Где-то рядом

Жили они долго и счастливо

Суббота для Василия Павловича Громова – особый день.

Свободный от внуков, домашних хлопот, газет и бубнящего телевизора.

Собирается неспешно: тщательно бреется, по привычке прыскает на щеки одеколон, похлопывая их ладонями, проводит руками по коротким седым волосам, оставляя на них легкий запах сандала и мускуса. Смотрит на свое отражение в зеркале – и слышит Наташин веселый смешок: «Жених!». Жёсткие губы сейчас же откликаются улыбкой, смягчая острые черты лица и делая его чуть моложе.

С ней он всегда чувствует себя моложе, способным дурачиться и «выпрыгивать из галош» – это Наталкино выражение означает «не относись к себе слишком серьезно, не будь таким упрямым, злым, скучным…». Стоило ему, например, рассердиться и прийти в готовность метать молнии, как она легонько кончиками пальцев уже выстукивала морзянку на его плече и, стараясь поймать сердитый взгляд, говорила нараспев с просительной укоризной: «Нуу, Ваасечка, выпрыгни из галош». Что именно так действовало на него, Василий Палыч так и не мог понять – нежные прикосновения рук, бархатистый голос или доверчивый свет зеленых глаз, но злость вдруг исчезала вместе с раздраженной морщиной на лбу, а безразмерные галоши, зияя красной хищной пастью, отправлялись на поиски нового хозяина.

Познакомились они в стройотряде. Он влюбился еще на сборах, с первого ЕЁ взгляда, которым она скользнула по его лицу, оглянувшись на взрыв хохота, – он любил и умел рассказывать анекдоты. Мягкая волна темно-каштановых волос, хрупкая шея, скулы Нефертити. Вечером у костра только для нее байки травил, с природной артистичностью копируя героев. Речь председателя колхоза «Заря коммунизма» в его исполнении была встречена дружными аплодисментами, но в медном отсвете огня он видел только ее, Наташу, хотя статус первой красавицы она легко променяла на кирзовые сапоги и бесформенную бойцовку – спецодежду строителей нового коммунистического коровника.

Долго не решался сделать предложение – целый месяц. А она приняла его с обескураживающей легкостью: «Конечно, а то кто меня еще так смешить будет?». Свадьбу сыграли весело, а вместо свадебного путешествия Наталка субботние свидания придумала («Потому что свиданий у нас с тобой, Васечка, почти совсем не было»), и чтобы вместо цветов он ей непременно новые анекдоты приносил. Так и вошло в традицию: смеяться по жизни, и от радости, и над трудностями. Но и без черной полосы, конечно, не обошлось. Тем промозглым февральским утром Наташа пришла от врача оцепеневшая, прошелестела сухими губами: «у нас никогда не будет детей», опустилась на угол дивана и долго сидела молча с прямой застывшей спиной. Он утешал как мог – не словами, не нашел тогда слов, а руками – сильно и нежно гладил спину, руки, плечи, пытаясь разогнать ее боль, с отчаянием замечая вдруг в каштане волос тускло-серебряные нити ее горя.

Потом она как-то замкнулась, отстранилась, и ватная тишина, постепенно отвоевавшая метр за метром их квартиры, пугала больше, чем приговор врачей. А однажды ночью – Василий Палыч и не спал тогда толком – вдруг стала звать какого-то Петю. Он до рассвета курил на кухне, хотя Наташа никогда этого не разрешала. Она вышла к нему под утро – бледная, худая, всклоченная. Не заметив ни едкого дыма, ни Васиных ввалившихся глаз, прижалась дрожащим телом к его спине и рассказала ночной кошмар – как лежит она на краю пропасти, вцепившись руками в натянутый крученый канат. По канату, пошатываясь и осторожно переставляя ножки, идет маленький мальчик, а она кричит, зовёт его по имени осипшим от страха голосом, потому что нет больше сил держать ускользающую, рвущую руки веревку, и нет сил проснуться, и нет сил, Васечка, совсем нет сил жить… Он повернулся и обнял ее так, что самому дышать стало нечем. И она наконец-то плакала.

А через пару месяцев молодой удивленный врач сказал ей: «Поздравляю вас, Наталья Ивановна, вы беременны, хотя это решительно невозможно». А они уже знали, что возможно, и даже имя знали, как знали и то, что счастья у них теперь будет в два раза больше.

Счастья стало не в два, а в тысячу раз больше, вот только время наперегонки с лохматым акселератом Петькой неслось как-то очень быстро: первый зуб, первый шаг, первое слово… Первый анекдот был про говорящего попугая Кешу, и Наташа долго смеялась, радостно подыгрывая скачущему вокруг нее сыну. У Василия Павловича появился конкурент, стали соревноваться – кто смешнее расскажет. И он радовался, как юнец, когда удавалось особенно ее рассмешить: тогда она хохотала, плавно запрокидывая голову и забавно складывая ладошки вместе, как будто молилась невидимому божеству веселья и радости.

Божество было отзывчиво на ее молитвы – в веселье и радости успел вымахать Петя, получить 1-ый взрослый по волейболу, окончить школу, поступить в Политех и влюбиться. Без предупреждения привел барышню знакомиться: длинноногая блондинка в очках тонкой серебряной оправы смотрела на радушных родителей «жениха» надменно и холодно. Василий Палыч с Наташей под предлогом «накрыть на стол» ушли в кухню шептаться. Пока обменивались растерянными взглядами, услышали из комнаты сына сначала негромкий и робкий, а потом бесшабашно-звонкий дуэт рушащего все преграды неловкости смеха. Выдохнули: наш человек. Стали гордо именовать «невеста». Но со свадьбой Лена их Петьку, конечно, помучила. Кремень-девица. Сначала повышенную стипендию получи, потом окончи институт, потом на свадебное путешествие заработай. Наташа только улыбалась, а вот Василий Павлович Пете очень сочувствовал, пытался утешить по-мужски: мол, сколько их, таких Лен, сынок… «Папа, – обреченно вздохнул сын, – мы с тобой, папа, кажется, однолюбы». На том и порешили.

Машенька теперь почти невеста – восьмой класс!, а Ванечка вчера из детского сада с новым анекдотом пришел – про Змея Горыныча. Надо бы его в зоопарк сводить, но это завтра, завтра... Сегодня – Наташа.

Воспоминания помогли скоротать не близкий путь – троллейбусом до Суворова, квартал пешком, пересадка и автобусом до Спас-Городищева. Осенний ветер бестолково орудовал метлой, гоняя скрюченные листья, в хрупком воздухе проскакивали морозные осколки. Василий Павлович поправил шарф, глубже засунул голову в воротник и зашагал по усыпанной гравием дорожке к массивным железным воротам.

— Как здороваются со Змеем Горынычем? — Здрасьте! Здрасьте! Здрасьте!

***

– Сумасшедший старик, – беззлобно ворчат за его спиной кладбищенские приживалки. – Покойнице анекдоты рассказывает!

Ромашки

– Разведусь! К чертовой матери, разведусь! – грохнув дверью, Пётр побежал вниз, не дожидаясь лифта. Выскочив из подъезда, надел второпях сорванную с вешалки куртку, ощупал карманы. Так, телефона нет, кошелек на месте, сигареты в кармане. Хорошо хоть сигареты не выложил, – подумал с облегчением, – а то и стрельнуть не у кого. Двор был безлюден и хмур, намокшие пятиэтажки сливались с дождем, и только освещенные окна размытыми пятнами висели в плотном сером сумраке. Закурив и жадно заполняя легкие густой смесью дыма и влажного воздуха, дошел до автобусной остановки, сел под навес.

Моросящая осенняя хмарь охлаждала и ослабляла тиски обиды, но Ленкины нелепые оправдания продолжали болезненно сверлить под левой лопаткой. Пётр закурил еще одну и злорадно подумал: «Любовницу заведу! Чего горячку с разводом пороть – дочь не брошу. Заведу любовницу, как нормальный мужик. Посмотрим, кто кого ревновать будет».

Приступить к спасительному плану мести хотелось немедленно, он стал вспоминать уже знакомых женщин, чтобы быстрее и вернее: «Бухгалтер Наташа вроде как глаз на него положила. Всегда старается в курилке рядом оказаться, локоны маникюрчиком крутит, светится декольте. И ноги у нее – закачаешься, прямо как у Ленки ноги. Тьфу, бл-дь, вот только не надо щас про Ленку!.. Так, кто еще? К Вере Палне можно попробовать подкатить. Постарше его, конечно, зато упакована: квартира, машина, должность. И точно одинокая: на корпоративе недавно рядом оказались, разговорились, выпили на брудершафт, потанцевали. Духи у нее как у Ленки…» Этот запах спелых зеленых яблок во время танца волновал его, путал сознание: хотелось прижаться, зарыться носом в волосы, вдыхать знакомый аромат. Еле сдержался. – Нет, не годится Вера Пална, буду все время «свою» вспоминать.

Уже не торопясь докурил, отщелкнул окурок в урну, поёжился, огляделся – пустынно, пасмурно, и только цветочный киоск напротив сияет оазисом в сырой осенней мгле. За витриной, в многоцветье букетов мелькнула продавщица. Обрадовался – Марина! Уже пару лет покупает у нее цветы: на дни рождения, праздники, ну и без повода, под настроение, Ленкины любимые ромашки – удивить жену рыцарскими доспехами. В голове загорелась сигнальная лампа: «Вот, чем не вариант? Закажу сейчас букет красных роз, нарочно попридираюсь, чтоб самых красивых, а когда выберет – подарю ей, приглашу на свидание».

Перешел дорогу, как рубикон, окунулся в благоухающий рай.

Заскучавшая без покупателей цветочница обернулась на звук дверного колокольчика, радостно улыбнулась знакомому лицу, проступили ямочки на щеках, выразительные такие, манящие круглые ямочки. Ленкины. Целовать и целовать...

– Привет! – смущенно бормочет Пётр. – Мне ромашки, пожалуйста. Как всегда.

Большая белая бабочка Мадейры

Крупные корявые буквы на доске объявлений «ЛУБОЙ РИМОНТ. МАСТИР АЛИФХАН» напомнили Ладе о сломанном ключе, торчавшем с утра в замочной скважине. Надо же, на работе ни разу об этом не вспомнила. Сразу позвонила. Разговор шел трудно: забуксовали на слове «личинка», сошлись на понятных для мастИра «замок» и «менять».

Ждать пришлось на холоде, под колким мартовским дождем. В подъезде не постоишь: под лестницей в вонючем тряпичном логове зимовал бывший сосед, бомж Юрий, прозванный Бомжурием. Лада его подкармливала, но денег не давала, жалко было – пропьёт.

Спасибо мастер Алифхан пришел быстро, сработал аккуратно, взял не дорого. Улыбался, как Иванушка-дурачок. Коренастый, большерукий, смуглое простоватое лицо, но под широкими щетинистыми бровями из пушистых ресниц на нее смотрели такие красивые глаза, что Лада удивилась – будто два веселых светлячка из темноты фонариками сияли.

«Отвертка забыл, – позвонил через день. – Нада забрат».

Одет был опрятно и чисто – дутая черная куртка с капюшоном, темно-зеленый свитер, смешно заправленный в джинсы, насквозь мокрые кроссовки. Глупо улыбаясь, протянул белую розу, плотно упакованную в целлофан от непогоды. Крупный тугой бутон, будто только сорвали. Ну, не выгонять же. Кивнула: заходи. Достала сухие носки.

За ужином – отварная картошка с сосисками – Алифхан, как смог, рассказал о себе: таджик, горный аул, четвертый ребенок в семье, приехал недавно, устроился дворником, подрабатывает вот, стройка-ремонт.

Лада всё больше молчала, не была говорливой, а гость светляками из гущи ресниц всё ловил ее ускользающий взгляд, будто умел по глазам читать. Потом сказал «спою для тибе» и спел «на своем», протяжно и чисто, ловко отбивая ритм на деревянном столе. Слушала песню завороженно, как на костер смотрела – то ровный огонь, то чуть потрескивает, то замирает и – вверх, вверх... Поддалась песне и, сама себе удивившись, «Ой, мороз, мороз» затянула.

Она тоже была деревенской. Русые тугие косы и крутые бока молодой доярки лет пять назад так взбудоражили заезжего шабашника, что в город он вернулся со штампом в паспорте – мать «невесты» подсуетилась. Устроил молодуху продавщицей в «Ашан», «кормилицей», да тем же летом по пьяни получил срок за драку с поножовщиной.

Тихоня Лада осталась хозяйкой отдельной квартиры («Не зря мать старалась! И ничо, что в бараке на окраине. Еще спасибо скажешь, Ладка!»). Жила скромно, но по дому не скучала: затемно не вставать, тяжелые ведра и навоз не таскать. Безотказно пускала на постой многочисленных деревенских визитеров: и поговорить можно, и денег матери передать, на почту не тратиться. Собирала мужу в положенный срок посылки в тюрьму, но на свидания не ездила – родным Сашка так и не стал, да и подрался тогда из-за какой-то своей бывшей шалавы.

Муж слал ей с зоны короткие письма, писал «прибью, если чё узнаю». Говорил, как откинусь, на Ямал подадимся – кореш зовет, там деньга немалая, в меха одену. Она также коротко отвечала: "Ямал, так Ямал. Везде люди живут".

А тут вдруг на тебе ведро на голову: дворник-таджик. Стал с работы встречать. Ладка сначала сердилась: брови нахмурит и молчит всю дорогу. А он будто не замечал: говорил, забывая про мягкие знаки, обо всем подряд, а возле подъезда ненавязчиво прощался: "Латна. Завтра опят приду". Потом она как-то привыкла к веселому нелепому спутнику и даже стала ждать конца смены. Бабы на работе не одобряли: «Дура ты, девка, на что тебе сдался этот обезьян? Ни денег, ни рожи, только и может, что лыбиться». Рядом с пышногрудой, взбитой из густого сливочного крема Ладой Алифхан и впрямь не тянул на принца.

«У мене сердце упал на тибе, – говорил непринц с беззащитной улыбкой. – Ты радост на моей душе. Ты белый бабочка красивый как цветок. Ман туро дуст медорам».

«Ман туро дуст медорам» – повторяла медовую мантру Лада, выстукивая бесконечные ленты покупок на кассе супермаркета. Как бабочка нектар несла с работы домой пахучие специи и пряные травы. Кормила его, но у себя не оставляла, боялась, что муж в любой момент с зоны вернётся.

Сашка ей о любви не говорил. Только один раз, подкараулив её вечером и прижав потным телом к стене коровника, выдохнул разгоряченно: «Моей бабой будешь».

Ба-ба. Ба-ба. Ба-боч-ка.

Неудавшееся знакомство

Девчонка эта была такая красивая! Я с первой встречи завис. Утро, метро, в вагоне битком, все нервные, скрипят, толкаются. А она стоит среди толпы как будто в парке одна. Спокойная такая, светлая вся, в наушниках. Судя по мечтательному лицу, что-то хорошее слушает, явно не Рамштайн. И глаза у нее улыбаются. Сейчас это редкость. Сразу захотелось ей анекдот рассказать – она, наверное, смешливая.

Цвет глаз сразу не рассмотрел. А во второй раз увидел – серо-голубые. Меня к ней тогда почти вплотную прижало, так я спиной полвагона держал, чтобы ее не задавить. Заметила, улыбнулась мимолетом – и снова как не здесь.

Потом еще три-четыре раза видел: в один и тот же вагон заходили, я на Юго-Западной, она – на Парке культуры. Перебирал имена: интересно, угадаю как зовут? Это я уже думал – как познакомиться? Мне на Лубянке выходить, а она дальше ехала. Значит: проеду дальше, выйду за ней, а там как получится. Девчонкам, в принципе, нравлюсь, чо уж.

Вспомнил, что мама мне на Новый год Fahrenheit подарила, открыл, стал брызгаться, хороший парфюм оказался. Ботинки, смешно сказать, стал каждое утро чистить. Мама говорит, женщины всегда на обувь смотрят.

А ее нет и нет, не встречаемся никак. Я даже на Парке культуры несколько дней выходил и в центре зала столбом стоял, как жираф головой вертел, хорошо, что высокий. У нее белая воздушная куртка, длинные волосы поверх куртки, прямые и светлые, и лицо изнутри будто фонариком подсвечено – такую ни в какой толпе не пропустишь. Но нет, так и не встретились. Стал ездить, как обычно, а то на пары опаздываешь, преподы злятся.

Через неделю наконец-то увидел, рванул было к ней, но она в соседний вагон зашла с подружкой. Я всё равно к ним в вагон перешел, почти рядом встал, а когда поезд тряхнуло, и она меня тоже увидела, – рукой помахал. Она уже как знакомому улыбнулась, и даже подружке что-то про меня сказала, потому что та на меня оглянулась, брови вопросом вскинула. Значит в следующий раз можно смело подходить – не отошьёт. Хотя, какой там подходить, опять танком катить сквозь толпу придется. Но, если я решил, меня не остановить.

А потом этот взрыв двойной в метро. На Лубянке и на Парке культуры. Так что имя этой девчонки я так и не узнал. Зато еще раз увидел: бродила по заваленной цветами станции от фото к фото с букетом темно-красных роз, вся в черном и даже волосы под черным шарфом. Мой портрет увидела и как заплачет.

Она ревет, а я улыбаюсь, как идиот. Это мама меня на своем юбилее сфотографировала. Окликнула среди веселья: «Улыбнись, Пашка!».

***

ПАМЯТИ ПОГИБШИХ ПРИ ВЗРЫВАХ В МОСКОВСКОМ МЕТРО В 2010 ГОДУ

Сенька

Сенька Ёлкин был задуман (кем-то, выше всех нас стоящим) веселым, бойким, вихрастым, ушастым любимым мальчишкой с озорными глазами. Из задуманного сбылись только вихры непослушных темных волос да чуть оттопыренные уши. Потому что Сенька Ёлкин был сиротой.

Появлению Сеньки на свет рукоплескала неистовая августовская гроза. Она рвала и метала в унисон мучительным схваткам, будила тихую сельскую ночь громовыми раскатами и яростными вспышками молний. И в какой-то миг измученной акушерке показалось, что одна из огненных стрел ворвалась в распахнутое ветром окно старой больницы и молниеносным касанием остановила сердце молодой матери.

Воспитывала тихого вихрастого племянника одинокая бездетная тетка Марья – худая и некрасивая, не умевшая ни приласкать, ни наказать. Пугала только своим скрипучим, не по возрасту, голосом: «Вот не будешь слушаться, заберет тебя, Сенька, как твою мать, Илья пророк на огненной колеснице».

Тетка часто пропадала на неделю, на две, оставляя маленького Семена на бабку-соседку, а к пяти годам и вовсе сдала в детдом. И больше не появлялась.

Воспоминанием от тетки осталась та самая огненная колесница, которую Семен иногда видел во сне как огромное горящее колесо, от которого разлетаются во все стороны пушистые жгучие искры.

Эти пушистые искры Семен и увидел наяву, когда детский дом возили в город на цирковое представление. Укрощал сыплющиеся с проводов всполохи здоровый плечистый дядька, похожий на атлета из цирка. Он держал в руках веревки, как вожжи, и управлял рогами троллейбуса, словно запрягал коня железной колесницы.

«Я тоже так буду!» – решил тогда Сенька.

Решил – и сделал. Чего-чего, а добиваться своего он умел. От кого-то достался ему упрямый, волевой характер. Вот только бы знать – от кого.

Отслужив в танковых войсках, Семен Ёлкин пришел в троллейбусный парк накаченным, стройным, по-прежнему вихрастым, и через полгода вышел в первый самостоятельный рейс.

С виду замкнутый и немногословный, он быстро освоился: в компании мог быть смешлив и весел, но в темных глазах его даже при смехе оставалась какая-то необъяснимая колючесть.

Работа Семену нравилась. За рулем он чувствовал себя легко и уверенно. Вот только женщин - пассажирок не жаловал. Девчонки – не в счет, конечно, молодые мамочки – ладно. А вот старух и теток не любил. Вечно ворчливые, недовольные, с претензиями. Если видел, что какая-то бежит с сумками, кудахчет, – непременно уезжал. А если удавалось закрыть дверь перед самым носом – считал это своей маленькой победой. Водитель железной колесницы. Победитель.

Остановка тридцатого маршрута, на котором Семен чаще всего ездил, была прямо напротив большого белокаменного храма с голубыми куполами, расписанными золотыми звездами. Оборотный рейс на этой линии короткий, за смену получалось сделать десять кругов. И каждый раз он старался задержаться возле храма на минуту дольше. Свет лазуревых башен отзывался в сердце то ли неясной тоской, то ли нежностью. И каждый раз Семен обещал себе: буду свободный – зайду, поставлю матери свечку.

Засмотрелся и в этот раз. Уже закрыв двери, увидел старуху с тяжелой сумкой, спешившую к троллейбусу от церковных ворот. Семен привычно отвернулся, нажал было на педаль – и вдруг услышал с улицы почти позабытый скрипучий голос: «Сыно-о-ок! Подожди-и-и, сыно-о-ок!».

В горле вмиг пересохло, сердце забилось, как после стометровки, Семен даже дотронулся до него правой рукой – на месте ли?

Дрожащими пальцами опустил тумблер, открыл дверь: «Садись, мать».

***

Тетка Марья, которой к рождению племянника Сеньки исполнилось 36, знала, что ей осталось недолго, врачи не скрывали. Знала, что лучше не брать племянника – какой из нее воспитатель, еле ноги носят. Но не смогла отдать младенцем: "сколько смогу – дома побудет, не у чужих людей".

Старалась очень, через боль и слабость готовила, стирала, мыла, убирала. Вот только приласкать боялась – сама привяжется и мальчонку к себе привяжет, ему только тяжелее будет. А как хотелось прижать этого птенчика, запустить тонкую слабую руку в его лохматую голову.

Плакала по ночам, говорила тихим шепотом с портретом сестры, про Сеньку рассказывала. Не жаловалась.

Когда смерть подошла совсем близко, нашла хороший детский дом, съездила, проверила, договорилась.

Расставались тихо, без слов. Поцеловала родную макушку, вручила потертый чемоданчик и пошла, пошатываясь, в ночь.

"Прости, Сенька, будь счастлив".

Ангел Л

– Овсянка, сэр, – сказала себе Настя, садясь за стол. Эта киношная фраза заменяла ей пожелание приятного аппетита. Когда поговорить не с кем, обходишься собственными силами. Овсянка была главным действующим лицом ее завтраков. У нее всегда получалось готовить просто и вкусно, последние пару месяцев Настя варила овсяные хлопья с бананом и курагой. Подруги даже советовали вести какой-нибудь кулинарный блог в интернете. «Посоветуйте лучше, как с парнем нормальным познакомиться», – парировала она.

После расставания с Пашкой пролетело два года, он уже малыша нянчит, а Настя все одна, даже намека на отношения нет. И ведь на внешность не пожалуешься: стройная, можно сказать, красивая (начнешь тут в себе сомневаться!). Только и вспомнить, что с месяц назад какой-то неадекват в метро за руку схватил: «Все будет хорошо». И улыбается. И руку не отпускает – повернул ее ладошкой вверх и буравит взглядом. Глаза цепкие, и какие-то совсем не молодые. А на шее косынка желтая – шелковая, яркая. Настя руку одернула, буркнула: «Цыган, что ли? Ручку позолотить?» – Нет, – говорит, – Ангел. Ангел Л. – И так долго последнюю букву тянул: «эллллл», как будто воздух вокруг нее втягивал, а потом выдохнул тихо, заговорщицки, – Любвиии…

Она, конечно, пальцем у виска покрутила, крутанулась на каблуках и показала ему походкой от бедра, что она о нем думает. Но вот из головы не шел. Надо же!

Завтрак был поздний, воскресный, торопиться некуда, да и из дома выходить в ноябрьскую жижу не особо хотелось. Заварила чай, достала любимую кружку со смешными целующимися котиками и чуть из рук не выронила – настолько явно услышала требовательное тягучее мяуканье.

Огляделась, прислушалась, – и вот опять! Только жалобнее и тише. В ее маленькой однушке кухню от входной двери отделяла пара-тройка шагов: мяуканье явно доносилось из подъезда. Настя открыла дверь и ойкнула от неожиданности, увидев не кошку, а симпатичного парня. В руках он держал огромного кота. Что это не кошка она поняла сразу – и по размерам, и по сердитому, даже какому-то наглому, выражению морды.

Кот, не мигая, таращился на Настю большими янтарными глазами, парень смущенно улыбался. – Ваш котик? – Наш, – почему-то вылетело прежде, чем она спохватилась. – То есть, не наш, конечно. У меня никого нет. Подумала: «Боже, что я несу!» – и уточнила, чтобы внести ясность: «Кот не мой». Пару минут молчали без всякой неловкости. Кот издавал невнятные утробные звуки, но спрыгнуть с рук не пытался. Разглядывая его, пушистого, дымчато-белого, на вид совершенно домашнего, Настя исподтишка изучала парня: спортивная фигура, коротко стриженные русые волосы, легкий шлейф приятного парфюма – древесный запах мускатного ореха. Резкие скулы смягчала приятная улыбка, убрать её и скажешь – сильное, волевое лицо, как у спортсмена. – А не знаешь, чья животина? – ласково почесывая кота за ухом, прервал молчание парень. – Я его уже несколько дней в подъезде вижу, а сегодня он у тебя под дверью мяукал. Хотел постучать, а тут ты сама вышла. Он так естественно перешел на «ты», что Настя не стала сопротивляться. – Нет, не знаю. Но могу пока у себя оставить и написать объявление, вдруг кто-то ищет. Поможешь расклеить?

Настя отступила на пару шагов, открыв дверь пошире, парень переступил порог, опустил кота на пол. Тот по-свойски забежал в комнату, запрыгнул на диван и вальяжно разлегся. Лишь кончик хвоста что-то выстукивал, какую-то ворчливую морзянку.

– Ну, как здесь и рос, – усмехнулся молодой человек и прошел следом за Настей в комнату. – Я Леонид, можно Лёня. Я в вашем доме недавно квартиру снял, этажом выше. Вернее, мне фирма снимает, я программист. Хороший, между прочим. Если что понадобится, – он посмотрел на два больших монитора на рабочем столе, – обращайся. – А я думала, ты спортсмен. Меня Настя зовут. И от помощи точно не откажусь, это мои главные инструменты, – кивнула она на компьютеры. – Я дизайнер. – У тебя вкусно пахнет, дизайнер. Не пойму только, чем? Знакомо, но на выпечку не похоже. – Овсянка, сэр, – сказала Настя и засмеялась.

Кот сбежал от Насти так же внезапно, как появился, не польстившись на новую миску с нарисованной золотой рыбкой и кучу купленных для него игрушек. А Леонид к Новому году сделал ей предложение. Руки и сердца с Любовью.

Любовью – Любкой – звали маленького рыжего котенка, шею которого украшал красный бант с привязанным к нему обручальным колечком. – Довесок к помолвке, – смеялся Лёня, – чтобы ты по Дымку не скучала. Настя изо всех сил старалась, чтобы не потекла тушь. Иногда счастья столько, что хочется реветь.

*** А в это время в доме напротив на балконе пятого этажа сидел большой белый попугай. – Открррой дверрь! Открррой дверрь, дуррак! – возмущенно раздувая желтый хохолок, кричал он Андрею, удивленно смотревшему через окно на это неожиданное среди зимы чудо. «Ну, что смотришь, балда, открывай скорей, – ворчал про себя Ангел Л, переступая когтистыми лапками по обледеневшему балконному бортику, – Вероника вон уже весь район объявлениями обклеила. Еще на улицу тебя, домоседа, надо будет как-то выгнать, а то засиделся ты у меня в холостяках!»

Весеннее обострение

Весеннее обострение у бабушки – с утра с тряпкой по дому ходит. «Чистота залог здоровья». Сто раз слышали. Достала своей чистотой. И еще говорит: «Спасибо солнышку, что с пылью воевать помогает». Ага, «воевать». Еще бы в плен ее брала!

– Завтрак на столе! – крикнула мне из комнаты, будто не знала, что я не завтракаю. Нас в школе после второго урока кормят. Потом в буфете можно булочку купить, теплую и сладкую, как мамины ватрушки.

Сегодня надо выйти пораньше. У меня важное дело, да и бабушку бы проскочить, пока она уборкой занята. Я быстро собрал портфель, но часовой уже был на своем посту у входной двери и пихал мне в руки бумажный пакет с завтраком. Спорить с бабушкой бесполезно, я схватил бутерброды и рванул из квартиры. Но часовой тут же вскинул ружьё:

– Куда без головы?!

Ну, блииин....

– Сегодня же солнце! – я со злостью сдернул с вешалки шапку и выскочил в подъезд.

– Не-смей-сни-мать! – скакал за мной по ступеням бабушкин крик.

Сниму-сниму, не сомневайся, командир кислых щей... Шапку эту я не любил, она была слишком пестрая, будто девчачья, но ее привезли родители с камчатской экспедиции, и я терпел, не хотел обижать маму.

Минут двадцать пришлось стоять за углом школы, высматривая желтую куртку Сони Туровской из 5 «А». В кармане у меня лежала для нее секретная записка, которую вчера никак не удалось передать. То Леська на переменах возле Сони крутилась, то Вера Сергеевна отправила нас с Ветровым вместо физкультуры второклашек в бассейне купать. Нас часто в помощь тренеру вызывают – у нас с Вадькой уже второй юношеский по плаванию. На соревнованиях мы обычно нос к носу идём, но я еще ни разу первым не пришел. Бабушка говорит, я мало стремлюсь к победе. Ну уж нет, я стремлюсь, ещё как! Вот посмотрите – Сонька все равно со мной дружить будет, как бы Ветров не выпендривался. Просто ему повезло с ней в одном классе учиться.

Только Ветров опять выпендривался: шел от школьных ворот рядом с Соней и руками своими длинными размахивал. Опять облом. Ладно, попробую к ней на большой перемене подойти.

Но после второго урока Вера Сергеевна нам объявила, что в столовке какая-то срочная дезинфекция и всех отпускают домой. А те, кто хочет, или живет далеко, могут в актовом зале посмотреть "Приключения Электроника". Бабушка говорит, я на него очень похож, и тоже Серёжка, только малоешкин. Да у неё сколько ни ешь, всё скажет "малоешка".

Я пошел искать Соню – позвать ее на Электроника и во время фильма записку передать. А когда нашёл её в раздевалке, сзади Вадька подскочил:

– Айда на набережную, ледоход смотреть!

– Суперская идея! Ледоход! – обрадовалась Соня.

Ну вот как так?! Опять одним махом – рраз! И вся инициатива у него. Ледокольщик...

И Сонька хороша, сразу согласилась. Чего она на этой реке не видела?

По дороге я молчал и дулся. Настроение было такое, будто родители только что в командировку надолго уехали. Так было муторно. Зато Ветров болтал, как в фильме Сыроежкин: и про тренировки, и как они с отцом на велосипедах по Большому мосту катались, и что Вадькина мама сегодня печенье шоколадное печь будет, и он его обязательно Соне принесет. От этого я злился на Вадьку ещё больше. Моя бабушка пекла редко. Пихала в меня овощи и фрукты: «Еда должна быть здоровой». А я бы лучше нездоровой еды поел – печенье, например, или булочки мамины.

Но тут Соня сказала: "Ой, какая я голодная, привыкла в школе завтракать".

А мы уже как раз до моста дошли, и возвращаться жалко, и есть сразу захотелось так сильно, что невтерпёж.

– Ребята! А у меня же бутерброды с собой! – вспомнил я и полез в портфель.

Бутерброды мы быстро съели. А когда я из пакета еще яблоко с морковкой вынул, Соня меня вообще волшебником назвала. Так и сказала: «Ну ты волшебник!». Иногда бабушке, конечно, спасибо.

Соня, когда радуется, на лисичку становится похожей. И волосы у нее пушистые и рыжие. Бабушка про нее так и говорит – лисичка-сестричка твоя.

– Никакая она не моя, – я всегда делаю вид, что сержусь. Но, по правде, мне даже приятно.

После бутербродов нам стало весело. Мы с Вадькой стали из тетрадей листы выдергивать и самолетики с моста пускать, а Соня их на телефон фотографировала. Самолетики ложились на воду и становились кораблями, а если повезет – приземлялись на льдины, и тогда мы кричали им вслед: «Привет пингвинам!».

На мосту был такой ветер, что Сонины волосы развивались вокруг головы, как у Медузы Горгоны, только рыже-солнечной. Солнца и неба было много: и над нами, и под нами, отражаясь в реке.

Но очень скоро уши у нас стали красными и начали гореть, потому что Вадька свою шапку тоже снял, а Соня свою вообще не взяла. Весна же! А потом Соня совсем замерзла, и мы с Вадиком свои шапки ей предложили. Но выбрала она, конечно, мою. И поэтому провожать ее пошел я. Ну, чтобы шапку забрать.

А когда она у дверей мне ее протянула, я довольно сказал: «Дарю! Мне родители из экспедиции новую привезут». И положил в шапку записку.

Какой все-таки хороший день может случиться неожиданно.

Домой я шел, аккуратно обходя лужи, чтобы бабушка про мокрые ноги не расстраивалась. А за шапку ругать она точно не будет, когда я ей про Соню расскажу. Ведь это же мужской поступок. И еще я решил извиниться, что на бабушкины звонки сегодня не отвечал. И, может быть, вечером без уговоров ей рассказы о Шерлоке Холмсе вслух почитаю. Она говорит, что приучает меня к хорошему чтению, но, по-моему, ей просто самой этот Холмс очень нравится.

Возле нашего подъезда стояли несколько соседских бабушек и Нина Пална из квартиры напротив. Почему все старые такие грустные и не веселые? Вот моя бабушка никогда грустной не бывает. «Уныние грех», говорит.

А когда я подошел, Нина Пална меня обняла и зачем-то в голову поцеловала:

– Пойдем ко мне, Сережа, – сказала она и взяла у меня портфель. – Бабушку на скорой увезли. Старая болячка открылась. Весеннее обострение.

Casillero del Diablo

Прости. Тебя не было слишком ДОЛГО.

Слова, написанные обидой и злостью, были оставлены под сахарницей, украшенной милыми сценками японского быта. Подсластила, ничего не скажешь. Телефон, конечно, был вне зоны. Если Вета что-то решала, то без компромиссов. Я шатался по дому как встревоженный среди зимы медведь, и пытался понять, в чем дело. Да, меня не было четыре дня. Но она знала, где я и чем занят. Да, я должен был приехать вчера утром, но не смог. И айфон разрядился. И в машине не было зарядки. Я гнал без сна почти двадцать часов, закупив бутерброды и тоники, чтобы не терять время на кафе и мотели.

Прости. Тебя не было СЛИШКОМ долго.

Что могли решить эти четыре дня? Билеты в Черногорию были куплены, вылет через неделю. Она должна была дописать и отправить редактору пару статей, с легкой душой распрощаться с работой почти на месяц и собирать чемоданы. Всё, что нужно было купить в городе по ее списку, я купил. Так что же, что же?

Прости. ТЕБЯ НЕ БЫЛО слишком долго.

На столе рядом с запиской стояла почти допитая бутылка Casillero del Diablo. Это было наше особое вино. Только мы с Ветой знали, как далеко заводит этот жаркий напиток.

Я глотнул остатки густой дьявольской крови. Тяжелый коньячный вкус пообещал ослабить жгут, сдавивший грудную клетку. Я понял, что сегодня уже не остановлюсь. Достал из бара еще бутылку, но открыть ее было нечем. Тщетно обыскав кухню и гостиную в поисках штопора, потопал к Юзефу. Сам не пьет, но штопор-то должен иметь, хотя бы для гостей.

Хорошо, что забора между нашими дворами не было – через минуту я был уже на его крыльце. Толкнув по привычке дверь плечом, ввалился в просторный холл, украшенный спортивными трофеями именитого пловца. Жаль, конечно, что пан спортсмен не составит мне компанию, но мне сегодня и не нужно.

– Сосееед, штопор есть? – без приглашения сунулся я на кухню. На столе стояла открытая бутылка Casillero del Diablo. Рядом лежал мой штопор с медной головой оленя. Я схватил бутылку, запустил ее в витрину с кубками, и выбежал вон.

Слова, написанные виной и раскаянием, лежали под сахарницей, украшенной милыми сценками японского быта. Тебя не было слишком долго. ПРОСТИ.

Привет из прошлого

– Ты не сиди, помогай давай! – Ба, да чем я тебе с тестом-то помогу? Картошку начистил, могу поставить варить. – Нет, ишшо рано. Открой вон мне пакетик с рыхлителем – в тесто положу. Никак? Нет, ножом не трожь – просыпишь. Иди из комнаты ножницы принеси, на комоде. Да не споткнись там в колидоре, там лампочка сгорела. Завертишь потом.

В коридоре, заставленном всякой рухлядью («Помру, тогда ужо выкините»), споткнулся, конечно: громыхнул набитый чем-то таз. Дальше шел как лыжник, не отрывая ног от пола. Тяжелая, из цельного дерева дверь комнаты шаркнула по борозде половых досок, но было понятно, что они давно притерлись друг к другу.

В комнате пахло чистым слежалым бельем и какой-то мазью со шлейфом скипидара. Стал шарить руками в поисках выключателя. Стена слева на вытянутую руку была пуста, если не считать воткнутой в обои иголки, чудом не впившейся в пальцы. Справа – над высоким комодом, стоящим вплотную к дверному косяку, – выключателя тоже не было. Ну, да не проблема, раз ножницы на комоде, найду и так. Первой нащупал ложку, скорее всего алюминиевую – легкая и чуть шершавая. Забыл уже, что такие бывают. Второй предмет – круглый, почти невесомый – чуть не смахнул с комода, успев поймать двумя руками, от неожиданности больно ударив коленку о массивного старикана: размеры комода, резные выпуклости полок и даже сам запах хорошо пожившего дерева – все говорило о его преклонном возрасте.

Оказавшийся в руках круглый предмет был размером с крупное яблоко и сделан явно из легкого, очень гладкого пластика. Покатал шар в ладонях – по периметру шел едва заметный стык, значит, из двух половинок. Машинально попытался открутить – не вышло, похоже шар был не для того, чтобы что-то хранить. Указательный палец правой руки аккуратно лег в небольшое углубление – внутри выемки было явно стекло. Что-то мелькнуло в памяти от этого прикосновения, но объяснение шару так и не нашлось. Стало интересно. Снова начал искать выключатель, чтобы утолить любопытство. За пару минут еще раз прощупал обе стороны стены, помня про засаду с иголкой. Ни-че-го. Ну не может же быть выключатель далеко от двери! И тут до жирафа дошло: конечно, не может. Пошарил правой рукой за дверью со стороны коридора и – здравствуй, свет и мой загадочный шар.

Как же я мог его не узнать! Поднес окошечко шара к правому глазу, навел на свет и увидел себя – первоклашку: улыбка до ушей и… две русые косы с огромными бантами. Вот не зря говорят: «Колька – вылитая мать!».

Васильковый мёд

Я проснулась рано, от крика соседского петуха, который любил радоваться солнцу на заборе перед моим окном. Обычно я реагировала на его затяжное контральто сладким потягиванием, с удовольствием понимая, что лето, отпуск, дача и можно повернуться на другой бок, мимоходом придумав интересное продолжение своего сна – была у меня такая счастливая способность.

Но сегодня не спалось. Я легко встала, оделась, перекинула через плечо полотенце и, выхватив из вазы самое красное яблоко, вышла из дома в предвкушении бодрящего русалочьего заплыва. Так я называла свои нечастые купания в лесном озере в километре от дачи. Рыбаков это озеро не интересовало, дачный поселок наш был малочислен, поэтому ранним утром туда можно было отправляться, смело не озаботившись купальником.

Скинув на берегу одежду, я с разбегу нырнула и поплыла, радуясь жаркому августу, который, как заботливая нянька, не только подогревал воду, но и наполнял ее запахами разнотравья. На середине озера я перевернулась на спину и засмотрелась на облако, лениво зависшее надо мной. Не успела я придумать, чья невидимая рука взбила его в такую крепкую белую пену, как сверкающий металлический диск молниеносно разрезал его наискось и тяжело упал в гуще леса. Вода в озере пошла крупной рябью.

Конечно, это была летающая тарелка, я нисколько не сомневалась. А в том, что мне делать дальше, сомневалась, и еще как. Прислушиваясь к малейшим звукам из леса, поплыла к берегу, стараясь производить как можно меньше шума. Торопливо вытерлась и принялась одеваться, но запуталась в мягкой пышности юбки, а когда вынырнула из ее кокона, завизжала так, что перекрыла, пожалуй, самый противный вопль соседского петуха.

В паре метров передо мной стоял мужчина. Мужчина был крупный, с прекрасным накаченным телом, а вот черты его лица были очень похожи на мои. Но не это было самое странное. На нем была моя одежда! Белая футболка и летящая юбка с васильками. Юбку я шила сама, а васильки на ней вышивала бабушка, поэтому второй такой юбки на свете быть не могло. Одежда сидела на нем как влитая. У меня задергался глаз.

– Здравствуй, человек, – заговорил васильковый мужчина самым приятным из всех слышанных мною голосов, он отсекал тебя от всего мира, он звучал для тебя, любил тебя и говорил: мой обладатель желает тебе только самого хорошего. Я кивнула головой, мне казалось, что после петушиного визга я ни слова не смогу сказать.

– Здравствуй, человек, – повторил волшебный голос. – Как ты себя чувствуешь? У тебя все хорошо? Ты здоров? Счастлив? Сыт?

Я медленно кивнула два раза, не понимая, чего от меня хотят, но не чувствуя никакой опасности.

– Я рад, что ты сыт и счастлив, – ласково сказал мужчина в моей юбке. – Позволь спросить тебя.

Я снова кивнула и попыталась прокашляться, сколько можно кивать-то.

– Мне нужен мёд. Самый лучший мёд. Васильковый. Много мёда.

– Кхм, кхм. Мёд? Мёд? – вопрос был настолько необычный для пришельца с моими чертами и в моей одежде, что я пыталась сообразить: шутит или всерьёз? Не нефть, не золото? Не руда там какая-нибудь редкая? Не тело моё, в конце концов? А то ведь было в кино – ррраз и в твоем теле инопланетный мозг.

То есть, способность шевелить извилинами понемножку возвращалась.

Васильковый терпеливо ждал. Глаза его, в отличие от моих, серо-зеленых, были ярко голубые и будто золотистым подсвечены. Ну что ж, мёд так мёд. Коли не шутишь.

– А сколько вам надо?

– Если это не составит трудности для тебя, 100 килограмм на один месяц. Я могу платить золотыми монетами, если это не составит трудности для тебя. Всё хорошо?

Так-так-так… А что? А вдруг не шутит? Пару пасек в округе я знаю. Золотые монеты. Интерееесно…

– Хорошо. До завтра подождать можете? И куда мёд наливать?

– Да, завтра подождать можем. Я дам пять баллонов по 20 килограмм, это удобно. Вот монеты, это достаточно? Нужно ещё?

Он протянул мне пять сверкающих на солнце монет. Они были размером с мою ладонь, абсолютно гладкие с двух сторон, толщиной с полсантиметра каждая. Мамадарагая! Это же состояние!

За его спиной из воздуха возникли легкие прозрачные баллоны с ручкой и крышкой. Поверхность баллонов, как будто сделанных из жидкого стекла, украшали вышитые нитками васильки. Как на моей юбке.

– Хорошо, – сказала я, – Завтра утром здесь же. Будет вам мёд. Самый лучший. Самый вкусный. Васильковый. Готовьте еще десять монет.

Пришелец кивнул и ласково, с благодарностью посмотрел на меня.

– Спасибо, человек. Ты очень добрый. Здоровья тебе и благополучия. Я жду тебя здесь. Завтра.

Я схватила баллоны и побежала в сторону посёлка, на ходу придумывая легенду про васильковый мёд.

Главное теперь – не проснуться.