним, и все равно наши руки поднимаются в воздух одновременно.

— Перепроверьте пока, — тихо отзывается преподаватель, чтобы не беспокоить остальных.

Однако, вместо проверки, я слегка сдвигаю свой лист в сторону — так, чтобы сидящий сзади Тео мог подсмотреть нужные ответы. Он и сам умен, но культурология — не его любимый предмет.

— Спасибо, — доносится еле слышно, и я улыбаюсь, чем привлекаю внимание Илая.

Белорецкий сканирует меня, переводит взгляд на Теодора и снова возвращается ко мне.

Вопреки ожиданиям он смотрит на меня мягко, я бы даже сказала — с легкой снисходительностью.

Что на него нашло?

Вопросительно поднимаю бровь, но он выходит из зрительной перепалки и покидает аудиторию.

— Вынужден нарушить регламент, — говорит Илай преподавателю. — Меня ждут в ректорате.

— Конечно-конечно, — кивает тот. — Идите.

Разочарованно смотрю ему вслед и чувствую разочарование. Я предвкушала очередной виток белобрысой мести. Но, видимо, ему наскучили наши бессмысленные игры.

Он действительно не намерен встречаться со мной, а мой характер не позволит стать его тихой гаванью.

Вот и всё.

— Теодор, вас вызывают в администрацию, — голос учителя вырывает меня из размышлений. Он озадаченно смотрит в телефон: — Дописывайте и идите.

— Ого, — реагирует Тео. — Я как раз закончил.

Оборачиваюсь, мы недоуменно переглядываемся и затем друг покидает аудиторию.

Остальные студенты начинают сдавать свои работы лишь со звонком, с ним же возвращается и Теодор.

Бледный и с бумагой в руках.

— Что там? — сую нос в какой-то приказ с гербовой печатью.

— Меня… отчислили, — он нервно поправляет очки.

— В каком смысле? За что?

— За неоднократные нарушения дисциплинарного регламента Академии Альдемар, выраженные в участии в бытовых конфликтах и провокации драки на территории кампуса, — дочитав бумагу, он поднимает глаза. — Отец меня убьёт. И мать. И дед. И бабушка тоже…

— Дай-ка сюда, — вырываю документ из его рук. — Я скоро вернусь, ладно?

— Куда ты?

— Отменять твое отчисление.

Теперь я понимаю выражение «пар из ушей», поскольку киплю от ярости. Как я могла так быть такой идиоткой недогадливой? Илай ведь ничего не делает просто так — даже не улыбается, тем более снисходительно.

Наваливаюсь на дверь в ректорат, как наверняка не поступают юные леди, но поступаю я. Шагаю по кругу, читая таблички на дверях.

— К нам нельзя без предварительной записи. Вам чем-то помочь? — подскакивает женщина за стойкой.

— Меня ожидают, — широко улыбаюсь. — Илай Белорецкий.

— Илай Эдуардович не предупреждал, — секретарь сверяется с тетрадью.

— Так уточните у него! — произношу с жаром, а потом добавляю: — Пожалуйста.

Она поднимает трубку и ждет ответ.

— Илай Эдуардович, к вам тут…

— Ночной кошмар, — подсказываю.

— Ночной кошмар, — машинально повторяет она и тут же краснеет. — Сказать, чтобы входила? Хорошо, — она кивает и обращается ко мне: — Вас ожидают. Вторая дверь слева.

— Отлично! Благодарю!

Ну, держись, Илай Эдуардович, ведь я намерена ругаться прямо с порога.

Делаю глубокий вдох, но тут же со свистом сдуваюсь — на двери красуется надпись: Гордей Белорецкий.

Гордей? Еще один Белорецкий? Сколько же их в Альдемаре? Или это ошибка? Или он сменил имя на более экстравагантное — Илай?

— Извините, — оборачиваюсь к секретарю, но не успеваю задать вопрос, поскольку дверь отворяется.

— Ты входишь непростительно долго. Я могу и передумать, — Илай впускает меня в кабинет.

Обстановочка здесь ничуть не уступает дому Белорецких: библиотека, глобус, деревянные панели и… шахматы.

При виде игрового столика с резными фигурками мысли о Бессмертном, надежно запертые под свинцовой крышкой, больно пронзают нутро.

Сглатываю и тут же отворачиваюсь от ненавистных шахмат.

В следующий раз тысячу раз подумаю прежде, чем делить с кем-то любимые занятия, книги и кино — после расставания все это превращается лишь в невыносимые воспоминания.

— Ты что-то хотела? — Илай садится за стол и сцепляет руки в замок.

— Да! — подхожу ближе и шлепаю листком о поверхность. — Это низко, Илай!

— Разве? — дергает уголком губы.

— Если ты думаешь, что это сработает, то мы докажем, что отчисление ошибочно.

— Пока никто не справлялся, поэтому советую не тратить время, Ре-на-та. Мое слово против слова отброса.

— Ты не имеешь права вершить чужие судьбы! — опираюсь о стол и нависаю над ним. Однако, должного эффекта это не имеет — Илай так же спокоен самодоволен.

— Это не я, это ты, ведьма, — двигается ближе. — Я никогда не повторяю дважды, а тебе повторил три, но ты продолжила злить меня. Теперь бедный Теодор отправится домой, так и не дождавшись зарубежного семестра.

— Какой же ты…. — цежу сквозь зубы, не находя ругательств, в полной мере выражающих мое негодование.

— Если ты пришла его вернуть, а ты здесь за этим, то это неверная стратегия. Ласковее, ведьма, ласковее…

Треснуть бы его по красивому лицу, но это точно станет обратным билетом для Тео.

— И? Чего ты хочешь? — спрашиваю раздраженно.

— Чтобы ты держала слово, — он встает, обходит стол и становится за моей спиной. — Ты выбрала меня, Сафина, и ты должна быть рядом со мной.

— Если ты намекаешь на тайные отношения, то утрись, Белорецкий! — разворачиваюсь к нему.

— Это было бы слишком предсказуемо. Я придумал кое-что поинтереснее, — сверкает глазами. — Ты станешь моей личной помощницей. И каждый день после занятий твое место будет здесь, — он обводит офис широким жестом.

— Дай-ка мне проверить свое расписание, — сую руку в карман и вынимаю оттуда средний палец. — Ой, я круглосуточно занята.

— Что ж. Таков твой выбор, Сафина. Уверен, твой друг его оценит, — он пожимает плечами. — А теперь мне нужно готовиться к дебатному клубу.

Он возвращается в кресло и преспокойно открывает ноутбук. Каков подонок! Бешусь и захлопываю крышку, чуть не прищемив его длинные пальцы.

— Илай, прекрати! Я знаю, что на самом деле ты не такая мразь, которая испортит человеку жизнь!

— Зря, — хмыкает он. — Я ведь уже это сделал. У всего есть своя цена, Ре-на-та. Теодор уйдет.

— Тогда отчисли меня! — блефую. Я ведь знаю, что Илай меня не тронет. Не тронет же?

Его глаза темнеют:

— Не пытайся манипулировать мной, ведьма. Свои условия я выдвинул, — он смотрит на часы. — У тебя шестьдесят минут на решение, а иначе поедете домой оба.

39. Дурная энергетика

Илай Белорецкий

Переполненная чашка кофе со звоном приземляется на стол, щедро расплескивая вокруг содержимое.

Только успеваю подхватить документы.

— Ваш кофе, Илай Эдуардович! — произносит Рената тоном, каким обычно проклинают целые поколения.

Ведьма работает у меня практически две недели — сохранила шкуру своему дружку — и с каждым днем ведет себя хуже и хуже.

Огрызается, намеренно путает бумаги и всячески саботирует исполнение возложенных на нее обязанностей. Выдуманных, в основном, поскольку мои дела и так находятся идеальном порядке.

Несмотря на все вышеперечисленное, должен признать, что курсы этикета идут Сафиной на пользу — она больше не закидывает ноги на стул и за обедом не складывает локти на стол.

А еще — она переоделась. Я запретил ей являться в корпус администрации наряженной, как мечта фетишиста. Брючный костюм и никаких колготок в сетку и кожаных юбок под задницу.

Отец вернется к выходным, и последнее, чего мне хочется — это привлечь его внимание к Ренате. Рано. Я не желаю снова выслушивать, к чему привела связь Гордея с отбросами. Я и сам никогда этого не забуду.

Моя задумка дотянуть Сафину до некогда желанного ею уровня Лилит движется по плану, и мелкие пакости Ренаты никак не выбивают меня из равновесия.

Расшатывает другое — она принципиально не подпускает меня к себе. Не позволяет касаться, не впускает в комнату и даже взгляда на мне не задерживает. Это изводит.

И пусть она постоянно рядом, мне отчаянно не хватает ее ласки. Я жажду наших словесных перепалок, хочу ощущать вкус ее поцелуев, хочу ее в своей постели.

Поразительно, как быстро отвыкаешь засыпать в одиночестве. Она ведь всегда была рядом — то как нежная Лилит, то как неукротимая Рената. А теперь меня сопровождает лишь разъедающая пустота.

Так одиноко я чувствовал себя лишь после ухода брата. В мире разом поблекли все краски, утихла музыка и само существование потеряло всякий смысл.

Темнота неумолимо засасывала меня, пока я не ухватился за протянутую ей руку. Ту, что теперь отталкивает, не желая принимать меня настоящего.

Увы, я не намерен быть благородным Бесом в реальной жизни. Я — Белорецкий, и я хочу, чтобы она приняла меня именно таким.

— Я не просил кофе, — отвечаю спокойно, вытирая мокрые разводы карманным платком.

— Так вылей, — Рената пожимает плечами и плюхается на диван.

Она отказалась сидеть со мной за одной рабочей поверхностью, и обустроила себе уголок там: придвинула к дивану круглый столик, в первый же день избавившись от шахмат.

Прислоняю фарфор к губам и противно морщусь — напиток ледяной. Выдохнув, отставляю чашку в сторону и сканирую сидящую вполоборота Ренату.

Она листает толстую папку с заявками желающих посетить день открытых дверей Альдемара. Листы нервно шуршат в ее тонких пальцах — я велел ей распределить людей на утреннюю и вечернюю экскурсии, чтобы избежать столпотворения.

Долго она собирается делать вид, словно мы враги? Затрахало!

Терпение покидает меня, я подхожу и отбираю у нее папку.

— Эй, я не закончила, — тянет руки.

— Успеешь, — откладываю документы на стол и присаживаюсь на корточки у ее ног.

— И? Чего ты хочешь? Кофе переделать? — спрашивает издевательски-сладким тоном. — Могу добавить перца.

— Прекрати, ведьма, — закатываю глаза. — Долго это будет продолжаться?

— Что — это?

— Ты ведешь себя так, будто… — слова застревают в горле.

— Не надо прожигать меня своими лазерами — я мысли читать не умею, — скрещивает руки на груди. — Говори полными предложениями, о, великий победитель дебатов!

Раздраженно выдыхаю. Я не привык признаваться в чувствах. Точнее, о том, что нуждаюсь в них.

Рената сама все прекрасно понимает, просто ей нравится выворачивать меня наизнанку.

— Будто что? Мм?

— Будто я не нужен тебе, — бросаю неохотно. В основном потому, что боюсь услышать подтверждение.

— Этому дару я научилась от вас, Илай Эдуардович! — ерничает. — Вы специалист игнорировать неугодных.

— Но, блядь, не наедине! — тянусь ближе. Хочу, чтобы она коснулась меня. Провела пальцами по щеке. — Наедине я весь для тебя, ведьма!

— Не-е-ет, — усмехается, отодвигаясь. — Ты весь — для себя, Илай. И как бы я тебя не… как бы я к тебе не относилась — я не желаю состоять в таких отношениях. Извини.

Подхватываю ведьму под коленки, притягиваю к себе и оказываюсь между ее разведенных ног.

— Отпусти!

Игнорирую сопротивление, обнимаю ее за талию и утыкаюсь лицом в живот, глубоко вдыхая сводящий с ума запах.

— Илай, отпусти меня! — упирается в плечи.

— Я скучаю по тебе, — выдаю с максимальным напряжением. — Адски.

Потряхивает. Мне легче выйти перед тысячной аудиторией, чем открыться кому-то.

Отмираю, когда на мой затылок ложатся нежные пальцы и легко поглаживают кожу. Трусь щекой о ее бедра, выпрашивая больше ласки, и Рената запускает руки в мои волосы, мягко перебирая пряди.

— Нравится? — шепчет.

— Да, — стискиваю ее плотнее.

— И ты намерен получать все это бесплатно?

Отрываю голову и обескураженно заглядываю ей в глаза:

— Ты хочешь… денег? Это не проблема.

— Боже, какой идиот, — она проводит рукой по лицу. — Меня интересует другая валюта: я хочу, чтобы меня принимали, Илай! Меня всю: мое мнение, мою одежду, моих друзей, в конце концов. А ты делаешь это по частям!

Дергаю скулой. Заплатить было бы легче.

— Можешь ничего не озвучивать — у тебя субтитры по лицу рассыпались, — подскакивает, оставив меня на полу. — Ты мне противен, ясно?

— Предельно.

Обжигает меня обиженным взглядом, снимает с вешалки свою куртку и выметается прочь.

Как же бесит!

Не успевает дверь захлопнуться, как ее подпирает трость Эстер.

— Смотрю, волчонок, твои коммуникативные способности не впечатляют юную леди, — в ее глазах поблескивает любопытство.

— Впечатляют, — поднимаюсь с пола, сую руки в карманы и отхожу в сторону, уставившись в окно.

— Тогда почему же здесь царит такая дурная энергетика? — она проходит и опускается в мое кресло.

— Потому что она не хочет вписываться ни в какие рамки! — цежу сквозь зубы.

— Или это ты не можешь раздвинуть свои? — парирует Гарпия.

— У меня нет рамок, — оборачиваюсь и опираюсь поясницей о подоконник.

— И потому взялся за поимку дикой кошки в надежде на то, что у тебя получится одомашнить, стоит только потуже затянуть поводок, не так ли?

В ответ лишь фыркаю. Однако, как ни прискорбно это признавать — Эстер всегда зрит в корень.

— Да. Иначе родители затянут поводки нам обоим.

— Зависит от того, как ты выстроишь свою жизнь, волчонок. Разве стены Альдемара — все, о чем ты мечтал? — Эстер выдерживает паузу.

— Об этом мечтал Гордей.

— Это не вернет его, мой мальчик. — она сочувственно качает головой. — Каждому дается своя жизнь, и ты не можешь прожить две. Никто не может.

— Я не могу предать его, Эстер! И родителей не могу!

— А себя, Илай? — она всплескивает руками.

— Со мной все в полном порядке, — смотрю на нее исподлобья.

— Я уже слышала подобное, — произносит обеспокоенно, — а затем тебе назначили антидепрессанты.

— Наш разговор начал меня утомлять, — прикрываю веки. — Зачем ты пожаловала, бабушка?

— Речь идет о генеральной доверенности. Я могу рассчитывать на твою подпись?

— Естественно, но я ведь уже подписывал.

— В ближайшее время я планирую пригласить нотариуса в поместье и внести в нее некоторые изменения.

Всматриваюсь в ее морщинистое лицо:

— К чему такая спешка?

— Я не молодею, волчонок, — чуть помедлив, произносит она. — И мне нужна уверенность, что если со мной что-то случится, наши активы не разлетятся по ветру и не достанутся первым встречным хищникам.

— А как же отец?

— Эдуардом у нас будет отдельная встреча, а пока позволь мне старческую блажь, — она слабо улыбается, и, опершись на трость, встает.

— Тебе стало хуже, ба? — звучу более обеспокоенно, чем планировал.

— Все хорошо, — она подходит ко мне и легко проводит рукой по щеке. — Такие вопросы требуют своевременности. Я знаю, что ты не предашь мою волю даже после моей смерти.

Сглатываю.

Хотя речь идёт лишь об управлении активами, а не о передаче имущества, сама мысль о конечности Эстер больно сдавливает в грудь, и становится невозможно удержать взгляд сухим.

Неожиданно для самого себя рвусь навстречу и сгребаю хрупкую старушку в объятия.

— Ну-ну, будет тебе, волчонок, — похлопывает меня по спине. — Мы все здесь лишь гости, и сами выбираем, каким станет наш единственный и драгоценный визит. Обещай мне не потратить его на напрасные вещи.

Молчу, не в силах отстраниться.

— Прежде, чем заключать юную леди в клетку — попробуй сначала себя выпустить. Вдруг тебе так больше понравится.

— Не занят? — парой часов позже ко мне стучится Фил. Хотя про Абрамова правильнее будет сказать — вваливается.

— Нет, — захлопываю крышку ноутбука и тру перенапряженные глаза. — Ты не в клубе с Бушаром?

— Как видишь, — он усаживается на диван, который магнитом притягивает всех моих посетителей. — Как дела?

— Абрамов, не беси. Что стряслось? — в последнем я убежден, ведь поинтересоваться, как у меня дела, Филипп мог, когда я вернусь в общежитие.

— Бля, стряслось абсолютно все. Сраная мачеха с придурочной дочуркой, — он отплевывается, упоминая Ясногорских. — Как следствие разногласия с отцом и матерью. Теперь и Лина.

— Снова пропала? — спрашиваю устало.

— Нет, но она отдалилась. Она точно что-то от меня скрывает.

— Ты выбрал неудачного психолога, но отмечу, что каждый имеет право на личную жизнь.

— Я переживаю за нее, Кощей, Лина мне как сестра, — говорит он с напряжением и даже садится ровно. — И она, как бы это сказать…

— Неадекватная? — подсказываю, за что получаю фирменный взгляд Абрамова, которым стены крушить можно.

— Наивная и скрытная, а это страшное сочетание. Залезть бы к ней в голову… — в тяжелых раздумьях он постукивает по обивке дивана, а затем решается на вопрос: — Я хочу обратиться к ведьме. Ты не против?

Закатываю глаза.

Поразительно, что Фил уверовал в ересь под названием Таро и действительно решил, что найдет там ответ.

— Почему бы просто не поговорить с Калининой?

— А тебе сильно помогли разговоры с братом? — парирует Фил и тут же осекается. — Сорян, Кощей, лишнего сказанул.

— Там ничего не помогло. Тем более Таро.

— Я тоже в такую хрень не верю, но мне плевать, как это называется, если оно даст подсказку. Отведешь меня к ней? А то в женское общежитие теперь хрен попадешь, — тут Фил прав, после того инцидента в обоих корпусах усилили охрану.

Выдыхаю.

Стоит ли продлевать его муки надеждой, если знаешь, что уже ничем не помочь? Что бы ни творилось с этой бледной отброской, она явно приняла какое-то решение, в которое не желает посвящать Фила.

Так сделал и Гордей. Сколько бы я ни стучался — его дверь была закрыта, а пропасть между нами только увеличивалась.

— Как сестра говоришь… — поднимаюсь и убираю папки в шкаф.

— Тип того.

Раскладываю письменные принадлежности по местам и ловлю себя на мысли, что теперь у меня есть веская причина подняться к Ренате на чердак. Возможно, Эстер права, и мне стоит проявить к ней некоторую снисходительность.

В конце концов, и я, и Рената хотим одного — чтобы нас принимали настоящими, а не теми идеальными версиями, которые мы создали в переписке.

— Идем, но учти — это Сафина. Гарантий ее гостеприимству не даю.

— Я умею убеждать, — перебирая в воздухе пальцами, Абрамов изображает купюры.

На улице значительно похолодало, дождь превратился в крупную ледяную крупу — зима уже дышит в затылок. Сколько себя помню — в мой день царит именно такая удручающая погода.

— Охренеть, как ты узнал об этом лазе? — спрашивает Абрамов, спрыгнув на террасу с подоконника библиотеки.

— Я рос в Альдемаре, забыл?

— Никуя се, — он смотрит с балкона вниз в темноту. — А ведьма знает, куда ведет ее окно?

— Абрамов, а как я по-твоему у нее ночую?

— Ночевал. В прошедшем времени, — подчеркивает сволочь.

— Жди здесь, — оставляю его у Горгульи и подкрадываюсь к стеклу.

Из окна льется свет: сложив под себя ноги, ведьма сидит на кровати и рисует в небольшом альбоме. Даже губу закусила, полностью погрузившись в процесс. Спокойная и нежная.

Даже жаль отвлекать ее от творчества. Интересно, что там? Ведь Рената весьма недурно орудует мелками.

В прошлый раз, пока она не видела, я даже вытащил из мусорки ее рисунок, посвященный Лилит и Бессмертному. Не мог позволить ему пропасть.

— Кхм-кхм, — Абрамов отвлекает меня от созерцания. — Пока ты насмотришься, у меня яйца отмерзнут.

Заношу руку и стучу по стеклу. Рената дергается от неожиданности и, выругавшись в воздух, захлопывает альбом и прячет его под подушку.

Подумав пару секунд, она все же открывает раму, ежась от ледяного воздуха.

Мне даже мерещится, что в ее больших глазах мелькнула радость:

— Илай?

— Я не один и я по делу, — отбиваю коротко и машу Абрамову подойти.

Фил засовывает половину тела в окно, оценивая чердак:

— Даже наша фирма такие апартаменты не строит, — затем переводит взгляд на босую Ренату в синей пижаме. — Погадаешь мне, ведьма? Не обижу.

— Ты долго решался, карты давно подсказали, что ты явишься, — Рената пятится, впуская Фила внутрь.

— Идешь или морозится будешь? — оборачивается ко мне Фил.

Молчу и остаюсь стоять снаружи под пристальным взглядом Ренаты.

«Ждешь особого приглашения?» — спрашивает она одними глазами.

«Очевидно. Я проделал большую половину пути, теперь твоя очередь.» — отвечаю, не моргая.

«А если нет, неужели сможешь уйти?» — приподнимает брови.

«Просто. Попроси. Меня. Остаться. Что сложного?» — раздуваю ноздри.

Безошибочно считывая мой настрой, Сафина сверкает зрачками. Знает, что властвует.

— Составишь нам компанию? — наконец-то произносит вслух. — На твою дрянную энергетику настоящие духи слетаются.

40. Всегда рядом

Рената Сафина

Жизнь интересная штука: вероятность, что за моим гадальным столиком будет сидеть Фил Абрамов, которого я укусила за задницу, крайне мала, но никогда не равно нулю.

Он устраивается на кровати напротив и молча наблюдает, как я тасую колоду с едва слышным шелестом.

Абрамов непривычно тихий — и мне даже не нужно заглядывать в карты, чтобы считать поглотившую его печаль.

— Ты фонишь низкими вибрациями, — морщусь.

— Звучит оскорбительно, — хмыкает он и откидывается назад, упираясь в стену.

— И ты тоже, — бросаю хмыкнувшему Илаю, и тот закатывает глаза.

Он развернул стул спинкой, сложил на нее руки и голову, и с ленцой наблюдает за процессом.

— Я забыла свечку зажечь, — обращаюсь к Белорецкому. — Подай, они в стакане на полке.

— Еще чего.

— Еще зажигалку, она торчит там же, — машу рукой. — Давайте, Ваше Величество, Вы же так хотели остаться.

— У тебя богатая фантазия, — отбивается и встает, дотягиваясь своими длинными руками прямо с места.

— Хоть что-то у меня богатое, да, Илай? — язвлю.

— Бери молча, — протягивает мне белую свечу.

— Нужна голубая, — возвращаю.

— Какая разница? — цокает.

— Я же не спрашиваю у тебя, зачем мне папки по алфавиту сортировать? Ищи давай.

— Наглеешь, ведьма.

— Тебе же нравится!

Абрамов явно забавляется, наблюдая нашу перепалку:

— Снимите уже отель и выпустите пар, — скалится он.

— Обойдусь, спасибо, — забираю у Илая огрызок голубой свечи и чиркаю зажигалкой.

По комнате расползается запах воска с привкусом эвкалипта — мой любимый. Капаю пару горячих бусинок на блюдце, бугристое от разноцветного воска, и устанавливаю на него свечку.

— Поставь на тумбу, — сую Илаю.

Закусываю улыбку — мне кажется, что он вот-вот лопнет от раздражения. А чего ты хотел в логове ведьмы, дорогой?

— Итак, — прикрываю веки. — Готов задать вопрос?

— Типа того, — говорит он, хотя по глазам видно, что нет. — Как мне помочь ей?

Киваю, настраиваясь. Перемешиваю колоду и знакомая энергия мягко откликается в пальцах.

Медленно вытягиваю первую карту и кладу в центр, вторую — справа, третью — слева. Расклад расползается по столику, расправляя крылья.

— Начнем с сигнификатора, а дальше посмотрим, что происходит на самом деле, — переворачиваю первую карту.

Замираю, всматриваясь в картинки, Филипп и Илай в это время всматриваются в мое лицо. На чердаке слышно только дождь, стучащий по черепице.

— Луна, — произношу задумчиво, — Лина сама не может разобраться в том, что чувствует. Она сейчас в тумане.

— Что это значит?

— Вряд ли она намеренно скрывает от тебя что-то, она сама до конца не понимает, что происходит…

— Что происходит? — торопит он меня.

— А происходят проблемы в семье, — переворачиваю следующий ряд. — Вот тут Десятка Пентаклей, а рядом с ней полный фарш, — постукиваю пальцами по старшим арканам. — Тут и манипуляции и давление, несоответствие ожиданиям… Ты знаешь ее отца?

— Знаю, он нормальный мужик, — кивает. — Говоришь, дело в родителях?

— Карты говорят. Ищи ответы в семье, Фил, пока не стало слишком поздно, — переворачиваю Башню.

— В каком смысле? — садится ближе.

— У Лины сейчас перекос между тем, что она хочет, и тем, что ей навязывают. Она не отдаляется от тебя, она чего-то боится.

— Бля, — по его лицу пробегает нервное напряжение, и я решаю вытащить еще одну карту лично для него.

— А это ты, Фил, — на стол ложится Пятерка Кубков. — Много боли и разочарования. Эта карта никогда не появляется, если человек в порядке. Что ты потерял?

На этих словах поток ветра врезается в стекло, рама жалобно трещит под его натиском, и от невидимого сквозняка пламя свечи ложится в горизонталь.

Вздрагиваем все втроем.

— Ветер, — произношу зачем-то.

— Я задвинул щеколду, — говорит Илай.

Фил нервно трет колени, пытаясь унять тревогу.

— А посмотри-ка родителей…

— Что именно ты хочешь увидеть? — сгребаю колоду.

— Счастливый конец, — горько усмехается он. — Отец должен понимать, что Ясногорская и мизинца маминого не стоит!

Коротко переглядываемся с Илаем, без слов обсудив, что Фил слишком драматизирует расход родителей. Так случается, когда семья действительно была счастливой и любящей, и теперь он потерял всякую опору.

— Прости, — вынимаю сплошные мечи. — Мне нечем тебя порадовать… Но ты должен понять, — тянусь через столик и кладу руку ему на плечо. — Это было им по судьбе, карты говорят, что каждого из них ждет счастье, но теперь своей дорогой.

Упрямый ветер снова лупит в окно, и магическим образом оно не выдерживает, створки распахиваются настежь и со стеклянным звоном ударяются об откосы. Илай только успевает отскочить в сторону.

— Да твою мать! — подскакивает Фил.

Свеча валится на пол, заливая воском брюки Илая, а ворвавшийся поток подхватывает мои карты и, покружив их в воздухе, швыряет на пол.

— Боже, — обнимаю себя за плечи, полностью покрытые гусиной кожей — каждый волосок встал дыбом.

Нас стало больше.

— Я же закрыл, — хмурится Илай и снова запирает раму.

Пялюсь на свои босые стопы, окруженные золотистыми рубашками карт, не решаясь их поднять.

Тело цепенеет до покалывания вдоль позвоночника, и, несмотря на свежий воздух, становится тяжело дышать.

Я знаю, что это. Такое ощущение приходило ко мне лишь единожды, но я ни с чем его не перепутаю.

Медленно поднимаю глаза на Илая и сглатываю — за его спиной что-то шевелится. Этого не увидеть глазами, но пространство будто сгущается и меняет плотность, как бывает перед грозой, когда воздух становится тяжелым вязким.

— Ведьма, ты чего? — Фил щелкает пальцами перед моим лицом.

— Тихо! — шикаю на него.

На секунду кажется, что тень позади Белорецкого дрогнула, хотя в комнате ничего не движется. Илай тоже меняется в лице, словно краем сознания уловил знакомое присутствие.

— К тебе пришли, — произношу одними глазами, не прекращая смотреть за его плечо. — Абрамов, фиолетовую, быстро!

Фил послушно бросается к полке, по пути оглядываясь на друга. Он подает мне свечу и принимается собирать карты.

— Ведьма, я не просил, — кривит губы Илай, однако, большего сопротивления я не встречаю.

— Сядь спокойно, — указываю на стул. — За тебя попросили. Ты знаешь, кто это, верно?

Он не отвечает, но его взгляд становится стеклянным.

— Можно мне карты? Я не понимаю без них, — шепчу едва слышно. — Можно. Спасибо.

Унимая внутреннюю тряску, забираю у Фила колоду.

— Это мужчина, — вытягиваю Рыцаря. — Молодой.

— Бля-я-я, Белый! Это же…

— Заткнись, — обрывает его Илай. — А ты продолжай, ведьма. Мне даже любопытно, кто же к тебе постоянно приходит.

Не ко мне, а к тебе, — непослушными пальцами вылавливаю картинки. — Он приходит, потому что…

К горлу подступает ком:

— Потому что ты держишь, Илай, — переворачиваю одну за одной. — Ты не отпускаешь его, и он мучается. Сильно.

Белорецкий бледнеет больше обычного и дергает челюстью.

— Перевернутая Смерть — нет трансформации, не может совершить переход. — слова даются мучительно, будто я говорю не своим голосом. — Он всегда рядом, а ему… нужно идти дальше.

— Просто ебануться! — Абрамов запускает пальцы в волосы. Знает, о ком речь.

Тасую и кладу поверх еще несколько карт, а потом поднимаю на Илая взгляд.

— И? — только и может выдавить он.

— Мне тяжело это говорить, но… — шепчу, глотая подступающие слезы. — Тебя просят отпустить, Илай.

— Нет, — давит он холодно. — Так и передай.

И в этот момент комната снова пустеет. Как будто тот, кто стоял за его плечом, растворился, оставив за собой лишь колебания пламени свечи.

— Ну вас нахер! — Фил первым выходит из оторопи. — Пошел я отсюда.

Он достает из кармана портмоне, кладет несколько купюр поверх карт и уходит — на этот раз через дверь, оставляя нас в тяжелом молчании.

— Илай, — перебираю в руках остаток колоды. — А кто такой Гордей Белорецкий?

41. Неважно

Илай Белорецкий

Сердце лупит на уровне глотки.

— Илай, а кто такой Гордей Белорецкий? — вдруг спрашивает ведьма, а внутри меня настоящий вулкан извергается.

— Родственник, коих полный Альдемар.

Ответ выдаю самым безразличным тоном, но раскаленная лава уже несется по венам. Она прокатывается по организму и с силой ударяет в голову, вспыхивая тугой пульсацией в висках.

— Боже, у тебя кровь! — рывком поднимается Рената.

Машинально задираю голову и провожу пальцами по губам, стирая кровавые разводы из носа.

— Возьми, — ведьма сует мне мой же платок, который вынула из-под подушки.

— Ты что, спишь с ним? — ухмыляюсь, стараясь игнорировать металлический привкус во рту.

— Не твое дело, — бурчит. — Ложись скорее.

— Не нуждаюсь.

— Тебя забыла спросить, — повышает голос и тянет меня за руку. — Быстро на кровать!

Пересаживаюсь на край постели, но ложиться отказываюсь.

— Просто давление. Уже прошло.

— Это не просто давление! Твое упрямство тебя погубит, Илай, — Сафина заводится не на шутку. — Ты думаешь, это игра — держать тех, кому положено уйти?

— Не будем об этом.

— Еще как будем! Ты не понимаешь, да? — кричит на меня Рената. — Ты держишь за руку того, кого уже нет. И если не разожмешь кулак… он утянет тебя туда же.

Дыхание вышибает.

Слова Ренаты бьют туда, куда входить было позволено только Лилит.

Я хочу ответить, огрызнуться, закрыться, но язык не поворачивается: мне до сих слишком больно признавать, что Гордея больше нет.

Больно, что он ушел.

Что выбрал не меня.

Пошел с проблемами к каким-то отбросам, а не ко мне.

Они предали его, а я… я должен отпустить?

Нет, блядь, нет.

Ненавистные эмоции вкручиваются безжалостным штопором, а под ребрами разливается черная субстанция.

Сжимаю веки.

— Ох, Илай… — Рената безошибочно улавливает перемену моего состояния.

— Ерунда, — выдавливаю дрогнувшим голосом.

— Ерунда так не болит.

Она подходит и делает, то, о чем я мечтал всякий раз, когда писал сообщения Лилит — обнимает.

Мягко обнимает мои плечи и притягивает к себе.

— Так нельзя, слышишь? — шепчет, поглаживая по голове. — Когда любят — отпускают. Всех.

Сглатываю.

Скопившаяся слюна вперемешку с кровью превращается в плотный ком эмоций и глухо проваливается внутрь, где давно царит пустота.

— Тебе можно чувствовать, — произносит, как мантру, перебирая мои пряди. — Проживая, мы учимся отпускать.

— Мне не нужна жалость, — выдыхаю ей в живот.

Лгу.

Нужна.

Больше всего на свете нужна. Только ей единственной всегда удавалось унять мою скорбь.

— Это не жалость, умник.

— А что?

— Слово есть такое — поддержка.

— Пойдет, — отбиваю и крепко сжимаю ведьму в ответ, а затем и вовсе утягиваю к себе на колени.

Подобно кошкам, что ластятся к больным местам, Рената вжимается в меня, даже не осознавая, как сильно тем самым облегчает мои терзания.

Принимаю ее ласку и чувствую, что больше так не могу.

Не могу делать вид, что у нас нет общего прошлого.

Не могу. Не хочу. И не смею.

Нет больше сил обманывать ее.

Она не заслуживает этого.

Ни как Лилит, ни как Рената.

Еще пара таких раскладов, и она сама обо всем догадается.

Только будет слишком поздно — моя ранимая ведьма не простит такого предательства.

Я бы не простил. Никогда. Как бы отчаянно ни пытался, как бы сильно ни любил.

И это осознание мучительно.

Я должен рассказать ей всю правду о наших переписках. Прямо сейчас.

— Рената, — поднимаю голову и нахожу ее взгляд, такой родной и сопереживающий.

— Да?

— Нам нужно поговорить…

— О чем? — она обеспокоенно смотрит большими глазами.

Легкие работают рывками, лишая тело кислорода. Слова «Бессмертный — это я» колючей проволокой рвут горло.

Холодеющими пальцами сжимаю мягкую ткань ее пижамы, понимая, что если я сейчас признаюсь — пути назад не будет. И, вполне вероятно, что нашим реальным отношениям придет конец. Грудная клетка сжимается, а тупой орган все яростнее рвется наружу.

— Илай?

— Помнишь наши первые дебаты? — слова даются тяжело.

— Да, конечно.

— Тогда ты сказала, что…

Меня прерывает стук в дверь. Нервный и крайне настойчивый.

— Плевать. Продолжай, — просит ведьма.

— Рената, открой, — за стеной звучит сбивчивый женский голос. — Это срочно.

— Это что, Маша? Прости, я быстро… — Рената отрывается от меня, забрав с собой всё тепло.

Сижу и обтекаю, пытаясь унять внутреннюю тряску.

— Открыто, — говорит Сафина, распахивая двери. — Господи, Маш, что случилось? — ее голос падает на несколько тонов.

Лицо появившееся в проходе я узнаю с трудом — заплаканные глаза и распухшие губы. Логинова рыдает и будто с трудом держится на ногах.

— Иди ко мне, — Рената подхватывает ее. — Маш, ты цела? Говори!

Вместо ответа она трясущейся рукой протягивает Ренате телефон. Не вижу, что происходит на экране, но Сафина бледнеет.

— Кто это сделал? — взрывается Рената.

— Илона…

— Малиновская? Вот же паскуда! — кипит Рената. — Я лично подвешу ее в центральном фойе!

Срываюсь с кровати, выдавая себя, но Логинова, кажется, ничего не замечает, пребывая в состоянии аффекта.

— Покажи, — требую.

— Нет! — протестует Рената. — Тебе нельзя…

— Я должен знать, что происходит в Альдемаре.

— Рената, не надо, пожалуйста, — слезно просит Маша.

— Это женское дело.

— Дай сюда телефон, Ре-на-та!

Сафина зажмуривается, принимая решение, а затем сует его Маше, вталкивает ее в комнату и закрывает дверь.

— Прости, пожалуйста, — она берет меня за руку. — Нам с Машей нужно поговорить наедине, ей очень плохо. Я провожу тебя, ладно?

Веду челюстью.

— Не трать время.

— Так, что ты хотел сказать?

— Неважно.

Лестница под моими ногами издает металлический скрежет, и, перекинувшись с охранником лишь взглядами, я покидаю женский корпус.

Темный коридор ведет меня к арке выхода, и я замираю, наткнувшись здесь Лину.

Снова.

То же место, та же ситуация, тот же человек.

— Почему не в комнате?

Блондинка столбенеет, осматривая меня с ног до головы, а затем шмыгает за одну из колонн, исчезая из виду.

Достала.

Пора воспользоваться своими привилегиями и лично вышвырнуть эту полоумную из Альдемара. От нее одни проблемы.

42. Заткнись

Рената Сафина

Если дружба — это добровольная близость душ, то предательство — это когда доверие превращается в инструмент причинения боли.

Официально заявляю, что я не знаю более мерзкого и беспринципного человека, чем Илона Малиновская.

— Оставайся у меня, Маш, — протягиваю ей стакан воды. — Как ты будешь жить с этой стервой?

— Не придется, — всхлипывает. — Илона добилась своей цели — теперь она обосновалась в комнате Майи.

— Ну, конечно! Она распространила твои интимные фото, чтобы выслужиться перед Ясногорской, да? — прихожу к логичному заключению.

Логинова кивает и зажмуривается, сдерживая слезы.

— Не стоит так убиваться, Маш! — кладу руку ей на плечо. — Ты очень красивая на этих фотографиях, тем более — не такая уж ты и голая. Поговорят пару дней и забудут.

— Ты не знаешь мою семью, они не переживут такого позора! — Логинова нервно перекатывает стакан в ладонях. — А Альдемар?! Представляешь, что будет завтра?

— Настоящий праздник у парней — вот, что будет, — пытаюсь ее подбодрить.

— Кошмар… Как Илона могла так поступить со мной, Ри? Мы ведь друзья.

— Дрянная натура, — пожимаю плечами. — Тут водой из унитаза не отделаешься… Хотя знаешь, что?

— Что?

— Расскажи всё ее отцу! — подскакиваю.

— Роману Александровичу? — густо краснеет она. — Ты с ума сошла!

— Да, Маша, да! — киваю.

— Тогда придется рассказать ему про фото, а как ты себе это представляешь? — протестует она.

— Он и так их увидит, будь уверена! Если кто-то и может вправить Илоне мозги, так это ее отец. В конце концов, ее воспитание — его рук дело.

— Не совсем, — поджимает губы. — При разводе Илона выбрала сторону матери, пока не пришло время поступать в Альдемар.

— Плевать! Роман Александрович — тот, кто должен успокоить твою семью, если придется. Если боишься, давай я с ним поговорю?

— Ты моя боевая ведьма, спасибо, — с благодарностью произносит она. — Но я не хочу впутывать тебя в свои проблемы, тем более, накануне дебатов.

— Тогда пообещай, что ты сама ему все расскажешь?

— Я… Я не знаю…

— Маша! Иначе я буду вынуждена пойти к Эстер!

— Только не Гильотина! — трясет головой Логинова. — Твоя покровительница мне первой голову с плеч снимет. Я же не объясню ей, что мне нужны были деньги и пришлось сниматься для страниц того самого белья…

— Знаешь, я не удивлюсь, если Соломоновна по молодости сама чем-то подобным занималась, — хихикаю. — И потом, ни в одном каталоге не было твоего лица, пока Малиновская не слила исходники.

— Надеюсь, она счастлива с новой богатой подругой.

— Их дружба продлится ровно до первых проблем Ясногорской, — утешаю ее. — А проблемы я ей устрою — Майя мой следующий оппонент на дебатах.

— Будь осторожна, хорошо? — Маша поднимается и приобнимает меня на прощание. — Спасибо, что выслушала. И прости, что помешала вам с Илаем, наш король выглядел очень подавленным.

— Ничего, переживет.

Провожаю ее из комнаты с мыслью, что Маша тут ни при чём — между нами и без нее слишком много преград.

Порой мне кажется, что я понимаю Илая, как никто другой, словно наши души были знакомы задолго до того, как мы встретились. А иногда сомневаюсь, не путаю ли я его редкие вспышки тепла с чем-то большим…

Закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной.

Упираюсь взглядом в окно и ахаю.

Снег.

Там идет снег.

Первый в этом году.

Невероятно!

Недолго думая, натягиваю теплый костюм прямо поверх пижамы и выбираюсь на террасу.

Настоящая сказка!

После шквального ветра наступил абсолютный штиль.

Пушистые белые клочки лениво кружатся в воздухе, словно и не падают вовсе, а волшебным образом парят в желтоватом свете альдемаровских фонарей.

Шагаю прямо к выступу и изумляюсь красоте. Укрытый мягкой вуалью, студенческий городок погрузился в тишину. И кажется, мир наконец выдохнул. Заодно и я вместе с ним.

Натягиваю рукава, обнимаю себя за плечи и, устроившись рядом с горгульей, наслаждаюсь видом, отгоняя от себя желание написать Белорецкому какую-нибудь милую ерунду вроде «С первым снегом!».

Сомневаюсь, что Илай высоко оценит мой порыв. После сегодняшнего сеанса я скорее вызываю у него болезненные, чем романтические ассоциации.

Форум исчез из моей жизни вместе с Бессмертным, но потребность помогать осталась. А поддержка, как назло, всегда шагает рядом с болью.

Филипп, Илай, Маша — хочется верить, мне удалось помочь хоть одному из них, ведь счастливые люди к ведьме на чердак за советом не ходят.

— Рената, — голос Илая возвращает к реальности.

— Илай… — оборачиваюсь, не веря своим глазам.

Белорецкий смотрит на меня из-за приподнятой створки окна библиотеки и спрашивает:

— Ты одна?

— Уже нет.

Он ухмыляется и выбирается ко мне.

Не сговариваясь, бросаемся навстречу друг к другу, и я прячусь в распахнутые полы его пальто, обвивая Илая руками. Он делает то же самое, укутывая меня краями ткани.

— Ты вернулся.

— Просто решил, что тебе страшно.

— Мне? — усмехаюсь.

— Тебе, — цокает. — Хотя бы сделай вид для приличия!

— О да, — выдаю театрально. — Мне о-о-очень страшно, хорошо, что ты пришел.

— Зараза ехидная, — проводит носом по моим волосам.

— Если честно, я думала, что ты, как хаски, сидишь в углу своего собственного вольера и фырчишь от негодования.

— Так и было.

— Перебесился?

— Почти. Чтобы поднять настроение я пошел в офис: решил найти личное дело Калининой и вышвырнуть ее отсюда…

— Илай! — вспыхиваю, отстраняясь.

— Вернись на место, — притягивает меня к себе. — Но я этого не сделал — не смог.

С облегчением выдохнув в воздух клубы пара, зарываюсь прохладным носом в его грудь.

— Почему?

— Я открыл ее папку и испытал премерзкое чувство, — делает паузу. — Сострадание.

— Так вот, почему снег пошел! — поднимаю на него ошарашенный взгляд. — У Илая Белорецкого обнаружилось сердце!

— Не беси, иначе передумаю, — он закатывает глаза и отводит взгляд в сторону.

— И что же заставило вас проявить такую человечность к представителю класса отбросов, Илай Эдуардович? — не могу удержаться от сарказма.

— Ей просто повезло, что… — он взвешивает слова. — Что на школьном фото она мне кое-кого напомнила.

— Кого?

— Меня.

— Тебя? — прыскаю. — То есть, спас свою проекцию? Очень нарциссично, Илай! Хотя белобрысость вас однозначно объединяет.

— Просто заткнись, — беззлобно произносит он и сгребает мое лицо в ладони. — Заткнись и дай сюда свой гребаный пирсинг.

И прежде чем я успеваю ответить, он наклоняется и без спроса накрывает мои губы поцелуем.

43. Выбор

Илай Белорецкий

Выстрел.

Резкий толчок металла приятно отдается в ладони. Мишень дергается, принимая пулю точно в центр.

Выстрел. Затем третий. Четвертый.

Все — в красную точку.

Опускаю руку и выдыхаю.

Пальцы чуть звенят от отдачи, запах пороха расползается в холодном воздухе, и я удовлетворенно улыбаюсь.

Никакая словесная дуэль на сцене не заменит этого — ощущения абсолютного контроля при каждом спуске курка.

Уличный тир на территории нашего поместья — это, конечно, не охота, но неплохой вариант, чтобы держать руку в тонусе.

Снимаю защитные очки, спускаю наушники на шею и наблюдаю, как стреляет отец.

Он стоит чуть поодаль и щурится через прицел в самый дальний щиток, прикидывая траекторию. На фоне припорошенной снегом территории нашего поместья, его загорелое лицо смотрится чужеродно.

Вернувшись из отпуска, Эдуард Натанович соблаговолил провести со мной время и обсудить ближайшие события Альдемара, среди которых день открытых дверей.

Затея пригласить родителей студентов незаметно разрослась до полноформатного мероприятия для сотен гостей, завершающегося пышным балом в духе Альдемара.

Раздается звонкий хлопок.

Выстрел отца ложится почти в самое яблочко, проделав дырку в белой кромке десятки.

Вижу, как он выругивается одними губами.

Можно сказать, что залп удался, но не для него.

Для отца это недостаточно идеально.

Подхожу ближе хрустя снегом и гильзами, которые золотистой россыпью стелятся под моими сапогами.

— Ты уже виделся с Эстер? — спрашиваю.

— Ее светлость пока не назначала мне аудиенцию, — выдыхает клубы пара, перезаряжая оружие. — К счастью. Хотя Рита привезла ей магнитик.

— Уверен, бабушка будет польщена, — произношу с издевкой.

Отец не в ладах собственной матерью, но характер особо не демонстрирует — все наше наследство находится в руках, а в такой ситуации даже ректору Альдемара приходится вести себя покладисто.

Телефон радостно пиликает, и я сразу тянусь в карман:

Сообщение от Ренаты. Фото с бесстыжей улыбкой на губах и приписка: Наслаждаюсь приятным рабочим днем в тишине.

Илай: Ты заняла мое кресло без спроса? Придется объясниться, Сафина.

Рената: Я еще и стол заняла.

И хитрый эмодзи. Потому что на этом столе у нас был секс. Дважды.

Илай: Все, что вы скажете, будет использовано против вас.

Рената: А еще я трогала стеллаж с книгами.

Илай: Ты доиграешься, ведьма, и я сорвусь, чтобы распять тебя прямо там.

Рената: Отлично, заодно полюбуетесь на Ваш подарок, Илай Эдуардович, его прислали сегодня.

Давлю коварную улыбку фетишиста, которая рвется наружу.

Мне надоело гадать, из каких сплавов сделаны ее украшения, поэтому я заказал Ренате комплект сережек из белого золота под каждый её прокол. Если и лизать металл, то только драгоценный.

И да, крепость Ренаты пала. Сколько бы она ни выступала против тайных отношений, я оказался убедительнее, поскольку…

— Илай! — недовольно произносит отец, вырывая меня из переписки. — Ты слушаешь меня?

— Да. Точнее, нет. Прости, — прячу телефон.

— Кто пишет? — он следит за движением моей руки.

— Бушар, — пожимаю плечами. — Так, что ты говорил?

Он хмурится и цедит:

— Не смей держать меня за идиота, Илай. Ты помнишь, что было в прошлый раз, когда мой сын начал мне лгать...

— Это Дамиан, — настаиваю. — Сказал, что приедет на день открытых дверей с младшей сестрой Софи.

Отец сверлит меня еще несколько секунд, пытаясь расколоть взглядом, но подробности убеждают его. Ораторский трюк. Хочешь, чтобы ложь выглядела правдоподобно — добавь деталей.

— Ясно. Идем обедать, — он снимает с себя амуницию. — Мать заждалась.

Рассказывать ему о Ренате я не планирую. Не сейчас. Сначала нужно подготовить почву.

Мать, которая печется о репутации настолько, что готова подвергнуть забвению Гордея, и отец, ненавидящий отбросов еще сильнее, чем я, — это комбинация, от которой Ренате стоит держаться подальше.

— Мясо сегодня особенно удалось, — мама промакивает губы салфеткой. — Что может быть лучше дичи?

— Дичь, добытая собственноручно, — откладываю приборы.

— И то верно, милый. Может, попросим нашего повара приготовить такое же блюдо в твой день рождения? — начинает она прогрев.

— Напомню, что я не праздную, — откидываюсь на спинку стула. — Но вы можете приготовить, что угодно.

Отец и мать переглядываются, словно репетировали этот разговор ни один десяток раз, а затем мама начинает:

— Нельзя хранить траур вечно, — она отодвигает от себя тарелку. — Твой праздник — это отличный повод…

— Снова пригласить Орловских? — перебиваю и припечатываю взглядом. — Оставьте эту затею.

— Мама права, Илай, — добавляет отец. — Пора задуматься о будущем.

— Если под будущим ты подразумеваешь насильственные отношения с дочерью прокурора, то мой ответ — нет.

Отец отворачивается в сторону, давя вспышку недовольства, а затем спрашивает:

— У тебя на примете кто-то еще?

— Нет.

— Тогда в чем дело?

— В том, что я не породистый пес, как наши хаски, — перевожу взгляд на маму, напоминая о ее выходке, — которого можно сводить по договоренности.

— Никто не заставляет тебя встречаться, Илай, — мягко поясняет мама. — Речь идет о том, чтобы вращаться в правильных кругах. Вы ведь так толком и не познакомились с Ангелиной.

— Значит, не судьба, — снимаю салфетку с колен и кладу ее слева от тарелки, намереваясь покинуть трапезную.

— Сядь! — повышает голос отец. — Мы не закончили.

— Слушаю Вас, Эдуард Натанович, — буравлю его исподлобья.

— Не ёрничай! — он звякает приборами. — В наше отсутствие ты приводил кого-то в дом. Ничего не хочешь нам рассказать?

— Сегодня вместе с постиранными вещами из отпуска персонал вернул мне и гостевой шелковый комплект. Женский.

— И? — вскипаю. — Мне не семь лет, чтобы спрашивать разрешения.

— Мы лишь хотим убедиться, что у тебя достойный круг общения, — мама пытается снизить градус накала.

— Я не собираюсь отчитываться.

— Не забывайся, — отец бьет по столу. — Пока ты находишься в составе семьи, ты будешь делать то, что нужно, в том числе и отчитываться.

— Пока? — переспрашиваю, глядя ему в глаза. — В таком случае можете исключить меня сразу.

Поднимаюсь и, игнорируя гневные выкрики отца, ухожу в библиотеку.

— Я тебе говорил, что он не дотягивает, Рита! — доносится с первого этажа. — Вся надежда была на Гордея, а этот ничего не получит, помяни мое слово!

— Эдик, прекрати давить на него.

Тяжёлая дверь скрывает от меня дальнейший разговор.

Плевать.

Я всегда знал, что не являюсь любимым ребенком отца, как бы не лез вон из кожи.

Моих стараний всегда было недостаточно.

Он никогда не выбирал меня.

Даже попытавшись перекроить себя полностью и заменить все функции Гордея — я не дотягиваю до нужной планки. До идеала.

Сколько бы я ни пытался воспитать в себе покладистость и верность традициям — дух противоборства всегда рвался наружу.

Гордей же служил семье без остатка. Учёба, молодежная политика — всё давалось ему одинаково легко, будто он был создан для того, чтобы соответствовать.

А потом сломался.

По спине прокатывается озноб. А что, если желтые заголовки были правы, и брат попросту не выдержал бремени ответственности?

«Было тяжело нести. Ты не неси.» — в голове всплывают слова Ренаты, произнесенный в тот вечер, когда я жег ее конспекты.

«Я сам выбрал.» — так она пересказала слова брата.

Падаю на кушетку, достаю телефон и пишу Сафиной.

Илай: Ты правда видишь все, о чем говоришь?

Рената: Ты же не веришь в это.

Она отвечает мгновенно — и это доставляет особое удовольствие, когда в реальности не нужно ждать этих гребаных девяти вечера.

Илай: Ответь.

Рената: Я не вижу. Просто чувствую.

Илай: И знаешь, как «отпустить»?

Отправляю сообщение не веря в то, что оно вышло из-под моих пальцев.

Рената: Знаю.

Илай: И как же?

Рената печатает.

Долго.

В ожидании ее сообщения даже дыхание задерживаю.

Рената: Чтобы отпустить кого угодно в этой жизни — живого или мертвого — нужно прежде всего выбрать себя, Илай. Ты требуешь этого от других, но не чувствуешь облегчения. Оно наступит только, когда ты перестанешь предавать себя. Свою жизнь, свои чувства. Просто выбери себя.

Последнюю фразу она выделяет особенно, и это предложение запускает мой внутренний апокалипсис.

Я живу жизнью старшего брата.

Мой мир, последние несколько лет стянутый в одну слепую точку, вдруг взрывается и рвется в стороны, расширяясь до невообразимых размеров.

Как она это делает?

Только ведьма, только Рената, моя многоликая Лилит одним предложением способна перепрошить мою программу. Дефрагментировать мой чертов диск. Снести старые завирусившиеся программы и заставить новые устанавливаться, распаковывая их из давно забытых архивов.

Меня будто держали лицом в замочной скважине, а тут вдруг вся дверь слетает с петель. Пространство распахивается так широко, что перехватывает дыхание, и я впервые вижу картину целиком, а не её убогий фрагмент.

Как будто я впервые точно знаю, что нужно делать.

Блядь, да… — с облегчением выдыхаю осознание в потолок.

Порываюсь напечатать: «Знаешь, за что я люблю тебя, ведьма…», но в стук в дверь останавливает меня, не дав осмыслить всю судьбоносность моего несостоявшегося признания.

— Милый, ты тут? — мама заходит и присаживается на край кушетки. — Не слушай отца, он просто слишком переживает за твое окружение после того, что случилось с Гордеем из-за той девушки.

— Дело не в девушке! — вылетает грубее, чем я планировал. — Не она затащила его пьяным за руль чужой тачки, а стадо отбросов, которые бросили его истекать кровью!

Брат был чересчур добр: взял под опеку целую компанию «ребят попроще», как он их называл, натаскивал по учебе, привёл в дебатный клуб, поддерживал деньгами, не понимая, что только деньги их и интересовали.

Нащупав слабости брата, под видом моральной помощи эти несчастные быстро втерлись к нему в доверие.

Только теперь я понимаю, как тяжело Гордею было вписываться в родительские стандарты, и что он с легкостью заглотил наживку в виде «поддерживающей» компании, которая открыла ему другую жизнь, которую не показывали на курсах этикета.

Журналисты уже тогда трубили о «скатившемся наследнике образовательной империи», а он просто не выдержал….

Ломаясь под давлением идеальности, брат не пришел за поддержкой ко мне, он выбрал их — кучку отбросов.

И, когда в один из вечеров мы с отцом не сумели отыскать его ни в одном из бесконечных клубов, Гордея не стало.

Эти твари уговорили его угнать чужую тачку. В шутку, в прикол, на слабо. Погонять и вернуть на место. Почувствовать вкус адреналина.

А когда он в затуманенном состоянии не справился с управлением и вошел в столб, они как трусливые тараканы сбежали из машины, оставив его медленно умирать — удар пришелся на водительскую сторону.

Зато они не забыли прихватить его портмоне и часы. Думаю об этом и машинально трогаю запястье — Эстер дарила нам одинаковые.

Врачи сказали, что у брата был шанс выкарабкаться, если бы свидетели вовремя вызвали скорую помощь. А когда на место аварии прибыли службы, были слишком поздно.

Ненавижу лютой ненавистью!

Вынесенное им наказание даже вполовину не перекрывает ту неуемную жажду расплаты, которую я до сих пор испытываю к каждому из их подобных.

Трясу головой, вспоминая, что мама все еще рядом:

— Илай! Понимаю, ты был слишком юным, чтобы задаваться таким вопросом, — аккуратно произносит она. — Но подумай, а как Гордей вообще попал в эту компанию? Он всегда вращался среди порядочных людей нашего круга, а затем внезапно появилась она и вскружила ему голову, — с горечью произносит мама.

— Может быть, они просто нравились друг другу? — утыкаюсь взглядом в черную нишу камина. — Может, с ней он чувствовал себя живым и свободным.

— Свобода тоже имеет свои границы, Илай. Алкоголь, вседозволенность, ночные клубы — это не свобода, это ее иллюзия. Мы и глазом моргнуть не успели, как с ней жизнь нашего мальчика пошла под откос!

Она выдерживает паузу, чтобы не выказать эмоций, которые в этом доме являются показателем слабости, и продолжает:

— Когда я слышала о том, что дети богатых родителей становятся легкой добычей для охотников за чужими деньгами, я и подумать не могла, что это случится с моей семьей, — ее голос подрагивает. — Такие люди приходят под видом друзей, маскируются под влюбленных девушек, а затем высасывают из тебя ресурсы и утаскивают на дно. Или на тот свет.

Дергаю скулой.

— Поэтому вы решили забыть Гордея, как семейный позор?

— Нет, конечно, нет, Илай! Как ты можешь так говорить? — вспыхивает мама. — Просто у нас есть репутация, которая сказывается и на Альдемаре, и на моей деятельности. А главное, у нас есть ты — наш стимул быть сильными и жить дальше! — давит на меня каждым словом. — Теперь вся надежда лишь на тебя. Еще одной потери мы не переживем.

— Как видишь, я здесь, а не в клубе, — толкаю через недовольство. — Но помыкать собой я не позволю!

Мама примирительно выдыхает, подсаживается ближе и касается моей руки:

— Запомни, сынок, каким бы великим ни был соблазн, отношения с женщинами не из нашего круга — это путь в никуда.

— Эстер тоже из простой семьи, — напоминаю.

— Исключения лишь подтверждают правила, — она качает головой. — Ты понимаешь язык обязанностей и долга, а простые девочки — нет. В них нет ни благородства, ни хладнокровия — они сломаются при первой большой трудности, и утянут тебя с собой.

— Она не такая, — отдергиваю руку.

Мама улыбается:

— Она. Все-таки нашлась та, кто тронул твое сердце? — не дождавшись ответа, мама продолжает: — И кто же ее родители?

— Я не с ее родителями встречаюсь.

— Что ж, по крайней мере меня радует, что тебя начало заботить что-то еще, кроме затяжного траура, — мама встает с дивана. — Но помни, на рельсах жизни тебе нужен партнер, чья семья умеет добывать ресурсы, а не пассажир-безбилетник, который пришел на все готовое.

— Об этом не беспокойся.

— И все же будь добр познакомиться с семьей своей избранницы и оценить все риски, которые обещает такой союз, — добавляет она, выходя из комнаты.

— Как будто в союзе с Орловскими нет риска.

— Такой риск оправдан выгодой! Брак с Орловскими гарантирует нашей семье покровительство главного прокурора, которое страхует от информационных атак и открывает любые двери. Я уже не говорю о восхитительной красоте и наследственности Ангелины — нам нужно здоровое потомство.

Усмехаюсь вслух.

— И ни слова о любви.

— Настоящая любовь строится на уважении, а то, что толкает людей отречься от собственной семьи — всего лишь страсть, которая быстро проходит.

— Утверждаешь, что отец женился на тебе без чувств и ради выгоды? — возвращаю ей аргумент.

— Не нужно пытаться выбить меня из колеи, Илай. Ты не на дебатах, — произносит глухо.

Кажется, я ее задел.

— А где она сейчас?

— Кто? — переспрашивает мама.

— Девушка Гордея.

— Эта мошенница даже на похороны не явилась, так что вряд ли тебе стоит задаваться этим вопросом. Лучше подумай над нашим разговором.

Тихий поворот ручки, и я остаюсь один.

— И как ты это выносил? — говорю вслух, будто брат может меня услышать.

«Не неси» — подсказывает мой мозг.

Чувствую себя Бушаром — мне хочется выпить, но я не пью. Вместо этого неожиданно для себя порываюсь развести огонь в камине.

Хочется тепла.

Оно ведь символизирует жизнь, не так ли?

Опускаюсь на корточки у выступа камина, вытаскиваю из корзины у стены дрова и укладываю в нишу. Каминной зажигалкой пускаю пламя, оно захватывает нижние щепки, и те начинают тихо потрескивать, вспыхивая яркими языками пламени.

Беру кочергу и поправляю и без того идеальную поленницу.

— Я адски скучаю по тебе. Когда ты ушел, в моей жизни не стало другого смысла, кроме как пытаться вернуть тебя. Поведением, клубом, достижениями и… местью, — сглатываю. — Ты был моим светом, моим примером и опорой. Мы бы столько всего сотворили вместе, представляешь?

Задираю голову к потолку и чувствую себя идиотом — я разговариваю с огнем. Это все потустороннее влияние Сафиной.

— Но… но если тебе правда нужно идти, — провожу по лицу тыльной стороной ладони, — то мне придется тебя отпустить. Не сразу, даже не надейся, придурок! — горько ухмыляюсь. — Но со временем у меня получится.

Пламя горячо лижет мое лицо и наполняет пространство светом.

— Ничего на свете не заменит мне тебя… Но я не хочу такой жизни. И вместо того, чтобы пытаться повторить твой путь, я постараюсь не повторить твоих ошибок. Можешь быть за меня спокоен.

Откладываю железяку в сторону, беру телефон и читаю сообщение от Ренаты.

Рената: И? Что там было? Ты печатал, но не отправил… Я уже полчаса жду.

Илай: Я стер. Придумал кое-что получше.

Рената: И что же?

Илай: Ты пойдешь со мной на бал, ведьма?

Илай: Парой.

Рената: Смеющийся смайлик.

Рената: Это точно ты или твой телефон похитили инопланетяне?

Илай: Я.

Илай: Отвечай, Рената.

Рената: Ты уверен? На день открытых дверей не обязательно идти парами.

Илай: Обязательно.

Рената: Шокированный смайлик.

Рената: Если это шутка, то я прокляну тебя!

Илай: Я часто шучу?

Рената: Нет, но… но ты ведь не хотел афишировать отношения.

Илай: Я передумал.

44. Ты знал?

Рената Сафина

«В отличие от элитарных колледжей раннего периода, общественные колледжи в США сделали образование более доступным и массовым» — проговариваю одними губами, разогреваясь перед выходом на сцену.

Пространство гудит, но меня это не отвлекает. Постепенно я привыкла к закулисной возне, когда каждый прогоняет свой монолог.

Подопечные Белорецкого тоже здесь, однако, сам он отсутствует. На наш регион обрушились обильные снегопады, и его Величество на своей низкой машине застрял по дороге из поместья.

Значит, что Ясногорская выступает без моральной поддержки лидера клуба.

Я тоже. Эстер Соломоновна отказалась присутствовать на выступлении, посчитав мою стычку с Майей недостаточно зрелищной.

— Ты разобьешь ее в три слова, дитя, — сказала она, вынимая изо рта курительную трубку. — Я буду дольше ковылять к актовому залу.

Лестно слышать такие ожидания от ментора, но легкое волнение все же играет на кончиках моих пальцев — лист с речью едва заметно подрагивает, и я убираю его в карман пиджака.

Сил придает то, что после выступления я наконец-то еду домой к маме и мелким. Соскучилась по ним до невозможности!

— Маюш, надеюсь, ты взяла дезинфицирующие салфетки, — нарочито громко смеется Илона, косясь в мою сторону. — Пригодятся после рукопожатия на сцене.

— Одними салфетками тут не отделаешься, — прыскает Майя.

Безразлично зеваю.

Чтобы задеть меня, нужны мозги, а не неуклюжая травля двух крысок.

Мда, и вот с таким оппонентом мне предстоит обсуждать тему «Должно ли высшее образование оставаться привилегией или быть доступным для всех?».

Высовываю нос из-за шторы: сегодня собралась лишь половина зала, включая деканшу, которая пришла посмотреть на выступление дочери.

На меня пришла посмотреть лишь Маша. Я очень благодарна ей за то, что она переборола страх насмешек после распространения ее обнаженных фотографий.

Благодаря поддержке Романа Александровича, ситуацию быстро замяли, и тем не менее Логинова сидит одна — с подачи Майи и Илоны другие девочки ее сторонятся.

Раньше Маша всегда приходила вместе с Тео, но в свете последних событий друг от меня отдалился.

— Думаю, нам действительно не стоит общаться, — сдавленно произнес он, когда я принесла ему новость об отмене «казни». — Не хочу влезать в ваши странные отношения.

— Я поговорю с Илаем, он слишком драматизирует…

— Не стоит, — Тео покачал головой. — Ты знаешь, как я отношусь к тебе, Ри, но Белорецкий во врагах мне не нужен. Я не могу так играть со своим шансом на образование, извини.

В последний раз мы виделись в кофейне, лишь кивнув друг другу издалека.

Зато Тёма сообщил мне, что Тео попал сразу в два листа ожидания на зарубежный грант: один в Нидерландах, второй в Сингапуре.

— Как здорово! — просто улыбнулась я.

Не стала портить его радость новостью о том, что это я попросила Илая отдать свой голос на распределении в пользу Теодора.

Его Белобрысое Светлейшество отмалчивался, метал в меня холодные молнии и ревниво фырчал, но, видимо, решил, что отправить моего друга подальше будет хорошей идеей.

Так наши пути разошлись… И пусть Тео никогда не узнает о том, как ему достался грант, зато теперь моя совесть чиста.

Что ж, Альдемар, спасибо за очередной урок о том, что невозможно иметь все и сразу.

Как бы больно ни было — все равно приходится выбирать.

Я выбрала Илая.

А он меня.

Мы идем на бал! Вместе!

Вспоминаю его слова и покрываюсь радостными мурашками.

— Ораторы, прошу за кафедры! — голос модератора вызывает нас на сцену.

Выходим с разных сторон кулис и, встретившись в центре, под аплодисменты пожимаем друг другу руки. Впрочем, Ясногорская выдергивает свои наманикюренные пальцы еще до того, как я успею почувствовать их тепло.

— Первой выступает сторона «за», Майя Ясногорская, прошу!

Занимаем места у стоек и мы начинаем.

Майя держится уверенно: подбородок вздернут, плечи расправлены, как будто победа уже у нее в кармане.

— Итак, почему я считаю, что высшее образование является привилегией, — начинает она, чеканя каждое слово. — Образование — это ресурс, а любое распределение ресурса требует фильтров. Увы, не все способны нести ответственность за знания. Высшая школа должна оставаться местом подготовленных, зрелых и социально устойчивых людей. А не… всех подряд, — на словах «всех подряд» она косо смотрит на меня.

По аудитории прокатывается недовольный шум — неэтичный выпал.

— Если мы откроем двери слишком широко, мы обрушим систему, — высказывается Майя, чем заставляет свою маму отвернуться. — Элитное общество должно оставаться элитным. Так сохраняется качество.

Дальнейшие аргументы я даже не слушаю, решив, что софиты актового зала куда занятнее.

— Спасибо, Майя. Время вашего выступления вышло, — напоминает модератор. — Передаем слово Ренате Сафиной, она представляет позицию «против».

Кладу руки на тумбу, медленно обвожу зал взглядом и включаю перед внутренним взором эстеровский фонтан.

Вода поблескивает в лучах солнца и льется так же плавно, как моя речь:

— Оппонирующая сторона утверждает, что ограничение доступа к образованию — механизм поддержки качества. Что ж… — делаю паузу перед нападением. — Благодарю ее за столь честное мнение в том, что система образования работает не на развитие, а на самоочистку. Особенно удивил тот факт, что у системы нет других критериев отбора, нежели размер кошелька.

Майя психует и пытается вставить реплику:

— Не искажайте мои слова, я сказала…

— Регламент! — жестко обрывает ее председатель комиссии.

Ясногорская отступает, губы сжимаются в недовольную линию, а я продолжаю:

— Так же вы утверждаете, что ресурсов на всех не хватит. Но позвольте уточнить: ресурсов… или желания делиться ими? История показывает: сильны те общества, что инвестировали в образование, а не прятали его.

Закидываю ее фактологией, озвучивая большой список образовательных реформ, начиная от введения обязательного школьного образования до популяризации колледжей.

— Образование — это фундамент социального развития, а не атрибут исключительности. У меня все. Спасибо.

Заканчиваю речь и делаю шаг назад.

Зал «пробуждает» меня аплодисментами. Им понравилось.

Включаюсь и сразу вижу его — за последним рядом кресел в расстегнутом пальто стоит Илай.

Успел!

Он внимательно смотрит и одобрительно кивает, мол, умница.

Сердце делает лишний удар. Я прячу улыбку и возвращаю внимание к комиссии, которая совещается.

Обменявшись парой коротких реплик, председатель объявляет:

— Победа в этом раунде присуждается Ренате Сафиной.

Под звук хлопков я оказываюсь за кулисами.

— Это было слишком легко, — пожимаю плечами, глядя на кислую мину проигравшей. — Даже скучно как-то.

— На твоем месте я бы так не радовалась, — бросает мне Майя.

— А ты и не на моем месте, — хмыкаю. — Я — победила, ты — проиграла.

— Я посмотрю на тебя в финальном раунде с Белорецким! — она складывает руки на груди.

— Ты путаешь, — отмахиваюсь. — Илай возглавляет дебатный клуб, и никто из нас с ним не соревнуется.

Этого не может быть: мы бьемся внутри Альдемара, а Илай защищает честь Академии среди других вузов. Так ведь?

— Его подопечные не соревнуются, — медовым голосом уточняет Ясногорская. — А ты — отщепенка с бабкой-наставницей и к дебатному клубу отношения не имеешь. Угадай, кому ты проиграешь в итоге?

Что? ЧТО?

Открываю рот, но голос не слушается.

Да, я понимала, что такой исход возможен, но никак не ожидала, что на больших дебатах студентов одного вуза поставят друг против друга.

Получается, Гильотина не шутила, когда говорила, что ее внуку не помешает достойный конкурент…

— Ой, ты не знала, бедняжка? — сюсюкается со мной Майя. — Будь уверена, Белорецкий тебя растопчет.

— Идем отсюда, — Малиновская подхватывает ее под локоть, а я остаюсь переварить контрольный аргумент.

На душе становится гадко.

Стоит нам с Илаем найти общий знаменатель, как жизнь подкидывает новые переменные.

— Весьма недурно, Ре-на-та, — он появляется за кулисами, обдавая меня уличной свежестью. — Ты разбила почти весь мой клуб.

На волосах Белорецкого поблескивают капельки растаявших снежинок, на щеках играет холодный румян, а в глазах искрится тепло. Тепло!

Что-то в нем изменилось: даже поле вокруг вибрирует по-другому.

— Спасибо, — отвечаю глухо.

Он ведь наверняка в курсе, что нам придется соревноваться. Почему молчит? Или не считает нужным сообщать, поскольку не верит, что я выйду в финал?

— Что не так, ведьма?

— До конца сезона осталось два выступления…

— И?

— А потом будет турнир между вузами, — подталкиваю его к нужной мысли.

— Чушь. Там ничего сложного.

— Разве? — смотрю растерянно. — Там будем мы, Илай! И нам придется выступить друг против друга? Ты знал об этом?

45. Только попробуй!

Рената Сафина

— Разве? — смотрю растерянно. — На дебатах будем мы, Илай! И нам придется выступить друг против друга? Ты знал об этом?

— Разумеется, — он подходит ближе и берет меня за руку. — Разве это не лучший финал, который можно представить?

— Конечно, нет! — губы чуть подрагивают. — Как ты себе это представляешь?

— Феерически, — хмыкает он. — Какая разница, кто победит на сцене? Важнее, что происходит в жизни.

Сказано красиво, но мои глаза увлажняются от абсурдности ситуации. Я не хочу биться с Илаем.

Он умнее, хладнокровнее и гораздо опытнее меня, и ему не нужно добывать средства на лечение врожденных патологий брата.

— Соберись, Сафина. Я хочу видеть твою ярость, а не вот это, — улыбается. — Ты так красиво злишься.

— Какой-то ты чудной сегодня, — хмурюсь. — Не заболел, Илайка?

— Нет, — касается моего подбородка. — Я выздоровел.

— Эй, на нас смотрят, — оглядываюсь по сторонам.

— Плевать на них, — выдыхает он, прижимаясь ко мне поцелуем.

Он мягко расталкивает губы и находит мой язык, сплетаясь в тягучем движении.

Ноги моментально подкашиваются, руки сползают вдоль тела, а от сопротивления не остается и следа.

Какой. Он. Вкусный!

Вот же паскудство!

— Все будет хорошо, ведьма, — произносит, отстраняясь.

Замечаю, что на нас уставились буквально все участники. Однако, стоит Илаю повернуть голову, как они разом делают вид, будто заняты репетицией.

— А теперь поехали отсюда. Нас ждет отель.

— Не получится.

— Это не было вопросом. Хочу провести выходные в нормальной постели, а не на скрипучей койке чердака.

— Илай, не получится, — торможу его. — Я уезжаю домой. К маме.

Его глаза чуть расширяются, будто наличие у меня родных является шокирующей новостью.

— Ты не говорила.

— Ты не спрашивал. Я не видела семью несколько месяцев и хочу провести эту неделю с ними.

— Похвально. И как же ты доберешься? — приподнимает бровь.

— Как обычно: автобус от Альдемара до вокзала, а затем еще один рейсовый автобус до моего города.

— Мм, — смотрит часы. — Тогда тебе стоило выехать часа три назад, общественный транспорт отменили, большую часть дорог закрыли из-за погодных условий.

— Только не это! — вспоминаю про бурю и хныкаю.

— Посмотри сама, — он берет меня за руку и ведет к выходу.

На улице я утопаю ботинками в свежей насыпи белого снега.

— Нет-нет-нет! Что за мерзость! — достаю телефон и собираюсь звонить маме.

— Я отвезу тебя, — Илай накрывает экран ладонью.

— Я не думаю, что это хорошая идея…

— Она блестящая. Я как раз на Гелене.

— Я живу слишком далеко…

— Не дальше поместья. Пошли, пока не передумал.

Задирая ноги, шагаем к зданию кампуса, оставляя на белом покрывале глубокие следы.

Так странно идти рядом.

Невидимое расстояние, разделяющее нас в Академии, исчезло, и я не знаю, что делать с этой внезапной близостью.

Натягиваю рукава курточки, которую накинула по пути, обнимаю себя руками и украдкой кошусь на Белорецкого.

— Почему ты до сих пор не оделась нормально?

— Я одета.

— Кофе-фильтр толще, чем эта твоя тряпка.

— Эй, это грубо!

— Я же терплю, когда ты называешь меня белобрысым, — льдистые глаза препарируют меня. — Ты получаешь зарплату и стипендию, не говоря о том, что закрываю глаза на твои гадания. На что ты тратишь деньги, Рената?

— На то, на сё, — пожимаю плечами. — Разлетаются как-то.

— Копишь на что-то большое? Так и скажи, это не проблема.

— Я…

Порыв сорваться на откровенность и рассказать об Ильдаре поднимается к горлу, но в последний момент я прикусываю язык.

Поделись я с Илаем сейчас, на дебатах между нами встанет жалость.

Сколько бы Илай ни называл себя мразью, я чувствую в нем самого заботливого мальчишку, которого когда-либо знала. С завышенной самооценкой и амбициями властелина мира, но при этом ранимого и эмпатичного.

Я не хочу пользоваться его чувствами, чтобы получить фору. Пусть лучше считает меня сильной и независимой, чем нуждающейся в его сострадании и, не дай Бог, в деньгах.

В моем мире женщина должна уметь добиваться всего сама, не полагаясь на других, иначе есть риск закончить как мама…

— Ты думаешь, мне нужно твое покровительство? — фырчу вместо признания. — Оплаты моей работы в офисе более, чем достаточно.

— Сафина, не беси меня! Я все равно узнаю, что тебе нужно. Говори.

— Нужен планшет для рисования, — ляпаю, чтобы отделаться от этого разговора.

— Всего-то?

— Только не вздумай его дарить! Я хочу купить его сама. Понятно?

— Как же сложно, — закатывает глаза.

— Взаимно.

— Ведьма придурочная.

— Сноб упёртый.

— Ты невозможная.

— А ты балалайка, — достаю контрольный

— Блядь!

— У непобедимого Илая нашлась ахиллесова пята? — коварно хихикаю.

— Да. Ты.

От двух крошечных слов, сказанных так честно, бросает в жар.

Оказывается, счастье тоже может застать врасплох.

Мы останавливаемся у входа в женское общежитие, я закусываю губу и упираю взгляд в вымокшие ботинки.

— Я твоя слабость?

Он цепляет пальцем мой подбородок и произносит:

— Сначала я тоже так думал, но оказалось наоборот. Ты всегда была моей силой.

Остальное признание он договаривает без слов — одним взглядом. И мне до ужаса хочется верить каждому из них.

На трассе метет так, что местами дорога превращается в белое молоко, скрывающее все дальше капота. Тянемся в веренице машин, которые тоже рискнули добраться домой на выходные.

До моего города остается каких-то сорок минут, когда нас тормозят у поста дорожного контроля, который установили на въезде.

Внутри поднимается паника.

Илай опускает стекло, и в машину врывается влажный ветер.

— Добрый вечер, документы, пожалуйста, — приветствует нас мужчина в светоотражающем жилете. — Куда путь держите?

— Домой. Проедем?

— Въехать можно, но покинуть город уже нет, мы разворачиваем всех — слишком опасно.

— И когда откроют? — спрашивает Илай.

— Не раньше рассвета. Если въедете — ночевать будете здесь, — сообщает патрульный, возвращая документы. — Назад ехать не советую: по рации передали, что все ближайшие населенные пункты перекрыты.

— Понятно. Благодарю, — Илай закрывает окно, жмет на газ, и мы проезжаем вперед.

— Прости. Не стоило ехать, — выдыхаю виновато.

— Стоило. Я переночую в отеле, как и мечтал, — отвечает на незаданный мною вопрос. И, усмехнувшись добавляет: — Бойтесь своих желаний.

Сердце разрывается: я не хочу бросать Белорецкого одного в чужом городе. Представляю, какой культурный шок поджидает его в нашем единственном двухзвёздочном отеле.

Но боюсь, у нас в квартире будет хуже: кухня, где едва можно развернуться, шум телевизора, который всегда работает фоном, проходной коридор, заставленный сушилкой для белья, и бесконечный домашний гам: брат играет, Дарина созванивается с подружками, соседи сверху топают, а к ужину подают неполный комплект приборов.

Для меня это все понятное и любимое, а для принца Альдемара — кошмар наяву. Тем более я не предупредила маму, что приеду не одна.

— Тут налево, — подсказываю направление.

Очень скоро мы въезжаем на знакомые улицы, и бушевавшее внутри напряжение понемногу отпускает.

Серенькие многоэтажки с маленькими светящимися окнами выглядят, будто старые знакомые, которых я не видела сто лет.

Магазины на первых этажах уже закрыты, неоновые вывески мигают в пустоту, а редкие прохожие спешат домой, сгорбленные от порывов ветра.

Мои улицы встречают нас выбоинами в асфальте, простотой панелек и железными детскими площадками в каждом дворе, но именно в этой непритязательности и кроется привычная мне жизнь.

— Здесь, — указываю на свободное место недалеко от нашего подъезда.

Илай паркует серебристого монстра, чужеродно блестящего среди местных машин попроще, и вытаскивает мои бесчисленные сумки из багажника.

— Я понял, ты спустила все деньги на подарки, — комментирует он.

— Старшим принято баловать младших, — подхватываю один из пакетов. — Брат мечтал об этом конструкторе. Я, кстати, тоже. Но, пока мечтала, выросла.

— У тебя есть брат?

— И сестра. Нас трое.

Илай удивленно приподнимает бровь и кивает, задумавшись о чем-то своем.

Лифта нет — на четвертый этаж поднимаемся пешком. В присутствии Белорецкого даже наш вполне аккуратный подъезд вдруг кажется удручающим: облупившиеся стены, наполовину выкрашенные в синий цвет, и щербатые ступени, уныло подсвеченные голыми лампочками.

Зато аппетитно пахнет выпечкой. Ставлю сотку, что это мамин эчпочмак.

Оставив мои пожитки у двери, Илай тянется, чтобы поцеловать меня на прощание, но входная дверь открывается раньше.

— Систр! — визжит Дарина, набрасываясь на меня с объятиями. — Мама, Ренашка приехала!

— Ренашка, — усмехается Илай.

— О! А ты кто такой? — мелкая наклоняет взъерошенную голову, сканируя Белорецкого вдоль и поперек.

— Друг, — отбиваюсь. — И он очень торопится, НЕ ТАК ЛИ? — давлю на Илая.

— Нет. Я совершенно свободен, — хмыкает гад.

— Ниче се у тебя друг. Это пальто Ральф Лорен, да? — маленькая змеюка без стеснения проверяет лацкан на ощупь.

Начало-о-о-ось!

— Ренаша! — на шум выбегает мама и крепко прижимает меня к себе.

— Мам…

Вдыхаю ее аромат и зажмуриваю глаза. Кажется, что прошла вечность с тех пор, как я уехала получать высшее образование.

— Мам, смотри, Ренашка с парнем! — тормошит ее сестра.

— Дарина! Помоги лучше вещи занести, — шикаю на нее. — Мам, знакомься, это Илай. Мой друг, он любезно вызвался довезти меня в непогоду. А это моя мама — Дина.

— Здравствуйте, Илай, — мама протягивает ему ладонь. — Очень приятно.

— А как я рад, — улыбается он, пожимая мамину руку.

— Останетесь на чай?

— Он не может. Ему пора! — смотрю на Белорецкого так выразительно, что глаза норовят из орбит выпасть.

— Ренаша, нельзя быть такой негостеприимной! — беззлобно возражает мама. — Вы, наверное, устали с дороги, а у нас чак-чак. Зайдете?

— С удовольствием, — сдерживая улыбку, произносит Илай и проходит в квартиру.

В мою квартиру!

Ковыляю следом, метая в его спину молнии.

— Вам ночевать-то есть где? Погода опасная… — обеспокоенно интересуется мама. — Может, останетесь у нас?

— Только попробуй! — предупредительно шепчу за его спиной, закрывая за нами дверь.

— Ночевать негде, город закрыли, — белобрысый гад нарочно издевается. — Буду весьма признателен, если позволите остаться.

— Конечно, в тесноте, да не в обиде! Мойте руки и скорее за стол, — говорит мама и исчезает на кухне.

— Я убью тебя! — шиплю недовольно. — Голыми руками!

Подонок приподнимает уголок губы:

— Я хочу попробовать чак-чак. Нельзя быть такой негостеприимной, Ре-на-ша.

46. 21:00

Илай Белорецкий

Что может быть восхитительнее, чем выбесить Сафину? Даже не будучи экстрасенсом, кожей чувствую ее ярость и ей же упиваюсь.

— Спать ляжешь на коврике! — шипит ведьма, снимая с себя куртку. — Давай сюда своего Ральфа Лорена, повешу аккуратно, — забирает мое пальто и сует в него плечики.

— Рената! — с восторгом выкрикивает появившийся в коридоре мальчишка и бросается навстречу.

Рената опускается на колени, раскрывая руки, и худощавый мальчишка лет восьми буквально влетает в ее объятия.

Семья Сафиной действительно очень ждала ее. У нас таких встреч не бывает, каждый занят своим делом, а совместные посиделки случаются только по составленному матерью расписанию.

— Ты снова вырос, что ли? — Рената ерошит его темные волосы. — Дай поцелую!

— Фу-у-у! Нет! — тяжеловато сопит он, а затем поднимает большие глаза на меня с залегшими под ними тенями. — Драсьте.

— Привет, — протягиваю руку, и тот пожимает ее с готовностью.

— Стрелять умеешь? — вдруг звонко спрашивает он.

— Естественно.

— Он про компьютерные игры, — Рената закатывает глаза. — Ильдар, это очень серьезный дяденька — ему в детстве не разрешали играть в игры.

— Умею, не выдумывай.

— Поиграешь со мной на двоих? — загорается он.

В коридоре появляется мама Ренаты:

— Ильдар! Не мучай гостя. Идемте ужинать.

— Предупреждаю, мы едим руками, — язвит ведьма, демонстрируя, как не рада моему визиту.

Потерпит.

Кухня небольшая: круглый стол приставлен вплотную к окну, подоконник которого заставлен домашними растениями, справа установлен кухонный гарнитур в стиле… прованс? Судить не берусь, но фасад шкафчиков выполнен в виде деревянного плетения.

В раковине сложена посуда, а в воздухе висит запах жареного теста и пар кипящего чайника.

— Присаживайтесь, Ваша Светлость! — Рената отодвигает для меня табуретку с лоскутным чехлом и помогает накрыть на стол.

Теснюсь к окну и незаметно трогаю странную пластиковую скатерть, которой накрыт стол. Тоже пеструю.

Младшие Ренаты усаживаются напротив и внимательно меня изучают.

— Дарина, ты что, накрасилась? — прыскает Рената, оборачиваясь на сестру. — Староват, однако, принц для тебя.

— Ц! Так и было! — бурчит Дарина, краснея.

— Накрасилась-накрасилась! — дразнит брат.

Усмехаюсь их перепалке, но улыбка быстро сходит с моего лица.

Смотрю на хрупкую Ренату, которая суетится на кухне и недоумеваю, почему я ни разу не удосужился спросить ее о самом важном — о семье? Я по умолчанию решил, что она единственный ребенок в семье, и только сейчас понимаю, что просто натянул на нее додуманный образ Лилит.

Вслед за этим приходит другая, более неприятная мысль: что и о Лилит я не знаю самого важного — что привело ее на форум психологической помощи. Туда никто не приходит просто так.

Я настолько увяз в собственных демонах и так хотел ее саму, что за весь блядский год наших переписок не попытался выяснить причину.

Мама Ренаты ставит на стол целый поднос выпечки и принимается разливать чай по разномастным кружкам.

— Ну, рассказывайте, дети, как учеба? Не жалеешь о выборе факультета, Ренаш?

— Прекрасно, — отвечает она, садясь рядом. — Я в полном восторге от своей преподавательницы по философии.

— А вы, Илай, на том же факультете? — ставит мне чай.

— Международные отношения.

— Надо же. Трудно, наверное?

— Илаю невыносимо сложно, — издевательски сочувствующим тоном произносит Рената. — Целыми днями над книгами корпеть приходится, чтобы заслужить расположение преподавателей. Без связей ведь поступал, как и я…

— Очень похвально, упорства молодому человеку не занимать, — всерьез отзывается мама, возвращается к плите и подает нам небольшие глубокие тарелки с бульоном.

— Илай еще и студентам помогать умудряется, особенно тем, что попроще. Меня вот в дебатный клуб принял, — веселится ведьма. — И на работу устроил.

— Как благородно с вашей стороны, — улыбается мама. — Угощайтесь!

Приступаем к еде, и впервые в жизни я не понимаю, как есть. Хватаюсь за вилку, но кладу ее на место.

— Ручками-ручками, эчпочмак не едят приборами, — подначивает меня Рената, берет румяный треугольник, окунает его в сметану и отправляет в рот.

— С бульоном вкуснее, — мелкий ложкой заливает жидкость прямо в отверстие и, откусив, зажмуривается от удовольствия.

Сопротивляюсь сему действу недолго, поскольку желудок уже сходит с ума и руки сами тянутся к еде.

Пробую хваленое блюдо. Горячее тесто обжигает пальцы, бульон — язык. Киваю. Съедобно. Во всяком случае лучше, чем я ожидал.

— А это настоящие часы? — с горящими глазами вопрошает Дарина и тянется к моему запястью. — Швейцарские?

— Да.

— А дай примерить! Пожа-а-а-алуйста!

— Дариша, не смущай гостя.

— Ну, а что такого, мам? Мне такие только на страницах журнала светят, как и Ренате кругосветка, о которой она мечтает.

Вытираю руки и расстегиваю браслет, протягивая вещицу сестре, а сам смотрю на слегка погрусневшую Ренату. В переписке она делилась мечтами о кругосветном путешествии. Хотя бы этим.

— Бли-и-ин! — мелочь вертит руку, рассматривая циферблат. — А можно я сфоткаю, типа мои? Выложу и все обзавидуются!

— Можно, — хмыкаю, и ту ветром сдувает из-за стола.

— Стой! Не вздумай ничего выкладывать! — Рената убегает за ней. — Это небезопасно!

Несмотря на полный хаос, перекрикивания, маленькое пространство и стойкий запах еды — происходящее меня не бесит.

Говоря словами ведьмы: здесь хорошая энергетика. Жарко, шумно, много ярких пятен — одним словом, живо.

В нашем поместье из живого были только Лед и Пепел и тех спровадили.

— Еще раз спасибо за подработку для Ренаши! Она прислала такую большую сумму, я уж переживала, что она снова гаданиями занялась… — устало выдыхает мама. — Ругаю ее за это, но она уперлась, что соберет на лечение. Мы уже год стоим в очереди, а ответа все нет.

— На какое лечение, прошу прощения?

— Чтобы я дышать мог! — оторвавшись от чая, произносит Ильдар.

— У Ильдарчика проблемы с легкими, это врожденное, — она гладит его по голове. — Сейчас он на медикаментозной поддержке, но ему нужна полноценная терапия и дыхательный аппарат. Рената, наверное, рассказывала.

— Конечно, мы все друг другу рассказываем, — произношу уязвлено. — О какой сумме речь?

Но тут Сафина влетает на кухню и протягивает мне часы:

— Забери и больше не ведись на уговоры этой мартышки! Мам, скажи ей! Дарина машину из окна фотографирует, — всплескивает руками Рената.

— Прокатишь нас завтра? — доносится из спальни.

— Ну, поел чак-чака? — обессиленно выдыхает Рената. — У нас всегда вот так…

После ужина мы перемещаемся в небольшую гостиную с цветастыми обоями и пестрым ковром на полу, и старшая сестра начинает раздачу слонов.

— Держи конструктор! А тебе косметика, балда!

— Систр, ты лучшая! — верещит она. — Я так хотела эту фирму!

Созерцаю происходящее, и в памяти невольно всплывает момент, когда после первой своей победы Гордей примчался домой и подарил мне пневматический пистолет. Легкий, металлический, с отдачей, которая казалась настоящей. Учитывая тот факт, что мы могли позволить себе что угодно, он все равно выбрал порадовать меня. Такого не забывают.

В процессе счастливых прыжков вокруг подарочной коробки, брат резко закашливается.

— Так, успокаиваемся, — Рената тянет его на себя. — Тебе нельзя прыгать.

— Знаю, — отвечает и оседает на пол, набирая воздух.

— Медленный вдох и выдох… — помогает ему прийти в себя и косится в мою сторону.

Чувствую себя вторженцем, который проник в ее мир и узнал то, что она предпочла скрыть.

Изнутри царапает мысль: Почему она не рассказала о своих проблемах? Почему она не доверила это мне?

Несмотря на поздний час никто не торопится, и расходится ко сну семья Сафиной начинает только к полуночи.

— Пойдем, я постелю тебе в комнате, а мы с Дариной ляжем в здесь, — Рената забирает меня в спальню в конце коридора. — Проходи.

— Мило.

— Можешь не притворяться, — цокает Рената, расправляя пододеяльник.

— Правда мило, — оцениваю мягко освещенную девичью спальню со множеством книг на подвесных полках, кроватью с самодельным балдахином из розового тюля и компьютерным столом.

На последнем лежат распечатанные листы с изображением шахматных схем, а на кромке монитора я замечаю яркий стикер с с надписью «21:00 время Ренаты!».

Время Ли и Беса.

Да, блядь!

Впервые чувствую укол совести. Премерзкое ощущение, как и все остальные, которые открылись мне в последнее время: ревность, привязанность, совесть, сострадание, уязвимость, страх потерять.

От долбанной надписи печет под ребрами.

Нужно сказать ей.

Недосказанность между нами стремительно превращается в пропасть, где я рискую похоронить наше и без того шаткое доверие, если не признаюсь.

Чем дольше я молчу, тем сложнее становится это сделать.

«Слушай, помнишь Бессмертный предал и унизил тебя? Так вот, это был я.»

Так?

Нет. Сейчас не время.

Через неделю Рената вернется в Альдемар, и мы поговорим.

За это время я должен подобрать правильные слова. Я же оратор, мать его.

Сглатываю горечь во рту.

И да, человек моего склада должен быть свободен от лишних эмоций и сохранять холодную голову в любой ситуации, но программа давно дала сбой.

— Кровать на пружинах, сильно не раскачивайся, — смеется Рената, явно путаясь в постельном белье.

— Давай помогу, у меня получается лучше, — забираю у нее простынь. — Сбежишь ко мне ночью?

— И не надейся! Тебя вообще здесь быть не должно! — шипит и добавляет тише: — Но я рада, что ты напросился…

— Я тоже рад.

— Завтра перед отъездом хочу взглянуть на твой город.

— Зачем? Здесь живут одни отбросы.

— Не задавай лишних вопросов, иначе я расскажу маме Дине про Таро.

— Ни в коем случае! Ты не смотри, что мама добрая, она страшна в гневе!

— Вот и не выделывайся, — накидываю на нее одеяло и притягиваю к себе.

Рената впечатывается в меня, но замирает, прислушиваясь:

— Кажется, тебе звонят…

Нащупываю в кармане телефон и, взглянув на надпись Бушар, сбрасываю.

— Неважно.

— Двенадцать ночи, что ему надо?

— Понятия не имею, — сбрасываю, кидаю телефон на тумбочку и умалчиваю о том, что Дамиан любит поздравлять именинников раньше всех. — А теперь поцелуй, меня ведьма.

Пусть в этот раз первой будет она.

47. По праздникам

Напоминаю, что картинки к главам, обсуждения героев и больше общения с автором в моем телеграм-канале Тори Мэй. Присоединяйтесь!

Рената Сафина

— Доброе утро, Ваше Величество! — резким движением расшториваю окно, впуская яркий дневной свет. — Не хотела Вас будить, но уже непростительно много времени.

Илай резко садится и в недоумении вертит головой.

— Который час?

— Почти двенадцать, — сажусь на край кровати.

— Впервые так отключился.

— Сладко спалось на розовой кроватке, принцесса? — ерошу светлые волосы, заставляя его ухмыльнуться.

— Что там с погодой?

— Ураган закончился, пишут, что расчищают трассы, — произношу с некоторым сожалением. — Пока не открыли дорогу, могу показать тебе город. Если не передумал.

— Нет. Я хочу посмотреть на твою жизнь.

Спустя полчаса, быстрый поздний завтрак и нытье Дарины взять ее с собой, мы с Белорецким выходим на улицу. Погода остается ветреной, но достаточно комфортной для прогулок.

— Что тебе показать в первую очередь? — любопытствую.

— Покажи самое значимое, — он открывает мне дверь. — Садись, мне нужно взять кое-что из багажника, — Илай исчезает за машиной.

Устраиваюсь поудобнее, пристегиваюсь и чувствую в кармане вибрацию телефона.

— Алло? — отвечаю на незнакомый номер.

— Ведьма, Илай с тобой? — без приветствия спрашивает Бушар. — Мы его найти не можем.

— А где волшебное слово?

— Не выделывайся. Если с тобой — дай трубку, я поздравлю придурка.

— У него день рождения?

— У-у-у… Дешевка не в курсе, — цокает он, а затем я слышу гудки.

— Гребаный грубиян! — ругаюсь в погасший экран. — Но спасибо за информацию.

Значит, у Белорецкого день рождения? Он поэтому хотел провести выходные вдвоем? Это так мило, что ведьминское сердечко пропускает удар.

И как всегда — мне ни слова.

Ладно, скрытный Скорпион! Будет тебе праздник.

Илай садится в салон, и под немым наблюдением любопытных глаз, глядящих из каждого окна, мы трогаемся с места.

Телефон Илая автоматически подключается к дисплею, и я замечаю с десяток пропущенных звонков и сообщений. Он просто смахивает их в сторону, включает музыку и мы едем в сторону моей школы.

По дороге устраиваю ему импровизированную экскурсию, кивая на проплывающие мимо места:

— В этот ларёк мы бегали на большой перемене, — показываю на кирпичную постройку. — А за теми гаражами прогуливали уроки.

— Ты прогуливала?

— Конечно! А ты нет? Хотя, не отвечай, и так ясно.

Паркуемся у невысокого металлического забора, прутья которого скреплены буграми сварки.

— Добро пожаловать! — шагаю к низкой ограде, защитная функция которой носит чисто символический характер. — В выходные закрыто, так что махнем через забор.

Ставлю ботинок на поперечину, перекидываю ногу и приземляюсь в снег. Белорецкий тяжело вздыхает и повторяет за мной.

— Зачем на земле столько покрышек? — чертыхается он, споткнувшись об одну из заснеженных клумб.

— Летом здесь растут цветы.

— В колесах? — прищуривается, пытаясь разгадать логическую неточность.

— Ты как с другой планеты, ей-Богу, — прыскаю и беру его за руку. — Пойдем заглядывать в окна.

Я училась в самой обычной общеобразовательной школе, в Н-образном здании с высоким крыльцом, расчерченным для уроков физкультуры асфальтом и двором с тополями, чье весеннее цветение липло к подошвам и тянулось за тобой до самого дома.

— Вот в этом коридоре мы с девочками красовались на переменах, — хихикаю, заглядывая в школу через стекло. — А в конце коридора было мое любимое место.

— Библиотека?

— Бинго!

— А как ты добиралась сюда? — Илай отрывается от окна.

— Пешком, — пожимаю плечами. — Далековато, но это было самое веселое! Топтать лужи с друзьями или заходить по пути к кому-то в гости. Несколько раз, правда, приходилось драться по пути, когда шпана местная налетала, но в целом проблем не возникало.

— Потрясающе, — язвительно произносит он.

— Да ладно тебе, это жизнь большей части людей. Не всех возили в частные гимназии.

— Ты занималась дополнительно? С репетиторами?

— Шутишь? Конечно нет. Я много занималась сама, плюс нам повезло с учителями. Не такими пафосными, как твоя бабушка, но именно они дали мне основу, да еще и мой характер бунтарский выдержали.

— Не зная тебя, я был бы уверен, что ты училась за границей.

Горько ухмыляюсь. За рубежом училось мое альтер-эго — Лилит.

Как хорошо, что с Илаем мне не приходится выдумывать несуществующие факты для своей биографии.

В порыве нежности льну к его руке, даже через верхнюю одежду ощущая его ровное тепло его энергетики. Мой ледяной принц тает?

Делаем круг по территории школы, переключаясь на обсуждение преимуществ и недостатков цифровизации среднего образования, и, замерзнув, возвращаемся к машине.

— Знаешь, чего мне вдруг захотелось? — произношу хитро.

— Меня.

— Пф! — бью его по плечу. — Мне захотелось сладенького! Заедем в кондитерскую?

— Заедем, — произносит с улыбкой.

— Ой… — замедляю шаг.

Издалека замечаю, что возле тачки Илая кто-то трется, иными словами это не назовешь. Становится тревожно: две фигуры в черных куртках заглядывают в салон, а затем переключаются на нас.

— Кажется, я знаю их, — говорю Илаю с фальшивым облегчением. — Они учились на пару лет старше.

— Вот и познакомимся, — равнодушно отвечает Илай.

— Только умоляю, не огрызайся, — предупреждаю, зная характер Белорецкого. — А лучше сделай вид, что ты немой, а говорить буду я.

— Молчать? Ты не по адресу с просьбой, Рената, — с усмешкой произносит он, а вот мое тело напрягается.

Фигуры стоят, как вкопанные, наблюдая наше приближение. Оба плотные, с красноватыми обветренными лицами, будто большую часть времени проводят на улице. Интуиция кричит об опасности, сердце колотится, как сумасшедшее, и я держусь на шаг позади Илая.

Что им надо?

— Са-а-афина! Сколько лет, сколько зим! — начинает один из них, чье имя я даже не помню. Видела пару раз на дискотеках в местном Доме Культуры.

— Привет, — отзываюсь нехотя.

— Как учеба? Слышал в хорошую шарагу поступила, — хмыкает второй, что пониже ростом.

— Не жалуюсь, — отбиваю. — Что-то хотели?

— А че, торопишься куда? С другом даже не познакомишь? — кивает в сторону Илая. — Весь город шумит о дорогом госте.

— Дорогой в прямом смысле, — добавляет второй, гогоча.

— В знакомстве нет необходимости, мы спешим, — хочу ринуться к машине. — Если у вас все, то мы поедем.

— Тормози давай, — первый преграждает путь к машине. — Сеструха твоя вчера вещицу интересную в интернет выкладывала. Мы за ней пожаловали.

От страха живот сводит тугим узлом. Как назло вокруг ни души. Илай хорош в чем угодно, но точно не в уличных драках.

— Не понимаю, о чем ты, — делаю попытку обойти его.

— Все ты понимаешь, — рычит он. — Правила таковы: привела буржуя на наш район — будь добра, рассчитайся.

— Часы гони! — обращается к Илаю второй.

Белорецкий молчит, скользя взглядом по лицам обоих, словно выбирает цель. Плечи расслаблены, руки свободно опущены, но это точно не спокойствие. Скорее холодный расчет человека, который решил, что будет дальше.

— Эй, он глухой, что ли? Или обоссался? Часы, говорю, давай!

— Шпрехен зи дойч? — задирает его второй, надвигаясь. — Алло?

— Может, так понятнее? — первый тянется в карман и я обмираю.

У его руках мелькает нож.

У него заточка!

К горлу подкатывает тихая истерика, ноги становятся ватными.

— Че встал?

— Ждал, когда ты подойдешь ближе, сука, — коротко отбивает Белорецкий и с пугающей скоростью наводит пистолет прямо ему между глаз.

Боже, все становится только хуже… Трясусь за спиной Белорецкого и пытаюсь вспомнить хоть одну молитву, на любом языке!

— Че за зажигалка? — хорохорится тип, нервно всматриваясь в оружие. — В магазине сувениров ку…

Выстрел разрезает тишину.

Побледнев, нападавший медленно опускает голову и смотрит между ног. Оставив на снегу темный след, пуля пришлась в аккурат между его расставленными ногами.

— Он больной… — тот, что позади, замирает, и гадская ухмылка стирается с его лица.

— Позволю тебе выбрать: яйца или колено? — Илай спрашивает это так, будто каждый день людей на прицеле держит.

Меня пробирает от того, как безэмоционально он с ними обращается, словно это не люди, а пешки на шахматной доске.

— Блефуешь… — хрипит голос.

Илай приподнимает уголок губы и оттягивает уголок до характерного щелчка:

— Зачем, если мне ничего за это не будет? Или начнем с друга? — переводит прицел.

— Бля! Оставь его, Димон… — второй дергает первого за куртку.

Тот медлит, прикидывая варианты собственной участи, а потом инстинкт берет верх. Они пятятся, и, развернувшись, убегают.

Илай опускает пистолет только, когда они скрываются из виду.

— Садись в машину, Рената, — говорит уже обычным голосом.

Повинуюсь и, лишь забравшись на сиденье понимаю, как сильно дрожат мои руки.

— Прости… — произношу сдавленно прежде, чем разреветься от испуга. — Я не хотела.

— Ты тут ни при чем, — он протягивает мне шелковый платок и сдает назад. — Испугалась?

Киваю.

— Не стоило. Уличные агрессоры не хотят умирать, их бравада и заточки — просто инструмент запугивания. Если баланс риска меняется, то инстинкт самосохранения берет верх, — логично рассуждает Илай, будто только что не целился человеку в голову.

— Откуда такие познания?

— Изучал отбросов, — цедит. — И я не хочу, чтобы ты жила в таких условиях.

— Напомню, что и в уважаемом Альдемаре мне разбили лицо. Дело не в месте, а в людях, Илай.

— Бытие определяет сознание. Ты переедешь.

В машине воцаряется тишина, нарушаемая моими тяжелыми вздохами. Думаю, ему есть, что сказать, но он выбирает просто взять меня за руку.

— Ты… всегда носишь с собой пистолет? — кошусь в сторону внутреннего кармана, куда он сунул оружие.

— По праздникам. Кстати, мы приехали, — сворачивает у единственной в нашем городе кондитерской с бледно-розовым фасадом. — Ты хотела сладкого.

— Теперь я хочу выпить… — трясу головой.

— Просто забей на отморозков, Сафина. Пошли.

— Нет! — выпрыгиваю из салона. — Сиди здесь, я мигом!

Выбор невелик, однако, из дальнего угла витрины на меня смотрит как раз то, что я искала.

Детский торт салатового цвета с марципановыми мультяшными собачками. На нем кривовато выведена красная надпись «С днем рождения», а по периметру расставлены консервированные вишенки.

— Давайте этот! — радостно сообщаю продавщице. — А у вас есть свечи? Отлично! И две ложки, пожалуйста!

Крадусь к машине, прикрывая рукой единственную зажженную свечу, и стучусь в водительское окно.

— Выходи! День рождения без торта не день рождения!

Белорецкий смотрит на десерт так, будто это артефакт из параллельной реальности.

— Как ты узнала?

— Ведьминское чутье! По характеру догадалась, что ты Скорпион, — поднимаю торт повыше. — Скорее загадывай желание, пока ветер не сделал это за тебя.

Для приличия Илай сопротивляется, но потом все же задувает пламя, и забираемся в теплый салон.

Вручаю ему пластиковую ложку:

— Сегодня можно все — даже целый торт в одно лицо! Угощайся! — говорю, воткнув ложку в центр. — Дизайн, конечно, психоделический, но вроде неплохо.

— Торт и вправду чудовищный, — соглашается он, отправляя в рот сладкую порцию. — Но на вкус недурно.

— Ты не так планировал провести свой день, да? — спрашиваю расстроенно. — Наверняка, дома тебя бы ждали гости и подарки, а не масляный крем и перестрелка.

— Нет так, — он собирает кремовую надпись «С днем рождения» и облизывает ложку. — Я провел его гораздо лучше, Ре-на-ша!

48. Точка невозврата

Илай Белорецкий

Очередная репетиция дебатного клуба подходит к концу. Мои подопечные схлопывают сиденья актового зала и собирают со сцены исписанные листы.

Как бы я их ни готовил — оставшимся на треке ребятам не переговорить Сафину, и теперь я понимаю, почему. Старая мегера была права: отличие от сытой элиты ей есть, за что бороться.

Только идиот не сложит два плюс два. Рената пришла за главным призом и не остановиться ни перед кем.

Кроме меня.

— Завтра в то же время?

— Да, можете быть свободны, — отпускаю группу.

— Илай, извини, конечно, но меня не будет— Ясногорская накидывает на плечи белую шубу. — Я улетаю катать на лыжах.

— Извинения приняты, — отбиваю безразлично.

— Скукота в этом Альдемаре, — вздыхает напоследок. — Дома бесячая морда Филиппа, тут — Илона под ногами.

— Дам тебе бесценный совет, — произношу, не отрываясь от телефона. — Займись наконец делом.

— Я рождена наслаждаться жизнью, это пусть отбросы делами занимаются. Ой, или наш интеллигент проникся к низшему сословию?

— Кроме Ренаты ничего не изменилось.

— Забавно, как быстро Сафина дошла от прозвища «дешевка» до девушки принца Альдемара, — произносит задумчиво. — Впрочем, ваши игры меня не интересуют. У всех свои вкусы.

— Поговорим, когда ты сама по отбросу убиваться будешь.

— Пф, я лучше еще раз воды из унитаза выпью, чем свяжусь с бедным, — закидывает сумочку на плечо. — Но от тебя я не ожидала.

— Не трать мое время и свали, пока я не скомандовал Филиппу «фас».

Абрамов не сворачивает голову своей сводной сестрице только на данном мне честном слове. Ясногорская цокает и покидает зал следом за другими студентами.

Закрываю помещение и не спеша возвращаюсь в нашу с парнями квартиру. Бушар выиграл очередной теннисный турнир, и в нашей гостиной шумно и пьяно. Благо сегодня обошлись лишь нашей четверкой.

Скидываю верхнюю одежду и присоединяюсь к парням, устало растекаясь по дивану.

— Виски? — ради приличия предлагает Дамиан, знает, что откажусь.

— Давай.

Мое согласие заставляет придурков замолчать, а потом взорваться радостными возгласами:

— Епа-а-а, Кощей согласился выпить! — Абрамов хватается за сердце.

— Здоров, брат? — Ян отставляет свой стакан и прикладывает руку мне ко лбу. — Температуры нет?

— Отвалите.

— У-у-у! Надо отметить хорошее настроение Кощея! Оно бывает так же редко, как комета Галлея.

— Не перегрей мозг, Бушар, — усмехаюсь.

Дамиан наполняет рокс напитком на два пальца и опускает в него охлажденный металлический кубик.

— К слову, с прошедшим днем рождения тебя, придурок! Подарок-то нашел в офисе?

— Нашел. Благодарю.

Бокалы взлетают вверх и встречаются с хрустальным звоном.

Пригубив терпкое пойло, печатаю Ренате.

Илай: Повторим сегодня?

Рената: Или ты все же потерпишь до моего возвращения?

Илай: Нет. Я хочу тебя сегодня.

Рената: А я хочу посмотреть, как ты делаешь это сам.

Илай: Аналогично, ведьма. Видео?

Рената печатает…

Улыбаюсь.

В нашу жизнь вернулся виртуальный секс. Оказалось, я скучал по нему. Не успеваю замечать, как с появлением Ренаты множатся мои фетиши.

— Знай, что я осуждаю твою счастливую физиономию, Белый, — Дамиан толкает меня в плечо.

— Почему же, удиви?

— Ты всерьез повёлся на ведьму. Довольнее тебя только Сахарок, который оттрахал училку, — Бушар салютует Захарову.

— Надо же. Как зовут?

— Какую из? Я решил не ограничиваться одной, — самодовольно усмехается Захаров.

Филипп закидывает руку за голову и пристально смотрит на Яна:

— Машке мстишь?

— Логинова может катиться на все четыре стороны, — произносит уязвленно.

— С такими сиськами я бы так далеко ее не посылал, — ржет Бушар и тянется к телефону. — Белый, ты видел фотосессию Логиновой?

— Удали, дебил, — Ян вырывает у него мобильник.

— Для тебя же храню, — ржет Бушар. — Чтобы ты по своей бывшей в кулачок скучал.

— Нахер иди! — кидает в него телефон.

— Что за драму я пропустил? — приподнимаю бровь.

Фил выглядывает из-за беснующихся идиотов и поясняет:

— Из-за ведьмы Машка опрокинула Сахарка. И пока он валялся у нее в ногах, вымаливая прощение, кто-то видел, как утром на пары ее привез Малиновский.

— Любопытно.

— Препод утешил ее раньше тебя, получается, — Дамиан машет экраном с женской грудью.

— Да пошли вы все! — огрызается Ян.

Опрокинув стакан, он встает, перешагивает стеклянный столик, чуть не перевернув бутылку, а затем хлопает входной дверью.

До сих пор не видел Захарова таким. Чувства — суки, что говорить.

— Ой бля, обиженка, — кричит ему вслед Дамиан.

— Перегнули, — резюмирует Фил, пожимая плечами и отпивает виски. — Ничего, он отходчивый.

— А ты? Как Лина? — сам не верю, что задаю этот вопрос.

Не то, чтобы меня правда интересовала судьба отброски, но из головы не выходит фотография Калининой в личном деле. Ничего особенно, просто… интуиция, мать ее.

— Лина… Я решил отстать от нее, — выдыхает Фил. — Я попросил отца, чтобы он поговорил с ее батей, все-таки они старые приятели, но ему не удалось узнать ничего нового — у них все хорошо. Похоже, ведьма ошиблась… Кстати, ты признался ей?

— Не твое дело.

— Значит, нет, — пробивает Фил. — Что ж, не завидую тебе, Бессмертный.

— Еще не время.

— Интересно, она тебя отравит или кастрирует? Или все вместе? — мечтательно произносит Бушар.

— Ваше общество как никогда токсично, господа, — приподнимаю стакан.

— Пытаемся соответствовать, — отбивает Дамиан.

Пропускаем еще по одной, и тут Фил выдает:

— А Захаров не на мотоцикле гонять по снегу собрался?

— Бля!

Бросаем посуду и срываемся на поиски Захарова. Он рассудителен ровно до того момента, пока не вспылит.

Предсказуемо находим его на колоннаде с сигаретой в зубах, и остальной вечер проходит относительно спокойно. Пацаны уезжают в клуб, оставляя меня одного на феерическое окончание вечера видео-звонком с Сафиной.

Чистая эйфория. Лучше не придумаешь.

Испытываю что-то похожее на счастье, о котором читал в книгах. А утром меня вызывают в деканат..

— Ты в своем уме, Илай? — побагровевший отец разворачивает в мою сторону ноутбук. — Сын депутата и ректора шляется в какой-то дыре? Второй интернет-портал опубликовал это с заголовком «История повторяется».

На экране снимок моей машины во дворе Ренаты. Прикрываю глаза, мелкая мартышка Дарина снова удружила.

— У меня были дела.

— Какие дела без моего ведома?

— Ты, кажется, забыл, что я не твоя игрушка, — хмыкаю.

— Отвечай мне! — он срывается на крик. — Мало того, что ты не явился домой в свой день рождения, несмотря на просьбы матери, а теперь я узнаю, что у тебя дела в злачных районах?

— Тон.

— Что тон?

— Тон поуважительнее.

— Его заслужить нужно! — цедит отец, приближаясь. — Ты не повторишь судьбу Гордея! Запомни, я запрещаю тебе иметь какие-либо дела с отбросами!

— Иначе что? — приподнимаю уголок губы.

— Иначе отправишься в Штаты.

Все ясно. Ссылка на край света снова должна решить все проблемы.

— Штатов больше нет в моих планах, Эдуард Натанович.

— А что есть, Илай? Скатиться на дно? — продолжает разоряться отец. — Какая нечистая потащила тебя туда? Ты связался с кем-то?

— Прекрати. Повышать. На меня. Голос.

Отец смотрит на меня с возмущением:

— Ты никогда не отличался сообразительностью, поэтому объясняю тебе снова: каждый твой шаг отражается на репутации нашей семьи, а твой брат уже запятнал ее настолько, что мы с трудом вернули свое положение в обществе. И я не позволю второму выблядку возомнить себя свободным и творить, что вздумается!

Вот как...

Слова отца обжигают кислотой, разъедают изнутри и доходят до костного мозга, выжигая ту часть меня, что все еще была сыном Илаем, отчаянно пытавшимся заслужить его расположение. Быть любимым и нужным.

Жгучий стыд за собственную неидеальность оглушает меня лишь несколько секунд, и на смену ему внутри поднимается ярость. Холодная и тяжелая, как точка невозврата.

— Ты понял меня?

— Конечно, пап, — заставляю себя говорить, подавив обиду. — И я переезжаю к Эстер.

— Я смотрю, ты хочешь лишиться наследства?

— А ты сына.

— Илай, постой! Я погорячился...

Разворачиваюсь на пятках и покидаю ректорат, не обращая внимания на его попытку реабилитироваться.

С меня хватит.

49. Эстер

Рената Сафина

— Прошу, — дворецкий открывает двери гостиной. — Эстер Соломоновна как раз завершает дела, и скоро сможет вас принять. Пока располагайтесь, я распоряжусь о чае.

— Благодарю, — стараюсь звучать мягко и уверенно, как и полагается юной леди, которая усердно занималась на курсах этикета.

Сегодня мы вместе с Гильотиной отправляемся на званный ужин с ее подругами.

Нервничаю ли я? Пф! Да меня колбасит, как паскуду.

Ой, то есть, я неимоверно взбудоражена предстоящим торжеством.

Приподнимая подол облегающего платья винного цвета, отделанного деликатным кружевом, опускаюсь на одну из кушеток с резными ножками, обтянутой чуть выцветшим голубоватым шелком, и осматриваю гостиную Эстер.

Высокие потолки поддерживают изящные стрельчатые арки, а к точке их переплетения крепится роскошная люстра кровавого оттенка. Ее кристаллы отбрасывают магические переливы на старый рояль в углу, и играют на плотном ковре с орнаментом.

Как и все, что принадлежит Белорецким, поместье Эстер пропитано готикой, но с теплым оттенком обжитости.

Заметив дубовый стеллаж с книгами, которые судя по обветшалости корешков, по возрасту превосходят саму Эстер, решаю взглянуть на ее личную библиотеку.

Я только одним глазком, честно.

Наверняка, юная леди дождалась бы приглашения хозяйки или спросила разрешения, но какая я леди, если на днях чуть не придушила собственную сестру. Думаю, Дарина вряд ли когда-то захочет вновь выкладывать фотографии в социальные сети.

В общем, визит домой прошел весело, не считая состояния Ильдара. Он не мог гулять на улице подолгу, как раньше. Главное, чтобы его состояние не ухудшилось раньше, чем я успею накопить нужную сумму. Нужно взять еще подработку…

Плотный ковер приглушает мои шаги к шкафу, я сую нос между тяжелых полок и, слегка наклонив голову, читаю названия книг: политика, образование, управление, практическая магия, ораторское искусство…

Стоп-стоп! Практическое что?

Ого!

Тянусь к толстому переплету…

— Ой! — только и успеваю вскрикнуть, как что-то сбивает меня с ног.

Почти падаю, успев ухватиться за выступ стеллажа.

— Сумасшедшие хаски! — выдыхаю с облегчением.

Четыре осуждающих глаза внимательно рассматривают меня ледяным взглядом, и, радостно взвизгнув, кидаются обниматься.

— Лёд! Пепел! Вы меня до смерти перепугали!

Присаживаюсь и глажу шелковистые спины псов.

— Вы мои хорошие, вы мои ласковые… Так! Макияж не лизать, знаете, сколько он стоил? — пытаюсь держать дистанцию. — Лёд, я кому сказала?

— Юная леди! Что вы делаете на полу? — возмущенно произносит появившаяся в гостиной Эстер. — Немедленно поднимитесь, еще не хватало явиться в свет покрытой шерстью.

Я и не заметила, как за игрой с собаками опустилась на колени.

— Здравствуйте, Эстер Соломоновна, — подскакиваю и зачем-то отвешиваю реверанс.

Наверное, на меня подействовало ее нарядное черное платье с объемными рукавами и подъюбником на кольцах. А еще и маленькая шляпка со смоляным пером. Наверняка, воронье.

— Удачный выбор наряда, — осмотрев меня, удовлетворенно кивает она и обращается к кому-то за спиной: — Илай, будь добр, отведи щенков в другую часть дома, пока мы с Ренатой беседуем.

— Рената? — с удивлением переспрашивает он и спешит в гостиную.

— Илай? — выдыхаю.

Мы с ним еще не виделись: Гильотина велела отправляться из дома прямиком к ней, и теперь мы с Белорецким стоим напротив, прожигая друг друга голодными взглядами.

И в объятия не бросишься, и притворяться бессмысленно.

— П-привет… — выдаю нейтрально. — Я не знала, что ты здесь.

— Как и я, — переводит взгляд на бабушку.

Гильотина невинно пожимает плечами.

— Что-то чай долго не несут, пойду напомню, за что я плачу им деньги.

Как только мы остаемся вдвоем, Илай в два шага преодолевает расстояние между нами и заводит руку за затылок, впиваясь в мой рот.

— Помада! — мягко отстраняю его.

— Я собирался сорваться к тебе в Альдемар, но так еще лучше, — он проводит ладонью по моей спине, с радостным «ммм» обнаруживая, что она абсолютно голая. — Я пытаюсь сделать тебе комплимент ведьма, но не могу подобрать достойного... Ты непередаваемо восхитительна.

Вспыхиваю тысячей огоньков. Он впервые хвалит меня настолько откровенно. Воспользовавшись моим замешательством, Илай снова касается моих губ.

— Не здесь, Илай! Это у тебя скидка по крови, а мне стоит вести себя подобающе.

— Лучше неподобающе, — он наклоняется к уху. — Я хочу воочию увидеть все то, что было на экране, — подразумевает наши ночные «разговоры».

Пульс вмиг становится учащенным. Краснею.

— Лучше расскажи, что ты здесь делаешь?

— Подписывал кое-какие документы, — потирает переносицу, переключаясь на серьезный лад. — Эстер настояла, чтобы я получил небольшую долю в ее бизнесе…

— Это же здорово. Почему мне кажется, что ты не рад?

— Потому что «в случае моей недееспособности, Илай, кто-то должен иметь право голоса и представлять мои интересы», — он пересказывает ее слова, понижая голос. — Не нравится мне это.

— Она ведь здорова. Здорова же?

Он оборачивается и продолжает:

— Предстоит это выяснить. Я еще не говорил тебе, но… я временно перебрался жить сюда.

— Почему? Все в порядке?

— Не совсем, но об этом позже, — услышав приближающуюся трость Эстер, он отходит на шаг. — Позволишь похитить тебя раньше, чем подруги бабушки опустошат последний бокал шампанского?

— Конечно… Я очень соскучилась.

— Взаимно, ведьма, — он мягко зажмуривается.

Вдали от Илая я изнывала от желания быть рядом. Мне не хватало его тепла по утрам, его тяжелого взгляда и дрянной энергетики.

Мерзко это признавать, но это нечто большее, чем просто или притяжение. Так не скучают мимоходом.

Я клялась себе, что после выходки Беса я не полюблю никого и никогда, но Илай затмил его так быстро, что у меня не осталось к нему ничего, кроме шрама на сердце.

Со временем и он зарастет, разгладится и побелеет, но никогда не исчезнет полностью — Бессмертный слишком глубоко воткнул нож.

И несмотря на панический страх снова стать уязвимой и любить — именно это я и испытываю.

Я люблю его.

Люблю Илая.

Его странноватую заботу, его запах, каждую ухмылку и даже его непростой характер. Каждую белобрысую волосинку на этой умной голове.

И мне так хочется, чтобы он об этом знал…

— Что ж, чаю мы отведаем на вечере, — заявляет Эстер. — Непростительная халатность персонала. И хватит болтать, вы своими разговорами даже собак утомили, — она смотрит на мирно сопящих у пианино хаски. — Нам пора.

Шофер Эстер привозит нас к роскошному зданию с подсвечивающимися колоннами, которое я узнаю сразу.

— Галерея современного искусства? А не поздно?

— Днем галерея работает для всех, а вечером открывается для избранных, дитя. Сегодня — ты одна из них. Помнишь, о чем мы говорили?

— Вдохновляться сильными женщинами и представлять себя на их месте, — пытаюсь не слишком заметно закатывать глаза. Гильотина повторяла это столько раз, что мне приснился сон, будто я стою на пьедестале почета, вся в черном и преподаю философию.

— И заводить полезные контакты.

Останавливаемся у самого входа, и водитель открывает нам двери. Не спеша поднимаемся по устланным красной дорожкой ступеням, и я неосознанно придерживаю Эстер под локоть.

— Благодарю, Рената.

— А можно вопрос? — рассматриваю ее строгий профиль. — Перо ворона в шляпке ведь не только ради цвета?

Это не давало мне покоя. Воронье перо — это символ тайного наблюдателя, знак для своих. Для ведьм.

Эстер царственно поворачивает голову и приподнимает уголки тонких губ.

— Не только. Как и твое кольцо с лунным камнем, — хитро сверкает глазами. — Идем в зал, нас заждались.

— Конечно-конечно, — закусываю улыбку и смотрю на нее совершенно по-новому. Зато она давно меня раскусила.

Светлое пространство встречает нас блеском канделябр, высокими столами с изящными закусками и множеством красивых женщин разного возраста.

— Ух ты… — произношу с придыханием. — Вы говорили — подруги, а тут столько…

— Молодежи? — усмехается Эстер. — Неужели ты думала, что у меня в друзьях только ископаемые? Душой я все еще молода.

Окидывая взглядом толпу, Эстер вдруг меняется в лице:

— Возмутительно! Что здесь делает Маргарита?! — больше возмущается, чем спрашивает.

Мне не удается понять, кого из присутствующих зовут Маргаритой и почему гневается Гильотина, но в центре зала нас встречает приятная светловолосая женщина в белоснежном костюме и представляется Анной, владелицей галереи.

— Добрый вечер, Эстер Соломоновна, мы очень ждали вас! А вы, должно быть, Рената?

— Все верно, — пожимаю руку. — Рада встрече, Анна!

— Рената Сафина — моя протеже, — поясняет Эстер. — Очень талантливый оратор.

— Вы всегда умели разглядеть бриллианты! Рената, вы раньше бывали на наших выставках?

— По несправедливому стечению обстоятельств — нет, но искусство увлекает меня не меньше, чем речь. Буду счастлива познакомиться с выставкой.

— Отлично, мы начинаем через десять минут, как соберутся все гости. Я лично вернусь за вами.

— Видишь даму в синем шелковом платье, — спрашивает Эстер, когда Анна уходит. — Постарайся держаться от нее подальше.

Сдержанно киваю, благоразумно промолчав, что в целом предпочла бы сбежать отсюда, не то, что знакомиться с некой Маргаритой.

Официант приносит нам игристое вино, и я с благодарностью принимаю фужер. Таков этикет.

Пить совершенно не обязательно, главное — обойтись без неловких отказов и правильно держать бокал — не за чашу, чтобы греть напиток, а за ножку.

Делаю символический глоток и настраиваюсь на вечер.

Благо, гостьи сами тянутся к Эстер, одаривая ее похвалой и вниманием, которое достается и мне.

Должна признать, общество здесь гораздо приятнее, чем я ожидала — никто не косится на мой пирсинг и не задает вопросов о выглядывающих татуировках.

С приятным удивлением обнаруживаю, что я здесь не единственная неформалка. Меня представили реставратору с синими волосами и издательнице интеллектуального журнала с татуировкой, которая нежными вензелями обнимала всю поверхность ее шеи.

Пожалуй, у меня получится представить себя на их месте.

Когда Анна приглашает нас на ночную экскурсию, я успеваю расслабиться и даже решаюсь подискутировать о смысле картин с другими дамами.

Гулять по вечерним коридорам музея завораживает. Точечные источники света подсвечивают полотна, открывая новые детали работ художников.

У одной из картин я задерживаюсь чуть дольше. На ней изображен поцелуй пары в коридоре у лестницы, такой жадный и страстный, как после долгой разлуки.

Красиво. Напомнило нас с Илаем.

Когда ты влюблен, любовь видится тебе повсюду.

— Невероятная работа, правда? — комментирует одна из гостий, становясь рядом со мной.

— Правда. Поцелуй, как заговор, как шаг против правил, — комментирую полотно.

— Любите их нарушать?

Оборачиваюсь на неожиданный вопрос, чтобы рассмотреть собеседницу.

Невысокая и миловидная, со светлым каре и обманчиво нежным взглядом, за которым прячется контроль и сласть, а еще — в темно-синем шелковом платье.

Та самая Маргарита?

— Смотря, о каких правилах речь, — отвечаю уклончиво.

— Скажем, о правилах общества. Очевидно, раз вы здесь, то плюете на них, — она отпивает шампанское.

Хочется огрызнуться, но я не знаю, кто передо мной и не имею права опозорить Эстер.

— Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть ваше утверждение, — одариваю ее прохладной улыбкой. — О чем оно?

— О том, — она понижает голос, — что рыбе достаточно нацепить клюв и взмахнуть крыльями, чтобы превратиться в птицу. Ей никогда не достичь ни той высоты, ни того изящества — чешуя и мерзкий запах все равно выдадут ее природу.

Едкая фраза царапает.

Разеваю рот, как рыба, которой меня только что обозвали, и держусь всеми силами, чтобы не выплеснуть содержимое фужера прямо ей в лицо.

— Метафора весьма неуклюжая, — комментирую равнодушно, собираясь уйти, хотя внутри все кипит. — А теперь прошу прощения, я не желаю слышать унижений в свой адрес.

— А по-моему, очень точная, — качает головой женщина-синее-платье. — Учти, Руфина…

— Я Рената!

— Это неважно. Главное, что тебе не место в этом обществе, куда ты пытаешься проникнуть, одурачив моего сына, — заявляет со сталью в голосе.

— Вы… про Илая? — сканирую ее лицо, улавливая некоторое сходство.

— Про Илая. Впрочем, не удивлюсь, если он не единственный, на чьей жалости ты играешь. Я знаю таких женщин: сначала вы бедные и несчастные, потом влюбленные, потом вдруг беременные, — с отвращением кривит губы. — Запомни раз и навсегда…

— Маргарита! — чеканный звук трости нагоняет нас. — Позволь спросить, что ты здесь делаешь?

— То же, что и вы, Эстер Соломоновна. Я получила приглашение и наслаждаюсь искусством.

— Уверена, у политиков есть и более важные дела, чем расхаживать по вечеринкам и докучать юным дамам, — она протягивает мне руку. — Идем, Рената, я покажу тебе свое любимое полотно.

— Конечно, — беру ее под локоть и ухожу на ватных ногах, не оборачиваясь.

Скрывшись за ближайшим поворотом, Эстер спрашивает:

— Что она тебе наговорила?

— Что… — перевожу дыхание, чтобы ни в коем случае не разреветься. — Что она не позволит одурачить своего сына… — Кажется, мама Илая меня ненавидит, — верчу кольца, чтобы успокоиться. — Мне придется рассказать ему.

— Не вздумай, дитя! Волчонок крайне несдержан в гневе, — она касается моего плеча. — О Маргарите я позабочусь сама.

— Скрыть от него, что мне пытались угрожать? Простите, но я намерена отказать вам в просьбе, Эстер Соломоновна, — поджимаю губы.

— Попробуй. Этим только навредишь положению Илая. Он уже поскандалил с отцом из-за тебя, и новая волна гнева усугубит дело.

Вот как… Поэтому он не хотел афишировать наши отношения? Какая же я дура!

— Обещай, дитя, — давит на меня Эстер. — Чтобы дать отпор родителям, Илай должен встать на ноги. Мы работаем над этим, но это требует времени. Ты ведь не хочешь, чтобы он остался ни с чем?

Сжимаю зубы. Как же паршиво осознавать, что из-за тебя у твоего любимого человека проблемы с семьей.

— Обещаю, — произношу потухшим голосом. — Но позвольте мне покинуть мероприятие до начала ужина — настроение пропало.

— Что ж, — Эстер поднимает бровь, — Беги, поджав хвост, если это все, чему я тебя научила, — она отворачивается и прихрамывает в сторону остальных гостей.

Р-р-р-р! Топаю ногой. Как же бесит, что она права.

Немного помедлив, догоняю Эстер и решаю, что не буду слабачкой и останусь на ужин, несмотря ни на что.

Пусть все увидят, что никакая я не рыба, а полноправная гостья торжества!

Даже жаль, что выполнив основную миссию, синее платье исчезло из виду, оставив после себя лишь неприятный осадок до конца вечера. Остается лишь верить, что Эстер уладит все, как обещала.

50. Свои способы

Рената Сафина

— Как все прошло, леди? — спрашивает Илай, забирая меня.

Он заводит двигатель и, рассекая по снежной дороге, мы едем в рыцарский отель.

— Отлично, — слегка лукавлю. — Я узнала, что существуют ножницы для винограда.

— Тебя так расстроил факт их существования? У моей ведьмы не пылают глаза.

Правда о моем состоянии вертится на языке, но вместо ответа я обвиваю его руку и кладу голову на плечо:

— Я просто устала весь вечер держать спину прямой, а лицо невозмутимым, — отшучиваюсь. — Но сегодня меня приняли очень тепло. Ну, почти все…

— Наше общество иногда бывает… неприветливым. Но в окружении Эстер в основном самореализованные женщины, а не просто наследницы. Думаю, они от тебя в восторге.

— М-м-м, ты такой милый, когда разговорчивый, — улыбаюсь его многословности.

— Я не милый.

— Милый-милый!

— Только для тебя, Сафина, — он деликатно отодвигает ткань моего платья и кладет руку на колено, мягко поглаживая кожу пальцами.

— Знаешь, Илай, я многое переосмыслила сегодня. Если ты не уверен, стоит ли идти со мной на бал, то я все пойму…

— Стесняешься меня? — подкалывает.

— Не хочу лишнего внимания, — отвечаю уклончиво.

— А я хочу, — прибавляет газа. — Меня больше не волнует, что думают другие.

— Почему ты переехал в поместье к бабушке?

— Временно, — поправляет меня.

— Временно…

— Мы очень повздорили с отцом, — произносит с трудом. — Видишь ли, ведьма, родители не до конца одобряют мой выбор… — он сжимает мое колено, не решаясь договорить.

— Илай, я прекрасно понимаю, что под словом выбор подразумеваюсь я. Может, не стоит дразнить их в таком случае?

— Я вырос из таких игр, Рената. Я просто хочу жить свою жизнь. И в ней есть ты.

Меня заливает такой волной нежности, что по венам вместо крови течет расплавившаяся карамель, а мозг превращается в облако сахарной ваты.

Целую его в плечо, расценив это, как признание.

Я понимаю, что вряд ли услышу от него признание в любви. Зато знаю точно, что у меня промолчать не выйдет.

— Илай…

— Мм?

— Спасибо, что ты честен со мной насчет родителей, — приподнимаю подбородок, чтобы видеть его лицо. — Было бы очень больно, скрой ты от меня что-то важное.

— Знаю, — он дергает скулой, будто хочет сказать что-то еще, но замолкает, так и не решившись. — Кстати, тебе тепло?

— Колену — точно, — улыбаюсь.

До отеля добираемся без разговоров, позволяя прикосновениям сказать больше, чем смогли бы слова.

К концу поездки от нежных поглаживаний он переходит к решительным ласкам, проходясь ладонью по внутренней поверхности моих бедер, то и дело касаясь тонкой ткани белья.

Повторяю за ним и поглаживаю его грудь, опускаюсь по животу, и накрываю выпирающую промежность, лаская его через тонкую ткань брюк, привычка носить которые явно играет Белорецкому на руку.

К моменту, когда за нашими спинами закрывается дверь номера, мы распалены настолько, что именно к ней он меня и прижимает. Двигаемся нетерпеливо и хаотично, в поцелуях прикусывая друг другу губы.

— Ядовитая, — стягивая платье с одного плеча, он вдыхает запах моей шеи.

Расстегиваю рубашку Илая и ныряю под распахнувшиеся полы, обнимая и впитывая его тепло.

Его настойчивые руки находят разрез в подоле и цепляют резинку трусиков. Секунда, и они приземляются у моих каблуков. Следом сползает платье, оголяя мою грудь.

— Красивая, — обводит ареолу большим пальцем. — Помнишь наш первый поцелуй, ведьма? После него я утешался в душе, представляя, как имею тебя прямо у двери.

Такие откровения кружат голову похлеще ласк, и я сама тянусь к ремню, желая превратить его фантазию в реальность.

— Я так соскучилась, — бормочу, растворяясь в моменте.

— Взаимно, ведьмочка.

Илай отрывает уголок золотинки и раскатывает резинку по всей длине, а затем наваливается на меня, с новой силой впиваясь в губы.

Не желая больше терпеть, он заводит руки под мои ягодицы.

— Иди сюда, — рывком отрывает меня от пола.

Удерживаюсь за шею и обнимаю его торс ногами, скрещивая лодыжки за спиной. Откидываюсь на деревянную поверхность и принимаю его в себя.

Он перехватывает меня крепче и начинает двигаться, тесно и плавно, заполняя собой все внутри. В такой позе я ничего не контролирую, лишь послушно насаживаюсь на Илая, зажмурившись от нестерпимо ярких ощущений.

Откликаюсь всем телом и втягиваю воздух, когда он ловит мой сосок ртом и жадно обводит языком сережку, а затем другую.

Все происходит настолько пылко и несдержанно, что надолго меня не хватит.

Чувствовать его губы на себе гораздо приятнее любой самой откровенной переписки, и, от необычного наклона и его тугих движений я взрываюсь еще быстрее, чем ожидала.

— Илай… — сжимаю его плечи, почувствовав первые вспышки.

Оказываюсь не готова к столь яркому финалу: судорожно хватаю ртом воздух и стараюсь удержаться на весу.

— Надо же, я впечатлен, — ухмыляется он, выбивая из меня последний стон.

— Говорю же, скучала, — сползаю на ноги. Сознание плывет, а промежность сладко пульсирует.

Илай оттягивает волосы на затылке и с самодовольной ухмылочкой всматривается в мое лицо.

— Приму за комплимент.

Поддаюсь, когда он разворачивает меня спиной к себе и заставляет прогнуться в пояснице.

Белорецкий проводит коленом между моих ног, разводя их в стороны, и уверенно толкается бедрами, крепко удерживая меня за талию.

Подаюсь навстречу и ловлю стоны мужского наслаждения до тех пор, пока он не замирает, достигнув предела.

Рука Илая упирается в дверь рядом с моей, удерживая его на весу.

— Запредельно горячая, — возвращает меня к себе.

Встречаемся затуманенными взглядами и целуемся. До умопомрачения долго и медленно. Вплетаясь пальцами друг другу в волосы. Не отстраняясь ни на миллиметр.

Даже в душ вваливаемся в обнимку и принимаем его тоже вместе.

— А теперь покажи мне, — просит он, когда чуть позже опускает меня на кровать и медленно развязывает пояс халата.

Я знаю, чего он ждёт, но медлю.

— В чем дело, ведьмочка? — усмехается, поглаживая меня по щеке.

— Это не так просто, как на расстоянии, — признаюсь..

Если предстать перед ним обнаженной мне даже приятно, то мысль начать ласкать себя на его глазах жаром заливает мои щеки.

— Пожалуй, сжалюсь над тобой, — улыбается он и тянется к выключателю.

Прикроватные бра гаснут, лишая нас обзора и оставляя лишь ощущения.

Его рука мягко ложится на мои ребра и скользит ниже. Он поглаживает кожу вокруг пупка, кончиками пальцев играя с пирсингом, а следом я чувствую горячее прикосновение его губ на животе.

— Илай, стой, — паникую, понимая, что его поцелуи спускаются все ниже.

— Да, конечно, — даже без света знаю, что он закатил глаза.

— Я… Я боюсь…

— Со мной можешь не бояться.

— Я еще никогда не пробовала, — отползаю в сторону.

— Я тоже, представь, — останавливает меня и нежно ведет носом по внутренней поверхности ног. — Но я об этом и думал, когда смотрел на тебя на экране. Так что, расслабься, окей…

Ухмыляюсь. Радостно, что хоть что-то он делает со мной в первый раз.

Илай прокладывает дорожку из нежных касаний и устремляется прямо… Ах-х-х! Вздрагиваю, когда он впервые касается меня губами между разведенных бедер.

— Тише-тише, а то передумаю.

— Только попробуй, я уже настроилась…

— Тогда не мешай нам знакомиться, — шикает на меня.

— Не болтай там, это не дебаты!

— Придурочная, — улыбается и подтягивает меня к себе. Лицом к лицу, так сказать. Уязвимости такого уровня я ожидать не могла, но я доверяю ему, и хочу с ним всего…

Илай бережно покрывает все пространство поцелуями, распаляя мое нетерпение, а затем проскальзывает глубже.

Преодолев первую неловкость, я растекаюсь по постели, позволяя ему ласкать меня так, как он хочет.

Ощущения совсем другие, и я не знаю, что заводит меня больше: сам процесс или осознание того, что это делает Белорецкий.

— М-м-м, — выгибаюсь под его напором.

— Просто м-м-м? Не слышу похвалы, ведьма.

Тело отвечает быстрее мыслей, и я вдруг меняю позу, чтобы тоже получить к нему доступ.

— А так? — произношу шепотом и касаюсь его в ответ.

Массирую его эрекцию, а затем мягко вбираю ее губами, получив в ответ фирменно чуть хрипловатое:

— М-м-м...блядь.

Выходит неумело, но с каждым погружением я начинаю ощущать границы и темп, с которым ему приятнее всего.

— Чувствуешь шарик?.

— Да, и я сейчас отъеду, — сглатывает он. Хотя его участившееся дыхание — единственный звук, который мне нужен, чтобы понять, что я все делаю правильно.

Он, кстати, тоже делает все безошибочно. Илай возвращается к ласкам, и мы открываемся друг другу одновременно.

Подстраиваемся и ловим каждый взаимный отклик, выходя на новый уровень близости и доверия.

Илай не выдерживает первым, тянется за защитой и вскоре нависает надо мной:

— Хочу тебя.

Притягиваю его к себе, впускаю и наслаждаюсь тем, как бережно он меня любит.

Ритм плавно нарастает, мы отдаемся этому огню и, замерев перед вспышкой, сгораем вместе.

Илай часто дышит и, едва удержавшись на локтях, накрывает меня своим телом.

Вместе с волной удовольствия я чувствую еще одно нестерпимое желание — признаться. Признаться ему в чувствах.

Утыкаюсь ему в плечо и пребываю в состоянии такой счастливой эйфории, что слова вырываются из меня сами:

— Я… я так люблю тебя, Белорецкий, — на пике ощущений целую его шею и сжимаю в объятиях. — Безумно люблю. И мне кажется, что всегда любила! — продолжаю повторять.

Я не слышу ответа, но чувствую, как ускоряется его и без того разогнанное сердце.

— Рената…

— Нет, не отвечай, ты не должен, — шепчу, как одержимая. — Леди не признаются первыми, но мне плевать. Я хочу, чтобы ты знал, как сильно я люблю тебя, Илай. Все твои стороны — и светлые, и темные. Всего тебя. Просто люблю…

Говорю настолько искренне, что в какой-то момент у меня выступают слезы, приходится замолчать и просто ласкаться носом о его кожу.

— Прости, пусть это не обязывает тебя, я больше не могла молчать…

— Все хорошо, ведьма, — после паузы произносит он, мягко целуя мой висок. — Мне никто не говорил этого прежде. Никогда.

— Просто остальные глупцы, — перебираю его волосы и стараюсь запомнить этот момент в мельчайших подробностях.

Меня не тяготит молчание Илая — в нем нет отказа. Скорее пауза, в которой он собирает себя по кусочкам, потому что мои признания тронули его слишком глубоко. В этой тишине я читаю гораздо больше чувств, чем в любых поспешных признаниях.

Понежившись еще несколько мгновений, я отмираю первая и увлекаю его в ванную.

После душа провожу по запотевшему зеркалу рукой и в отражении наблюдаю, как он укутывает полотенцем мои мокрые плечи.

— Спасибо, — улыбаюсь.

Он забирает меня в комнату, и мы уютно укладываемся в еще теплую постель.

Прижимаюсь к нему спиной и чувствую, как он вдыхает мою макушку.

— Рената.

— Мм? — сонно зеваю.

— Знаешь, почему я сказал, что живу у Эстер временно?

— Нет, — сонно зеваю. — Почему, кстати?

— Потому что, как только я разберусь в сложившейся ситуации, мы будем жить вместе.

Вместе? Он сказал ВМЕСТЕ?

— Ого! То есть, интересное решение…. — отвечаю сдержанно, а у самой от восторга даже пальчики на ногах поджимаются.

— Мы не будем ждать окончания учебы.

— Это серьезный шаг, нужно подумать, — воображаю, но улыбка в голосе выдает меня с потрохами.

— Это был не вопрос, Сафина. Мы будем жить вместе. Ты и я. И псы, само собой… Нам придется их забрать.

— Вот как, — тяну задумчиво, стараясь не взорваться от щенячьей радости. — А библиотека будет?

— Разумеется. И студия для рисования, и гадальная, и все, что пожелаешь.

— Звучит заманчиво.

— Еще бы, — ухмыляется и обнимает меня крепче. — Я умею убеждать.

— Язык у тебя подвешен, спору нет. Мне понравилось.

— Сучка язвительная, — цокает, и уже мягче произносит: — Мне тоже понравилось. А теперь спи.

Устраиваюсь поудобнее и расплываюсь в блаженной улыбке: это же Белорецкий — у него свои способы признаваться в любви.

51. Башня

Рената Сафина

— Сюда, пожалуйста, — перекрикиваю гул, заполнивший сегодня коридоры Академии по самые потолочные своды — день открытых дверей в самом разгаре. — Добро пожаловать в библиотеку Альдемара!

— Походим-проходим! — помогает мне Маша.

Придерживаем двери, впуская разномастную толпу ребят, желающих поступить в Альдемар, и их родителей.

— Думала, их будет меньше, — шепчет мне Маша, когда мы устраиваемся у стены и наблюдаем, как от удивления у гостей распахиваются рты.

— Идея Белорецкого вышла из-под контроля, — хихикаю. — Меня уже ноги не держат.

— А мне понравилось, — отвечает Маша. — Я даже задумалась стать бадди, ну, наставником, и в следующем году взять себе подопечного первокурсника.

— Ответственная не по годам, — толкаю ее в бок.

Лишь бы не сидеть на парах, мы с Логиновой вызвались помочь студентам старших курсов провести экскурсии для дня открытых дверей. Основные лекции давно позади, как и экзамены, и в воздухе уже витает предновогодняя лень.

— Видела, как украсили зал торжеств? — мечтательно улыбается она. — Елка роскошная!

— Даже думать о вечере не хочу, — начинаю нервно крутить колечки. — Родители Илая тоже здесь. Как представлю, что мы танцуем у них на глазах — поджилки стынут.

— Тебе нужно было рассказать ему о том разговоре в галерее.

— Не могу — я пообещала Эстер. И, кажется, она выполнила свое обещание — нежданных визитов больше не было.

— Как у вас вообще дела?

— С Илаем? — улыбаюсь. — Скажем так, я не зря рассталась «Божественной комедией» Данте.

— Рада за вас, — она касается моей руки. — Покажи им всем сегодня!

Останавливаемся на полуслове, поскольку в зал забегает встревоженный Бушар и взглядом рыщет по головам:

— Дамиан, — обращается к нему Маша. — Софи — там.

— Знаю я, — бросает через плечо и нагоняет сестру.

— Ты посмотри, какой орел, — прыскаю ему вслед.

— Боится, что украдут, — Маша закатывает глаза.

— Ну, там есть, что воровать, — разглядываю брата и сестру.

Софи Бушар — хорошенькая шатенка с большими серыми глазами, полными щенячьего восторга, как и у всех, кто начитался любовных романов в стенах старинных академий. На вид ей лет шестнадцать, а, значит, скоро поступать в Академии, которую спонсируют родители-виноделы.

Через пару минут к ним присоединяется Ян, он вальяжно входит в библиотеку и направляется между книжными рядами, по пути не забыв кинуть на Машу уязвленный взгляд.

Какой мстительный, а!

Мне тоже достается — на губах Захарова мелькает недобрая ухмылка.

По его мнению, причиной их разлада с Логиновой явилась я. Не его поведение, нет, а я, которая рассказала Маше о похождении Яна в клубе.

Уверена, что если бы не протекция Белорецкого — Сахарок устроил бы мне сладкую жизнь, но я — девушка местной мафии, ему придется с этим смириться.

— Влюбился парень, — комментирую увиденное.

— Разве что в себя, — отмахивается Маша. — Но его поведение мне не нравится. Рома… Роман Александрович говорил, что Ян провоцировал его на занятиях.

— Маш, — перебиваю ее. — Ты не должна отвечать, но я хочу спросить… Роман Александрович нравится тебе?

— Ты права, я не должна отвечать, — Маша переходит на шепот, при этом густо краснея. — Но ты видела его, Ри? Он же… идеальный! Красивый, умный, заботливый, а какой у него голос! Ты должна сходить к нему на лекцию — там все студентки под гипнозом сидят.

— Блин, я так и знала! — прикладываю руку ко рту. — Ты все-таки втрескалась в отца лучшей подруги!

— Рената! — шикает на меня, озираясь. — Мне и так стыдно, ты еще!

— Прости-прости! — верчу головой в неверии. — Но лучшей мести для Малиновской и придумать нельзя! Породнитесь, девочки.

— Не породнимся, — Маша упирает глаза в пол. — У него есть женщина, и красивая… Восемнадцатилетняя влюбленная дуреха, как я, ему неинтересна.

— А давай погадаем на них! — у меня загораются глаза.

— Ц! Давай на бал собирайся, гадалка Сафина, — Маша отрицательно машет головой. — Времени в обрез осталось.

— И то правда, дальше справятся без нас.

С удовольствием сократила бы путь через окно библиотеки, но слишком людно и приходится топать в женское общежитие через длиннющие коридоры и колоннаду.

Заснеженный вечерний дворик выглядит поистине волшебно — каждый кустик переливается гирляндами, а в зал торжеств тянутся работники кухни Академии с подносами закусок для будущего праздничного вечера.

Улыбаюсь самой себе.

Начало учебного года не обещало ничего хорошего, и несмотря на все сложности, я справилась.

Внутренние дебаты Альдемара позади, мои хорошие рейтинги удерживают стипендию, я стабильно помогаю маме деньгами, и — как будто в награду за все это — я встречаюсь с самым лучшим парнем на планете.

Да, из-за недавней стычки Илая с отцом мне пришлось прекратить работу в ректорате — я не хочу быть бельмом на глазу Эдуарда Натановича, и сама попросила Илая освободить меня от обязанностей, но это мелочи.

Тем более, в офисе я занималась откровенной ерундой — у этого перфекциониста все давно под контролем, и каждый лист, каждая пылинка лежит строго на своём месте.

Илай и сам бы рад покинуть должность, но его держит ответственность. Несмотря на то, что они с отцом в ссоре, он продолжает выполнять свои административные обязанности. Например, сегодня он отдувается за прием, и я даже не уверена, что Белорецкий освободится к балу, на что в тайне надеюсь.

Горжусь им. Говорю ему об этом каждый день.

Мне кажется, Илай не чувствует должного признания, и я пытаюсь хоть как-то его восполнить. Он заслуживает этого.

Ситуация в семье Белорецкого очень напоминает мне рассказы Бессмертного. Бес тоже не мог поделиться чувствами с родителями, они видели в нем лишь функцию, а не сына.

Вообще, чем больше я узнаю Илая, тем больше замечаю между ними сходств. Отчаянно пытаюсь не проводить никаких параллелей, потому что это бред, но… не могу.

Книги, которые он любит, фильмы, которые цитирует, шахматы, манера писать, потеря, о которой он не спешит мне рассказывать…

Илай оттаивает очень медленно, но под каждым слоем льда скрывается столько честности, любви и принятия, что я не смею торопить его.

Мы только недавно смогли откровенно поговорить о проблемах со здоровьем Ильдара. Он сам все понял, когда навещал мой дом, но не давил, решив дождаться, когда я решусь поделиться.

И такой момент настал. Я рассказывала и видела, что ему неприятно, ведь я скрыла от него такую значимую часть своей жизни и свою главную цель, но вместо обвинений он лишь притянул меня к себе и выдал короткое «Решим, ведьма».

И я ему верю.

Поэтому не пытаюсь форсировать события. После неприятного разговора с матерью Илая меня так и подмывало нырнуть в интернет и нарыть там любую информацию с пометкой «Белорецкие», но я остановила себя.

Я знаю, что час, когда и он впустит меня в свою жизнь, настанет. Илай постоянно пытается мне что-то сказать, но в последний момент переводит тему, а значит, пока не стоит форсировать события и сеять сомнения, начитавшись желтой прессы.

Илай: К нам пожаловал посол с сыном. Не успеваю забрать тебя, ведьмочка. Встретимся на балу.

Фух! Я не против, чтобы Илай задержался там на весь вечер. Не буди лихо, пока оно тихо, так ведь говорят?

Рената: Все в порядке, работай.

Илай: Где три слова?

Рената: Я

Рената: Тебя

Рената: Люблю

Млею. Это так трогательно. С тех пор, как я рассказала ему о своих чувствах, он просит повторять это снова и снова.

Душ принимаю наспех, привожу волосы в порядок, зализав их в низкий пучок, чтобы придать элегантный вид, и надеваю черное платье с длинными рукавами и юбкой-солнце.

Общество подруг Эстер сказалось на мне наилучшим образом — мне хочется выглядеть иначе.

Мой бунтарский дух все еще находит отражение в цвете волос и рисунках по телу, но мне словно больше не хочется носить отпугивающую броню в виде броских нарядов и вызывающего макияжа.

Просто черное платье и пять побед в дебатах подряд — вот мое украшение.

Я все еще Рената, но более естественная, уверенная и… благородная. Мне не нужно кричать о себе, меня и так видят.

«Рыбе недостаточно нацепить на себя клюв, чтобы стать птицей…»

Бр-р-р! Пакостные слова всплывают в памяти совсем некстати, и даже все тело покрывается злыми мурашками.

Ничего подобного!

Из зеркала на меня смотрит прекрасная птица. И я буду сиять!

Накидываю пальто, которое мне насильно подарил Илай, перекидываю через плечо маленькую сумочку на тонкой цепочке, и, прежде чем выйти из комнаты решаю вытянуть для себя карту на вечер.

Волнение нарастает, а, заглянув в будущее, мне станет слегка спокойнее.

Беру с полки колоду, тщательно тасую, зажмуриваюсь и ныряю пальцами между картинок.

— И-и-и… — открываю глаза. — Башня.

Нервно сглатываю. Башня, а точнее, башня, разбитая молнией означает ни что иное, как разрушение, удар, перелом, срыв масок, конец…

Второй слой мурашек вырастает поверх предыдущих, и теперь я чувствую себя не птицей, а перепуганным ежом.

— Так, давайте не подводите меня! — возмущаюсь на переливающиеся картинки и снова тасую колоду. — Еще одна карта… Иии!

Снова?! Вот же паскудство!

— Две Башни? Вы издеваетесь, да? — недовольная предсказанием, сую колоду на полку. — Успокоилась, Рената? — чертыхаюсь на себя и выметаюсь из общежития.

Внутренняя дрожь нарастает, но я гоню ее прочь. Подумаешь, башня! Может, я каблук сломаю? Тоже крушение высокого объекта, не так ли?

— Не узнал тебя, ведьма, — хмыкает кто-то в спину.

В тревожных мыслях я не заметила Филиппа Абрамова, который устроился на перилах колоннады и пускает в воздух клубы никотина.

Выглядит он не очень, и от него фонит тоской — она окутывает его тонкой серой вуалью, сплетаясь с сигаретным дымом.

— Фил, — произношу мягко. — А ты разве не идешь на праздник?

— Ты в курсе, что Лина пропала? — спрашивает с обидой.

— Разве? Мне казалось, я видела ее…

— Неделю назад, Сафина! Она пропала неделю назад! И никому дела нет! — цедит зло.

От сочетания слов «Лина» и «пропала» мне становится не по себе. Я всегда считала себя бедовой, но нашей странной Калининой я и в подметки не гожусь.

— Да ладно тебе, Фил, — пытаюсь звучать ободряюще. — Вот увидишь, она появится, как и в прошлый раз.

— Не появится, — стряхивает пепел. — Я звонил ее родителям — она не выходила на связь все это время. Они обратились в полицию.

— Неужели все настолько серьезно?

— Серьезно и странно, — отворачивается в сторону, сдерживая эмоции. — А знаешь, что самое подозрительное? Ее личное дело тоже пропало из архива. Я попросил Белого заглянуть в ее файл, но Илай не смог его найти. Все произошло слишком тихо, не находишь?

Не желая верить в то, что студентка, после первого исчезновения которой Альдемар пытался доказать обществу свою непричастность и устроил масштабное празднество, снова пропала!

— Может, она отчислилась? — выдвигаю очередную версию.

— Ясно, — Филипп тушит окурок о снежную урну. — Ты слепа, как и Илай. Как и все остальные! Я говорил Лине, зря она считает тебя подругой. Совместная комната не обязывает, да, ведьма?

Вывалив на меня поток обвинений, часть из которых тут же осела внутри тупым чувством вины, Филипп, не оглядываясь, уходит в сторону мужского корпуса.

— Абрамов! — кричу ему в спину. — Давай… Давай попробуем отыскать ее. Филипп!

Остаюсь один-на-один с очередным гадким чувством и топаю по замерзшей плитке.

Я и не знала, что Лина считает меня подругой. Разве я давала повода? Она ведь не могла быть настолько наивной. Или могла? Как Илай мог потерять чьи-то документы?

— Чего застыла, статуя? — звонкий голос Илоны выдергивает меня от прострации. — Дай пройти.

Пропускаю их с Майей и семеню следом, глотая запах сладких духов местных красавиц. За ними же я вливаюсь в шумный зал торжеств, который сразу окутывает меня теплом, переливами живой музыки и ароматом мясных закусок.

Здесь собрались практически все: оставшиеся на вечеринку родители расположились на лоджиях и вертят в руках шампанское, а молодежь перетекает от столика к столику, знакомясь и расспрашивая местных студентов об учебе.

Все выглядит очень спокойно для какой-то там башни.

Сдаю пальто, ловлю с подноса апельсиновый сок и прокладываю путь в центр зала, желая отыскать Машу или Илая.

После тщетных попыток, занимаю место у одной из колонн и с любопытством наблюдаю за происходящим.

Мой взгляд снова вылавливает забавное трио: Дамиан, его сестричка Софи и Ян, с которого бушаровская мелочь не сводит взгляда.

Пф! Кажется, у Сахарка появилась шестнадцатилетняя обожательница.

Что ж, они славно подойдут друг другу по интеллекту — несмотря на одинаковый возраст, Логинова слишком взрослая для Яна. Неудивительно, что она отшила его так быстро.

Засматриваюсь слишком неосторожно. Захаров замечает пристальное внимание и берет курс на меня.

— Увидела что-то смешное, Ре-на-та? — чеканит Ян на манер Илая, подперев спиной колонну.

— Ни в коем случае, — строю вежливую гримасу. — Просто наслаждаюсь вечером в любимой Академии.

— М-м-м, — тянет глубокомысленно и отпивает шампанское, которое предназначено для взрослых гостей. — Маша тоже наслаждается, как считаешь?

Следую за его взглядом и нахожу подругу у сцены, воркующей с Романом Александровичем. Малиновский серьезен и холоден, как обычно, а вот Логинова… сияет похлеще лампочек на люстре.

— Как думаешь, мне составить им компанию? — с нескрываемой злостью произносит Захаров, сжимая стакан.

— Ян! — торможу его. — Илай несколько месяцев готовил этот вечер, не вздумай ему его испортить!

— Хорошо, психопатка. Предлагаешь испортить его тебе? — дергает бровью. — За мной должок, а долги я отдаю всегда.

— Мне? — произношу издевательски. — Захаров, не льсти себе. Ты ничем не сможешь испортить мой вечер. Во-первых, мне плевать, а во-вторых, ты же не хочешь гнева Илая.

— Хм, ты права, — Ян расплывается в улыбке. — Кощея лучше не злить. Он у нас парень… непредсказуемый.

Кривлюсь от такого прозвища, оно совсем не идет Илаю.

Ян отрывается от колонны и нависает у меня над ухом:

— А знаешь, почему Кощей, ведьма?

Ядовитый кол вонзается в мое сердце раньше, чем он успевает произнести ответ:

— Кощей, потому что — Бессмертный.

52. Бес

Илай Белорецкий

Плеснув в лицо водой, перевожу дыхание. Если это было не лучшее маркетинговое мероприятие за всю историю Альдемара, то я не Илай Белорецкий.

Отец даже одобрительно хлопнул меня по плечу после того, как мы выпроводили последнего высокопоставленного родителя. Как жаль, что мне плевать. Я больше не ищу его благосклонности.

Выходя из ванной, замечаю на диване гостиной уставившегося в потолок Фила.

— Абрамов, соберись уже, — снимаю с вешалки белый пиджак.

— Иди нахер, ладно? Лина попала в беду, и это я виноват, что не дожал ее!

— Тем не менее, в твоем страдальческом возлежании нет смысла, — отворачиваюсь к зеркалу и поправляю бабочку.

— Странно слышать это от человека, который потерял брата.

Застываю. Фраза Фила лупит наотмашь. После смерти Гордея меня пришлось пичкать таблетками, чтобы я в себя пришел.

— Весьма… отрезвляющая аналогия, — соглашаюсь нехотя.

— Не парься. Я знаю, что тебе всегда было срать на чувства других людей, поэтому ты последний, от кого я жду слов поддержки.

— Потому что я ими не разбрасываюсь, Абрамов, — зачесываю волосы. — Мы просто найдем твою полоумную подружку.

— Ты даже Лилит найти не смог, — хмыкает он.

— Смог. И Калинину найду. А ты вытри сопли, а то я тебя не узнаю, — бросаю и выметаюсь из комнаты.

Ситуация с Калининой приводит меня в бешенство, поэтому найти ее будет делом принципа. Из моей Академии никто не пропадает просто так.

Пишу Ренате, что я в пути, и на ходу застегиваю пуговицы и сую шелковый платок в нагрудный карман.

Раздражает, что я заставляю Ренату ждать. Бросаю взгляд на часы — главный танец вот-вот начнется, а мы с ней должны выйти первой парой.

Добежав до зала торжеств с облегчением выдыхаю — музыканты все еще играют вступительную мелодию. Осталось отыскать ведьму.

Всматриваюсь в разномастные макушки, надеясь отыскать самую оригинальную.

— Сынок, — моей руки вдруг касается мама. — Таких успешных мероприятий в Альдемаре давно не было! Отец сказал, это твоя заслуга.

— Поздно сглаживать углы, — отстраняюсь.

— Прекрати, Илай, — устало выдыхает мама. — Отец очень переживает. А с тех пор, как ты уехал из дома, я места себе не нахожу.

— Разве? В детстве тебя это не смущало. Вы ведь при любой возможности отправляли меня к Эстер.

Мама поднимает на меня печальные глаза и, чуть помедлив, добавляет:

— Сынок, я даже спорить с тобой не стану. Мы с отцом наделали много ошибок в воспитании, — она снова касается моей руки. — Я жалею об этом очень боюсь потерять тебя, как потеряла Гордея. Я хочу до тебя достучаться… Помоги мне, пожалуйста.

— Не уверен, что мне это надо, — делаю шаг в сторону. — Мне нужно идти, меня ждут.

— Рената, правильно?

— А ты уже все разнюхала? — ухмыляюсь.

— Грешна, — кивает мама. — И признаюсь, изначально я очень предвзято отнеслась к твоему выбору, но потом мы поговорили с Эстер Соломоновной. Она убедила меня в том, что девушка более, чем достойная, и я ей верю.

— Мда? — приподнимаю бровь. Не выношу, когда что-то делается у меня за спиной. — Эстер ничего мне не рассказывала.

— У женщин свои секреты, — она наконец убирает руку. — Просто хочу, чтобы ты знал, что мы с папой с радостью примем твою девушку. Только не закрывайся от нас…

Смотрю на нее с нескрываемым сомнением. Неужели Гарпии удалось переубедить мать? Эстер несравненный оратор, но есть вещи, не поддающиеся этому тонкому мастерству. Например, ненависть моих родителей к отбросам.

— Обещай подумать.

— Поговорим позже, — отбиваю и ныряю в толпу в поисках Ренаты.

Композиция виолончелиста близится к концу, и с минуты на минуты мы должны открывать бал.

Осмотрев весь периметр, поднимаюсь на несколько ступеней в надежде разглядеть больше. Шахматный пол пестрит фигурами людей, но Ренаты среди них нет.

— Бушар, — спускаюсь к фуршету. — Ты не видел Сафину?

— Психопатка точно была здесь. Софи, ты не видела, куда делать девчонка с черно-белыми волосами?

— Болтала с Яном вон там, — указывает в сторону колонны. — А потом оба пропали. А что, Ян встречается с ней?

— С ней встречаюсь я, — отбиваю раздраженно и верчу головой по сторонам. — Куда они пошли, ты не видела?

Сестра Дамиана отрицательно машет головой, а у меня внутри поднимается непривычная тревога. Какого хрена?

Достаю телефон и набираю сообщение: «Где ты? Я всюду тебя ищу. Все в порядке?»

Идиотский вопрос.

Естественно, все в порядке. Иначе и быть не может, ведь это день нашего совместного выхода, который Рената так ждала. И, кажется, это еще и день, когда родители решили пересмотреть свои установки.

Все идеально, так, как должно быть.

И когда последний аккорд музыки растворяется в воздухе вместе с моей надеждой отыскать ее, мне на плечо ложится ладонь.

— Нужно начинать, — мягко произносит Рената. — Идем.

Не узнаю ведьму сразу: она выглядит иначе: еще нежнее, еще утонченнее, еще ранимее. Словно впервые полностью сняла доспехи.

Инстинктивно тянет прижать ее к себе, закрыв от остального мира.

— Наконец-то! — притягиваю ее за талию и увлекаю в центр танцпола, где шахматная доска завихряется в замысловатый черно-белый узор. — Прости, что опоздал. Суматошный выдался день.

— Не страшно, — она становится напротив меня, занимая танцевальную позицию.

— А ты? — скольжу рукой по ее спине, притягивая к себе чуть ближе, чем положено для танца. — Где ты была?

— Решила кое-что проверить и вышла на улицу установить одно приложение — там связь лучше ловит, — ее взгляд цепляется за мой.

— Получилось? — подаю открытую ладонь, готовясь к танцу, и мы сплетаемся пальцами.

— Да… Но лучше бы не получалось.

— Ты говоришь загадками, — хмурюсь.

— Давай танцевать.

Остальные пары занимают свои места, замыкая вокруг нас ровный круг, и зал постепенно стихает, словно кто-то медленно убавляет громкость.

Кажется, я слышу собственное сердце, а еще — сердце Ренаты. Оно колотится, как сумасшедшее, а огромные ведьмовские глаза всматриваются в мое лицо, будто впервые видят. Будто она заново сканирует каждую черту.

На долю секунды кажется, что время остановилось, а затем музыканты берут вступительную ноту, и мы пускаемся в медленный вальс под пристальным вниманием Альдемара.

Веду ее в танце: затылком ощущая взгляды присутствующих, и вдруг ясно понимаю — мне больше не нужно никому ничего доказывать.

Ни залу, ни преподавателям, ни родителям.

Мне больше не хочется прогибаться под тяжестью фамилии, соответствовать ожиданиям прессы или запросам отца. И этому меня научила Рената.

В отличие от меня она всегда была достаточно смелой, чтобы оставаться верной себе.

Я никогда не осознавал, сколько в этом жизни. И теперь я выбираю себя, не ожидая, что это сделает кто-то другой.

Главное, чтобы выбирала она.

Когда вальс стихает, уступая место медленным переливам музыки, я не отпускаю ее, лишь крепче прижимаю к себе, и мы продолжаем неторопливо кружиться, игнорируя все вокруг.

Позади мелькают лица, но они становятся лишь смазанным фоном — я вижу лишь ее одну.

— Ты такая красивая.

— Спасибо, — слабо улыбается.

— Все в порядке? Ты какая-то расстроенная.

— Давай просто потанцуем, ладно?

— Сколько угодно, ведьма.

Утыкаюсь в ее волосы, вдыхаю любимый ядовитый аромат и решаю, что сейчас самое время.

— Рената… Я должен сказать тебе кое-что.

— Правда? — вскидывает голову, будто ожидала услышать что-то конкретное.

Давно заготовленные слова просятся наружу, и я сам не верю, что собираюсь их произнести. Ловлю себя на том, что нервничаю и слишком крепко держу ее за талию, будто если отпущу и моя решимость рассыплется.

Чувства.

Чувства — это долбанная потеря контроля. Но впервые в жизни я ей рад.

— Три слова, Рената. Я хочу сказать тебе три слова.

— Ты не обязан.

— Но я хочу, — задерживаю дыхание, как перед выстрелом. — Я… я люблю тебя. И всегда любил.

Она поглаживает меня по щеке, и ее глаза наполняются слезами.

Медленно переступаем с места на место, а меня не покидает блядское ощущение того, что что-то не так. Ведьма слишком тихая, а это не предвещает нихрена хорошего.

— Знаешь, я так хотела услышать от тебя эти слова, но…

— Но? — чувствую холодный укол под ребрами.

— Кажется, у нас совершенно разные понятия о любви, Бес.

Сердце пропускает удар, а пространство сжимается до такой степени, что я дергаю бабочку, чтобы не задохнуться от внезапно закончившегося кислорода.

— Ты знал… Ты все это время знал, не так ли? Знал, и не сказал мне!

— Рената, я…

— Просто поверить не могу, Илай! — машет головой в неверии. — Просто не могу поверить! Лучше бы ты в этом признался…

Солнечное сплетение простреливает молнией. Сколько бы я ни готовился к этому разговору, он все равно застал меня врасплох.

— После всего, через что мы прошли в переписке, ты заявил, что я недостойная и лживая лицемерка не твоего круга, и хладнокровно смотрел, как я обливаюсь слезами! — по ее щекам катятся крупные капли. — А потом продолжил жить дальше и просто сделал вид, что Ли и Беса не существовало! После всего, что было?

— Мне нет прощения, я знаю… Поверь, я давно проклял себя за каждое написанное слово. И я пытался сказать тебе. Я пытался сотни раз.

— Так почему не сказал? Почему? — ее губы дрожат. — Почему?!

— Не смог.

— Или вместо того, чтобы признать ошибку и столкнуться с последствиями, ты выбрал остаться белым и пушистым на фоне Бессмертного, чтобы я выбрала тебя? — горько усмехается. — Я переживала предательство, а ты наслаждался тем, что у тебя в кармане есть и Лилит и Рената, да?

— Все не так… Я пытался не потерять тебя!

— Так пытался, что даже получил меня дважды, представляешь? — издает всхлипывающий смешок. — А я тебя ни разу! Я не получила тебя ни разу!

Она пытается держать лицо, но сдавленные рыдания все равно прорываются наружу.

— Я не хочу, чтобы ты плакала. Давай уедем отсюда, успокоимся и поговорим.

— Я знала! Я знала, что Бес никогда бы так не поступил, — отстраняется, прерывая танец. — Зато так бы поступил Илай. Нужно было слушать, когда ты говорил, что ты мразь.

С каждым её словом грудную клетку заливает свинцом. У меня было почти полгода, чтобы привыкнуть к этой правде, переварить её, разложить по полкам, а ей больно здесь и сейчас.

Пусть выскажет мне все. Я вынесу любое оскорбление.

— Рената…

— Какая же я идиотка! — всплескивает руками. — Кстати, ты был совершенно прав — ведьма из меня никудышная. А знаешь, почему? Несмотря на все самые очевидные совпадения, я просто отказывалась верить, что ты способен предать меня. Дважды!

— Прости меня за мою трусость, — обнимаю ее. — Ты не заслуживала узнать это вот так. Тебе Захаров сказал? — задаю вопрос, ответ на который знаю. — Я убью паскуду.

— Знаешь, а я благодарна ему, — снимает с себя мои руки. — Лучше так, чем вязнуть в постоянной лжи. Ты ведь лгал даже на прямые вопросы. Гордей — это твой старший брат, а не очередной родственник Белорецких, как ты выразился! Зачем ты врал мне, после того, как мы вместе прошли через траур и депрессию? Зачем, Бес?

Она так горько говорит, что я сам начинаю сглатывать слишком часто.

— Я думал, ты не примешь меня таким.

— Или не хотел принимать то, что полюбил отброску? — восклицает разочарованно. — Я ведь не распрекрасная Лилит с родословной, которой можно доверять семейный тайны. Ведь ты отказался от меня, как только узнал, что я — Рената.

— Так было сначала, а потом…

Нас перебивает звук бьющейся посуды и женские крики. Музыка замолкает, и в наступившей тишине отчетливо слышится драка. Толпа расступается, открывая, как несколько мужчин пытаются растащить сцепившихся Захарова с Малиновским.

Твою мать!

— Бля, Ян! — к ним прорывается Бушар.

— Дождись меня здесь! — сжимаю ладонь Ренаты и бросаюсь следом.

Захаров только что во второй раз похоронил мой вечер. Я такого не прощаю.

53. Целую вечность

Рената Сафина

Кто-то из философов сказал, что любить — значит, решиться на страдание. Попадись мне эта тема на дебатах, я бы с пеной у рта кинулась доказывать обратное. Но только не теперь.

Мне всегда казалось, что у боли есть звук: крики, всхлипы, рыдания. Как тогда, в лесу, после унижений Беса. Но я ошиблась: настоящая боль оказалась бесшумной. Когда ты тихо глотаешь слезы, и они растворяют тебя изнутри.

Так тошно, что словами не передать.

Еще и это дурацкое платье соскальзывает с плечиков!

— Рената, открой! — силуэт Илая появляется в окне раньше, чем я предполагала.

С начавшейся заварушкой я не ожидала увидеть его до завтрашнего утра.

Я успела всего лишь умыться и натянуть на себя безразмерную футболку, как будто она поможет мне спрятаться.

Провожу рукой по мокрому носу и шлепаю босыми ногами к оконной раме. Дергаю щеколду и возвращаюсь к шкафу, возле которого пыталась разобраться с мыслями и с дорожной сумкой.

Илай перебирается через подоконник, подходит близко и упирается плечом о стену рядом.

У меня зажжена лишь свеча, и колебания пламени подчеркивают напряжение на его лице.

Волосы всклокочены, между бровей залегла складка, под глазами — усталые тени. Наверняка, ему пришлось побегать, чтобы уладить последствия драки на глазах у всех гостей.

Отвожу взгляд и пихаю вешалку в горловину непослушной тряпки.

— Рената, посмотри на меня, — говорит Илай, и, не дождавшись моего ответа, требует: — Рената!

— Что? — отвечаю грубее задуманного.

— Дай это сюда, — он вытягивает платье из моих рук и расправляет его на плечиках. — Поговори со мной.

— О чем ты хочешь поговорить, Илай?

— О чем угодно, только, блядь, не молчи. Наори на меня, выскажи, как ненавидишь!

Пытаюсь что-то ответить, но зацепиться не за что — внутри темно и пусто.

— Это платье — это так наивно, — шмыгаю. — Представляешь, сегодня перед зеркалом мне вдруг показалось, что я выгляжу бла-го-род-но. Большей глупости и представить нельзя.

— Что не так? — он отправляет вешалку в шкаф. — Ты была невероятно красивой.

— Нет. Я была соответствующей. Рыбой, которая нацепила клюв…

— Что за бред, ведьма? — он ловит мою ладонь и прижимает к своей груди.

— Это не бред. Это правда. Знаешь, почему я нарядилась в него? Потому что хотела быть той, кого не стыдно вывести в свет. Я понимала, что не дотягиваю и решила, что платье поможет, — мой подбородок дрожит. — А оказалось, что ты давно сделал вывод — лицемерка не твоего круга.

Он рвано выдыхает и рывком притягивает меня к себе:

— Иди сюда и слушай внимательно: когда я писал тебе те слова, мной двигала злость. Гордей умер по вине отбросов, которые хотели от него только одного — денег. И когда ты ворвалась в дебатный клуб, то…

— То ты решил, что и я такая? Что мне нужны деньги? Да, нужны, представляешь? И очень большие! — обессиленно всплескиваю руками. — И я не стесняюсь этого. Не всем повезло родиться в богатых семьях, Илай. И да: я врала тебе в переписках! Я обманывала насчет образования и увлечений, потому что знала, что просто Лилит тебе будет недостаточно! — мне бы замолчать, но словесную плотину уже прорвало. — И сейчас я отчаянно пытаюсь стать леди: держать спину ровнее, правильно есть, правильно одеваться, потому что в глубине души чувствую, что обычной девочки Ренаты тебе тоже мало.

— Мне. Тебя. Достаточно, — цедит недовольно. — И именно, блядь, поэтому, я не смог признаться — я не хотел, чтобы ты разочаровалась во мне.

Мне так хочется верить его словам! Как же хочется им верить!

— Просто скажи мне, что ты собирался делать: дальше притворяться другим человеком и скрывать от меня смерть брата? — отстраняюсь. — Так по-твоему, лучше?

— Не лучше, блядь, не лучше…

Устало прикрываю глаза, освобождаюсь от объятий и иду в постель, потому что вместе с тяжелыми осознаниями на тело накатила ужасная усталость.

Присаживаюсь на край, но очень быстро отползаю к стене, чтобы иметь хоть какую-то опору.

— Я знала, что все складывается подозрительно хорошо, чтобы быть правдой… — горько усмехаюсь. — Такого не бывает. Не в моей жизни точно.

— Не говори так, ведьма! — Илай садится на пол у кровати и обнимает мои голые лодыжки. — Разве тебя не восхищает тот факт, что мы встретились дважды?

— Это чистое безумие… — качаю головой.

— «В любви всегда есть немного безумия, но и в безумии — немного разума».

— Это же Ницше? — слабо улыбаюсь.

— Точно.

Некоторое время между нами висит пауза. Илай сверлит меня глазами цвета полярных льдов точно провинившийся пес, ожидающий прощающего поглаживания по голове, а потом произносит:

— Ты… ты больше не любишь меня?

— Боже, Белорецкий, ты такой идиот! Так и треснула бы пяткой в лоб! — смотрю на него, как на болезного. — Любовь нельзя вернуть по гарантии. К моему великому сожалению, я тебя люблю. И только поэтому не сбежала сразу после бала.

— Что ты имеешь в виду? — едва появившаяся улыбка сползает с его лица.

— Завтра я уезжаю домой, — подбираю ноги под себя, лишая его контакта. — Вернусь после каникул уже на дебаты.

— Мы ведь собирались посмотреть квартиру, чтобы жить вместе… — его лицо мрачнеет.

— Илай, — выдыхаю. — Мне кажется, мы поторопились с этим.

— Поторопились, значит? — его тон леденеет, а энергетика в комнате становится тяжелой. Узнаю Белорецкого. Бессмертного тоже узнаю. — Или из-за идиотского сообщения многомесячной давности ты решила порвать со мной?

— Как выяснилось, я совсем не знаю тебя, — мягко держу оборону. — Мне нужно время, чтобы во всем разобраться.

— Замечательная идея! — он резко поднимается. — Только учти — вторых шансов я не даю.

А дальше — хлопок рамы, и я остаюсь одна.

Долбанный псих!

Захлебываюсь от обиды и так и засыпаю тревожным сном, пока посреди ночи снова не чувствую на себе его прикосновение.

— Илай?

— Прости меня! Прости! Прости! — горячо дышит мне в затылок, обвивая руками. — Я редкостный кретин. Я не хочу потерять тебя, как потерял Лилит. Потому что… — он осекается. — Потому что ты мой единственный смысл, ведьма. Ты одна.

— Не потеряешь, — накрываю его ладонь своей. — Мне просто нужна пауза.

— Я буду ждать, сколько нужно, — он зарывается носом в мои волосы. — Хоть целую вечность.

54. Финал

Илай Белорецкий

— Благодарю за информацию, Илай, — Александр Павлович задумчиво потирает подбородок. — Мой сын в последнее время сам не свой, но я не догадывался, что все так серьезно. Говоришь, Ян не только напал на преподавателя, но и с Дамианом подрался?

— Все верно. Мне сложно об этом говорить, — сочувственно свожу брови, — но как друг я считаю, что неуемную энергию Яна нужно направить в правильное русло. И это не Альдемар.

— Об этом не беспокойся, — твердо говорит он. — Я жалею, что сразу не отдал его по своим стопам в военную Академию — не нужно было слушать мать.

Киваю, поднимаюсь с кресла в офисе и на прощание протягиваю руку отцу Захарова.

— Всего доброго, Александр Павлович. Я был уверен, что вы примите правильное решение.

— Спасибо за откровенность. И будь уверен, этот разговор останется между нами, — он провожает меня до лифта, и когда двери смыкаются, я ловлю в отражении свою довольную улыбку.

Раз Захаров считает, что разболтав Ренате о Бессмертном, он сделал мне одолжение — ведь я бы никогда не решился на это признание, я решил отплатить ему тем же.

Добродетель за добродетель — уверен, служба пойдет Яну на пользу.

Сажусь за руль и набираю Эстер:

— Почему ты звонишь мне, когда уже должен быть у сцены? — отчитывает меня без приветствия.

— Были срочные дела, я успеваю к началу, — бросаю взгляд на запястье — большие дебаты вот-вот начнутся. — Ты сделала то, о чем я просил?

— И не подумала, волчонок. Я за честную игру.

— Эстер, — давлю на нее. — Ты же знаешь, с Сафиной нельзя иначе.

— За полвека в дебатах я не нарушала правил, не собираюсь делать этого и сейчас, — отрезает бабушка. — И если ты решил унизить юную деву, значит, я неправильно тебя воспитывала.

— Что сложного-то? — закатываю глаза. — Я лишь прошу убедиться, чтобы начинала Рената.

Ответом мне служат гудки, но я знаю, что Эстер успеет попросить комиссию поставить Сафину первой.

Тему выступления мы пока не знаем — в этом и весь подвох больших дебатов: ты получаешь конверт уже на сцене, за десять минут до самого выступления. Никаких заготовленных речей и времени на поиск информации.

Только голова и заметки.

Битва здесь и сейчас.

И эта схватка — первый раз, когда мы с Ренатой встретимся после паузы.

Две недели без нее тянулись мучительно долго, а теперь мы схлестнемся на сцене.

Какая ирония.

Выжимаю педаль газа и рулю к Альдемару — наверняка, там уже собрались представители других вузов, пресса и наши преподаватели. Они ждут зрелища и моей очередной победы.

А я жду ее окончательного ответа, ведьма до сих пор не сказала, готова ли меня принять.

Обнадеживает лишь то, что она всегда отвечала на мои сообщения. Пусть коротко, но зато каждый раз, когда я видел на экране «Рената», я облегченно выдыхал.

Все эти «И тебе спокойной ночи», «С Новым Годом!» и «Я с Ильдаром на приеме у врача» связывали нас невидимой нитью и давали мне надежду на прощение.

Как же я его желал! До скручивающихся поджилок. Больше, чем чего-либо в этой жизни.

Прорываюсь в актовый зал через плотную толпу людей у входа и сразу замечаю ее — Рената стоит у сцены и растерянно ищет меня глазами.

Моё.

Сердце с разбегу врезается в ребра, колотясь о них снова и снова, пока мне не становится физически больно. Но это приятная боль — я чувствую себя живым.

Спускаюсь к ней, игнорируя всех, кто обращается ко мне по пути.

— Привет, ведьма, — приподнимаю уголок губы.

— Привет, — ловит мой взгляд. Ее глаза блестят сильнее, чем обычно.

— Что-то случилось?

— Я… я не знаю, — поджимает губы. — Сегодня утром Ильдару стало хуже, его забрали в больницу, я должна быть там с ними.

— Наоборот, ты должна быть здесь — ты борешься за него, ведьма.

— И это тоже неправильно, Илай, — она вертит головой. — Я не хочу с тобой сражаться… Я не должна была приезжать…

— Пойдем, — беру ее за руку и увлекаю за сцену.

Рената безвольно шагает следом, и, когда мы оказываемся в самом дальнем углу, где-то между пыльными занавесками, я разворачиваю ее к себе:

— Смотри на меня, Рената, — приподнимаю ее подбородок. — Ты выйдешь и сделаешь то, что должна.

— Только не против тебя, — поджимает губы. — Нельзя воевать против тех, кого любишь.

— То есть, — не дышу, — ты приняла решение?

— Давно, — выдыхает шепотом.

— И? Мы вместе?

— Мы вместе, Бес, — поджимает губы. — Всегда будем.

— Моя Ли...

— Я много думала и взывала к своей гордости, но мои чувства сильнее. И я знаю, что они взаимны! Я просто не смогу без тебя, Илай: ни без одного, ни без другого, — хрипло смеется. — И да, я хочу жить вместе.

Ее слова запускают в организме цепную реакцию: замки и засовы, сковывавшие меня все это время, с лязгом срываются один за другим, и я наконец могу вдохнуть полной грудью.

Сгребаю ее в объятия, нахожу губы и впиваюсь в них, не давая нам обоим продохнуть.

— Не делай так больше, — шепчу ей в рот между поцелуями. — Не заставляй меня ждать.

— Не буду, я знала, что «целую вечность» ты не выдержишь, — обнимает мой затылок, углубляя поцелуй.

Лижу ее язык так, что забываю, где мы находимся, пока голос ведущего в колонках не приводит нас в чувства.

Рената отрывается и смотрит на меня с поволокой:

— Илай, я все решила, я не выйду.

— Ты выйдешь, Ре-на-та. И речь не о нас, — поглаживаю пальцем ее щеку. — Я не смог уберечь брата, ты убереги своего.

— Что ты задумал? — хмурится она. — Илай, я надеюсь, ты не…

— Нас просят на сцену, — обнимаю ее за плечи и подталкиваю к выходу из-за кулис.

— Илай!

— Для меня честь сражаться с тобой, ведьма. Пусть это будет зрелищно.

Прожекторы слепят, но даже сквозь них я замечаю на первом ряду родителей. Они всегда приходили болеть за нас с Гордеем, но сегодня я планирую их разочаровать.

Эстер сидит неподалеку, и судя по недовольному лицу Гильотины — она мне в этом поможет.

— Ораторы, прежде, чем вы получите конверты с темой, пожмите друг другу руки! — командует модератор, и мы с Сафиной встречаемся на середине сцены.

Беру ее тонкую ладонь — она совершенно ледяная, а в глазах — чистейший страх.

— Это самый правильный финал. Удачи, Ренашка, — проговариваю одними губами, заставляя ее улыбнуться.

— И тебе, Балалайка.

Расходимся по кафедрам и нам выносят конверты.

— Рената Сафина отстаивает позицию «За» и выступает первой, Илай Белорецкий держит слово вторым и защищает позицию «Против».

Нахожу взгляд Эстер и едва заметно киваю, на что получаю лишь презрительный прищур.

— Уважаемые члены жюри, вы готовы? Отлично! Итак, ораторы, ваши десять минут начинаются… сейчас! — проговаривает ведущий, и в колонках раздается мелодия, отсчитывающая время подготовки.

Вскрываю конверт.

«Имеем ли мы право отделять творчество от личности автора — или каждое произведение неизбежно несет на себе моральный отпечаток своего создателя?»

Великолепная тема, чтобы закрепить за собой звание победителя.

Вижу, что Рената склонилась над заметками — кончик ее карандаша виляет с бешеной скоростью.

Улыбаюсь и вывожу на своей заметке лишь одно предложение.

— Итак, ваше время вышло, — слышу голос ведущего одновременно с тем, как замолкает музыка. — Слово Ренате Сафиной, позиция «За».

Ведьма настраивается и начинает:

— Мы слушаем музыку людей, которых не пригласили бы к себе домой, читаем книги авторов, с которыми не стали бы дружить, восхищаемся картинами тех, чьи поступки вызывают отвращение, — она обводит зал взглядом. — Потому что творчество — это не биография, а результат. Любое произведение — это пространство интерпретации, в нем важен не тот, кто сказал, а что именно было сказано и как это отзывается в нас.

Сафина начинает несмело, но к середине выступления входит в раж, как всегда бывает на сцене под вспышками камер, и выдает все более весомые аргументы.

Уверен, ведьма смогла бы и сама приблизиться к победе. Но не на глазах у комиссии, полной друзей моего отца.

Мне нужны гарантии.

— Личность автора может быть предметом отдельного разговора, но не поводом выключить фильм или закрыть книгу, — Рената заканчивает свою речь. — У меня все. Спасибо!

Зал переливается овациями, а когда они стихают, все переключаются на меня:

— Тезис о том, что автора можно отделить от его творчества, удобен, — начинаю спокойно. — Он позволяет нам наслаждаться результатом, не задавая лишних вопросов. Мы можем сколько угодно говорить, что искусство живет своей жизнью, но это иллюзия.

Делаю паузу, смотрю на Ренату и говорю свою финальную фразу:

— Однако, я нахожу доводы своего оппонента достаточно убедительными и воздержусь от развития дальнейших аргументов. У меня все. Спасибо.

По аудитории прокатывается волна недовольства, а комиссия начинает перешептываться.

Если бы я вовсе промолчал — это сочли бы нарушением регламента, а так — всего лишь слитое выступление.

— У вас еще три минуты, — говорит ведущий. — Прошу, продолжайте.

— Я все сказал, — отвечаю твердо. — Благодарю за внимание.

Мне даже не нужно поворачиваться на Ренату — моя щека скоро вспыхнет от ее огненного взгляда, а вторая — от взгляда отца.

Впервые за много лет на доске победителей будет красоваться не наша фамилия.

— Что ж, тогда мы попросим уважаемую комиссию объявить итоги.

Софиты переводят на стол жюри, и председатель комиссии берет слово:

— По итогам прослушанных нами кхм-кхм монологов — победа в дебатном сезоне присуждается студентке первого курса Академии Альдемар — Ренате Сафиной.

— Илай, что ты наделал! — слышу прежде, чем ведущий выталкивает опешившую Ренату вперед, на сцену выносят огромный чек, а сверху сыпятся золотистые конфетти.

— Улыбочку на камеру! — ее разрывают на части.

— И сюда!

Подхожу сзади, сую исписанную заметку в карман ее пиджака и исчезаю за сценой, не желая мешать. Поколотить меня Рената успеет и позже.

— Илай, — первой ко мне подбегает мама. — Зачем ты сделал это?

— Ей нужнее. Она лечит брата.

— Но зачем же так? — цокает расстроенно. — Разве без публичного позора мы бы не нашли способа помочь семье твоей избранницы?

— Ренате не нужны мои деньги — она отказывалась от помощи. Теперь у нее будут свои.

Мама качает головой, а затем смягчается:

— Молодец, это мужской поступок. Ты ведь познакомишь нас? Не терпится узнать ее поближе.

— Это не мужской поступок, а плевок в лицо! — между нами ударяет трость Эстер. — Неужели ты думаешь, что она не выиграла бы без твоей жалкой подачки?

— И тем не менее ты помогла мне, — улыбаюсь прохладно.

— Тебе помог случай, — Эстер качает головой. — Я не имею отношения к очередности ваших выступлений. Пойду к Ренате, наверняка, она вне себя от злости. Прошу меня простить.

— Не слушай Соломоновну, — улыбается мама. — Старое поколение слишком привязано к традициям. Так что, ты представишь нас?

— Представлю.

Приоткрываю кулису, но Ренаты уже нет на сцене. Иду в противоположный угол закулисья, но нахожу там только Эстер.

— Ты нашла Ренату?

— Юная леди только что была здесь, но я не успела ее догнать, — Эстер оглядывается по сторонам. — Не могла ведь она исчезнуть с таким большим чеком.

— Наверное, она на интервью. Я посмотрю у входа, — бросаюсь к лестнице.

— Волчонок, — вдруг окликает меня Эстер. Она совсем бледная и держится за сердце.

— Ба! — подхватываю ее. — Ба, ты в порядке?

— Дурно, — она вяло обмахивается ладонью.

— Эстер Соломоновна, Вам плохо? — к нам подбегает кто-то из преподавателей.

— Ей нечем дышать! Нужна помощь.

— Эстер Соломоновна, идти можете? Вам нужно на улицу, — ей помогают выйти на воздух.

Бью по карманам, нахожу телефон и вижу на экране пропущенный звонок от Ренаты. Перезванивать некогда, поэтому смахиваю уведомление и вызываю скорую помощь.

Чуть позже измеряю больничный коридор шагами в ожидании врача.

— Большей глупости и выдумать было нельзя! — в сотый раз цедит отец. — Позорить свое имя ради… не пойми, кого.

— Это все, что тебя сейчас волнует? — огрызаюсь.

— Еще меня волнует, где же хваленая подопечная Эстер, которой ты отдал свою победу, — произносит с вызовом.

Это ранит. Впопыхах не было ни минуты заподозрить неладное, а сейчас я начинаю переживать.

— А где мама? Ее тоже здесь нет! — выпаливаю. — Лучше бы подумал о том, что бабушке плохо.

— Странно вообще, что ей так долго было хорошо. И не смей повышать на меня голос, — тычет в меня пальцем.

— С удовольствием, — бросаю и ухожу в конец коридора.

Мне обидно за Эстер. Она не была идеальной матерью, но такого отношения к себе она явно не заслуживает.

Стоя в одиночестве, наблюдаю, как за окном ветер хаотично треплет снежинки, достаю телефон и хочу набрать Ренате, но сообщение от нее приходит раньше.

Сообщение, разделившее мою жизнь на до и после:

Рената: Вот теперь мы квиты. Получить от тебя желаемое оказалось так просто, что даже скучно. Наконец-то я могу выдохнуть и послать тебя подальше, Белорецкий. Не желаю знать ни тебя, ни твою сумасшедшую бабку! Если будешь плакать, пропей антидепрессантов, чтобы полегчало.

Экран расплывается перед глазами, превращаясь в смазанное пятно, а больничные звуки сливаются в один противный писк.

— Илай Эдуардович! Илай Эдуардович! — настойчиво повторяет врач, тормоша меня за рукав. — Идемте со мной. Скорее.

С каждым шагом до палаты внутренности леденеют.

Умоляю, только не Эстер!

Он медленно отворяет двери, и от открывшейся картины скопившийся в горле ком со свистом проваливается внутрь.

— Облагоразумьте бабушку! — недовольно произносит врач. — У нее предынфарктное состояние, и стоило мне покинуть палату — она курит в окно!

Выдыхаю, прикрыв глаза.

— Я вам не бабушка, молодой человек, — урезонивает она довольно пожилого врача. — Кто ведает, сколько мне отмерено — умирать, так с музыкой. И вызовите моего домашнего доктора, местным живодерам я не дамся.

— Прошу нас простить, — наспех извиняюсь перед врачом. — Я поговорю с ней.

Подхожу к Эстер, которая расположилась у подоконника и потягивает тонкую сигарету, изящно стряхивая пепел в пустую зеленоватую вазу.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — смотрю на нее исподлобья. — Это случилось не в первый раз, я правильно понимаю? Ты поэтому торопила меня с бумагами?

— Вздор. Просто в актовом зале было слишком душно…

— Эстер! — прикрикиваю. — Что с тобой?

Она затягивается напоследок и переводит на меня усталый взгляд:

— Возраст, волчонок, со мной возраст, — произносит глухо. — Это третий приступ за последнее время…

— Ба, — прижимаю ее к себе. — Мы вылечим тебя!

— Старость не лечится, волчонок. Мой дух готов жить вечно, но не мое тело: оно стареет и чахнет.

— Ты рвешь мне душу, Эстер.

— И все-таки она у тебя есть! Это хорошо. — мягко хлопает меня по спине. — Не печалься, волчонок, я оставлю после себя достойного человека — тебя. А теперь отвези меня домой — лучше умереть в постели с золоченым подголовником, чем там, где тебя закусают клопы.

— У нас нет клопов. И, между прочим, мы спасли вам жизнь, — сурово отзывается вернувшийся в палату врач.

— Что ж, я выпишу вам чек, — Эстер опирается на трость и шагает к выходу.

— И добавлю — умирать Вам рановато, а вот покой соблюдать следует непременно. И запретите ей курить!

— Всенепременно, — киваю на прощание.

— Идем скорее, — торопится Эстер. — Наверняка, твои родители уже разорвали бедную Ренату в клочья.

— Ренаты здесь нет, — отрезаю. — Да и вряд ли ее теперь можно назвать бедной.

— И то правда. Надеюсь, ты гордишься своим решением, — многозначительно произносит бабушка.

— Кто-то же должен жертвовать на благотворительность для отбросов, — криво усмехаюсь, сжимая в руке телефон.

Пока Эстер обменивается «любезностями» с отцом и выясняет, почему Маргарита не явилась встретить любимую свекровь, я перечитываю злосчастное сообщение и чувствую, как мои глаза наполняются чернотой.

Теперь мы квиты…

Красиво подвела. Ничего не скажешь.

Сафина всегда была достойным игроком — и этот ход я, как ценитель хороших подстав, могу назвать безупречным.

Вот только тупая боль кровоточащего сердца выдает во мне наивного идиота, решившего поверить, что его тоже могут полюбить.

55. Капкан

Рената Сафина

Шум оваций оглушает, хотя они и кажутся мне натянутыми. Каждый знает, что Белорецкий слил свое выступление!

Отдал самое дорогое — свой титул победителя — ради… меня?

— Илай, что ты наделал? — бормочу, щурясь от подступающих вспышек.

Меня разрывает от противоречивых эмоций: хочется погнаться за ним с микрофоном наперевес, а потом наброситься с объятиями.

Цепкая рука модератора вытягивает меня в центр сцены, куда набегает жюри и представители Альдемара.

Пока я верчу головой в надежде найти Илая среди чужих лиц и падающих конфетти, мне в руки суют большой бутафорский чек с выведенной на нем шестизначной цифрой.

— Поздравляю с победой, Рената, — Эдуард Натанович протягивает мне руку.

Вкладываю ладонь в ладонь ректора и начинаю задыхаться. Интуиция, хоть и сбитая с толку суетой, начинает сигналить об опасности, даже волоски на позвоночнике дыбом встают. Вытаскиваю пальцы из рукопожатия и неловко улыбаюсь, желая поскорее разделаться с официальной частью.

Ректор улыбается в ответ одним ртом, глаза же остаются холодными, как его агатовые запонки.

— Надеюсь, ты понимаешь, что основные документы еще предстоит подписать? — спрашивает он.

— Да, конечно, — перебираю пальцами нелепую картонку.

— Тогда поспешим, — он подзывает какого-то мужчину. — Отведите Сафину в ректорат.

— Я бы хотела дождаться Илая.

— Комиссии нужно ехать, вы же не решили, что уважаемые люди будут ждать только вас, — отрезает он.

— Конечно, извините, — закусываю губу.

— Тебя проводят.

Меня ведут за кулисы и забирают чек, а потом мы шагаем на выход. Озираюсь, до последнего надеясь увидеть Белорецкого, и решаю позвонить ему.

— Тебе не понадобится это, — как только мы оказываемся на улице, один из мужчин, которых вокруг меня стало неожиданно много, вырывает трубку у меня из рук и сбрасывает звонок.

— Эй, что вы делаете?! — выкрикиваю.

— Тихо, девочка, — цедит он, пригвождая меня взглядом, от которого стынут поджилки, — будешь умницей, мы подпишем все быстро и без шума.

Мне в плечо впивается чья-то рука, и тело деревенеет от страха. Надо бежать, надо кричать, кусаться, но рот онемел, а тело мелко трясет.

— Время, Эдуард Натанович сказал поспешить, — подталкивает нас рыжеватый мужчина в костюме.

Меня ведут вперед. Шагаю по снегу и постоянно оборачиваюсь, но они закрывают меня своими мощными фигурами. Со стороны все выглядит прилично — победительница дебатов и люди в костюмах, с яркими бейджиками на шее, как у любого журналиста. Только сейчас замечаю, что слишком они здоровые для организаторов дебатов.

Имя ректора успокаивает, но не слишком, поскольку вместо здания администрации, мы сворачиваем на парковку.

— Куда вы меня ведете? Вы хотите забрать мой выигрыш? — выдаю трясущимся голосом. — Забирайте!

— Слыхал? — толкает один другого. — Мелочь свою предлагает.

— Запрыгивай, и без приколов, — они открывают двери черной машины.

— Что вам нужно? — упираюсь.

— Чтобы ты закрыла свой рот, — мне надавливают на голову, заставляя сесть в салон.

Боже! Это похищение, да? Меня вывели на глазах у всех среди бела дня.

Кровь приливает к голове, а сердце колотится быстро-быстро, глухим пульсом отзываясь по всему телу.

— Учтите, меня будут искать! — шиплю, и дверь захлопывается, чуть не ударив по носу.

— Погнали! — игнорируют мой выпад.

Двое сидят впереди, один — рядом со мной. Двери заблокированы, телефон у рыжего в кармане.

Обнимаю себя руками — я ведь даже одеться не успела — и судорожно осматриваю машину в попытках придумать план побега.

Они не трогают меня, но замкнутого пространства и наличие трех недоброжелателей достаточно, чтобы захлебнуться собственным страхом.

Мне конец! Мне точно конец!

Бедная моя мамочка, она не переживет, если я пропаду!

Мысль ударяет камнем в висок.

Клянусь, я больше никогда не буду думать плохо про Лину Калинину! А если ее так же скрутили и вывезли прямо из Альдемара?

Тяжело дышу и вместе с кольцами выворачиваю себе пальцы.

Меня трясет до тех пор, пока дорога не начинает казаться знакомой. Неужели это трасса на мой город?

Да, точно, вот и указатель.

И сворачиваем мы в аккурат на въезде.

— Догнали, — бурчит себе под нос водитель, бросив взгляд в зеркало заднего вида.

За нами тянутся еще две машины, и я сглатываю.

— Что происходит? — паника прорывается изнутри. — Что вам от меня нужно?

Сидящий сзади дергает меня за плечо:

— За разговоры нам не платят, так что угомонись, почти приехали.

Хватаю ртом воздух и жалею, что не прочла ни одной книги по черной магии, чтобы проклясть этих сволочей прямо здесь. Если мне удастся выжить — я сделаю это постфактум.

— Приехали, — водитель тормозит и глушит мотор.

Выбравшись из машины под контролем похитителей, обнаруживаю себя во дворе нашей больницы. Увы, это место хорошо мне знакомо. Хотя сейчас я радуюсь тому факту, что это именно она, а не какой-то лес или заброшенная свалка.

Ежусь и наблюдаю приближение еще двух машин, поблескивающих черными спинами в ранних зимних сумерках. Когда шофер отворяет двери, из одной из них показывается фигура — и я моментально ощетиниваюсь.

— Маргарита…

— Дмитриевна, — подсказывает мать Илая. — Идем, проведаем твоего брата.

— В этом нет никакой необходимости, — отступаю. — Что вам нужно?

— Поговорить по душам, — она приближается, обдавая меня цветочным ароматом, разлитым по ее белой шубе, и берет меня под руку, словно мы давние подруги. — Не бойся!

— Не бойся? — вспыхиваю. — Вы отобрали у меня телефон и говорите не бояться?

— Его вернут, — прижимает мою руку к себе и тянет внутрь.

Послушно следую за ней. Главное, попасть в здание — там мы хотя бы будем на глазах у других людей.

Выиграю момент и улизну коридорами — нутро подсказывает мне сделать именно это. Только одна проблема — двое из машины увязались за нами.

На удивление мы всюду проходим беспрепятственно, и быстро достигаем третьего этажа больницы, где находится палата Ильдара.

— Маргарита Дмитриевна, здравствуйте, — какого-то нечистого лечащий врач Ильдара приветствует ее. — Мы проверили все, как вы и просили. Состояние пациента Сафина ухудшилось. Как мы и предполагали, ему требуется срочная госпитализация и поддержка дыхания.

— Госпитализируйте, в лучшую палату, — кивает она, даже не взглянув на протянутые анализы.

— Подождите, — вырываю папку из рук. — Решение принимать нам!

— Вы желаете брату смерти? — доктор вопросительно приподнимает бровь.

— Естественно, нет! Но причем тут чужой человек? — напрягаюсь.

— Девочка в стрессе, я поговорю с ней, — вежливо улыбается Маргарита, и просит врача оставить нас.

Хочу броситься прочь, но верзилы уже заняли свои места, расположившись по обе стороны узкого голубоватого коридора.

— Итак, Рената, — она ловит меня за запястье и тащит к небольшому окошку, сквозь которое просматривается ряд палат, в одной из которых лежит брат. — Если ты действительно так умна, как о тебе отзываются, то наш разговор будет коротким. У меня есть то, что нужно тебе, а у тебя то, что нужно мне. Предлагаю цивилизованный обмен.

— На что вы намекаете?

— От получения выигрыша тебя отделяет это, — она вынимает из сумки документ о победе в дебатах. — Подпишешь, и вся сумма у тебя на счету. Будь уверена, она тебе понадобится, ведь мы уже распорядились о начале лечения Ильдара.

— Вы не могли сделать это без маминого разрешения! — вскидываюсь.

— Разве? — улыбается издевательски.

Ухмыляюсь с горечью. Могли. Конечно, могли.

— Эти деньги принадлежат мне по праву, о каком обмене речь?

— Если правом ты называешь то, что раздвинула перед моим сыном ноги, и глупый мальчишка потерял голову, уронив себя на глазах у всех, то ты ошибаешься. Это подачка! — цедит она. — И ты ее получишь, если исчезнешь из его жизни.

Грудь лезвием полосует.

— Вы предлагаете бросить Илая ради денег?

— Ты снова все путаешь, глупая. Ради жизни брата. Взгляни на анализы — ему нечем дышать.

Она говорит ужасное слишком спокойно. Меня мутит, и я хватаю воздух, словно вот-вот начнётся гипервентиляция. Понятия не имею, где взять такие деньги в срок, но я справлюсь без того, чтобы потерять Илая.

— Интересное предложение, но я не продаюсь, — отталкиваю от себя лист. — Мой ответ «нет». Забирайте выигрыш себе…

— Надо же… Правда так любишь его? — склоняет голову, разглядывая меня. — Что ж, подобное я уже слышала.

— Значит, нам не о чем говорить. У вас все? — нервничаю.

— Нет, я забыла поведать тебе, что будет в случае твоего отказа, — улыбается она. — Подайте нам телефон.

Через секунду трубка оказывается в моих руках с десятком пропущенных от мамы и Дарины.

— Перезвони, не стесняйся.

Набираю маме, но звонок остается без ответа.

— Думаю, маме некогда, — произносит она холодно. — У вас дома как раз проходит обыск.

— Какой еще обыск? — зверею. — Ты! — не успеваю пошевелиться, как верзила перехватывает мою руку.

— Я бы не теряла времени, — она кивает на телефон.

С опаской нажимаю на значок трубки и звоню Дарине.

— Рената! — слышу громкие всхлипы Дарины.

— Дариш, что случилось?

— Рената, мне страшно! Они схватили меня у школы и везут. Я не знаю, где я! Помоги! Рената-а-а! — ее крик обрывается гудками.

Цепенею и нахожу спиной стену, чтобы не упасть.

— Дарина! — слезы подступают к горлу. — Верните ее! Верните немедленно!

— Обязательно, — с улыбкой кивает она. — Как только мы договоримся. Все ведь от тебя зависит, Рената.

— Что нужно? Чего вы хотите? — из последних сил давлю истерику.

— Напиши Илаю. Скажи ему, например, что твой план удался, ты получила деньги и больше в нем не нуждаешься.

— Он… он никогда этому не поверит! Никогда! — отплевываюсь.

— А ты напиши так, чтобы поверил, добавь что-то личное, — она безмятежно рассматривает ногти.

— Какая же вы сволочь! — выдаю, зло стирая запястьем крупную слезу.

— Я лишь защищаю интересы своей семьи, а ты своей. Пиши и без глупостей.

Смахиваю блокировку и открываю сообщения, сбивчиво печатаю что-то вроде: «Илай, прости, я хотела денег, теперь я ухожу от тебя».

— Рената, — с выдохом произносит Маргарита. — Пока ты не стараешься, сестру увозят все дальше.

Крик Дарины все еще стоит в ушах, и я, сжав губы, пишу самые отвратительные слова, которые только могла сказать Илаю. Он не поверит, я знаю, что он не поверит.

— Бес? — хмыкает его мать, оценивая текст. — Сойдет, добавь еще про бабку. Старая ведьма слишком привязалась к тебе, пора с этим заканчивать.

Глотая рыдания, поворачиваю к ней телефон с уведомлением «Отправлено», и он тут же исчезает в руках ее помощника.

— Отдайте! Вы обещали!

— Я передумала, купишь себе новый. Распишись вот здесь, — толкает мне злополучный документ.

Беру ручку, черкаю кривую подпись и моя слеза падает аккурат поверх нее, размывая свежую пасту. Я получила желаемое, но какой ценой…

— Прекрасно. Я рада, что мы нашли общий язык, — она касается моей руки.

— Илай не оставит меня в покое! — выпаливаю. — Он найдет меня в Альдемаре!

— Значит, ты повторишь это ему в лицо! И учти, проболтаешься — о вашей семье даже в газетах не напишут. Чтобы скрепить нашу договоренность, я на всякий буду курировать лечение Ильдара, — сочувственно произносит она. — Вдруг понадобится мое решающее слово?

— Как хорошо у вас всё схвачено, — усмехаюсь, чувствуя как захлопнулся капкан. — Не впервой людей запугивать?

Она не отвечает, только бросает мужчине:

— Доставь домой.

По лестнице подъезда я бегу, перескакивая по три ступени. Сегодня здесь не пахнет выпечкой, здесь пахнет страхом.

Двери квартиры распахнуты настежь, я вбегаю прямо в обуви, стараясь не наступить на разбросанные повсюду вещи.

Осколки зеркала в коридоре, выпотрошенные шкафчики и вспоротые вязанные подушки на стульях.

— Мама! Мам! — кричу по комнатам.

Нахожу ее в спальне, стоящей у перевернутой кровати.

— Мам! — касаюсь ее плеч. — Мама, я здесь! Они сейчас вернут Дарину! Они обещали!

В подтверждение моих слов в квартиру вбегает сестра, хотя я едва узнаю ее опухшее от рыданий лицо.

— Дарина! — сгребаю ее в объятия, пытаясь унять тряску. — Ты в порядке? Что они тебе сделали?

— Я… — заикается. — Я…

— Тебя трогали? — беру ее лицо в руки.

— Нет, — мотает головой. — Я напугалась!

— У тебя есть телефон? Мой отобрали! Я позвоню Илаю!

Сестра вытаскивает из кармана телефон, но мама выхватывает его до того, как он оказывается в моих руках.

— Мама! — вскрикиваю. — Что ты делаешь?

— Нет, — глухо отзывается она. — Ты никому не будешь звонить. Они убьют нас!

— Я расскажу Илаю! Он разберется! Ма…

Хватаюсь за лицо — мою щеку обжигает пощечина.

— Мама, не бей Ренату! — Дарина закрывает меня собой.

Поднимаю на маму заплаканные глаза, не в силах поверить… Она никогда не поднимала на нас руку.

— Ты привела беду в нашу семью, Рената! И ты никому не будешь звонить. Ты сделаешь все, что они требуют!

— Мам… — мямлю жалко.

Силы противоборства, бушевавшие во мне, вдруг покидают мое тело. Я держу пульсирующую щеку, и просто ломаюсь внутри. Окончательно.

— Во что ты втянула нас, дочь? — выкрикивает она. — Марш в свою спальню! Точнее в то, что от нее осталось. Чтобы я не видела тебя!

— Мне нужно на учебу…

— Ты завтра же начнешь искать себе другой университет! Пока я жива, ноги твоей там не будет!

Не помню, как оказываюсь в спальне. Падаю на матрас прямо на полу и закрываю лицо руками.

— Ренаш, — Дарина ложится сзади, обнимая меня за плечи. — Я с тобой. Мама с ума сошла…

— Нет, — шмыгаю. — Они запугали ее, они это умеют. И мама права — вы могли погибнуть. Я не знала, с кем играю…

— Ты должна сообщить своему Ральфу Лорену, — она гладит меня по волосам. — Он же спасет нас!

— Не сейчас, Дариш, ладно? — мягко отстраняю ее. — Помоги маме убрать этот ужас, я скоро выйду.

Она целует мою макушку и оставляет меня одну.

Илай найдет меня, обязательно найдет. Он все поймет!

В памяти всплывает кадр, как Илай что-то сунул в мой карман. Подскакиваю и сую руку в карман пиджака.

Идеально сложенная заметка с дебатов.

Разворачиваю: Улыбнись, иначе проиграешь:)

Всхлипываю, и слезы снова текут ручьем.

Уже проиграла, Бес. Я так проиграла…

Только ты не поверь им.

Только ты не поверь.

56. Почти

Илай Белорецкий

Ветер треплет волосы, ныряет за шиворот и кусает затылок. Поднимаю воротник пальто, надеваю перчатки и, утопая ботинками в снегу, прокладываю путь к Гордею.

Вчера был сильный снегопад, однако, я замечаю следы. Они заметены лишь наполовину. Кого-то тоже потянуло на кладбище с утра. Лично я пришел к брату попрощаться перед отлетом.

Петляю к нужному памятнику, удивляясь, что все еще иду по чужим отпечаткам подошв. То исчезая, то появляясь, они сворачивают и замирают как раз напротив каменного изваяния в виде крыла ангела.

— Надо же, — ухмыляюсь, глядя на скромную композицию из белых роз в низкой коробке, оставленных у подножья памятника. Они свежие несмотря на то, что припорошены снегом.

У брата гости? И кто же это?

Осматриваюсь по сторонам, но кроме меня здесь только ветер и вороны, сидящие на голых узловатых ветвях.

Присаживаюсь на корточки и сметаю с плиты снег, обнажая надпись Гордей Белорецкий.

— Я без цветов, прости, — начинаю. — Зато я принес твою любимую детскую книгу, — расстегиваю пальто и вынимаю оттуда «Маленького Принца». — Нашел, в библиотеке Эстер. Если Гарпия хватится ее, то мне влетит, но… я с чего-то решил, что ты тоже путешествуешь по другим мирам, — сглатываю. — У меня вроде как получилось тебя отпустить, представляешь… Только где бы ты ни был, знай, что я всегда жду тебя на маленькой планете.

Порыв ветра взметает снежную пыль.

— Правда, теперь с другой стороны планеты. Сегодня я улетаю в Штаты. Снова, — выдыхаю. — Не скучай тут, ладно? Когда вернусь, приду с Пеплом. Ты его не узнаешь — ленивый пёс раздался в боках, — грустно улыбаюсь. — Правда, не могу сказать, когда это будет. Я планирую закончить там четвертый курс и остаться на магистратуру, отец уже все организовал. Здесь мне делать нечего.

Кладу книгу, поднимаюсь и, мысленно попрощавшись, собираюсь уходить, как вдруг резкий ветер подхватывает коробку с цветами, опрокидывая ее на бок.

— Сафина бы сказала, что ты со мной разговариваешь.

Подхожу и ставлю на место покосившуюся композицию, замечая среди прихваченных холодом бутонов кое-что… интересное. Вытаскиваю, рассматриваю ближе, и сердце делает тяжелый неровный удар.

— Забавно… — произношу сдавленно. — Понял тебя, брат. Спасибо, что показал.

В висках стучит. Прячу находку во внутренний карман и след-в-след возвращаюсь к машине.

— Мы уже хотели за тобой идти, — опершись спиной о тачку Дамиана, Абрамов выдувает сигаретный дым.

— Вы бы зассали, — отрезаю.

— Даже спорить не буду, — Бушар садится за руль. — Поехали, нам еще в эту дыру чесать.

Дамиан с Филиппом ждали меня у входа на территорию.

Вчера мы провожали Яна, а сегодня настал мой черед. Кстати, возможно, я погорячился с Захаровым — пусть и косвенно, но он открыл мне глаза на Ренату. Но уже плевать, сочтемся позже, теперь я и сам отчаливаю.

Врачи заверили, что состояние Эстер стабильно и не требует постоянного наблюдения, за исключением приема медикаментов, ограничения рабочей нагрузки и отказа от вредных привычек.

И, казалось, меня здесь больше ничего не держит.

За это время от Ренаты не поступило ни одного звонка, не пришло ни одного сообщения. А я звонил. Обрывал ее номер. Десятки раз слушал уходящие в пустоту гудки.

И писал. Писал всё подряд: от унизительных, почти умоляющих строк до холодных, до яростных выпадов, от которых теперь противно. Писал и клялся, что это сообщение точно в последний раз, но потом круг повторялся снова.

Вместе с титулом победителя я мог бы отдать ей ещё один — титул хладнокровия. Сначала полный игнор, а затем абонент стал недоступен.

В Альдемаре она тоже не появлялась. Я понял это, когда увидел в актовом зале её пальто. Оно все еще висело там со дня дебатов. Бежала так, что даже одеться забыла.

Меня же размазало до неприличия. Так, что я впервые испытал к себе тошнотворную жалость, а затем и вовсе презрение.

Теперь же в моей душе, наличие которой я вынужден признать, пышным цветом расцветает ненависть.

Что ж, я ведь хотел почувствовать себя живым.

Отвратительная забава. Не советую.

С меня хватит.

Пора вспомнить, какой я есть на самом деле.

Парой часов спустя, сложив руки на руль, Бушар оглядывает многоэтажку:

— Район звездец. Как тебе здесь тачку не вскрыли?

Не отвечаю, но воспоминания подкидывают картину, как я целился в голову местного отброса. А еще подкидывают прогулку по школе, семейный ужин и самый уродливый и самый вкусный торт на свете.

За грудиной щемит.

Не знаю, зачем приехал сюда напоследок.

Хотел убедиться, в том… да хер знает, в чем.

Что по свету в окнах пойму, что двигало отброской?

Что ведьма недоделанная почувствует мое присутствие и бросится в ноги?

Что она жива, здорова и в порядке?

Или, что увижу ее, неспешно шагающей по двору с фирменным пакетом из магазина техники?

Блядь.

Тело наливается свинцом.

Это правда она.

Черно-белая голова торчит из куцей куртки, которую я так ненавижу, а в руках — покупки.

— У ведьмы был серьезный шопинг, — хмыкает Бушар.

— Планшет, — ухмыляюсь.

Планшет для рисования, который она так хотела купить себе сама. Купила. Рад поспособствовать, блядь.

— Кто-то теперь богат и может ни в чем себе не отказывать, — продолжает Дамиан, заставляя меня рассвирепеть. — Слушай, Кощей, Найди себе в штатах наследницу фазенды какой-нибудь, но только не это, — кривится презрительно.

— Хватит, Дамиан, — тормозит его Фил. — Ты прощаться пойдешь или мы попялиться приехали?

Веду челюстью.

Сверлю взглядом спину удаляющейся Сафиной. Дойдя до ржавой подъездной двери, она резко оборачивается.

— Ебануться! — выдыхает Дамиан.

Рената сканирует двор, и в какой-то момент достигает машины Бушара, и мы встречаемся взглядами через лобовое стекло.

Она смотрит прямо мне в глаза, а у меня нутро скручивает.

Тянусь к ручке, но Сафина безразлично переводит взгляд дальше, и вскоре исчезает в доме.

— Мы тонированы наглухо, Белый, — тихо произносит Фил. — И откуда ей знать машину Дамиана, мы же поэтому на ней и поехали.

— Плевать. Все, что хотел, я увидел.

— Не жалеешь о том, что проиграл психопатке? — спрашивает Бушар, заводя двигатель.

— Я никогда не жалею о своих решениях, Дамиан. Но если я останусь, я ее уничтожу.

Со двора выезжаем в тишине. Парни заткнулись, за что я им несказанно благодарен.

— Значит, билет в один конец, Белый? — Абрамов хлопает меня по плечу.

— Почти, — отвечаю глядя в окно, где уже показались огни аэропорта. — Был в один конец.

— Почему был? — хмыкает Дамиан.

Машинально прижимаю ладонь к пальто — там, где скрыт внутренний нагрудный карман.

— Потому что я передумал.