Санака Хиираги

Фотоателье господина Хирасаки

От автора

Закладка:

Санака Хиираги

柊サナカ

Sanaka Hiiragi

人生写真館の奇跡

Jinsei Shashinkan No Kiseki

The Memory Photographers

Original Japanese edition published by Takarajimasha, Inc.

Russian language edition arranged with Takarajimasha, Inc, through Emily Books Agency Ltd. and Casanovas & Lynch Literary Agency S.L.

Описанные в книге события являются художественным вымыслом.

Все совпадения имен и фамилий случайны и не имеют ничего общего с какими-либо реальными людьми или организациями.

Глава первая

Бабушка и снимок с автобусом

Стрелки и маятник старых настенных часов застыли неподвижно. Хирасака весь обратился в слух. В здании фотоателье стояла оглушительная тишина – та самая, от которой звенит в ушах. Кожаные туфли мягко пружинили по видавшему виды красному ковру.

Хирасака легонько коснулся пальцами лепестков горечавки, стоявшей в маленькой вазочке на приемной стойке. Немного поправил угол наклона стебля.

Двустворчатая дверь, которая вела во внутреннее помещение, была распахнута, так что ателье просматривалось сразу с порога. В рассеянном свете белел бумажный задник, на фоне которого стояло роскошное кресло с одним подлокотником. На специальной подставке была установлена большая фотокамера с фокусировочным мехом. И подставка, и сама камера были деревянными, массивными – такую конструкцию и двумя руками не обхватишь. Посетители, бывало, удивлялись: «Ничего себе фотоаппарат! Целый ящик». А те, кто разбирался в фотографии, восхищенно говорили: «О, пластиночная камера Ланкастера! Винтажная!» – и после этого обычно приходилось выслушивать экскурс в историю фотосъемки.

Снаружи по оконному стеклу пробежала тень. Послышался голос:

– Доставка! Доставка, Хирасака-сан.

Тук-тук, тук-тук-тук. В дверь весело забарабанили. «Каждый раз он проделывает одно и то же, и каждый раз – такая искренняя радость… удивительный человек», – подумал Хирасака, открывая дверь.

За дверью стоял молодой парень в форме курьера. Кепка его была повернута козырьком назад, тележку с гигантской коробкой он подогнал к самой двери. Оценив размер посылки, Хирасака мысленно присвистнул: «Ничего себе» и печально улыбнулся.

На груди форменной курьерской куртки была вышита эмблема – белая кошка. На именном бейджике значилась фамилия – Яма. Стрижка под ноль, как у буддийского монаха, отлично гармонировала с загорелой кожей шеи и лица.

– Наша сегодняшняя клиентка – молодая женщина в самом расцвете сил, – сказал парень, помахивая папкой.

– Врать нехорошо, – все с той же печальной улыбкой сказал Хирасака и расписался в квитанции о доставке.

– Хирасака-сан, вы один эту коробку даже с места не сдвинете. Давайте я помогу. Давненько я таких огромных посылок не видел. Тут фотографии за последние лет сто, не иначе.

Они вдвоем, кряхтя и пыхтя, затащили коробку в фотоателье и водрузили на стойку администратора. Когда с этим было покончено, Хирасака непроизвольно вздохнул.

– Хирасака-сан, – ухмыльнулся Яма, – вы не передумали еще? Не пора ли вам с этой работы уходить?

– Да, наверное, пора уже, но я все-таки еще немного поработаю.

– За это мы вас и любим, Хирасака-сан, – сказал Яма и перевернул свою кепку козырьком вперед. – Ладно. У меня следующий заказ на очереди. Каждый день завал на работе, ужас какой-то. Да и у вас тоже. Главное, до смерти не заработаться.

– До смерти? Думаю, насчет этого можно не беспокоиться.

Яма махнул на прощание рукой, сунул файловую папку под мышку и отправился дальше, толкая перед собой тележку.

Хирасака начал наводить порядок перед приходом следующей посетительницы по имени Яги Хацуэ.

«Пожалуйста, пусть проводы будут хорошими, пусть фотография выйдет удачной и понравится клиентке.

А еще…

Пусть поскорее наступит день, когда я встречу того, кого ищу», – помолился про себя Хирасака.

* * *

– Хацуэ-сан, Хацуэ-сан, – донесся до нее мужской голос.

Кто-то тихо звал ее по имени. Хацуэ проснулась и открыла глаза.

Где это она, интересно?

Вроде лежит на диване. Потолок над головой незнакомый. В лицо участливо заглядывает какой-то мужчина.

В последние дни резко потеплело, может, она перегрелась и упала в обморок? Хацуэ рылась в памяти, пытаясь восстановить события последних часов. Но в голове был туман, ничего конкретного не вспоминалось.

«Так. Меня зовут Хацуэ. Мне девяносто два года. Родилась в Токио, район Тосима-ку… Ладно! Пока еще не Альцгеймер, кажется…» Она с беспокойством посмотрела на незнакомца. Он назвал ее по имени, получается, они знакомы? Ну или по крайней мере он с ней знаком, но она-то его не знает… Хотя, если она упала в обморок, он мог просто увидеть имя в ее вещах. Пытаясь вспомнить, что же произошло, она приподнялась на локте, медленно распрямила спину, спустила ноги на пол и села, положив руки на колени. Если предположить, что она упала, то все не так плохо. Руки-ноги двигаются, самочувствие нормальное.

Но кто же этот мужчина? До сих пор, когда кто-нибудь неожиданно окликал ее на улице, она довольно быстро вспоминала, кто это и откуда она его знает. «А, так это вы, уважаемый Такой-то?» – на всякий случай спрашивала она и видела, что человеку приятно, что она его помнит. Но с возрастом голова становится дырявой, ужас как не хочется, чтобы это с ней произошло.

– Добро пожаловать. Я вас ждал, – сказал мужчина.

Она сделала характерный жест, коснувшись пальцем кончика собственного носа, как бы говоря: «Меня?»

Он кивнул.

– Хацуэ-сан – это ведь вы.

– Ну я, но… – Она вопросительно посмотрела на него снизу вверх.

На нем была серого цвета рубашка со стоячим воротничком. Волосы тщательно причесаны. Такой тихий, серьезный – может быть, пастор или другой священник? Загадочно. По крайней мере, он производил приятное впечатление. Лицо – не то чтобы красивое, но и некрасивым не назовешь. Вроде напоминает кого-то, а вроде и нет. Неуловимая какая-то внешность.

– Я бессменно работаю в этом фотоателье уже много лет. Моя фамилия Хирасака, – представился мужчина.

Так, а где ее любимая палочка? Наверное, осталась там, где она потеряла сознание. Мужчина увидел, что Хацуэ озирается по сторонам, и решил объяснить ей подробнее, что это за место:

– Чуть дальше по левую руку – фотостудия. Но при желании фотосессию можно провести и во внутреннем саду. Справа – приемная администратора, а за ней комната для проявки и печати фотографий. Я вам сейчас все покажу.

У Хацуэ,

Закладка:

В каком смысле – он ее ждал?

Что ему надо от нее, этому человеку из фотоателье?

И вообще, как она здесь оказалась?

Хацуэ ничего не помнила.

– Пройдемте, пожалуйста. – Хирасака сде-лал приглашающий жест.

Сейчас, сейчас она его обо всем спросит, но сначала надо попробовать встать. Она с опаской поднялась с дивана. Как же давно она не ходила без палочки. Опершись о подлокотник, перенесла вес на руку, оттолкнулась и сделала несколько шажков. Удивительно – ступать было легко, суставы и поясница не болели. Хацуэ медленно двинулась в сторону Хирасаки. Тот заботливо подставил ей руку.

Вместе они пошли в приемную, которая имела самый умиротворяющий вид. Обитое кожей кресло блестело – оно было далеко не новым, но видно, что за ним хорошо ухаживали. Старый деревянный стол тоже выглядел очень мило. Не было ощущения деланой ностальгии «за большие деньги», но чувствовались любовь и бережное отношение к вещам. «Приятный, но не совсем обычный вкус для такого молодого человека», – подумала Хацуэ.

Во внутреннем саду, который виднелся за окном, неярко горел поросший мхом каменный фонарь исидоро, росли плакучая сакура и ухоженные островки бузульника – идеальный фон для фотосессии в кимоно.

В углу приемной была этажерка, на которой стояли электрический чайник, сифонная кофеварка, кофейные чашки, чайная утварь и тому подобное. И на всем этом ни пылинки! «Наверное, здесь любят уборку», – мимоходом подумала Хацуэ-сан, потому что больше всего ее сейчас интересовала большая картонная коробка, высившаяся на столе.

– Я заварю чай. – Стоя у этажерки, Хирасака повернулся к Хацуэ спиной, тут же нашел среди утвари заварочный чайник и занялся чаем.

Хацуэ заговорила, обращаясь прямо к его спине:

– Э-э, простите.

Хирасака обернулся на звук ее голоса.

– Простите, что я такие странные вещи спрашиваю…

– Да? – Хирасака ждал вопроса.

– Я, что ли, как бы это сказать… Я умерла?

Глаза Хирасаки едва заметно расширились. После небольшой паузы он ответил:

– Буквально только что. Вообще-то именно с этого и должны начинаться мои объяснения, но иногда – очень редко – встречаются люди, которые догадываются об этом сами, без моей помощи. – Это было сказано совершенно обычным голосом, как что-то само собой разумеющееся.

Хацуэ испытала странное чувство – одновременно облегчение, растерянность и удовольствие от полученной похвалы.

Чай был не крепкий и не слабый – ровно такой, как нужно.

Она-то думала, что, когда умрет, будет как-то яснее, что вот, она умерла. Ну, скажем, она будет накрыта тряпкой, как привидение, или тело станет полностью прозрачным. А так что – даже ноги на месте! Вот она сидит с чашкой в руках и пьет чай – и ни на ощупь, ни на вкус это ничем от жизни не отличается.

Хирасака сидел напротив и пристально на нее смотрел.

Хацуэ размышляла вслух:

– Я вообще-то думала, что на том свете меня встретят мама и папа, ну или муж – близкие люди.

Ну да, а вместо этого ее встретил какой-то Хирасака, которого она никогда в жизни не видела. И в этот момент, видимо решив, что она достаточно успокоилась, чтобы воспринимать новую информацию, этот самый Хирасака сказал:

– На самом деле вы еще не на том свете. Тут что-то вроде перевалочного пункта.

Хацуэ помолчала, осмысливая сказанное. Потом спросила:

– А вы, Хирасака-сан, не связаны как-нибудь с Ёмоцу-хирасакой из священной книги «Записи о деяниях древности»? Слышали о таком? Это проход, по которому бог творения Идзанаги сбежал из Страны мертвых.

Хирасака удивился, услышав этот вопрос. Среди клиентов фотоателье ему еще не попадались люди, знакомые с мифом о дороге в страну Ёми, которая проходит по пологому склону Ёмоцу-хирасака и соединяет мир живых и мир мертвых.

– Какая поразительная осведомленность!

Сколько себя помнит, Хацуэ любила читать и была жадной до знаний. Ей было приятно блеснуть эрудицией. Что-то все-таки еще сохранилось в памяти, не такая уж дырявая у нее голова!

– Ну что ж, перейдем прямо к делу. В каком-то смысле связь есть – вы сейчас находитесь на границе между жизнью и смертью.

– А вы меня здесь встретили, Хирасака-сан.

– Да, но это только промежуточная точка.

– То есть – здесь еще не тот свет?

– Не тот.

– Хирасака-сан, так может быть, вы Эмма, или как там его называют буддисты, Йама? Ну, знаете, властитель ада и судья мертвых? Или вы – посланец богов? Бодхисатва? А может…

Он ничего не отвечал – только сидел и тихо улыбался, а Хацуэ не могла остановиться и продолжала как бы ненароком (но на самом деле намеренно) подтрунивать над ним.

Она же видела, как он пьет чай. Так умеют пить чай только люди.

– Я всего лишь проводник. Все по-разному реагируют на сообщение о том, что они умерли: кто-то плачет, кто-то кричит и с кулаками набрасывается. Я стараюсь по возможности избегать шоковых ситуаций, поэтому фотоателье сделано таким образом, чтобы сохранялась комфортная связь с реальностью.

Хацуэ обвела взглядом помещение. Ну да, фотоателье и есть, самое обычное. Трудно заподозрить что-то другое. А вот окажись она сразу перед Великим Эммой, судьей мертвых, – наверное, и слова из себя не смогла бы выдавить от страха.

– Поэтому, Хацуэ-сан, – продолжал Хирасака, – на вас ваша привычная одежда и выглядите вы так, как привыкли себя видеть.

– Хорошо, что хоть коленки не болят, – заметила Хацуэ и покачала правой ногой.

Хирасака согласно кивнул, мол, и правда хорошо.

– С точки зрения физических ощущений, здесь все почти так, как было у вас в жизни, – например, если будете долго бегать, то вспотеете и начнете задыхаться.

Хацуэ несколько раз на пробу сжала и разжала кулак. Понятно, ощущения такие же, как когда она была жива. Даже не верится, что все это иллюзия и на самом деле ее нет.

– А куда я дальше попаду? На тот свет? – Если уж ей предстоит путешествие, хотелось бы его спланировать, понимать перспективы. А то неспокойно как-то.

– Да, на тот свет. Кстати, я хотел бы попросить вас, перед тем как туда отправиться, кое-что тут сделать.

– Да? И что же, интересно?

Хирасака запустил руку в большую коробку на столе, немного пошарил там и начал выкладывать на стол перед Хацуэ пачки каких-то бумаг. Каждая пачка была перехвачена белой бумажной полоской. Толщина у пачек была такая, что одной рукой и не удержишь. Сколько их там? Они все продолжали одна за другой появляться на столе.

– Что это? – удивленно спросила Хацуэ. – Хирасака-сан, у вас тут, случайно, очков нет?

Закладка:

– Должны и без них видеть. Вы попробуйте чуть-чуть глаза напрячь, – сказал Хирасака.

Пока он это говорил, Хацуэ посмотрела на одно из размытых пятен прямо перед собой, и вдруг картинка прояснилась – она с неожиданной легкостью увидела в фокусе то, что лежало на столе. Она уже и не помнила, когда в последний раз так четко видела без очков.

– О-о-о! – воскликнула она, разглядев, что лежало перед ней.

Это были фотографии. Огромное количество фотографий. Кто же это все фотографировал?

Площадь рядом с домом, где она жила ребенком, ее молодые родители, гора самых разных фотографий. Примерно на один размер больше, чем стандартные снимки. Производит впечатление!

– На этих фотографиях запечатлены моменты вашей жизни, Хацуэ-сан. По одной фотографии на каждый день. По триста шестьдесят пять фотографий на каждый год из прожитых вами девяноста двух лет. Поэтому снимков так много…

Хацуэ одну за другой рассматривала фотографии. И в ней оживали воспоминания обо всем том, что она успела позабыть за свою долгую жизнь. Как прилетали белоглазки на дерево хурмы, которое росло у ворот родительского дома. Как чернела широкая щель в деревянном ящике, куда молочник каждое утро ставил им бутылку с молоком. Как солнце рисовало красивые узоры на полу прихожей, когда его лучи падали через решетчатую входную дверь.

– Времени предостаточно. Пожалуйста, не торопитесь. Смотрите, сколько вам угодно… Я вас попрошу выбрать девяносто две фотографии – по одной на каждый прожитый вами год. Выбирайте на свой вкус – те, что вам самой больше всего нравятся.

– Выбрать фотографии?

Все это было странно.

Хирасака приоткрыл дверь, за ней по правую руку виднелся верстак, а на верстаке стояла деревянная заготовка, остов какой-то непонятной конструкции. Ее центральная часть была похожа на тарелку, на которую при желании можно было что-то положить. Тарелку поддерживали четыре опоры, которые крепились к массивной, основательной подставке. Рядом с заготовкой на верстаке лежали бамбуковые рейки, нечто похожее на вертушку и другие детали. Все составные части еще даже не были покрашены – конструкция, очевидно, находилась в процессе изготовления.

– Хацуэ-сан, я прошу вас выбрать фотографии для вращающегося фонаря сомато.

Она на мгновение застыла.

– Вы сейчас про фонарь-карусель говорите? Который видят перед смертью, «и вся жизнь проносится перед глазами»? Это он?

– Да, именно.

– Погодите, то есть все сами выбирают, что увидеть перед смертью?

Хирасака взял со стола одну из частей деревянной конструкции.

– Да, все выбирают фотографии на свой вкус.

– Кто бы мог подумать! – изумленно сказала Хацуэ.

– Полагаю, у вас получится очень впечатляющий фонарь, шутка ли – больше девяноста фотографий, вся жизнь от нуля до девяноста двух. Жду с нетерпением, чтобы взглянуть на результат!

Хацуэ была уверена, что вращающийся фонарь сомато – это всего лишь фигура речи. Просто так было принято описывать момент смерти, вот и все. Ей и в голову не могло прийти, что это реальный фонарь, который к тому же придется делать самой.

– А те, кто чуть не умер, но остался в живых, – они ведь тоже про этот фонарь рассказывают.

– Да, но статистически такое случается крайне редко, почти что никогда. К тому же все вернувшиеся в мир живых забывают о том, что они здесь были и что сами выбирали фотографии. Их память сохраняет только смутный образ фонаря-карусели. Загляните, пожалуйста, в эту комнату. – С этими словами Хирасака вышел из приемной, чтобы открыть дверь в комнату, которая находилась напротив.

В центре абсолютно белой комнаты стоял уютного вида диванчик. Он тоже был белым, в точности как пол и стены этой квадратной комнаты, которая сама по себе казалась произведением современного искусства. Хацуэ заметила в правой стене дверь – должно быть, она вела наружу.

– В этой комнате пройдет заключительная часть вашего пребывания здесь, здесь мы зажжем ваш фонарь воспоминаний.

Они вернулись в приемную. Хирасака заварил чай, разлил по чашкам.

Он сделал первый глоток, и Хацуэ тоже поднесла свою чашку к губам.

Она пила и думала о том, что чай – ровно той температуры, которой должен быть.

«Наверное, – размышляла она, – смерть означает утрату способности осознавать такие вещи. Забывание всего, что я когда-либо знала. Медленное исчезновение сознания».

– Ваш переход в иной мир еще не значит, что все, что делает вас вами, Хацуэ-сан, полностью исчезает. Наши души – обитель воспоминаний, накопленных поколениями предков.

Хирасака задумался и умолк.

– Например, – снова заговорил он, – бывает так, что вы видите кого-то в первый раз и все же уверены, что встречали этого человека раньше. Или какое-то место кажется знакомым, хотя вы никогда там не были. Я думаю, что вы испытывали что-то похожее, так?

– О да, – ответила Хацуэ. – Мне даже это ваше ателье кажется странно знакомым.

Хирасака улыбнулся.

– В таком случае это может быть одним из накопленных воспоминаний вашей души. Но давайте предположим, что у кого-то есть неудовлетворенность, застарелые обиды, сожаления – иными словами, какая-то сильная эмоциональная связь с миром живых. С таким грузом нельзя перейти на ту сторону – душа оказывается в ловушке, запертой в одном месте.

Хацуэ кивнула.

– То есть, Хирасака-сан, вы хотите сказать… что я выберу определенное количество фотографий – точнее, девяносто две, в соответствии с возрастом, – и помогу вам сделать фонарь-карусель, а потом он прокрутит эти фотографии у меня перед глазами и я с миром отойду в загробную жизнь?

Вот как, значит, ей и здесь придется поработать. Надо же, даже после смерти отдохнуть не дадут!

– Да. Дело в том, что, когда люди оказываются здесь, их статус, богатство, слава – все это становится неважным. Все, что им остается, – это их воспоминания.

Хацуэ смотрела на высившуюся перед ней огромную гору фотографий. Сколько времени понадобится, чтобы перебрать все эти снимки?

– Удивительно, что мы будем делать фонарь вручную, в наш-то век компьютеров и смартфонов!

Хацуэ казалось странным, что для перехода в смерть ей предлагают выбирать не предметы и даже не видео, а фотографии.

Хирасака вытащил из стопки один снимок.

– Давайте посмотрим, как у вас пойдет, к примеру, с этим кадром. Вы помните это место?

На фотографии, которую он ей протянул, была видна дорога, бегущая по склону холма.

Хацуэ ахнула. Воспоминание было таким ярким!

По обеим сторонам дороги, которая пересекала кадр посередине, насколько хватало глаз тянулись рисовые поля. Под дуновением ветра рисовые посевы ходили как волны в огромном море.

Сбегая вниз по склону, она чувствовала, как течет по вискам пот… Порывы сухого ветра. Солоноватый вкус на губах. Одинокая цапля, белевшая впереди, вздрогнув, взлетела. Она

Закладка:

Да, Хацуэ вспомнила. В то лето она была так молода, а само лето было таким длинным, что казалось, конца ему не будет. Ее тело было напоено энергией. Она могла бежать вниз по этому холму бесконечно.

– Значит, ваши фотографии возвращают воспоминания?

Зачем она спрашивает? И так все понятно! Это та самая дорога, что вела через рисовые поля в соседний городок. Как же она любила это место!

В тот миг, когда она взяла фотографию в руки, на нее нахлынула волна воспоминаний, обрушился девятый вал чувств.

– Скажите, вы помнили это место до того, как увидели фото?

– Не помнила. Я совершенно забыла о его существовании. Его ведь уже нет: сейчас там обычный жилой квартал – бетон, асфальт.

Хирасака взял фотографию и внимательно ее рассмотрел.

– Очень красиво, – сказал он.

– Да, было красиво. Теперь уже нет.

Хирасака молча вернул ей снимок.

– Когда вы смотрите на эту фотографию, вы не чувствуете, будто что-то утраченное возвращается к вам? Вместе с воспоминаниями о том времени, когда она была сделана…

Хацуэ снова посмотрела на фотографию. При ближайшем рассмотрении было видно, что изображение зернистое. Она могла даже разглядеть отдельные цветные зернышки. В действительности фотография была огромным скоплением крошечных точек, и все же в прямоугольной рамке кадра, казалось, было заключено все самое важное, что содержал в себе запечатленный момент: звуки, ветер, чувства, настроение. Каким образом все это прорастало из маленьких цветных зернышек? Уму непостижимо.

– Фотографии обладают некой силой, вы не находите? – тихо спросил Хирасака.

Хацуэ продолжала вглядываться в фотографию. Она не была художественной – самое обычное фото проселочной дороги. Но теперь, когда изображенный на ней пейзаж исчез навсегда, фотография стала единственным пространством, где он еще продолжал существовать.

Эта ничем не примечательная фотография вдруг показалась Хацуэ невероятно ценной.

Хирасака ободряюще взглянул на нее, и Хацуэ принялась за дело.

Склонившись над столом, она одну за другой брала фотографии из большой кучи и раскладывала по стопочкам. Но из-за того, что она подолгу рассматривала каждую фотографию, дело двигалось медленно.

Внимательно вглядываясь в фотографии, она убеждалась в том, что и правда очень многое забыла. Насчет некоторых вещей она знала, что забыла их, но сейчас обнаруживала, что забыла и о том, что забыла…

Хотя, если вдуматься, именно так и устроено забвение. Пока она не видела фотографий, она не помнила о существовании запечатленных на них объектов и событий, но при взгляде на изображения память мгновенно возвращалась к ней.

Видимо, не желая быть помехой, Хирасака отошел, предупредив, что она в любой момент может к нему обратиться, если ей что-то понадобится.

Он оставил дверь открытой и продолжил собирать вращающийся фонарь, временами участливо посматривая на Хацуэ.

Вероятно, из-за большого количества фотографий, которые должны были на нем уместиться, у фонаря была довольно сложная конструкция, и одному человеку было трудно управляться с ним.

«Да, – подумала она, – девяносто две фотографии на фонаре-карусели – это, безусловно, будет впечатляющее зрелище».

Просматривать фотографии было довольно утомительно. Хацуэ взглянула на картонную коробку, в которой оставалось еще немало нераспакованных пачек. Неужели ей придется все их просмотреть?

Когда она добралась до седьмого года своей жизни, вернулся Хирасака.

– Это то, что вы отобрали для фонаря? – спросил он, взглянув на стопку отложенных фотографий.

– Я подумала, что сначала просто отложу все, что мне нравятся, а потом выберу из них только девяносто две. Но вообще-то я немного обалдела от такого количества.

– Вы можете сделать перерыв в любое время. Пожалуйста, не стесняйтесь. Может, физически вы и не устаете, но психологическую усталость никто не отменял.

Хирасака спросил, может ли он посмотреть отобранные фотографии.

– Конечно, пожалуйста, – ответила она, немного смущаясь, как если бы речь шла о фото-графиях, которые она сделала сама.

– Это ваши родители? Какие добрые и при-ятные лица.

Отец Хацуэ был в жилете, мать – молодая женщина в фартуке каппоги поверх кимоно – стояла рядом с ним. В правой руке она держала зонтик – не традиционный японский, а западного образца. Видимо, в тот день по прогнозу был дождь. В другой руке у нее была корзина. «Точно! – вспомнила Хацуэ. – В те времена люди всегда брали с собой такие бамбуковые корзины, когда шли за покупками».

– А это, должно быть, соседские дети, ваши друзья?

На переднем плане улыбалась соседская девочка, маленькая Мии-тян, радостно демонстрируя дырки на месте молочных зубов. За ней виднелись коротко остриженные головы братьев Тагава. Братьев было трое. Края их коротких штанишек истрепались, кое-где на одежде стояли заплаты. Вероятно, братья донашивали одежду за кем-то. В те дни было принято чинить вещи по мере того, как они старели и приходили в негодность. Это касалось и одежды.

– Верно. В детстве я бегала быстрее всех соседских детей. Плавала хорошо и дралась тоже. Поэтому взрослые называли меня сорванцом и часто ругали, мол, никто не захочет такую в жены брать. Не помню, чтобы я была грязнулей, но вы только посмотрите на нас – мы все такие грязные! И одежда, и волосы. Ужас!

Хирасака рассмеялся.

Хацуэ обвела взглядом разложенные на столе фотографии.

– Знаете, я действительно очень многое забыла. Мне-то казалось, я прекрасно все помню, а тут выясняется, что позабыла все напрочь. Даже не верится, но больше всего времени мне понадобилось, чтобы вспомнить лица родителей, – дольше всего на их фотографию смотрела.

Хацуэ совсем не помнила свою любимую книжку с картинками, не говоря уже о симпатичной жестяной коробочке из-под печенья, которой когда-то очень дорожила. Но раз она не помнила, всего этого как бы не существовало.

– Это в порядке вещей. Жизнь – путь, двигаясь по которому вперед, мы оставляем часть воспоминаний позади.

Чуть позже Хирасака принес на подносе чашку с зеленым чаем и тихонько поставил перед Хацуэ. Рядом с чашкой, над которой поднимался пар, лежал на блюдце традиционный японский десерт. Это была бобовая пастила ёкан – ее любимая плитка, как и полагается, разрезанная на небольшие прямоугольные кусочки.

Поначалу идея с выбором фотографий не понравилась Хацуэ. Но сейчас, по мере того как к ней возвращались воспоминания, их объединение в фонаре-карусели уже казалось приятным занятием.

Она сделала глоток свежезаваренного зеленого чая, затем откусила кусочек ёкана.

– Спасибо. Я очень любила эту пастилу!

– Я рад, что ёкан пришелся вам по

Закладка:

– А это нормально, что я трачу столько времени на то, чтобы выбрать фотографии?

– Да, разумеется. Пожалуйста, не беспокойтесь о времени, и обо мне тоже не надо беспокоиться. Мне нравится наблюдать, как люди вспоминают свое прошлое, вот как вы сейчас, – ответил Хирасака и пригубил чай.

Взглянув на его профиль, Хацуэ подумала, что хотела бы кое о чем его спросить. И даже не кое о чем, а кое о ком – а именно о нем самом.

– Хирасака-сан, вы управляете этим заведением, но ведь вы… вы же человек, да? Извините, может, я не очень вежливо выражаюсь…

Хирасака взял чашку обеими руками и едва заметно улыбнулся.

– Да уж, я точно не бог и тому подобное. Я, конечно, уже давно тут работаю, но когда-то и я был человеком и жил в мире живых, как и вы.

«Вот как». Хацуэ задумалась. Интересно, какой была его прошлая жизнь?

Характерная для него сдержанность во всем, и особенно в том, что касалось проявления чувств, в ее представлении не вязалась с образом обычного офисного служащего.

– Можно я угадаю? Вы работали в картинной галерее или, может быть, в музее? Или в фотостудии, как сейчас?

– Нет…

– Неужели вы были служащим? А где вы жили? Судя по тому, как вы говорите, вы из Токио или из его окрестностей.

– Мм… – только и сказал Хирасака. Он все так же улыбался, но в воздухе чувствовалось напряжение. Наверное, лучше не спрашивать его о прошлой жизни. Надо что-то делать с дурной привычкой совать нос в чужие дела, которая появилась у нее с возрастом.

Чтобы прервать неловкое молчание, Хацуэ решила сменить тему.

– Да, кстати, вот эти фотографии…

Она сделала неловкое движение, и фотографии, стопкой лежавшие на краю стола, упали на пол, рассыпавшись по ковру разноцветным веером.

– Ой!

Прежде чем Хацуэ успела опомниться, Хирасака собрал фотографии с пола и положил их обратно. На вершине стопки оказалась фотография старого токийского автобуса. Хацуэ пробормотала себе под нос: «О! Старый добрый автобус. Как давно это было…»

На столе нашлось еще несколько снимков этого автобуса. Должно быть, Хирасака заметил их раньше – он быстро переложил эти фотографии в одну стопку и сказал:

– Я вижу, вам нравятся автобусы. Вы работали в транспортной компании или что-то в этом роде?

– Нет. На самом деле моя работа никак не была связана с автобусами!

– Понятно, – сказал Хирасака. – Просто на всех этих фотографиях есть автобус, вот я и подумал, что, может быть, это какая-то подсказка, намек на вашу профессию.

Хацуэ вздохнула и погрузилась в размышления.

– Ну… вообще-то, про этот автобус одно можно сказать точно: он сыграл важную роль в моей жизни. И в каком-то смысле в определенный период я в нем работала. – С этими словами она взяла одну из фотографий. – О! Я помню этот кадр.

Среди фотографий автобуса была одна, которую она хотела рассмотреть подробнее всех остальных.

Но именно эта фотография казалась размытой, и было трудно разглядеть, что на ней изображено.

Она пристально вглядывалась в снимок, и ей казалось, что она вот-вот различит важные подробности, но, кроме одного фрагмента в нижней части фотографии, на котором были четко видны ноги довольно большого количества людей, все на этом фото было поблекшим, будто выцветшим.

– Хирасака-сан, я очень хочу рассмотреть этот снимок, но с ним что-то не так. Все будто выцвело, поглядите сами, какое тут пятно.

– Да, так бывает. И в некоторых случаях такие фотографии можно восстановить или поправить. Но, боюсь, этот снимок уже не подлежит реставрации. Знаете, чем большей эмоциональной ценностью обладают для нас фотографии, тем больше шансов, что мы будем часто их доставать, смотреть на них, показывать другим, а не хранить в безопасном месте. В результате изображение может стереться, бумага порваться. Так же и с воспоминаниями. Если это важное воспоминание, и вы снова и снова возвращаетесь к нему, со временем вы фактически теряете способность вспоминать детали.

– Вот как… – разочарованно протянула Хацуэ. Ей вдруг очень захотелось, чтобы изображенная на том снимке сцена ожила в воспоминаниях.

Продолжая глядеть на фотографию, Хацуэ сказала вполголоса:

– Это был очень важный для меня день, этот автобус… Мне было тогда около двадцати трех. Значит, это был…

– 1949 год, – быстро сосчитал Хирасака.

– А, спасибо, – с улыбкой сказала Хацуэ. – Я даже точную дату вспомнила… это было четвертого июля.

Она снова ненадолго задумалась.

– 1949-й… Вообще-то это очень давно, да? Если вдуматься, то мне и правда уже пора было… на покой…

Хирасака записал дату, которую упомянула Хацуэ.

– Не волнуйтесь, Хацуэ-сан. Даже если фотография стерлась и выцвела, мы можем ее восстановить.

– Восстановить? Как? У вас есть здесь негативы?

– Нет, негативов нет, – сказал Хирасака.

– Тогда как?

Хирасака положил выцветшую фотографию на ладонь, стараясь не касаться пальцами ее поверхности.

– Если вернуться в точное время и место, где был сделан снимок, и сфотографировать то же самое еще раз, – сказал он.

– Но как, разве?..

– Да. Мы можем вернуться в прошлое – правда, только на один день – и переснять кадр. Нужно выбрать для этого фотоаппарат, который вам понравится.

Хирасака встал и направился к комнате по соседству с белой.

– Здесь у нас хранятся фотоаппараты. Взгляните. – Он открыл дверь.

Хацуэ заглянула внутрь и ахнула. От двери вглубь уходили ряды стеллажей, плотно заставленных разнокалиберными фотоаппаратами. Два-четыре-шесть… Она посчитала, что в каждом стеллаже по десять полок. До верхних можно было дотянуться только с лестницы-стремянки. Сколько же здесь фотоаппаратов?

Зрелище это настолько поразило ее, что на несколько мгновений она застыла как вкопанная.

– Заходите, пожалуйста.

Хацуэ пошла вдоль стеллажей, внимательно все рассматривая. На нижних полках стояли старинные, но будто бы виденные ею прежде фотоаппараты: большие деревянные ящики с поблескивающей латунной трубкой – видимо, линзой – посередине. Чуть выше полки были заставлены классическими моделями, у некоторых была не одна, а две линзы. Она перевела взгляд на полки под самым потолком, и у нее чуть не закружилась голова.

Когда-то она прочитала, что перед смертью слоны тайком покидают стадо и уходят в место, которое можно назвать кладбищем слонов – там находятся останки уже умерших животных из того же стада. И вот там слоны ждут своей смерти.

Помещение, в котором она оказалась, было похоже на такое место – только для фотокамер: гигантский могильник, где без счету покоились эти технические устройства. Их количество поистине ошеломляло. Хацуэ заметила ступеньки, ведущие на подземный уровень, где находилась еще одна комната для хранения фотоаппаратов.

– Здесь есть фотоаппараты, так сказать, всех времен и народов, от первых

Закладка:

– Чувствую себя как в музее…

– Вы даже не представляете, насколько придирчивыми оказываются некоторые люди, когда речь заходит о том, какой камерой снимать. Они начинают расспрашивать меня то об одной модели, то о другой. Или им вдруг приходит в голову какая-нибудь необычная комплектация, и они ни за что не соглашаются ни на какой другой объектив – ведь это же будет их последний кадр… – сказал Хирасака с грустной улыбкой.

– Но у меня прямо глаза разбегаются. Я, правда, ничего не понимаю в фотоаппаратах.

Она взяла какой-то фотоаппарат из стоявших рядом на полке, но это оказалась профессиональная цифровая камера, и Хацуэ даже не поняла, как ее включать. К тому же, хоть аппарат и был компактным и легким на вид, он довольно прилично весил и держать его надо было как-то по-особенному. Хацуэ, запутавшись в кнопках, случайно задела одну из них, и камера начала издавать странные щелкающие звуки. Пришлось Хирасаке спасать перепуганную посетительницу – он забрал у нее фотоаппарат и поставил обратно на полку.

– Вообще-то я всего лишь ваш проводник, поэтому не имею права фотографировать. Сделать снимок должны именно вы. Но все будет хорошо, не волнуйтесь. Скажите мне примерно, какой фотоаппарат вас устроил бы, и мы вместе выберем что-нибудь подходящее.

Хацуэ немного успокоилась.

– Мы можем отправиться в прошлое, – продолжал Хирасака, – но только в тот день и в то место, где была сделана фотография, которую мы воссоздаем. Должен предупредить, что, так как мы с вами уже умерли, для окружающих мы будем не видны. И разумеется, не слышны. Две бесплотных души, которые могут передвигаться, наблюдать, фотографировать, – и больше ничего. Вот что мы такое.

– То есть мы просто… поприсутствуем? Я не смогу ни с родителями пообщаться, вообще ни с кем? Это очень грустно.

Хацуэ еще раз посмотрела на цифровую камеру, которая теперь стояла на полке.

– Все-таки эти современные фотоаппараты меня немного пугают – столько кнопок, не поймешь, на какую нажимать. Я никогда не фотографировала ничего настолько важного, даже не знаю, справлюсь ли…

Хирасака ободряюще улыбнулся.

– По правде говоря, я тоже не великий специалист по фотоаппаратам. Но многие из тех, кого я провожал, так подробно все показывали и объясняли – мне оставалось только запоминать.

– То есть вы учились у ваших клиентов?

– Получается так. На самом деле людей, которые охотно делятся своими знаниями, довольно много – гораздо больше, чем нам кажется. Правда, некоторым бывает трудно остановиться.

Хацуэ засмеялась:

– Хотя, казалось бы, после смерти можно уже и помолчать.

– Но если серьезно, я очень благодарен своим посетителям, я действительно многому научился. – Хирасака прошелся вдоль одного из стеллажей. – А что касается фотоаппарата для вас, то как насчет вот этого? – Он показал ей небольшую камеру.

– Ой, – сказала Хацуэ, – кажется, я его знаю.

Она, конечно, не помнила названия модели, но помнила фирму –Canon.

– Замечательно. Я заметил его на нескольких фотографиях из вашей коробки и подумал, что, может быть, вы им пользовались. Это фотоаппаратCanon,модельAutoboy. Хотите попробовать? Помните, что нужно делать?

Хацуэ взяла аппарат и по очереди нажала на несколько кнопок.

– Фотоаппарат я хорошо помню, но совершенно не помню, как снимать. Кажется, сначала нужно вставить пленку.

– С этим я помогу. А чтобы сделать снимок, нужно нажать вот сюда – это спуск затвора. – Хирасака указал на одну из кнопок. – Попробуйте нажать, но не до конца, а как бы до середины.

Хацуэ кивнула.

– Это автофокус. При неполном нажатии кнопки аппарат сам наводится на резкость. Отличная камера! В свое время ее в качестве запасной использовали даже профессионалы. Она легкая, но при этом снимает качественно. Как говорится, оптимальный вариант.

Хацуэ понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к фотоаппарату. Она смотрела в окошко видоискателя, вертелаAutoboyв руках так и сяк, пока наконец не ощутила, что чувствует его как раньше.

– Он и правда легкий! В самый раз для путешествия во времени.

– Уверен, путешествие вам понравится. – Хирасака кивнул.

– А нет ли у вас ремешка, чтобы я могла его повесить? Так будет удобнее.

Хирасака открыл какой-то ящик и принялся изучать его содержимое.

– Вам какого цвета ремешок? – спросил он.

– Светло-голубой, если можно.

Хирасака еще немного покопался в ящике и протянул ей ремешок. Светло-голубой, и, по-хоже, кожаный.

– У нас будет много пленки, так что не надо переживать, что что-то не получится. Смело снимайте все, что хотите и сколько хотите! Потом вы выберете лучшую фотографию, и мы ее напечатаем. Я объясню вам весь процесс, и вы, если захотите, пойдете со мной в темную комнату – посмотрите, как я буду работать, поможете скорректировать цвета во время печати и так далее.

Они вышли из хранилища и остановились у дверей белой комнаты.

– Ну что же, в путь! Отправляемся в четвертое июля 1949 года. Мы окажемся там с первым лучом солнца и пробудем до утренней зари следующего дня. Все готово? Фотоаппарат на месте?

Стоявшая рядом Хацуэ кивнула.

– Замечательно! Тогда отправляемся на поиски вашего автобуса! – Хирасака распахнул дверь.

Кажется, они на свежем воздухе. Хацуэ почувствовала дуновение ветра на щеках.

И вот она вместе с Хирасакой стоит на насыпи, которая тянется вдоль реки. Хацуэ в смятении обернулась, но так и не увидела дверь, через которую они сюда попали.

Вдали виднелись четыре трубы тепловой электростанции – ностальгическое зрелище, ведь и эти трубы, и саму станцию демонтировали уже много лет назад. Но в те времена их, считавшихся своеобразным символом токийского района Адати-ку, было видно отовсюду. А вот чего не было – так это небоскребов, и большинство дорог были не заасфальтированы. Да и насыпь вдоль реки представляла собой обычный земляной вал. Ставший сегодня привычным мост тогда еще не построили – вместо него была переправа, и по реке неспешно ходил туда-сюда маленький паром.

– Все и правда совсем как было тогда… – подтвердила Хацуэ.

– Здесь очень красиво, – окинув пейзаж взглядом, сказал Хирасака.

Дул нежный утренний ветерок.

– Кстати, в прежние годы, пока везде не положили асфальт, здесь было прохладнее по утрам. А теперь с самого восхода солнца жара и духота – некоторые вон даже умирают оттого, что вовремя кондиционер не включили.

На небе не было ни облачка. Оно казалось бескрайним, может, оттого, что все постройки вокруг были низкими и не заслоняли обзор.

– И воздух такой чистый. И река тоже была чистой!

– У нас еще полно времени, как насчет прогулки вдоль реки? – спросил Хирасака.

– С удовольствием! – ответила Хацуэ, и они неторопливо зашагали по

Закладка:

– Что вы, я буду рад вас послушать. Мне очень интересно, как вы тогда здесь жили.

Хацуэ смущенно засмеялась.

– Хирасака-сан, получается, вы мой последний собеседник.

– Получается, так.

Глядя на убегающую вдаль насыпь, Хацуэ начала свой рассказ.

Рассказ о далеких событиях 1949 года, которые произошли в одном из микрорайонов Адати-ку, на берегу реки Аракавы.

* * *

Сбегая к реке по насыпи, я на ходу сорвала с себя плащ, скинула обувь и нырнула.

Вода была такой ледяной, что сердце сжалось в комочек, но времени на раздумья не оставалось. Плавать – единственное, что я хорошо умела с самого детства. Я с силой загребала обеими руками, чтобы не потерять инерции разбега и проплыть под водой как можно дальше. В носу щипало от попавшей туда воды, я продолжала работать руками и ногами, пока наконец не вынырнула на поверхность и не прервалась на мгновение, чтобы глотнуть воздуха. После этого я снова поплыла, стараясь экономить силы, но двигаться по возможности быстро.

Из-за недавних проливных дождей течение было сильнее, чем обычно. Я чувствовала, как меня сносит, и изо всех сил старалась не сбиваться с ритма и курса, понимая, что достичь цели нужно как можно скорее. Когда моя рука в очередной раз ушла под воду, я почувствовала, как пальцы чего-то коснулись. Течение поволокло меня, но я успела что-то ухватить – кажется, это был воротник.

– Эй! – Я попыталась приподнять маленькое тельце над водой. Оно было холодным и неподвижным. Хорошо хоть, не очень тяжелым.

Я кое-как перевернулась на спину, положила ребенка себе на грудь и поплыла на спине, стараясь выгрести к берегу. Я начала уставать, но, обернувшись, мельком увидела, что у реки собрались взрослые, кто-то уже кинулся в воду и плыл к нам. Наконец мне бросили сеть, я вцепилась в нее из последних сил, и нас вытащили на берег. Ребенку, который лежал на мне, на вид было три-четыре года. Его босые ножки были твердыми и холодными, как мрамор. Лицо побелело. Он не дышал.

– За доктором уже побежали!

– Я сделаю искусственное дыхание. Я умею…

Я только недавно этому научилась и подумать не могла, что это умение понадобится мне так скоро.

Я сделала глубокий вдох, зажала детские ноздри пальцами, плотно прижалась губами к губам ребенка и с силой выдохнула ему в рот. Мне показалось, что его грудь еле заметно шелохнулась. Бедный малыш, невозможно на это смотреть! Я сцепила руки в замок и начала делать массаж сердца, ритмично надавливая своим весом на грудную клетку: и раз, и два, и три, и раз, и два, и три…

Люди в толпе негромко переговаривались, до меня доносились обрывки фраз: «Кто она?», «Ничего себе, смелая…», «Вот так взять и в реку прыгнуть…».

Я резко надавила на солнечное сплетение, послышалось бульканье, и у ребенка изо рта потекла вода. Малыш сделал несколько судорожных вдохов и заплакал. Тут же подскочила его мать, все это время стоявшая рядом, с всклокоченными волосами и заплаканными глазами. Она подхватила ребенка на руки, обняла и вместе с ним зарыдала в голос.

Я вздохнула с облегчением, и в этот момент встретилась взглядом с одним из притихших, почти незаметных в толпе детей. Дети сразу запаниковали, попытались сделать вид, что не замечают моего взгляда, но я не собиралась оставлять их в покое.

– Дети! Я с вами говорю! Это ж надо было додуматься играть у реки одним в такую погоду!

Они виновато потупились.

Берег реки идеально подходил для детских игр: зимой здесь запускали воздушных змеев, а летом ловили стрекоз и жуков-плавунцов в маленьких запрудах. Но сегодня река была неспокойной, вздулась от дождевой воды; дети должны были знать, что в такие дни ни в коем случае нельзя подходить к воде.

– Я ему говорил не спускаться к реке и подождать меня наверху, но он все равно за мной увязался, – сказал один мальчишка.

– Верно, – добавил другой. – Мы сначала не поняли, куда он делся, а потом вдруг увидели, что он упал в воду, вон там.

В тот день я планировала посмотреть место своей потенциальной работы и как раз направлялась туда, когда заметила, что кто-то барахтается в мутной воде. Страшно подумать, что бы произошло, если бы я его не увидела.

– Во время дождя больше никогда не играйте здесь одни, понятно?

Дети бормотали в ответ что-то невнятное.

– Не слышу!

– Понятно!

Потом кто-то из младших показал пальцем и сказал мне:

– У вас сопля.

Я поспешно вытерла нос рукой.

Вообще-то я подумывала отказаться от этой работы. Ездить пришлось бы каждый день, а добираться было очень далеко и неудобно: с несколькими пересадками, а потом еще идти пешком через старый, ветхий мост. И само учреждение не очень, и зарплата меня не вполне устраивала. Люди моей профессии в те дни были очень востребованы, поэтому я не сомневалась, что смогу найти работу получше.

– А-апчхи! – Я громко чихнула и почувствовала, что из носа снова потекло.

Какая-то женщина из толпы вдруг сказала: «Наденьте вот это», подала мне сухое платье и несколько раз поклонилась. Наконец примчался местный участковый.

– Спасибо, что спасли мальчику жизнь. Могу я узнать, как вас зовут и сколько вам лет?

– Мисима Хацуэ. Двадцать три года.

– Вы хоть и девушка, а такая смелая. Не каждый решился бы броситься в бурную реку.

– Дети – сокровище этого мира, – сказала я, глядя полицейскому прямо в глаза.

Он кивнул.

– Вы живете где-то поблизости?

– Нет.

– Значит, вы здесь по работе?

– Да.

Участковый смотрел на меня, как бы спрашивая: «И что за работа?»

– Я педагог-воспитатель.

– Кто?

– Воспитательница! Но я начинаю работать только послезавтра.

Я чихнула – на этот раз еще громче, и у меня снова потекло из носа. Участковый предложил мне платок.

Ветер был такой сильный, что дым из знаменитых труб тянулся горизонтально. Именно в тот момент я решила, что приму предложение и буду работать воспитателем здесь, в Синно. В отличие от моих родных мест на окраине Тосимы, где все было не так уж плохо, этот район сильно пострадал от воздушных налетов – здесь находились многие промышленные предприятия, поэтому бомбили особенно упорно, и весь район, лежавший в излучине реки, практически сровняли с землей.

Когда война закончилась, быстрее всего шла реконструкция предприятий, а не жилья. Фабрики восстанавливались – и это, конечно, означало,

Закладка:

В хаосе послевоенных лет многие рабочие места просто перестали существовать, безработица была очень высокой. Даже те, кому посчастливилось сохранить работу, часто получали зарплату с задержкой. И если эта заработная плата была единственным источником дохода, людям приходилось несладко.

Не только отцы, но и матери, в том числе малолетних детей, чтобы добыть пропитание, брались за любую работу, оставляя детей дома без присмотра. Все давно привыкли к тому, что дети постарше присматривают за младшими братьями и сестрами. Но ребенок на то и ребенок – его везде подстерегают опасности, с ним все время что-то происходит: он может утонуть, разбить голову, попасть под машину…

Кое-где появились импровизированные детские сады, где сами родители по очереди присматривали за детьми. Но это было вынужденной, временной мерой – долго такие садики не выдерживали, и, естественно, возник большой спрос на профессиональных воспитателей. Даже на желторотиков вроде меня, только сдавших квалификационный экзамен.

Профсоюз воспитателей предложил мне работу в Синно – местная сталелитейная фабрика выделила помещение, которое в течение дня использовалось в качестве детского сада для детей работников завода.

Добираться туда с окраины Тосимы было очень долго. Получалось часа полтора в одну сторону: сначала на поезде, потом пешком – что, конечно, не добавляло работе привлекательности. По карте было видно, что район располагался на своего рода песчаной отмели, окруженной рекой, и паром там был бы эффективнее моста, но выбирать не приходилось – нужно было идти через мост на своих двоих.

Я понимала, что, если сейчас откажусь от работы, заводу придется искать другую воспитательницу, а пока ее не найдут, сад так и не откроется. Значит, матери продолжат ходить на работу, оставляя детей дома одних. Сегодня один из этих детей чуть не утонул. Как тяжело, должно быть, работающим родителям, вынужденным оставлять ребенка без присмотра, постоянно волноваться за него – предоставленный самому себе, он может упасть в реку, получить серьезные травмы и так далее.

Разумеется, я сочла происшествие на реке знаком судьбы. Но кроме того, я была оптимистом по натуре. Я сказала себе, что все как-нибудь образуется. И по дороге домой сообщила в профсоюз, что согласна на эту работу. Конечно, мне было любопытно, почему место предложили так быстро, несмотря на то что я только сдала экзамен и была еще совсем неопытной. Оказалось, на то была причина.

Утренний свет слепил. Стук колес убаюкивал. Очень хотелось спать, веки опускались, и мне стоило большого труда держать глаза открытыми. Поезд замедлил ход. В окно я увидела, что мы подъезжаем к Камия-баси.

Вместе с потоком пассажиров, выплеснувшимся со станции, я пошла по Косин-дори. Молодые люди на велосипедах бодро лавировали в толпе. Передо мной шла мать с малышом на спине. Что-то привлекло его внимание, и он неотрывно смотрел в ту сторону. Это были установленные на тротуаре столбики с плакатами, на каждом из которых крупными иероглифами было написано имя кого-нибудь из кандидатов, принимавших участие во впервые назначенных выборах. Тротуар по сути был лежащими в ряд небольшими бетонными блоками, кое-где покрытыми тонким слоем земли. Я шла, стараясь попадать на блоки. Когда дул ветер, сразу поднимались тучи пыли, так что приходилось щуриться.

Взглянув на ценник такси и увидев, что начальная стоимость проезда составляет восемьдесят иен, я тут же отвела взгляд. Это мне не по карману. Я зашагала к мосту Синно так быстро, как только могла. Мост представлял собой ветхую и шаткую деревянную конструкцию, доски которой громко скрипели, когда по ним кто-то шел.

Сквозь щели в досках я могла видеть реку, мчащую свои воды внизу.

Дневной детский сад располагался в пустующем помещении, которое профсоюз воспитателей арендовал у сталелитейной компании. Это была комната с дощатым полом без мебели, расположенная на втором этаже в восточном крыле фабричного здания. В ней было достаточно места для того, чтобы все дети, взявшись за руки, встали в круг. Отсутствие каких-либо учебных и игровых материалов отчасти было проблемой, но я думала, что как-нибудь решу ее в процессе.

Когда я только начала работать с детьми, меня поразила сила детской фантазии – детям приходили в голову невероятные вещи: обычный платок фуросики мог превратиться в океан или в сильный дождь, а иногда – в дом. В первую очередь, мне было интересно наблюдать за тем, как дети растут и день за днем учатся новому. Они росли не только физически, ежедневно осваивая то, чего раньше не умели. Могло пройти всего несколько дней, а они уже были совсем другими, в отличие от взрослых меняясь с невероятной скоростью.

На тридцать два ребенка было всего две воспитательницы, и мы буквально сбивались с ног, но все же это был ценный, очень важный опыт. Мы выторговали себе небольшой участок во дворе, чтобы в солнечные дни играть с детьми на свежем воздухе.

Как-то раз во дворе мы достали длинную скакалку, и кто-то из детей испуганно сказал: «Я не умею». Остальные тут же начали наперебой давать советы: «Запрыгивай, когда скакалка наверху!», «Нет, нужно прыгать, когда она внизу!». Были дети, которые очень хотели крутить скакалку, и, когда подходила их очередь, делали это с ужасно гордым видом. Столько мнений и переживаний по поводу обычной скакалки!

– Замечательно, только давайте будем крутить медленно и мягко, – сказала я, и они радостно зашумели:

– Медленно и мягко! И еще высоко, Мисима-сэнсэй!

Бюджета едва хватало на аренду помещения, так что во время полдника дети получали по одному леденцу. Ничего, кроме этого, мы дать им не могли, но как же они радовались!

Все началось с записок.

Однажды под дверью нашей комнаты мы нашли записку на листе бумаги с двумя словами: «Прекратите шуметь».

Почерк был женский, очень изящный, как-то не вязавшийся с резким содержанием. Поначалу я решила просто не обращать внимания – подумала, что это шутка одного из старших детей.

Но на следующий день под дверью опять лежала записка с теми же двумя словами, написанными каллиграфическим почерком: «Прекратите шуметь!». Из-за восклицательного знака, яростно перечеркнувшего лист бумаги, мне показалось, что тот, кто это написал, был сильно раздражен.

Я рассказала о записках администрации сталелитейной компании. Услышав в ответ: «Ну… наверное, это женщина из дома напротив возмущается», я как-то сразу подумала, что мы еще натерпимся бед с этой соседкой.

В то время даже бумага была ценной вещью,

Закладка:

На самом деле дети почти не шумели, когда играли, и уж точно не шумели настолько, чтобы предъявлять нам претензии в такой форме. Иногда мы с ними пели песенки, но это не то же самое, что играть на пианино или на каком-нибудь другом музыкальном инструменте.

И вообще, если ей так мешает, что мы шумим, почему просто не подойти и вежливо не попросить не шуметь? Раз вместо этого человек пишет анонимные записки, видно, он и правда сильно раздражен. В любом случае в пределах слышимости от нашего сада находился только один дом, так что смысла в этой анонимности было не очень много.

Вскоре она начала жаловаться непосредственно в управление компании, которая сдавала нам помещение.

Я выяснила, что в доме напротив живет молодая, немного взбалмошная домохозяйка. Видимо, ее раздражали доносившиеся до нее детские голоса. Муж этой женщины был местным магнатом, его семья жила здесь в фамильном доме уже очень давно. Я решила ненадолго оставить детей на вторую воспитательницу и пойти извиниться. У меня не было сомнений, что при личном общении я смогу ей все объяснить.

Во время войны район был почти полностью стерт с лица земли бомбардировками и пожарами, и все же каким-то чудом большой старый дом за высокой глинобитной оградой уцелел со всеми складами и амбарами. У ворот росла великолепная, изящно изогнутая сосна, на именной табличке значилось «Хисано».

Я подошла к входной двери и громко сказала: «Извините, пожалуйста». После непродолжительного ожидания ко мне вышла пожилая женщина, по-видимому прислуга.

– Меня зовут Мисима Хацуэ, я воспитательница в детском саду напротив. Простите, что беспокою, явившись без предупреждения. Могу ли я поговорить с хозяйкой дома?

– Пожалуйста, подождите минутку, – негромко сказала женщина и исчезла в доме, но почти сразу снова появилась передо мной. С бесстрастным видом она произнесла: – Боюсь, хозяйка не может вас принять.

– Я пришла извиниться. Кажется, дети слишком шумят… – сказала я, и прислуга снова быстро исчезла в доме и так же быстро вернулась.

– Хозяйка требует, чтобы шум немедленно прекратился.

Судя по тому, как быстро женщина возвращалась, молодая хозяйка находилась в комнате возле входа. Я вдруг почувствовала, что руки и ноги у меня похолодели, а кровь прилила к голове. Какое гадство! В чем смысл этой игры в «передайку»?! Бывают моменты, когда нужно обсудить что-то лично, и сейчас был один из таких моментов.

– Простите! Это я! Воспитательница из детского сада! – выкрикнула я на одном дыхании, сцепив руки за спиной и слегка выпятив грудь – этот трюк придавал голосу звучности. – Мне очень жаль, что мы вам мешаем!

Хозяйка с недовольным видом появилась в дверях, она была одета на западный манер, по последней моде. «Да, человек с такой хрупкой внешностью должен иметь соответствующую душевную организацию», – подумала я. Она была красива, но при этом в ней чувствовалось напряжение натянутой струны.

Она оценивающе смерила меня взглядом с головы до пят, и после этого наконец посмотрела мне в глаза. Повисло неловкое молчание, я подумала, что хорошо было бы еще раз извиниться и после этого начать разговор по существу, но едва я открыла рот, как она внезапно взорвалась:

– Я же ясно выразилась: прекратите шуметь!

Пожилая прислуга, стоявшая тут же, беспомощно переводила взгляд с хозяйки на меня и обратно.

– Мне очень жаль, что дети вам мешают. Неужели они такие шумные?

– У вас там каждый день бедлам. Это действует мне на нервы.

– Я сделаю все возможное, чтобы свести шум к минимуму. Но, простите, дети нуждаются во внимании и заботе, и если у нас не будет места, где мы могли бы обеспечить им уход и воспитание…

– Воспитание, – эхом повторила она и добавила после короткой паузы: – Забота о детях, говоришь…

– Да, внимание и забота. Дети стоят усилий, которые мы в них вкладываем. Детей нужно воспитывать, заботиться о них, чтобы они выросли здоровыми юношами и девушками. Вы же знаете, дети с каждым днем не только растут, но и развиваются: игры, групповые занятия – все это может оказаться…

– Ты ведь не замужем, да? – перебила она меня.

– Да.

– Ты тут говоришь красивые слова о заботе и воспитании, но на самом деле ты просто нянька. Просто нянька, возомнившая о себе невесть что.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Да, я не замужем, но какое это имеет значение?!

– У тебя ведь даже нет детей, что ты вообще знаешь об их воспитании?!

Возможно, она каждый день репетировала эту фразу, слушая звуки, доносящиеся из детского сада.

– И прекратите шуметь, понятно?! Больше мне нечего сказать.

Когда я уже собиралась уходить, она вдруг добавила:

– И кроме того, ты невыносимо фальшивишь на полтона, когда вы поете свои дурацкие песенки.

На обратном пути я встретила группу детей, которые как раз возвращались с прогулки у реки. Увидев меня, они закричали «Сэнсэй, сэнсэй!» и радостно бросились ко мне.

Я изобразила на лице улыбку.

– Ну, рассказывайте, кого вы там поймали на берегу?

– Кузнечика! Божью коровку! – наперебой закричали они.

Забеспокоившись, что они кричат слишком громко, я бросила взгляд на дом, из которого только что вышла, и успела заметить, как хозяйка со злостью захлопнула окно.

После этого я старалась держаться подальше от владений Хисано и как можно быстрее проходить мимо их дома, когда мы с детьми отправлялись на прогулку. Теперь окна в нашей комнате были все время закрыты, и всякий раз, когда дети, увлекшись какой-нибудь игрой, начинали шуметь слишком сильно, я успокаивала их, просила поиграть с игрушками или порисовать.

Но все было напрасно. Сталелитейная компания, которая сдавала нам помещение, сообщила, что больше мы не можем его арендовать. В подробности они не вдавались, но было ощущение, что кто-то надавил на них, заставив принять такое решение.

В это было невозможно поверить. Нас попросили все убрать и освободить помещение к началу следующей недели.

Среди родителей началась паника. Во всей округе не было ни одного подходящего помещения для детского сада, так что, вероятно, со следующей недели мы больше не сможем работать с детьми. Ситуация грозила выйти из-под контроля.

Сакаида-сан, председатель родительского комитета при ассоциации родителей и учителей, созвал всех на экстренное собрание. Проблемные и конфликтные ситуации, как правило, решала его супруга, которая обо всем имела собственное мнение и за словом в карман не лезла, но, когда дело заходило в тупик, как сейчас, Сакаида-сан разруливал все сам.

Закладка:

Дождь просачивался сквозь мой потрепанный зонт. По пути домой мне приходилось крутить им туда-сюда, чтобы защититься от капель.

Микрорайон Синно был с трех сторон окружен рекой и вдобавок располагался в низине. Во время дождя на местных грунтовых дорогах образовывались огромные лужи, мутные и таящие в себе опасность. Мои туфли, разумеется, были моментально залеплены грязью, и стало понятно, что дома их придется мыть. Я очень старалась идти так, чтобы не испачкаться, но это меня не спасло – одежда тоже вся была в грязи.

Когда я добралась до дома, было уже очень поздно. Узкая улочка, на которой мы жили, была погружена во тьму. Я тихонько открыла нашу хлипкую дверь, сложила зонт и аккуратно поставила туфли в тазик у двери. Мне очень хотелось есть. Мои младшие братья и сестры уже крепко спали.

– Хацуэ, нельзя так поздно приходить домой! – сказала мама, подавая мне огромную порцию риса.

Сев за низкий столик, я сложила ладони вместе и поблагодарила за еду: «Итадакимас». Ну вот, теперь можно и поесть. Мама пододвинула ко мне тарелочку с мочеными овощами.

– Слушай, брось ты этот свой садик. Не понимаю, что ты так к нему прикипела. Со следующей недели у вас не то что отдельного помещения, даже крыши над головой не будет. Абсурд какой-то.

Вторая воспитательница тоже решила, что сейчас самое время уволиться.

– Но если я уйду, что будет с детьми?

– Как-нибудь без тебя справятся. Все всегда как-то справляются, правда же?

– Да, но воспитание и забота о детях – это…

– Это не твоя забота, Хацуэ. Это просто работа, и все.

– Но…

– Какие могут быть «но»?! Вам даже не выплатили зарплату в этом месяце, разве нет?

Это было правдой. Мне выплачивали зарплату по частям, но выплаты эти часто задерживали. Иногда приходилось ждать по нескольку недель. Очередную выплату я ждала уже три недели.

– Найди себе, наконец, работу, где зарплату платят регулярно! Я уверена, есть немало детских садов, где воспитатели работают в нормальных условиях, а не бегают за детьми по берегу реки. Подумать только!

«Что ты так к нему прикипела» – это была одна из любимых маминых присказок.

Я всегда возвращалась домой поздно вечером, ужинала, готовила все, что нужно для занятий на следующий день, и без сил падала в постель, но спала плохо.

«Ты просто нянька, возомнившая о себе невесть что» – эти слова ранили меня, но я не могла выбросить их из головы еще и потому, что наконец поняла кое-что важное про отношение некоторых людей ко мне и моим коллегам – воспитательницам детских садов.

Я гордилась тем, что делаю все возможное, чтобы обеспечить безопасность детей и помогать им расти и развивать свои способности. Но работать приходилось в меняющихся изо дня в день условиях, без постоянного помещения, к тому же все – включая оплату нашего труда – было организовано очень скверно. Вторая воспитательница, которая по совместительству вела бухгалтерский учет, собиралась вот-вот уволиться. Значит, вся ответственность за детский сад ляжет на меня.

Сейчас за сад регулярно платили меньше половины родителей. А когда те, кто не платил, приходили ко мне с извинениями, кланяясь и жалуясь на то, что месяц был тяжелый, я не знала, что ответить.

С тех пор как я начала работать в детском саду, я ни разу не пришла домой засветло. Я была еще очень неопытной, да и сам профсоюз сформировался недавно, поэтому я сказала себе, что жаловаться нельзя. Тем не менее прошло больше половины месяца с последней выплаты и без зарплаты приходилось туго.

«Должна же я хотя бы новый зонт себе купить», – убеждала я себя. Но в итоге продолжала ходить со старым потрепанным зонтом.

Иногда родители даже не забирали своих детей вовремя в конце дня. Не могла же я есть в присутствии голодного ребенка! Нередко все заканчивалось тем, что я делилась с малышом какой-нибудь булочкой или другой простой снедью. Такие непредвиденные расходы мне, разумеется, приходилось покрывать из своего кармана, и вскоре я обнаружила, что трачу гораздо больше денег, чем раньше. Но мне было очевидно, что выставить родителям счет за половину булочки, съеденной их ребенком, невозможно.

Единственной причиной, по которой я продолжала работать в этом садике, была моя профессиональная гордость.

Но похоже, даже родители считали меня «просто нянькой». Они платили за то, что кто-то присматривает за детьми, а вовсе не за заботу и воспитание, которые их мало волновали. Все чаще я чувствовала, что первоначальная решимость покидает меня.

Был последний день, когда мы могли пользоваться помещением сталелитейной компании. Я возилась с бумажками, то и дело поглядывая в окно.

Я ждала, пока молодая хозяйка из дома по соседству выйдет на улицу. Я знала, что в этот день недели она всегда ездила куда-то и выходила за ворота, чтобы взять такси.

Увидев, как она выходит, я оставила детей со второй воспитательницей, выскочила на улицу и пошла прямо к ней. Она прижала сумку к груди и слегка попятилась. По-видимому, она не любила и даже опасалась таких неожиданных столкновений лицом к лицу.

Семья Хисано владела землей, на которой располагалось управление сталелитейной компании. Я была уверена, что она приложила руку к закрытию нашего сада.

– Спасибо, что терпели наше соседство, – сказала я с поклоном, – но теперь мы съезжаем. Извините за неудобства, которые мы, должно быть, причинили вам своим шумом.

Всего лишь мгновение назад она смотрела на меня так, будто думала, что я собираюсь напасть на нее. Но мои извинения, казалось, застигли ее врасплох.

– Пожалуйста, не сомневайтесь, – продолжила я, – придет день, и я построю здесь, в Синно, прекрасный новый детский сад.

Женщина изумленно смотрела на меня.

– Это будет такой детский сад, куда даже вы будете рады отправить своих детей.

Я снова поклонилась. Она молчала.

– Извините, мне пора, – сказала я и ушла.

Когда я вернулась в нашу комнату, игры были в самом разгаре. Кто-то играл в домик, кто-то запускал волчок…

Я заметила на столе лист бумаги с надписью «Мисима-сэнсэй». Под надписью был мой портрет с большими круглыми глазами. Рисунок был сделан карандашом, и на заштрихованных участках отпечатались неровности столешницы. Линии не везде были уверенными, но рисунок получился замечательным – круглое лицо, нос и глаза и правда были похожи на мои. Дети даже нарисовали вокруг лица несколько

Закладка:

«Я не сдамся!» – сказала я себе.

* * *

День обещал быть жарким. Я перешла через реку по мосту, поднялась на насыпь и пошла вдоль заросшего берега, наблюдая, как качается на ветру тростник.

Руки мои вспотели за время долгого пути. Я несла карточки с картинками, которые так нравились детям.

Они, должно быть, заметили меня, потому что внезапно, обгоняя друг друга, побежали навстречу с радостными криками: «Сэнсэй! Сэнсэй!». Мы взялись за руки и дружно пошли по берегу. Мы гуляли вдоль реки и болтали, а когда подошло время музыкального занятия, я усадила детей в кружок, и под аккомпанемент гармоники мы запели игровую песенку «В соломенную шляпу положим… помидор!». Дети по очереди меняли слово «помидор» на название своего любимого фрукта, шумели и хихикали. Когда подошла моя очередь, я вместо названия фрукта спела слово «ёкан».

После занятия мы бегали взапуски, ловили насекомых, играли с листьями, плели венки из клевера. Звонкие детские голоса уносились в бескрайнее голубое небо.

Тем не менее одному воспитателю было очень трудно уследить за всеми детьми. Было проведено еще одно родительское собрание, на котором большинством голосов приняли решение о том, что из соображений безопасности родители, у которых есть свободное время, будут помогать воспитателю присматривать за детьми.

В дождливые дни мы ютились в чьей-нибудь квартире.

Каждый раз, когда я разговаривала с родителями, речь рано или поздно заходила о необходимости детского сада. Мы мечтали о своем помещении – пусть даже арендованном на время, где можно было бы укрыться от дождя и холодов.

Но мечты мечтами, а в послевоенной реальности все были заняты восстановительными работами и не находили средств, чтобы помочь. После введения новой иены инфляция стала заоблачной, древесины и других материалов не хватало. А то, что продавалось на черном рынке, стоило баснословных денег.

И хотя я с гордостью пообещала молодой Хисано-сан, что построю собственный детский сад, мне и самой лучше, чем кому-либо, было понятно, что это несбыточная мечта. Наш детский сад был крошечным, и пока даже не получил государственной лицензии.

И мне до сих пор продолжали задерживать зарплату.

Наступил сезон дождей, а значит, мы больше не могли играть на берегу. Вместо этого мы каждый день «одалживали» помещение у кого-то из родителей и ютились то у одной, то у другой семьи.

Когда в обычную комнату набивалось такое количество детей, в ней становилось практически невозможно передвигаться. Каждый раз, осматривая битком набитое детьми пространство, я говорила себе: «Надо потерпеть еще чуть-чуть. Когда-нибудь мы сможем снять нормальное помещение». Разумеется, я не знала, когда это произойдет и как долго придется мириться с нынешним положением. Все, что мне оставалось, – стараться проживать с пользой день за днем.

Позднее я узнала, что молодую Хисано-сан, которую так донимал наш шум, постоянно упрекала свекровь – за то, что она не может иметь детей. «У тебя ведь даже нет детей, что ты вообще знаешь об их воспитании?!» – ее слова больно задели меня тогда, но сколько лет такие замечания ранили ее саму?

Это был отвратительный день – небо было обычного для сезона дождей скучного серого цвета, воздух – теплый и влажный – казалось, прилипал к коже. С самого утра дул порывистый ветер. По прогнозу опять был дождь, и я присматривала за детьми в доме кого-то из родителей.

Глядя на детей, играющих с куклами на полу, я подумала, что сегодня они все какие-то вялые.

– Сэнсэй, я хочу спать, – сказал один из мальчиков.

Я потрогала его лоб и поняла, что у него температура. Несколько других детей тоже плохо себя чувствовали. Я решила, что это простуда.

Мама, пришедшая забрать своего ребенка, сказала, что это может быть кишечная инфекция, мол, она слышала, что сейчас все болеют. Я подумала, что это тоже вполне вероятно, но очень скоро выяснилось, что в действительности все намного хуже.

Это произошло сразу после того, как я отправила детей по домам. Я поблагодарила хозяев и уже собиралась уходить, но тут в панике прибежала женщина, у которой мы с детьми играли на днях. Оказалось, что их дедушка заболел и пару дней лежал в постели, а сегодня они отвезли его в больницу на обследование, где ему диагностировали дизентерию.

Я вдруг поняла, что и правда не видела этого дедушку уже несколько дней. Я-то думала, что он просто сидит дома, а вышло вон как.

У дедушки дизентерия.

Наши дети пользовались тем же туалетом, что и он.

Дизентерия начинается с лихорадки, за которой следуют сильные боли в желудке, понос и кровянистые выделения. Симптомы сохраняются в течение нескольких дней. Это заразная болезнь, она особенно опасна для маленьких детей – среди них инфекция распространяется очень быстро и нередко приводит к смертельному исходу.

Я испугалась, ведь именно дизентерия могла быть причиной высокой температуры и недомогания у наших детей. Наспех попрощавшись, я обежала членов правления родительской ассоциации и попросила их связаться с остальными родителями.

Из семи заболевших у двоих старших мальчиков были очень тяжелые симптомы. Состояние было настолько плохим, что их ни на минуту нельзя было оставлять без присмотра. Инфекция распространялась, и все больше детей заболевало.

Когда я представляла себе, что кто-то из них умрет, мне хотелось, чтобы это я, а не они, заразилась дизентерией.

На следующий день после первых случаев в больницу поступили три группы детей – всего десять человек с симптомами дизентерии. А еще через день – еще двое. В общей сложности девятнадцать человек, почти половина нашего детского сада.

Когда я узнала, что находившиеся в критическом состоянии мальчики вне опасности, я испытала такое облегчение, что чуть не упала в обморок. Вообще-то инкубационный период дизентерии составляет около пяти дней. У меня еще не было симптомов, но если маленькие дети с их слабой иммунной системой были заражены…

Короче, я была перепугана до смерти. Все, что мне оставалось, – это молиться.

Днем я помогала проводить тщательную дезинфекцию помещений, в которых мы с детьми побывали за эти несколько дней, а также домов заболевших. Родственники детей из нашего сада сдали кал на анализ. Районный медицинский центр и районная администрация пришли на помощь и предоставили для этого все необходимое.

В промежутках между дезинфекцией, помощью в больнице и посещением детей, выздоравливающих дома, мне редко удавалось хоть ненадолго заскочить к себе домой.

– Вы ужасно выглядите. Вам надо отдохнуть! – говорили окружающие.

Но как я могла отдыхать? Я так боялась, что кто-нибудь из детей умрет, что лежать дома без

Закладка:

В итоге оказалось, что дизентерией заболели только те дети, которые ходили в туалет. Малыши, которые все еще пользовались горшками, не заразились. Это была ложка меда в бочке дегтя.

Весь месяц, пока дети по очереди были в больнице, детский сад не работал. Пациентов с дизентерией держали в изоляторе, и даже члены семьи не могли свободно посещать их. Я каждый день носила в больницу письма и игрушки.

Старшие дети, у которых худший период болезни был позади, рассказали мне, что в больнице они распределили обязанности, такие как уборка и наведение порядка, и относились к ним очень ответственно. Персонал даже хвалил их за то, что палата у них была чище, чем у взрослых пациентов.

В один из дней, когда после больницы я собиралась заехать домой, кто-то передал мне сложенный вчетверо листок бумаги – это было письмо от детей:

«Мисима-сэнсэй, вечером очень темно! По дороге домой идите осторожно, чтобы не попасть под машину, хорошо?»

Рядом на листе бумаги дети нарисовали много-много бобовой пастилы.

Это письмо подарило мне надежду. Я украдкой вытерла глаза рукавом.

В послевоенный период дизентерия унесла более двадцати тысяч жизней. Но каким-то чудом все мои воспитанники остались живы.

Мне сообщили, что перед тем, как наш детский сад возобновит работу, должно состояться экстренное совещание. Сакаида-сан, председатель родительской ассоциации, снова собирал всех родителей. Я шла на это собрание с тяжелым сердцем. После скандала с дизентерией я была уверена, что не услышу ничего лестного во время сегодняшнего обсуждения.

Воспитатели тоже люди, и было вполне естественно, что некоторых родителей я любила больше остальных, а некоторых – меньше. Конечно, я никогда не показывала своих чувств, но жена председателя Сакаиды была одной из тех, с кем мне было особенно трудно общаться. Она была довольно крупной, хорошо сложенной женщиной и, в отличие от своего миниатюрного мужа, очень активно принимала участие в обсуждениях, нередко навязывая свою точку зрения. В районе Синно она считалась одним из самых успешных предпринимателей, так как ей удалось развить рекламный бизнес, доставшийся по наследству от матери. Похожая на яркую тропическую птицу, она говорила без умолку и пребывала в постоянном движении. Часто произносила псевдоинтеллектуальные фразы и неизменно вворачивала в разговор какую-нибудь «жемчужину воспитательной мудрости» – наследие школы для девочек, в которую она ходила в детстве. Короче, тот еще подарок. Особенно учитывая, что она считала меня слишком молодой и неопытной для работы с детьми.

Своих детей Сакаида-сан уже научила читать и писать и никогда не упускала случая напомнить мне, что неплохо было бы почитать с детьми «Аналекты» Конфуция. Я, напротив, считала, что дошкольники должны познавать мир через игру, а по книгам они успеют поучиться в школе.

– О, так вы, оказывается, приверженец метода Монтессори, – говорила она, посмеиваясь.

Родители расселись по стульям, свободных мест почти не было. Я встала перед ними и поклонилась. Я едва дышала.

Интересно, как они будут отстранять меня от работы? На самом деле, если получится, я хотела бы еще немного поработать с детьми, хотя бы до тех пор, пока старшие пойдут в первый класс.

Я вспомнила детские лица. Мари – в последнее время она стала здорово прыгать через скакалку. Такэру, который очень гордился своими лихими сальто на турнике. И маленький Рэн, который бесподобно рисовал поезда.

Я вдруг почувствовала, что глаза всех родителей устремлены на меня, и чуть не задохнулась от ужаса. Потом взяла себя в руки и, стоя в поклоне, произнесла:

– Уважаемые родители, я очень сожалею о том, что произошло. К счастью, дети остались живы и здоровы, но я приношу свои глубочайшие извинения за доставленные неприятности и за то, что допустила подобную ситуацию.

В комнате стояла гробовая тишина. Я выпрямилась, но не могла заставить себя поднять на них глаза.

– О, нет никакой необходимости извиняться, Мисима-сэнсэй. Мы очень благодарны за все, что вы сделали в сложившейся ситуации, но не это причина нашей сегодняшней встречи, – сказала Сакаида-сан. – А теперь, – продолжила она, обращаясь уже не ко мне, а к родителям, – я хочу, чтобы все присутствующие представили, что бы они почувствовали, если бы из их кошелька вдруг исчезла тысяча иен?

Родители молчали и настороженно смотрели на нее, не понимая, куда она клонит. Я тоже не понимала. Сакаида-сан окинула комнату взглядом и удовлетворенно кивнула.

– Думаю, вы бы рассердились. Конечно, рассердились бы. Все мы не любим воровство.

Я напряглась: мало этого скандала с дизентерией, так еще и кража?! Только этого не хватало.

– А теперь представьте, что в этой комнате находится человек, с которым это случилось, и не раз. Что вы чувствуете?

В комнате стало совсем тихо.

– Мисима-сэнсэй, – обратилась она ко мне.

– Д-да? – пискнула я, почти утратив способность говорить.

– Я слышала, что вам платят зарплату по частям и вы до сих пор не получили часть выплат за май и ни одной выплаты за июнь. Это правда?

– Да, но… Н-ничего страшного… Родители м-могут… могут заплатить, когда у них будут деньги, я подожду! – взволнованно произнесла я, едва осознавая, что говорю.

– Мисима-сэнсэй. – В ее голосе послышались металлические нотки. И вот, вот он, ее ужасающий взгляд. – Мне кажется, вы чего-то не понимаете!

– Не понимаю? Почему же, я все понимаю. Нет, правда, насчет моей зарплаты, ничего страшного…

– Послушайте! Вам не заплатили денег, ваших денег, которые вам причитаются. Это все равно что взять их у вас из кошелька! Это эксплуатация труда. Вас эксплуатируют!

К тому моменту я уже вся покрылась холодным потом и плохо соображала. Мне понадобилось какое-то время, чтобы понять, при чем тут эксплуатация.

– Э-эксплуатация? О нет! То есть… я имею в виду, что я счастлива быть с детьми, учиться и развиваться вместе с ними.

– Возьмите, к примеру, владельца рыбной лавки или продавца тофу. Они дают вам товар, вы платите им за это деньги – вот как это работает! Почему в случае с воспитанием детей должно быть как-то по-другому? По какой причине считается нормальным не платить человеку, который воспитывает ваших детей? – Она посмотрела на притихших родителей.

– Но… я имела в виду, что все, вернее, многие семьи переживают сейчас тяжелые времена.

– Это правда – у некоторых может просто не быть денег. Но ситуация, в которой мы оказались, не может не тревожить. Если так будет продолжаться, мы останемся не только без детского сада, но и без воспитателя! И нам некому будет доверить наших любимых детей. Так можем мы приложить некоторое усилие и хотя

Закладка:

Я не выдержала натиска Сакаиды-сан.

– Правда, я не возражаю!

– Мисима-сэнсэй, подумайте! – Моим ушам стало больно от металла в ее голосе. – Даже если лично вас устраивает эта ситуация, подумайте, пожалуйста, о следующем поколении воспитателей. Конечно, очень важно, чтобы у воспитателя была внутренняя мотивация. Но если она используется для оправдания эксплуатации… Тогда, простите, как можно достойно воспитать следующее поколение ваших коллег – тех, кто придет вам на смену? И можете ли вы в таком случае с гордостью говорить людям, что воспитание детей – это работа квалифицированных специалистов?!

В комнате воцарилась гробовая тишина.

– Я прошу, чтобы все позаботились о том, чтобы оплачивать работу воспитателя вовремя, независимо от обстоятельств! Да, и еще кое-что. – Раздался грохот – это Сакаида-сан с силой топнула. – Помещение для детского сада! Мы должны его найти!

Аудитория зашевелилась. Родители были настроены скептически. Послышались приглушенные возгласы: «Мы не можем себе этого позволить», «Откуда у нас такие деньги?». Люди едва сводили концы с концами, поэтому вряд ли можно было рассчитывать на какие-то пожертвования.

– Пожалуйста, посмотрите на это!

Сакаида-сан эффектно развернула лист бумаги, на котором было размашисто написано:

«План по организации ночной ярмарки-распродажи и благотворительного базара».

– Даже если у вас нет денег, вы все равно можете внести вклад в общее дело. Если вам нечего пожертвовать, окажите помощь участием в мероприятии. Каждый по мере возможностей. Для благотворительного базара сгодятся любые ненужные вещи. Так что, дорогие родители, пожалуйста, – я надеюсь на ваше сотрудничество!

Присутствующие взволнованно зашумели. «Откуда у нас ненужные вещи?», «Мы и так еле справляемся».

– Попрошу тишины! – Сакаида-сан повысила голос. – Неужели мы хотим, чтобы наши дети и дальше росли на улице как неприкаянные? Разве нам не нужны хоть какие-то стены, чтобы защитить их от дождя и ветра? Я прошу не для себя – для детей! Что, разве я не права, сэнсэй? – Она неожиданно закончила свою тираду, резко повернувшись ко мне.

– Э-э… Да. Вы правы. То есть я хочу сказать, что, если мы сможем организовать такое мероприятие, я сделаю все, что в моих силах, чтобы оно прошло успешно. Дети стоят усилий, которые мы в них вкладываем. Я очень надеюсь, что благотворительный базар поможет, и у ребят наконец появится место, где им будет приятно учиться и играть.

Раздались одинокие аплодисменты. Затем к ним присоединились другие родители, пока все присутствующие не захлопали в ладоши.

Я стояла и кланялась.

Перед тем как уйти, я поблагодарила Сакаиду-сан:

– Большое спасибо!

– Не стоит благодарности, сэнсэй. У меня не было цели помочь конкретно вам. Я просто считаю, что деньги, которые кому-то причитаются, должны быть ему выплачены. Это естественный порядок вещей. Основы экономики.

«Непробиваемая женщина», – подумала я. Внутри у меня все пело, я, наверное, светилась от радости.

– И кроме того, нет гарантий, что план сработает. – Сакаида-сан внимательно посмотрела на меня. – Но иногда приходится рисковать. Нельзя же просто сидеть и ждать сложа руки. Не так ли?

После этого мы попрощались.

С того дня я стала получать зарплату вовремя, и она даже немного выросла, что, конечно, было очень здорово! Наконец-то я смогла купить новый, надежный зонт взамен потрепанного старого.

То памятное совещание, возможно, изменило отношение родителей к детскому саду, но для меня гораздо важнее было то, что оно изменило мое отношение к собственной профессии.

Территорию, которую мы арендовали у местного храма, освещали бумажные фонарики; здесь царила праздничная атмосфера. У фургона с мороженым выстроилась очередь, и мальчик, стоявший первым, кричал: «Пожалуйста, можно порцию побольше?» Мороженщик – мужчина с повязкой на голове – снял крышку с большой круглой холодильной камеры, и все увидели ее восхитительное, сияющее содержимое. Оно было того особого цвета, который придает сливочному мороженому яичный желток. Мороженщик загребал мороженое круглой ложкой и бережно клал шарики в вафельные конусы.

– Осторожно, не урони! – говорил он очередному покупателю.

Заметив меня, он улыбнулся.

– Мисима-сэнсэй, хотите попробовать? Побалуйте себя!

Это был один из местных жителей, которые решили помочь со сбором средств на помещение для садика.

Рядом на сковороде шкварчала свинина, наполняя воздух аппетитным запахом.

Несколько отцов умело управляли процессом: кидали на сковороду нарубленную капусту и обжаривали ее вместе со свининой. На соблазнительный запах начали стекаться покупатели – группка детей собралась у сковороды и нетерпеливо следила за происходящим. Наконец, была добавлена и поджарена лапша. Щепотка сушеной зелени, финальная капля соуса – и вкуснейшая якисоба готова. Очередь у палатки завивалась кольцами.

Неподалеку бойко шла распродажа детской одежды, сшитой местными умелицами.

Наша ярмарка явно пользовалась успехом. Летняя ночь была наполнена призывными криками: «Якитори! – протягивали продавцы бамбуковые шампуры с аппетитными кусочки курицы с внутренностями, только что поджаренными на углях. – Не проходите мимо! Пиво! Кому ледяное пиво?»

Под праздничными фонариками собиралось все больше людей, которые поднимали стаканы пива за наш детский сад. Рядом дети разыгрывали печенье с предсказаниями. И пока шел праздник, ящик для сбора пожертвований понемногу наполнялся.

Но, несмотря на триумфальный успех благотворительного базара, денег на постройку нового детского сада катастрофически не хватало. В то время купить строительные материалы в магазинах было невозможно, а на черном рынке все стоило втридорога. На собранные деньги и крыльца было не построить, чего уж говорить о целом детском саде. А ведь прежде чем строить, еще надо было провести такую дорогостоящую процедуру, как расчистка земельного участка.

* * *

Хирасака и Хацуэ сидели на скамейке в маленьком парке. Вокруг стрекотали цикады. Стоило одной начать, как остальные звонким хором присоединялись к ней. Цикады звучно проживали свою короткую жизнь – после многолетнего ожидания под землей они поднимались на поверхность всего на несколько дней, пели и умирали, даже не увидев смены сезона, – но сами они, конечно, не подозревали об этом. Оглядываясь назад, Хацуэ подумала, что, возможно, люди не так уж сильно отличаются от цикад. Она сидела и разглядывала свои руки.

Хирасака, который все это время слушал ее рассказ, сидя рядом на скамейке, похоже, очень хотел узнать, что же было дальше.

– Значит, у вас не хватало денег на детский сад?

– Совсем не хватало. С самого начала не было никаких шансов собрать необходимую сумму за один раз на ярмарке. А цены на стройматериалы тогда были заоблачные. Так что нам предстояло отказаться от задуманного плана.

– Какая жалость! – сочувственно сказал Хирасака.

– Да, но… – сказала Хацуэ, поднимаясь со скамьи и придерживая фотокамеру, висевшую у нее на шее. –

Закладка:

Теплый ветерок пронесся над берегом реки. Хацуэ, прикрывая глаза ладонью, как козырьком, смотрела вдаль.

– Вот там! Посмотрите туда!

«Раз-два, взяли!» – послышались далекие восклицания. «Дон-дон-дон», – раздался звук барабанов тайко. К этому ритмичному бою примешивались возбужденные детские голоса.

Вот в поле зрения появилась группа людей, что-то тянущих за собой на канатах. Издалека казалось, что они тащат неповоротливую повозку, вроде тех, которые часто можно увидеть на традиционных городских фестивалях. Но это была не повозка. Канаты были привязаны к большому автобусу.

Чья-то мама с карапузом на спине, чей-то папа в летнем костюме дзимбэе: легкой рубашке и брюках, еще одна мама в каппоги закатала рукава по локоть – люди были одеты кто во что горазд, и все что есть силы тянули за толстые веревки. Некоторые из старших детей старались наравне со взрослыми, а младшие подбадривали их со стороны.

Вот тянет группа женщин – разом подались вперед, повисли на веревке под углом к земле, лица у всех покраснели от напряжения.

– Смотрите, это я вон там! Лицо красное, зубы стиснуты, вся сморщенная… похожа на моченую сливу!

Дон-дон-дон… Барабаны тайко теперь били ближе и громче.

– Мы не могли позволить себе новое здание, но у нас было достаточно денег, чтобы купить старый автобус у районного транспортного управления, которое как раз затеяло утилизацию устаревшего парка машин. А кроме того, нам удалось арендовать участок земли на берегу реки, который уже давно никто не использовал!

Внезапно небо помрачнело, окуталось темной пеленой. На землю начали падать первые тяжелые капли дождя. А еще через мгновение с неба обрушился ливень. Стоя чуть в отдалении, старая Хацуэ почувствовала на лице капли дождя. Чтобы фотоаппарат не промок, она сунула его в карман, но в тот же момент дождь перестал падать на нее – это Хирасака бесшумно раскрыл складной зонт и галантно держал его над ней.

«Кто бы мог подумать, что в конце жизни я буду стоять под одним зонтом с таким замечательным молодым человеком, как Хирасака-сан!» – пронеслось у Хацуэ в голове.

– Автобусу была прямая дорога на свалку, поэтому мы не слишком удивились, когда у него заглох двигатель. По-хорошему, надо было вызвать какой-нибудь буксировщик, чтобы довезти автобус до места, но у нас не было на это денег, поэтому пришлось ехать «на ручной тяге».

Капли дождя громко барабанили по зонту.

Раздался крик: «Мисима-сэнсэй! Тянем дальше?»

«Мы почти на месте! Еще чуть-чуть осталось», – последовал ответ.

Дождь лил потоками. Все уже промокли насквозь, но продолжали упрямо тянуть. Им потребовалось еще некоторое время, чтобы осторожно спустить автобус по короткому, размытому дождем склону, и наконец они достигли заветного участка в прибрежной низине.

Все перепачкались в грязи с ног до головы. Еще немного повозились, двигая автобус туда и сюда, пока он не встал ровно на предназначенное для него место.

Дождь оказался всего лишь мимолетным ливнем. На небе стали появляться светлые прорехи.

– Мы использовали автобус как помещение для детского сада, в котором я стала первым директором.

Лучи света пробивались сквозь облака.

– Теперь, спустя семьдесят лет, здесь стоит трехэтажное железобетонное здание. Но все началось с этого автобуса.

Тем временем юная Хацуэ гордо стояла перед водворенным на место автобусом.

– У нас все получится! Огромное спасибо за помощь!

Раздались аплодисменты. Дети весело шлепали по лужам. В другое время их могли бы за это и поругать, но сейчас все уже и так были мокрыми.

– Вы только посмотрите на нас – мокрые, как цуцики! Не поймешь, это грязь или пот у меня на лице, – сказала Хацуэ, доставая фотоаппарат. – Но одно понятно – мы все очень счастливы.

Она смотрела через окошко видоискателя на автобус и радостных людей перед ним. Потом на мгновение оторвалась от фотоаппарата, промокнула рукавами уголки глаз и спросила:

– Теперь нажать на кнопку спуска, да?

– Да, – сказал Хирасака, указывая на нужную кнопку.

Хацуэ, глядя в видоискатель, нащупала кнопку пальцем и нажала на нее до половины.

Она услышала, как зажужжал объектив, наводясь на фокус, а затем затворAutoboyтихо щелкнул.

Когда дождь прекратился, они снова пошли вдоль берега реки по насыпи. Маленькая лягушка выпрыгнула на дорожку из блестящей травы. Наверное, это была всего лишь игра воображения, но Хацуэ показалось, что лягушонок почувствовал ее присутствие. Он отпрыгнул от ее ноги и снова исчез в высокой траве с другой стороны дорожки.

Приятный ветерок дул на насыпи.

Хирасака посмотрел на свою спутницу, как бы говоря: «Ну что, возвращаемся?»

– Хирасака-сан, если вы не против… Раз уж мы оказались здесь, то почему бы нам не прогуляться еще немного – вдоль реки, пока солнце не сядет?

Этот ветер, да даже сорняки, буйно растущие вдоль берега, – теперь, когда дело было сделано, она поняла, что еще не готова с ними расстаться. Вдалеке маячили ностальгические трубы теплостанции.

– Когда мы начали использовать автобус как помещение для детского сада, в дождливые дни здесь был ужасный бедлам. Автобусные сиденья служили нам столами, подвесные ремешки-держатели – увлекательными игрушками. Внутри было тесновато, но мы были так счастливы, что у нас есть крыша над головой. У нас наконец-то появился свой собственный детский сад, – сказала Хацуэ и прищурила глаза на сильном ветру. – После этого мы стали каждый год устраивать ночную ярмарку. В районе даже появился швейный кружок – мы собирали старую одежду и чинили ее. За несколько лет мы накопили достаточно денег, чтобы построить нормальное деревянное здание.

– Настоящее здание, после стольких лет. Вы, должно быть, были в восторге!

– В новом здании у нас был отличный большой зал, так что детям было где развернуться. Следующим в списке моих желаний было пианино – я всегда мечтала о нем.

– Пианино?

– Да. Тогда они еще были ужасно дорогими. Поэтому мы считали, что вряд ли сможем в скором времени позволить себе этот инструмент.

– Понимаю…

– Но мы упорно копили. Мы даже организовали специальную кампанию по сбору средств. И знаете, Хирасака-сан, чью фамилию я обнаружила в списке жертвователей? Догадаетесь?

Хирасака на мгновение задумался, но Хацуэ не стала дожидаться ответа:

– Той молодой хозяйки из дома напротив.

– Вы имеете в виду… ту женщину, которая писала анонимные записки и выгнала ваш детский сад со своей земли?

– Да. Мне кажется, она раскаивалась в своем поступке и хотела как-то искупить вину. Она опять потянула за какие-то невидимые ниточки и невероятным образом выбила для нашего сада один из лучших инструментов по очень хорошей цене. – Хацуэ помолчала, затем продолжила: – Всю историю я узнала только

Закладка:

Они наблюдали за лодкой, плывущей вниз по течению.

Она рассекала воду, образуя волны, которые слегка поблескивали в лучах вечернего солнца. Хацуэ и Хирасака смотрели вслед лодке, пока разбегающиеся за ней маленькие волны не опали и в конце концов не исчезли совсем.

Хацуэ показалось, что мир вокруг качнулся и замерцал, а потом они снова очутились в белой комнате фотоателье. Дверь за ними закрылась.

– Что ж, Хацуэ-сан, пожалуйста, выберите недостающие снимки, а я пока займусь проявкой пленки и печатью фотографии.

Оказалось, что рядом с хранилищем фотоаппаратов была еще одна комната. Когда Хирасака открыл ее, Хацуэ заметила внутри необычное красное освещение и разное непонятное оборудование.

– Я скоро покажу вам темную комнату – мою фотолабораторию.

Хацуэ удивилась:

– Темная комната? Я, конечно, плохо разбираюсь в фотографии, но мне казалось, что в наши дни существуют специальные аппараты для проявки и печати. Вы хотите сказать, что будете проявлять пленку вручную?

– Ну да. Конечно, сейчас уже есть такие штуки, как автоматические проявители, принтеры и так далее, но все же… – Хирасака загадочно замолчал, как будто решая, что сказать дальше.

– Кажется, я поняла. Вы делаете это ради удовольствия, так? – спросила Хацуэ.

– Да. Мне просто это нравится, – ответил он с улыбкой.

Хацуэ снова принялась разбирать рассыпанные по столу фотографии, внимательно разглядывая снимки один за другим. Каждый отзывался в ней светлыми воспоминаниями.

Фотография с окончания строительства – новехонький деревянный корпус, в котором скоро разместится детский сад. Вот только что посаженные во внутреннем дворе детского сада деревца – тянутся вверх, будто встали на цыпочки. На следующем снимке сад украшен к выпускному, сияет всеми поверхностями новое пианино. Использовать все снимки невозможно, хотя она взяла бы каждый, ведь это драгоценные частички памяти о событиях, которые сделали ее той, кто она есть.

Через некоторое время ее окликнул Хирасака:

– Хацуэ-сан, пленка начала подсыхать. Хотите взглянуть, что у вас получилось?

Она прошла в темную комнату, в которой даже пахло как-то по-особому, наверное реактивами, необходимыми для проявки и печати. Хирасака с ножницами в руках подошел к свисающей с потолка фотопленке. По негативам трудно было судить, насколько удачными получились снимки.

В раковине стояли две кюветы, наполненные странно окрашенной жидкостью, будто кто-то смешал лиловый, темно-красный и фиолетовый цвета. Рядом с кюветами стоял контейнер с водой. Из крана лилась тонкая струйка.

– Чтобы вам было легче выбрать лучший кадр из тех, которые вы отсняли, я сперва напечатаю их все на одном листе – так будет удобнее сравнивать. Если хотите, можете остаться здесь, посмотреть, как я это делаю. Пленка у нас цветная, поэтому я должен выключить свет. Одну секундочку.

Хацуэ встала рядом с Хирасакой. Свет погас, и комната погрузилась в темноту.

Потом зажглась и погасла лампочка на приборе.

– Извините, надо будет немного подождать в темноте. Порядок действий такой: сначала цветную фотобумагу мы кладем в специальный проявитель, потом в хлоридный закрепитель, а потом промываем в воде.

В полной темноте она не видела, а только угадывала движения Хирасаки. Кажется, он опустил бумагу в одну из кювет в раковине. Такое было ощущение.

– Ну вот, готово, – наконец сказал он.

Загорелась лампа под потолком, Хацуэ несколько раз моргнула, привыкая к свету. Она заглянула в раковину. В контейнере с водой плавал лист фотобумаги. На нем ровными рядами разместились маленькие копии всех кадров, которые она сегодня сняла.

– О, все сфотографировалось! – радостно воскликнула Хацуэ.

– Сейчас высушим, и вы сможете выбрать снимок, который вам нравится больше всего.

После того как Хирасака извлек отпечатанный лист фотобумаги из сушильного аппарата, Хацуэ, вооружившись специальной лупой, принялась внимательно изучать снимки. Наконец показала на один из них:

– Вот этот.

– Я тоже подумал, что он вам понравится, – кивнул Хирасака.

Люди на снимке радостно улыбались на фоне только что установленного автобуса.

– Замечательно! Давайте теперь увеличим карточку до размера фотографии.

Он снова приступил к работе, Хацуэ стояла рядом и принимала активное участие в процессе: «Да, вот так. А вот тут потемнее… Ой, теперь посветлее. Здесь бы добавить немного красного, вот как тут примерно…» и так далее, и тому подобное. Хирасака выглядел довольным.

– Как здорово, что вы точно знаете, чего хотите! Это очень помогает в нашей работе.

Стопка забракованных отпечатков росла на глазах.

– Жаль, сколько бумаги зря потратили.

– Не зря, – уверенно ответил он. – Это необходимый этап для того, чтобы в результате получилась идеальная фотография. Так что жалеть тут нечего.

К тому моменту, как был напечатан финальный, не требующий никаких поправок вариант снимка, они ощущали своего рода солидарность, единение душ.

Хацуэ вгляделась в фотографию.

Косые лучи послеполуденного солнца падали на землю сквозь прорехи в облаках. В центре фотографии виднелся автобус, мокрый, сияющий в солнечных лучах. Его окна были покрыты крупными каплями, не успевшими высохнуть после недавно пролившегося сильного дождя. Хацуэ стояла перед автобусом, наклонившись вперед, с усталой, но счастливой улыбкой на лице. Волосы на голове слиплись, одежда промокла до нитки и испачкалась в грязи. И все же это была улыбка всей ее жизни! Вокруг сгрудились члены родительского комитета: чья-то мама в рабочем комбинезоне с закатанными рукавами и папа малышки Мии-тян, демонстрирующий свой налитой бицепс. Сакаида-сан – как обычно, в изящной и модной одежде, несмотря на не совсем обычные обстоятельства, – тоже была там, с краю. Всех собравшихся переполняли чувства, лица светились радостью. Дети весело носились по лужам.

– Спасибо! Какое счастье, что последней фотографией в моей жизни стала именно эта.

– Не за что. Я был рад оказаться полезным. – Хирасака учтиво и, кажется, удовлетворенно кивнул.

Затем Хацуэ долго-долго отбирала еще девяносто одну фотографию для фонаря. Она не знала в точности, как долго – в отсутствие дня и ночи ее чувство времени притупилось. Ничто не напоминало ей о проходящих часах, даже такая обычная вещь, как желание спать. Иногда она прерывалась на чашку чая или разговор с Хирасакой, а потом снова принималась рассматривать снимки.

И вот сейчас Хацуэ держала в руках последнее фото. На нем была изображена она сама – в больничной палате на постели, а рядом с ней ее сестра и племянники, живущие неподалеку. Хацуэ никогда не была высокой, но на фотографии она казалась совсем крошечной, сморщенной, как воздушный шарик, из которого вышел весь воздух. Сестра держала ее за руку, а племянники утирали слезы.

Она пересчитала фотографии… девяносто, девяносто

Закладка:

– Есть в этом какой-то высший смысл, хотя бы потому, что фотографий так много. Вы, должно быть, чувствуете удовлетворение, – как бы про себя сказал Хирасака. Он взял пачку отобранных фотографий, подошел к рабочему столу и принялся по очереди рассматривать их через увеличительное стекло.

– Как же здорово. Можно только позавидовать, – приговаривал он себе под нос, не отрываясь от работы.

После того как процесс отбора закончился, он, казалось, немного расслабился, почувствовал себя свободнее и сам заговорил с Хацуэ-сан о себе:

– Вы недавно спрашивали о моей прошлой профессии…

– Не нужно отвечать, если вам не хочется об этом говорить. Я все понимаю! – сказала Хацуэ.

– Дело не в этом, а в том, что… я ничего не помню о своей жизни, – сказал Хирасака и аккуратно налил какой-то реактив в мензурку.

– Совсем ничего?

– Сразу после смерти у человека, как правило, остаются воспоминания о собственной жизни, а также фотографии – вот как у вас. Даже те, кто при жизни страдал от деменции и полностью потерял память, попадая сюда, вновь обретают воспоминания. Кем бы человек ни был, в конце своей жизни он может обернуться и заново на нее посмотреть. Но у меня нет ничего – ни воспоминаний, ни фотографий. Думаю, произошла какая-то ошибка, но как бы то ни было, мой случай, по-видимому, единичный. Я пришел сюда ни с чем. У меня есть только одна фотография, которая, кажется, не связана с моими воспоминаниями, – просто старый снимок. На снимке я, но при этом я понятия не имею, кто, когда и где меня сфотографировал…

«Ничего себе», – подумала Хацуэ.

– А что за фотография? Может быть, там есть какие-то зацепки? Скажем, по фону иногда понятно, где сфотографировано. А по одежде можно догадаться когда.

«Если бы Хирасака был женщиной, – подумала она, – было бы проще по прическе или костюму сказать, в какие годы сделан снимок. Должна же быть хоть какая-то зацепка».

– Да, вы правы, но, к сожалению, никаких зацепок нет. Я не могу ничего вспомнить. Похоже, снимок сделан в горах…

Хирасака куда-то вышел и вернулся с фотографией, о которой говорил. Снимок был черно-белым. Кто-то снял Хирасаку крупным планом: он смотрел прямо в объектив и улыбался. Его стрижка и одежда были точно такими же, как сейчас, – по крайней мере, у рубашки был такой же стоячий воротничок.

Хацуэ внимательно всматривалась в снимок – никаких зацепок. Судя по положению головы Хирасаки, он сидел, а тот, кто фотографировал, стоял. А больше ничего по этой фотографии и не скажешь.

Хацуэ вернула ему снимок.

– Хирасака-сан, я думаю, что вы в любом случае прожили замечательную жизнь, прежде чем попасть сюда. Это сразу ясно, стоит только посмотреть на вашу улыбку!

– Вы правда так думаете? – Хирасака бросил на нее короткий взгляд, не отрываясь от аппарата, на котором работал. – Ну, может, и так. Ясно одно – я не сделал ничего значительного: не совершил научного открытия; никого не спас, пожертвовав своей жизнью; не создал ничего настолько выдающегося, чтобы поклонники моего таланта оплакивали мою кончину. – Его губы скривила ироничная, но горькая усмешка.

– Откуда вы знаете, Хирасака-сан? То, что я о вас ничего не слышала, означает только то, что я о вас ничего не слышала. Вы вполне могли быть кем-то известным.

– Это вряд ли, – Хирасака покачал головой, – через это ателье прошли сотни, тысячи людей – я уже давно сбился со счету. Если бы я был действительно известным, думаю, хоть один из них меня бы узнал. Если бы я был общительным, успешным в работе, интересующимся жизнью человеком, тогда бы я сам узнал кого-нибудь из этих людей. А если бы я чем-то искренне и серьезно увлекался, то истории людей с похожим увлечением могли бы пробудить во мне воспоминания, но ничего этого не произошло. Я просто вел обычную, незаметную жизнь, которая окончилась такой же незаметной смертью. Скучное, ничем не примечательное существование. Может, это и хорошо, что я все забыл!

Хацуэ поначалу не нашлась что ответить.

– Но, – наконец сказала она, вдруг осознав, что говорит очень громко, – по крайней мере, можно предположить, что вы не были серийным убийцей или осужденным на смертную казнь преступником. Это уже хорошие новости!

Хирасака засмеялся:

– Да, с этим не поспоришь.

Аппарат гудел. Хирасака продолжал работать. Движения его рук были неторопливы, но грациозны.

– Я каждый раз успокаиваю себя тем, что чем больше людей здесь встречу, тем больше шансов, что я что-то вспомню или что среди них окажется тот, кто знал меня или что-нибудь обо мне слышал.

– Да, если бы вы были ребенком из моего детского сада, я бы много чего могла рассказать. Во что вы любили играть, быстро ли вы бегали и так далее.

– Спасибо! Не то чтобы я чувствовал неразрывную связь с миром живых, которая держит меня здесь. Вовсе нет. Мне ничто не мешает отправиться на тот свет без воспоминаний. Но… лезут тоскливые мысли… Какое значение имеет смерть, если я сам ничего не помню и никто не помнит меня? Незапомнившееся существование, незапомнившийся финал… Был ли смысл в такой жизни? Была ли вообще сама жизнь?

Хацуэ задумалась. Бывают моменты, когда тебе представляется редкая возможность подарить человеку искреннее участие, сказать несколько важных слов, в которые ты вкладываешь свое сердце и мысли. И сейчас был именно такой момент.

– За те годы, что я проработала в детском саду, я видела очень много маленьких детей. Кто-то из них позднее добился большого успеха во взрослой жизни, а кто-то не смог. Но каждый ребенок был дорог мне, каждого я любила! Я не ждала от них свершений, не думала об их будущей славе. Для меня они были драгоценны сами по себе. Знаете, Хирасака-сан, это такое счастье, что в конце жизни мне довелось встретиться и поговорить с вами.

Хирасака, который все еще стоял к ней спиной, казалось, о чем-то сосредоточенно думал.

Наконец он сказал:

– Спасибо вам, я тоже счастлив услышать от вас эти слова.

Потом он кивнул и замолчал.

Фонарь-карусель был готов. Он сиял разноцветными глянцевыми поверхностями и походил на большой, прихотливо отделанный самоцвет.

– Какая красота!

Фонарь был покрыт фотографиями, которые хранили дорогие ее сердцу воспоминания, и каждая из них, казалось, испускала особый мягкий свет.

– Пожалуйста, пока фонарь вращается, смотрите на него неотрывно. Когда он остановится, начнется ваше последнее путешествие.

Хирасака подошел к фонарю-карусели и что-то там покрутил.

– В добрый путь!

Механизм заработал, свет хлынул сквозь фотографии, фонарь начал вращаться, и повсюду заиграли разноцветные лучи.

Ноль лет.

Закладка:

Год. Она сидит на залитом солнцем балконе, подставив ласковым лучам животик.

Два года. Она заснула на закорках у мамы, склонив голову набок.

Фонарь продолжал вращаться. Волшебные времена, когда все шло по плану, сменялись временами, когда все выходило не так, как планировалось. Моменты, одно воспоминание о которых приносило утешение, приходили на смену тем, которые было больно вспоминать.

Двадцать шесть лет. Она в подвенечном наряде. Очень стесняется.

«Это белое кимоно ужасно мне не шло».

Запечатленные на фотографиях сцены из жизни Хацуэ одна за другой проходили перед ее глазами, делясь с ней своим особым светом.

Тридцать четыре года. Наводнение затопило корпуса детского сада, который им только недавно наконец-то удалось построить. По колено в воде она вместе со всеми затаскивает дорогущее пианино на верхний ярус.

– Дети стоят усилий, которые мы в них вкладываем, – говорит Хацуэ. – Если меня ждет перерождение, я снова хочу стать воспитательницей в детском саду.

– Буду за вас болеть! – отвечает Хирасака из дальнего угла комнаты. Его лицо тоже расцвечено танцующими огнями фонаря.

– Вы тут берегите себя. Не перерабатывайте, отдыхайте хоть иногда.

– Хорошо, Мисима-сэнсэй! – Он поворачивается к ней с широкой улыбкой, которая совсем не похожа на обычное нейтрально-вежливое выражение его лица.

Она видит эту улыбку, Хирасака стоит прямо за фонарем. Она так рада, что увидела ее перед тем, как окончательно уйти.

– Я много чего не успела сделать из того, что хотела. Но я довольна своей жизнью. И мне очень повезло, что под конец я встретила вас, Хирасака-сан.

– И мне тоже повезло!

Хацуэ молчит, не отрывая взгляда от фонаря, потом произносит:

– Пусть у вас все будет хорошо.

Фонарь замедляет движение, становятся отчетливо видны последние кадры. Ее главные воспоминания.

– Последний кадр!

В кадре все улыбаются на фоне автобуса.

Свет становится все ярче и ярче, целиком поглощая сознание…

Фонарь беззвучно останавливается.

Разноцветный хоровод на стенах погас, и комната стала белой, как прежде.

Хацуэ нигде не было видно, она растворилась в ярком сиянии.

Хирасака остался один. Он делал какие-то пометки в тетради, присев перед фонарем-каруселью, изготовленным для Хацуэ. В фонаре теперь горела только одна маленькая лампочка, отбрасывая слабые разноцветные блики на белый пол.

«Очень в ее стиле – волноваться о ком-то другом в последние секунды своего человеческого существования», – думал он. Повезло детям, у которых она была воспитательницей.

Кажется, Хацуэ ушла в мир иной без всяких сожалений.

Многие из тех, кого он здесь встречал, не могли принять свою смерть как данность. Они протестовали против этого, но, осознав, что пути назад нет, просто опускали руки и смирялись. Смирение не есть приятие, но это путь к нему – и начало пути в иной мир. Его задачей было на первых порах сопровождать их в этом путешествии, Хирасака был проводником умерших, уводящим их из-под власти горя и гнева.

Иногда он вел с ними терпеливые и ласковые беседы, часами выслушивая подробные жалобы, пространные сожаления и слезные перечисления всех тех вещей, которые они хотели, но не успели сделать. А иногда просто стоял рядом, пока они плакали, разлученные со своей семьей и близкими. Некоторых в такие моменты он даже похлопывал по спине, чтобы облегчить их страдания.

Когда он только начал здесь работать, он просто наклеивал распечатанные автоматическим способом фотографии на поверхности фонаря-карусели, сделанного по типовому образцу, особо с этим не заморачиваясь. Но постепенно это стало приедаться. Он чувствовал, будто работает за бесконечным конвейером, движется по замкнутому кругу, без входа и без выхода, – и потихоньку начинал сходить с ума. И тогда он открыл для себя волшебство и наслаждение работы в темной комнате.

Там, во мраке этой комнаты, он погружал бумагу в проявочный реактив, и через несколько мгновений на поверхности вдруг начинал проступать образ, появлялось изображение. Он мог сделать так, чтобы внимание было обращено на конкретную фигуру, мог, наоборот, приглушить какие-то детали фона, мог усилить или ослабить какой-то блик. Он начал воспринимать каждую фотографию как произведение искусства, стараясь любым способом сделать ее более выразительной. Он старался для умерших, которые в последние секунды перед тем, как уйти в иной мир, смотрели на эти снимки. Но не только для них – он старался и для себя тоже.

Чтобы он мог продолжать двигаться по этой дороге, такой долгой, что она начинала казаться бесконечной.

Чтобы суметь сохранить себя.

Один за другим умершие проходили мимо него. Все эти фотографии, каждая из которых привносит частичку жизненного света сюда, в фотоателье. Наступит ли день, когда воспоминания наконец возвратятся к нему?

Закончив делать записи, Хирасака поднялся на ноги.

Он вышел из комнаты и насыпал кофейных зерен в кофемолку, решив сварить себе чашечку горячего кофе.

Его взгляд снова упал на эту черно-белую фотографию. Вот он, улыбается, глядя прямо в камеру. Сколько раз он разглядывал этот снимок? Тысячи, если не десятки тысяч!

Хирасака закрыл глаза.

К кому была обращена эта улыбка? И откуда вообще взялось это фото?

Он этого не знал.

Все, что ему оставалось, – это ждать, бесконечно ждать, пока не появится тот, кто знает о нем все. Человек, который расскажет ему, кто он такой.

Когда Хирасака откроет глаза, к нему в дверь, вероятно, снова постучат. Поэтому еще чуть-чуть, хоть ненадолго он решил оставить их закрытыми.

* * *

«Падаю», – подумала Хацуэ.

Она открыла глаза и обнаружила, что стоит прямо перед своим детским садом. Не самое стандартное место для посмертного «явления во сне», но, видно, дело в характере – она никак не может перестать тревожиться о своем детище.

У входа в детский сад стояла девушка в туфлях не по размеру и брючном костюме.

Она нервничала и все посматривала на часы. Видно, у нее сегодня собеседование.

Сейчас к директору, наверное, пойдет.

Заглянув в шпаргалку, девушка вполголоса повторила:

– Здравствуйте, меня зовут Митчи… я хочу работать у вас, потому что я… мои сильные стороны – настойчивость и упорство.

Хацуэ подошла и заглянула ей через плечо – интересно, что у нее там еще написано в шпаргалке?

Девушка вздрогнула от неожиданности. Повернулась и, глядя прямо на Хацуэ, сказала:

– Ой, здравствуйте… Доброе утро.

Кажется, девушка ее видела!

– Доброе утро. Вы тут новая воспитательница?

Девушка ошарашенно смотрела на нее:

– А что, это так заметно? У меня сегодня здесь собеседование, – ответила она, почти дрожа от напряжения.

– Ну, сейчас-то я уже древняя старушка, а раньше, как и

Закладка:

Девушка наконец улыбнулась:

– Тяжелая это работа, конечно… или вам так не казалось?

– Да уж, нелегкая, особенно когда поясница болит. Но вы же знаете – с детьми так интересно. Каждый новый день не похож на предыдущий. Дети – они же сокровище этого мира.

Девушка кивнула и посмотрела на детский сад. «Хороший взгляд, – подумала Хацуэ, – он хоть и тревожный, но полон надежды».

– Я слышала, этот садик очень старый.

Теперь кивнула Хацуэ:

– Верно. Этот сад – один из первых, существует уже много лет.

Как бы она хотела поговорить с этой милой девушкой – ведь она столько может ей рассказать… Но Хацуэ прикусила язык и с улыбкой сказала только:

– Удачи вам, Митчи-сэнсэй.

– Спасибо… Ой!

Кажется, девушка ее больше не видела. Она изумленно озиралась по сторонам. Хацуэ исчезла так внезапно, что девушка чуть не свернула себе шею, высматривая ее. Потом, спохватившись, она уставилась на часы и торопливо зашагала в сторону сада.

Детские голоса эхом отозвались в небе. «Прежде чем уйду далеко-далеко, загляну-ка я ненадолго в садик», – подумала Хацуэ и направилась вслед за девушкой.

Глава вторая

Грызунчик и герои в кадре

За окном фотоателье незаметно наступили сумерки. Как-то один из посетителей рассказал, что это время суток называется омагатоки, час встречи с демонами. Сумерки, промежуток между днем и вечером. Время, когда демонам легче всего являться людям.

Снаружи по оконному стеклу пробежала тень. И как обычно, – тук-тук, тук-тук-тук – в дверь весело забарабанили.

– Доставка! Доставка, Хирасака-сан, – послышался знакомый голос.

«Он всегда проделывает одно и то же, и каждый раз – такая искренняя радость… Поистине удивительный человек», – подумал Хирасака, открывая дверь.

За дверью, понятно, стоял Яма в форме курьера: кепка козырьком назад и тележка, как обычно, при нем.

– Наш следующий клиент – пылкий юноша, – провозгласил он.

– Может, хватит врать-то? Вон сколько фотографий – юноше точно лет сорок, не меньше, – с грустной улыбкой сказал Хирасака, расписываясь на бланке доставки.

– Что ж, опять вы меня раскусили. И между прочим, у нашего нынешнего визитера красная метка. Буйный. Он точно вам тут все разнесет. – Яма помахал папкой, на которой красовалась красная наклейка.

Такая наклейка предупреждала, что смерть не была случайной и наступила от руки человека – значит, либо суицид, либо убийство.

– А причина смерти какая? Погиб в драке?

– Ответ неверный! Не в драке.

Хирасака вздохнул, мол, у нас тут, вообще-то, не телевикторина.

Как правило, перед прибытием посетителя он не заглядывал в папку с его личным делом. Предвзятость – вещь плохая, Хирасака предпочитал знакомиться с человеком и составлять мнение о нем в процессе непосредственного общения. Так было проще удержаться от стереотипных суждений и высокомерного отношения из серии: «я тебя насквозь вижу»; в какой-то момент они неизбежно себя обнаруживают и портят все дело.

Единственным исключением были папки с красной наклейкой – в таком случае он все же предпочитал получить о клиенте предварительные сведения.

Пробежав глазами личное дело, Яма многозначительно сказал:

– Внимание, правильный ответ: умышленное убийство! Покойного проткнули мечом со спины, насквозь. В результате чего он умер от потери крови.

Проткнули мечом?! Хирасака чуть за голову не схватился. Судя по всему, на этот раз проводы и правда будут неспокойными. Разумеется, визитер явится сюда не в распоротом виде, истекая кровью, а в нормальном состоянии – каким был незадолго до смерти. Но Хирасаке как-то не верилось, что просмотр – день за днем – жизни человека, который так кончил, окажется легким и приятным занятием. И вообще, кто в наши дни умирает от того, что его проткнули мечом?!

– Меч в двадцать первом веке? Ты ничего не напутал?

– Не-а, не напутал.

– Это… якудза, что ли?

– Судя по фоточкам, так и есть! – Яма захлопнул папку и сунул ее под мышку.

Хирасака снял коробку с тележки, в процессе прикидывая ее вес.

– Кстати, Яма-кун, – сказал он, – сколько ты еще собираешься курьером работать? Ты ведь здесь уже давно.

Яма появился здесь раньше, чем Хирасака сменил на этом месте своего предшественника. Судя по манерам и разговору, парень он еще молодой, но вообще интересно, конечно, с каких пор он тут работает. Именно Яма вводил Хирасаку в курс дела, провел ему первый инструктаж в фотоателье: ознакомил с правилами, дал ценные указания, поделился секретами профессии.

– Я-то? – переспросил Яма. – Да мне, знаете, даже как-то нравится. Доставляю фотки: сегодня – сюда, завтра – туда. Работа мечты!

С тех пор как очутился здесь, Хирасака ни разу не выходил из своего фотоателье, но, похоже, таких заведений тут было несколько. И видимо, такие вот «фотопроводы» проходили в каждом из них.

– Ладно, я почапал. – Яма перевернул кепку козырьком вперед. – У меня следующий заказ на очереди. Каждый день завал на работе! Да и у вас тоже. Впрочем, время-то здесь все равно остановилось. – С этими словами он махнул рукой на прощание и исчез за дверью.

Хирасака начал готовить помещение к появлению человека, насмерть раненного мечом. Его звали Ванигути Сёхэй – фамилия визитера, созвучная названию храмового гонга, вселяла надежду, что все, может быть, обойдется.

«Пожалуйста, пусть проводы будут спокойными, пусть фотография выйдет удачной и понравится клиенту.

А еще…

Пусть поскорее наступит день, когда ко мне вернется память», – помолился про себя Хирасака.

* * *

Ванигути открыл глаза.

Едва он приподнял голову, как стоявший поблизости незнакомый парень с вежливой улыбкой произнес: «Добро пожаловать». Ванигути одним прыжком оказался на ногах. Переведя взгляд справа налево, он быстро оценил ситуацию и провел низкую атаку. Ему не составило никакого труда зайти в тыл к противнику. Это была легкая победа.

Захватив сзади шею парня локтем в тиски, Ванигути шепнул ему на ухо: «Ты чё, тварь, задумал, а?»

Ванигути рассудил так: раз он проснулся не пойми где и хоть убей не помнит, что с ним было, значит, его опоили до беспамятства какой-то дрянью и спецом сюда доставили, следовательно, в игрушки тут с ним никто играться не будет. Может, его пытать собираются. Или пришьют на месте, чтобы другим неповадно было.

На эти рассуждения ушла одна секунда, после чего он начал действовать. Его сила – в быстрой контратаке.

Парень захрипел, он явно задыхался. Ванигути немного ослабил хватку.

– Зря вы так… Грубая сила – не решение…

– Заткнись! Еще слово, и ты труп.

– Я уже умер… И вы тоже, Ванигути-сан.

Ванигути разогнул локоть, и парень грохнулся на четвереньки, пытаясь отдышаться. Узкие плечи подрагивали.

– В смысле – умер?! Чё ты гонишь? – Ванигути

Закладка:

– Ванигути-сан, вы недавно скончались. Буквально только что. Вы же знаете, о чем я говорю.

Когда он это сказал, Ванигути вдруг понял, что знает. Сначала какая-то штука вспорола ему спину, потом на мгновение стало горячо. Не больно, а именно горячо. Он увидел, как из живота показалось что-то, высунулось наружу кроваво-красным уголком. Он догадался, что это острие меча. Потом у него закружилась голова, постепенно со всех сторон подступил холод.

– А, так меня все-таки насмерть прирезали?

Парень поднялся на ноги, потирая шею.

– Вас только что не стало. Именно поэтому вы здесь.

Ванигути почесал живот. Странно, брюхо как брюхо – ничего необычного, нигде не болит.

– А ты типа бог? – Он смерил парня взглядом, прикидывая, что будет, если взять да и прикончить местного бога.

Будто почувствовав его недобрые намерения, парень отошел на пару шагов и сказал:

– Нет, я такой же человек, как и вы, Ванигути-сан. Что-то вроде проводника, не более того. Но если вы попытаетесь снова причинить мне вред, последствия для вас будут не очень веселыми – застрянете навсегда в этом месте, и все. Это тупиковый путь.

– Я чё-т не понял. Ты мне угрожаешь?

Ванигути дико сверкнул глазами и схватил парня за шиворот. Но тот не испугался. Обычно под этим звериным взглядом все начинали трястись от ужаса, но на парня он не подействовал. Вообще, если вдуматься, раз они оба уже даже не при смерти, а реальные трупы, то физической расправой и правда напугать не получится. Надежное старое «Еще слово, и ты – труп!» тут не годится.

Ванигути разжал руку и отпустил воротник, парень одернул одежду, разглаживая складки.

– Меня зовут Хирасака. Я тут проводник, или, если хотите, провожающий. Забочусь о том, чтобы переход был гладким.

– Какой еще переход?

– В так называемый загробный мир.

– Ага, в ад, значит, переход. Понятно.

Ванигути не помнил, сколько у него было судимостей – по мелочам и за серьезные преступления. Да и кто ж упомнит. Состоять в преступной группировке – дело такое, никто на руках тебя носить не будет. В мире живых сейчас некоторые небось праздник устроили по поводу его смерти.

– Я точно не знаю, но судя по тому, что слышал, там, куда вы направляетесь, нет разделения на ад и рай.

– Да? А чё там есть?

– Ванигути-сан, вам надо успокоиться, пойдемте, пожалуйста. – Хирасака сделал приглашающий жест в направлении внутреннего помещения. – Давайте я сварю кофе.

– А покрепче чё-нить нет?

– Есть покрепче. Много всего, можете сами выбрать.

– «Букерс» тоже? – Ванигути назвал редкий бренд бурбона.

– Я вам налью. Пойдемте внутрь.

Ванигути последовал за Хирасакой.

Странно, его вроде как только что продырявили насквозь, а бурбон казался таким же вкусным, как всегда, – пился мягко, приятно. После порции виски со льдом по животу, как обычно, разлилось тепло. Остатки бурбона между льдинками поблекли, будто подернулись легкой дымкой.

– Может, у тебя и закусь есть? – спросил Ванигути, и ему были поданы говяжьи джерки. Он впился зубами в ароматный вяленый кусочек, и рот наполнил сладковатый вкус.

– Ты прости, что я тебя так… Давай, выпей тоже.

– С удовольствием! – Хирасака проглотил порцию виски со льдом, даже не изменившись в лице. Похоже, он был не дурак выпить.

– Так. Значит, я теперь умер.

Ванигути сказал это вслух, но слова как-то не особо вязались с реальностью. И сладковатый мясной вкус во рту, и ощущение от алкоголя – все было таким же, как при жизни.

– Да, как ни жаль. Поэтому вы сейчас находитесь в этом фотоателье – в точке между жизнью и смертью.

Кстати да, при чем здесь фотоателье? Ванигути знал только один тип фотографии – под арестом, когда держишь номер с недовольной рожей.

– Чё за фотоателье такое? На хрена оно мне?

Хирасака налил еще по одной порции.

– Здесь, Ванигути-сан, вам нужно будет отобрать для дела несколько фотографий. Если точнее – сорок семь: по одной на каждый год вашей жизни. Я вас очень прошу.

– В смысле – отобрать? Нет у меня никаких дел. Сам отбирай, на свой вкус.

– Вкус тут ни при чем. Если фото для вашего фонаря-карусели отбирает кто-то другой, то теряется весь смысл. Жизнь – ваша, вам и решать, какой она промелькнет в последний миг у вас перед глазами.

– Ну чё ты пристал… скажи вот, если карапуз какой-нить умер, он же не может тут сам фотки отбирать. Чё ты тогда делаешь?

Хирасака посмотрел на Ванигути с удивлением. Хотя эта мысль как бы напрашивалась сама собой. Действительно, в фотоателье иногда попадают те, кто не в состоянии заниматься отбором фотографий. Это довод.

– Ну, в таком случае я буду держать его вот так, – показал Хирасака, – пока он не выберет одну из фотографий.

– А как ты поймешь, что он выбрал?

– Ну он ручкой потрогает или посмотрит и улыбнется.

«Вот ведь, – неожиданно для себя самого с грустью подумал Ванигути, – что за мир такой, где ни в чем не повинные карапузы умирают, а кто-нибудь вроде меня сорок семь лет небо коптит».

После этого Хирасака наконец объяснил клиенту, как делают фонарь сомато. Слушая объяснения, Ванигути продолжал жевать джерки, и как раз в тот момент, когда он перевернул опустевший пакет, проверяя, не осталось ли там чего, Хирасака закончил свою лекцию.

– Значит, я должен отобрать фотки. Сорок семь штук.

– Да.

– А потом буду смотреть, как крутится фонарь, и увижу всю свою жизнь.

– Верно.

– Мутотень какая-то.

Хирасака вздохнул, хотел было что-то сказать, но сдержался и только буркнул:

– Напрасно вы так…

А Ванигути размышлял о том, что жизнь его, похоже, чуть ли не с самого оплодотворения материнской яйцеклетки была одной большой ошибкой. И мать растила его неправильно, и дальше все пошло не по плану, и теперь пересматривать собственную жизнь ему не интереснее, чем, к примеру, рассматривать муравьиное дерьмо. Он машинально провел рукой по давнему шраму на щеке. За много лет Ванигути привык к нему, и только на ощупь зарубцевавшийся разрез ощущался иначе, чем кожа вокруг него.

– В любом случае отсюда вам уже никуда не деться, кроме как на тот свет. Так что хорошо все обдумайте, пожалуйста.

– А телки тут есть?

– Ну разумеется, нет!

Ванигути принялся рассматривать Хирасаку – вот бы вместо этого парня была телка, тогда еще куда ни шло.

Хирасака почувствовал себя не очень уютно, он сцепил руки в замок и сказал:

Закладка:

Но Ванигути его перебил:

– Значит, пока я с этими дурацкими фотками не разберусь, дальше мне ходу нет.

– Да, именно! – с видимым облегчением отозвался Хирасака.

– Ну ладно, тащи их сюда. Так и быть, займусь.

И Ванигути засел за разбор фотовоспоминаний.

Выкладывая горкой на стол фотографии, запечатлевшие моменты его жизни, Ванигути подивился, что их так много. Здесь было по одной фотографии на каждый прожитый им день, поэтому попадалось немало давних снимков. На одном из них он, мелкий дошколенок, стоял во дворе на фоне старой, видавшей виды многоквартирной двухэтажки. При виде этой фотографии Ванигути испытал странное чувство. Это был он, но еще без шрама на щеке и, понятно, без наколок на плечах и спине, и оба мизинца тоже были на месте. Вроде обычный мальчишка, но во взгляде уже заметно что-то колючее.

– Вот из этой кучи я буду выбирать, так?

Хирасака кивнул:

– Да, из этой. Мы возьмем эти снимки для фонаря-карусели, и в самом конце вся жизнь пройдет у вас перед глазами.

– Мне вообще-то этот фонарь по фигу, – сказал Ванигути.

Не, ну а чё, никаких таких заслуг у него нету.

– И все же, Ванигути-сан, это важное свидетельство вашей жизни. Фонарь я помогу вам сделать, не беспокойтесь, – сказал Хирасака. – Вот, загляните, пожалуйста, в эту комнату.

Он продемонстрировал Ванигути белую квадратную комнату. Белым в ней было абсолютно все – от стен до пола и потолка. «Прямо как в больнице для торчков», – подумал Ванигути.

– В этой комнате мы зажжем фонарь-карусель.

Ванигути кивнул, мол, ладно, я уже понял, и обеими руками начал копаться в куче фотографий.

– Оба-на, вот это да! – не удержавшись, воскликнул он.

На снимке его куда-то тащили. Вместо живота – кроваво-красное пятно.

– Прошу прощения. Тут фотографии каждого дня вашей жизни, включая тот день, когда вас не стало.

– Чё-т мне даже самому смотреть противно.

В углу на фотографии Ванигути заметил пару обуви. Вечные черные полукеды.

Значит, в тот момент парнишка тоже… Грызунчик тоже был там.

– Есть! – Он быстро отыскал в куче фотографий нужную.

В кадре человек. Глазки навыкате, маленький рот со слегка торчащими вперед зубами, низкий рост – это чувствуется даже по фотографии, спина кривая. Голова, на которой топорщатся редкие волосенки, будто немного приплюснута сверху, подбородок при этом узкий, заостренный, уши – оттопыренные. И весь он какой-то… короче, Грызунчик.

– Это ваш брат?

– Сам ты брат, придурок. Грызунчик это. Так, парнишка один.

– Грызунчик – это кличка?

– Нэдзу Митчия его зовут. Нэ-дзу-ми-тчи-я. Все знают, «нэдзуми» – это мышь, но вообще-то так всех грызунов называют, а он – ты сам посмотри – вылитый грызун. Работник наш. Его вообще никто по имени не зовет, только Грызунчиком. Он у нас мастер по ремонту, реально очень странный чувак. С ним общаешься – будто с марсианином разговариваешь. Номастер он гениальный. Золотые руки.

Ванигути замолчал, задумавшись, потом вдруг оживился.

Приговаривая: «Так, ну а фотка того дня? Есть она тут?» – он начал рыться в куче фотографий на столе.

– Нашел!.. Эй, какого хрена?! Ничё не разглядеть! – Он угрожающе уставился на Хирасаку.

Фотография полиняла, как если бы на нее что-то пролили, и в центре образовалось большое блеклое пятно. Видны были только три пары ног у нижнего края снимка: кто-то в туфлях из змеиной кожи, кто-то в матерчатых черных полукедах и кто-то в детских ботинках.

Хирасака начал торопливо объяснять:

– Знаете, Ванигути-сан, иногда бывают такие очень важные для человека фотографии, которые он не прячет в альбом, а все время носит с собой, часто достает и рассматривает. И в какой-то момент фотография от этого рвется или выцветает. Вот и память так же.

– Ничё я не достаю и не рассматриваю! – Ванигути презрительно цыкнул зубом.

– Но вы не беспокойтесь! Такой снимок можно восстановить, – сказал Хирасака.

– Не понял. В смысле – восстановить? Я ж умер!

– Можно вернуться в прошлое – правда, только на один день – и переснять кадр. Для этого нужно оказаться в то же время в том же месте, где была сделана фотография, с фотоаппаратом, который вы сейчас сами выберете.

Вернуться в прошлое? Оказаться в то же время в том же месте?

– Что скажете, Ванигути-сан?

– Ну… – протянул тот, уткнувшись в поблеклый снимок. – Ты только не подумай, что ради этой мышиной рожи я щас все брошу и рвану в прошлое…

– Хорошо. Можно этого не делать.

– Постой! Ладно, фиг с ним, у меня ж тут куча времени. Давай, смотаюсь с тобой в прошлое, гляну напоследок на мир живых. – Ванигути ткнул пальцем в фотографию. – Фотка с прошлого Рождества. На ней я, Грызунчик и пацаненок один – наш клиент. Это мы в пункте ремонта, на кассе.

Хирасака все записал.

– Учтем! А теперь нужен фотоаппарат – у нас тут есть все, что захотите, просто скажите фирму и номер модели. Пойдемте, покажу, где у нас фотоаппараты хранятся. – Хирасака повел его в другое помещение. – Если у вас нет особых предпочтений, я задам несколько наводящих вопросов и подберу для вас подходящую камеру.

– Подходящую для меня? Я, что ли, фоткать должен? Вот мутотень! Давай ты сфоткаешь.

– Напрасно вы так говорите. В любом случае по правилам пересъемку кадра может сделать только тот, чью жизнь фотографируют. То есть в данном случае вы, и никто другой. – С этими словами Хирасака распахнул дверь хранилища. Внутри рядами тянулись стеллажи, уставленные разнокалиберными фотоаппаратами.

– Ну-у-у… – Ванигути сложил руки на груди и задумался. – Тогда давайLeica D,модификацииIIfс объективомElmar. Два точка восемь объектив, понял? – наконец выдал он.

Хирасака изумленно уставился на него:

– Ванигути-сан, да вы, я смотрю, истинный ценитель! Отличная камера!

– При чем здесь это! Просто Грызунчик, когда нам такую принесли однажды в пункт, противно так сказал: «краси-ивая», вот я и запомнил. Мы ее немного попользовали на работе, а потом на аукционе продали.Leica DмодификацииIIfс объективомElmarдва точка восемь. Ха! Он бы такое даже произнести не смог…

– Но тем не менее ваш чудо-мастер абсолютно прав, это действительно прекрасная комплектация. Сейчас принесу.

КорпусLeica IIfидеально лег в ладонь Ванигути. Приятная тяжесть округлого по краям корпуса завораживала – казалось, камеру можно было держать в руке вечно. Он прокрутил колесико и щелкнул затвором. Все двигалось мягко, как по маслу, даже не верилось, что внутри металлической оправы находится сложный механизм. Ванигути еще пару раз сбросил затвор.

– Сойдет, – сказал он.

Похоже, фотоаппарат ему понравился. Хирасака тоже был доволен.

Ванигути посмотрел в видоискатель. Навел объектив на Хирасаку, попробовал покрутить кольцо фокусировки: два парня в видоискателе приветливо

Закладка:

– Эй, Хирасака, давай, заправляй скорее пленку!

– Будет сделано. – Хирасака принял из рук Ванигути камеру, отнес на рабочий стол и начал там возиться.

Ванигути подошел посмотреть – Хирасака подрезал кончик пленки, чтобы вставить его в приемную катушку. Ванигути вспомнил, как Грызунчик, отремонтировав камеру, делал то же самое перед тестовой съемкой.

– Экспозиция, то да сё – я в этих тонкостях не разбираюсь. Мы когда на месте будем, выставишь мне все, что надо: расстояние там и так далее, а я уже сфоткаю.

– Да. – Хирасака кивнул и закрыл заднюю крышку камеры. – Пойдемте обратно.

Они вернулись к белой комнате и теперь стояли перед дверью.

– Итак, сейчас мы с вами отправимся в двадцать четвертое декабря прошлого года. Прибудем, когда начнет светать, и останемся до рассвета следующего дня, не дольше. Хорошо?

– Ага. – Ванигути кивнул.

– Что ж, отправляемся на встречу с мастером Грызуном…

– Грызунчиком, – поправил Ванигути.

– …на встречу с Грызунчиком в пункте ремонта.

Хирасака распахнул дверь…

«Это дверь на выход, что ли?» – подумал Ванигути.

Он сделал шаг вперед и тут же погрузился в утреннюю городскую сутолоку. Ага, они в Китасэндзю. Ванигути обернулся – дверь, через которую они только что сюда попали, бесследно исчезла. Еще до конца не рассвело, но, несмотря на ранний час, народу было полно. «На работу, что ли, все едут? – удивился Ванигути. – Вот нелегко работягам». Люди все шли и шли, прямо сквозь него. Забавно. Он попытался задеть кого-нибудь плечом. Не вышло. В обычной жизни, когда Ванигути шел по улице, народ чуял, что лучше держаться подальше, и расступался перед ним, а тут люди прут напролом и проходят сквозь него, даже не заметив. Вот раньше, если бы этот чувак, уткнувшийся в свой телефон, в него врезался, он бы поглумился, поговорил бы с ним приветливо, по душам. Но увы, сегодня не получится; когда ты мертвец, это так не работает.

– И какого, спрашивается, мы в такую рань приперлись? Это ж сколько еще ждать. Чё делать-то будем?

– Простите, выбрать точное время возвращения практически невозможно. Поэтому по умолчанию отсчет времени пребывания начинается с восхода солнца. Но ведь это и правда ваш шанс напоследок взглянуть на мир живых. Давайте проведем время не спеша, насладимся этим миром.

С виадука открывался вид на станцию «Китасэндзю», город нарядился в рождественские цвета: зеленый, красный, серебряный и золотой. Тут и там виднелись пластиковые Санта-Клаусы на ватном снегу. Но никто не обращал на это внимания – люди спешили по делам, бежали как заведенные по своему обычному маршруту. Они с Хирасакой уселись прямо на землю и наблюдали за толпой. Потом Ванигути немного поразвлекался тем, что заглядывал под юбки проходящим женщинам, но это занятие быстро ему надоело.

– Скучно. Делать вообще нечего. Может, выпьем?

– Сейчас я организую.

Хирасака пристроился за кем-то и сквозь автоматические двери проскользнул в минимаркет. Ванигути последовал за ним. Ему было интересно, как в таком состоянии можно хоть что-нибудь купить.

– Мы ж прозрачные и поговорить ни с кем не можем. Чё ты собираешься делать?

– Вы ведь знаете, что на посмертные семейные алтари буцуданы, да и на могилы тоже, ставят подношения духам умерших? И это не пустая формальность, – сказал Хирасака, но понятнее от этого не стало.

В минимаркете на полке стояли рядами жестянки с пивом. Хирасака указал рукой на полку.

– Мы с вами сейчас бестелесны, существуем, так сказать, только в виде души. Поэтому, сконцентрировавшись на внешнем виде пивной банки, нужно попробовать добраться до ее внутренней сущности, – сказал Хирасака и медленно поднес руку к банке пива, будто собираясь взять ее с полки.

Контур банки вдруг дрогнул, поплыл, и она как бы раздвоилась. Хирасака ухватил одну жестянку из получившейся пары. Бывает деление клетки, а это было деление банки пива. Или клонирование – вторая банка имела такой же рождественский дизайн.

– Это можно пить, – сказал Хирасака.

Ванигути решил тоже проделать этот трюк, но оказалось, что это не так уж легко.

– Ладно, мне вот это, это и вот это. И вон то тоже давай! – говорил он, поочередно показывая на сырный снек, стеклянную баночку с саке и так далее.

Хирасака набрал полные руки продуктов.

– Бери что хочешь, сколько хочешь – и тебя не заметут. Класс!

– Ну и к тому же вы уже мертвый.

Хирасака с Ванигути устроили распитие алкоголя на пешеходном мосту. В центре импровизированного праздничного стола красовалась порция рождественских куриных ножек.

– С Рождеством! – сказал Ванигути, и Хирасака, немного растерявшись, тоже сказал: «С Рождеством».

Каждый открыл свою банку, пиво приятно зашипело.

Некоторое время они сидели молча, потягивая пиво и наблюдая за потоком идущих на работу людей.

– Я смотрю, ты взял жареные палочки из батата и еще бататовый тортик? – вдруг сказал Ванигути. – Батат любишь, да? Закуска вот только из него хреновая.

Смешной этот Хирасака, вкус как у девчонки-старшеклассницы.

– Извините, захотелось что-то для себя взять.

– Хирасака, дорогой, а вот скажи мне – ты-то сам, получается, тоже умер? Ты ж вроде молодой парень. В аварию, что ли, попал? – спросил Ванигути от нечего делать.

Хирасака снова растерялся.

– Если честно, я не помню.

– В смысле – не помнишь?

Тогда Хирасака рассказал, что у него не осталось никаких воспоминаний ни о своей жизни, ни о своей смерти и что он, работая проводником, втайне надеется когда-нибудь встретить какого-нибудь знакомого из прошлой жизни, чтобы хоть что-то о себе узнать. И про единственную фотографию, которая была у него в руке, когда он очнулся, тоже рассказал.

– Кто ж ты такой, а? На знаменитость не похож. По телику тебя точно не показывали… – как бы про себя сказал Ванигути, прикидывая, правда ли Хирасака был обычным человеком, как сам и говорит. – Короче, тебя я не знаю, но зато знаю, что все люди делятся на два типа: чуваки, которые могут жестко отметелить себе подобных, и чуваки, которые не могут. И ты относишься ко второму типу.

– Откуда вы знаете?

– Это и ежу понятно. Я за свою жизнь всяких людей повидал и, если внимательно присмотрюсь, таких, как ты, быстро просекаю. И конченых уродов, кстати, тоже. Так вот, скажу тебе…

Хирасака смотрел на него не отрываясь. Ванигути закурил сигарету.

– …Ты «жил достойно и умер достойно». Чего тебе еще надо?

Дымок от сигареты поднимался в небо.

Они сидели на пешеходном мосту, наблюдая, как набегают одна за другой людские волны. Хирасака так ничего и не ответил, и Ванигути со словами «бери, бери» начал не спросясь запихивать ему в карман большую конфету

Закладка:

– Бери, кому говорю.

И тут Хирасака, на лице которого все еще оставалось едва уловимое выражение горечи или чего-то подобного, широко улыбнулся.

– А давайте вы мне лучше про вашего мастера из ремонтного пункта расскажете, Ванигути-сан. Мы ведь сегодня должны к нему наведаться, – сказал он, меняя тему.

– Ага. Наш супермастер, удивительный чувак.

И Ванигути слово за слово начал рассказывать о необыкновенном человеке по имени Грызунчик.

* * *

– О Грызунчике начнешь говорить – и можно рассказывать часами, он реально очень странный.

Короче, в последнее время у нас начались проблемы с крышеванием, и с легальными источниками дохода тоже стало все очень непросто, не то что раньше. В общем, из-за этого всего меня отправили управлять пунктом «по ремонту и продаже использованной мелкой бытовой техники и электроники», а попросту – комиссионкой с пунктом ремонта. Ты только не подумай, что я за стойкой стоял, – я там типа директора был. Мы в основном через интернет работали: онлайн-комиссионка – хорошее прикрытие для отмывания денег, ширма, за которой средства туда-сюда переводят. Для отвода глаз мы брали всякое старье, чинили и продавали в сети. Часы, антиквариат тоже брали – у таких вещей цена не фиксированная, удобно, если нужно с большими суммами работать. Короче, основной бизнес, который мы назвали «Андромеда», был в сети, но пункт ремонта мы открыли в реале, и вот туда-то нам понадобился мастер, человек, который будет вещи чинить, а то название есть, онлайн-магазин есть, а вещи никто не чинит – подозрительно как-то.

Но найти мы никого не могли. Нормальный человек, стоило ему увидеть горы ломаного старья и сомнительного антиквариата, сваленные в ангаре, который мы под магазин приспособили, эти непонятно откуда взявшиеся вещи, то ли украденные, то ли отданные под залог и невыкупленные, – все сразу понимал.

Ну и постоять пару минут рядом с Косаки хватало – он шестеркой у меня был, молодой да борзый, – тут уж даже самому тупому становилось ясно, куда он попал. Так что все наши кандидаты отваливались сами собой, типа «простите-извините, не могу принять ваше предложение». Даже до собеседования дело не доходило. Я каждый раз Косаки потом оплеух отвешивал за то, что он нам всех работников своим видом распугивает, урод такой.

Пока наконец к нам не пришел Грызунчик. Он, конечно, когда-то окончил какой-то там специнтернат, но вообще непонятно было, как такого на работу брать. Короче, я подумал, что все равно ж у нас все ненастоящее и вряд ли он прям с посетителями работать будет, – в общем, мы позвали его на собеседование. А на собеседование вместе со своим почти тридцатилетним сынком пришел папашка его, хиленький такой, и все повторял: «Он парень серьезный. Лучшего мастера вы не найдете – все вам починит». Я еще подумал, что у них совсем с деньгами плохо.

В результате мы решили взять его на работу – он и по возрасту подходил, и все равно у нас особо других вариантов не было. Во время собеседования Грызунчик все по сторонам озирался, ему, видать, наша «Андромеда» понравилась. Говорил только его папаша, а он сам ни слова не вставил.

На следующий день он заявился в ангар с детской переноской на спине, в которой лежал всякий инструмент, и еще в каждой руке по огромному ящику-органайзеру. Я от такого количества инструментов аж присел. Он все это тащит, на ходу качается, мелкий ведь, роста никакого. Работу начал с того, что на верстаке порядок навел. Расставил там какие-то колбы треугольные, как для химических опытов, инструмент весь разложил – причем аккуратно, ровненько так, чуть не до миллиметра, будто по линейке.

Как же мы его вначале-то называли? Да наверное, сразу Грызунчиком. Потому что Грызунчик он Грызунчик и есть.

– Эй, а ну поздоровайся!

Косаки теперь тоже был начальником, и ему не понравилось, что подчиненный не здоровается. У нас вообще-то с этим строго – вертикаль власти, уважение к старшим и все такое. Так что даже в комиссионке надо соответствовать.

Но Грызунчик и ухом не повел. Просто проигнорировал его и все.

– Ты чё, охерел?! – У Косаки точка кипения ниже плинтуса, сразу пар из ушей. Он потому до сих пор в шестерках и ходит.

Короче, он Грызунчика схватил за шиворот и приподнял, а эта пигалица висит в воздухе, пятками качает, но при этом спокойно так спрашивает: «У вас что-то сломалось? Нужно починить?»

– П-починить? Ну ты дебил! Не нужно чинить. Здороваться нужно!

В нашей работе главное – лицо не терять и жить по понятиям.

Но Грызунчику эти понятия до лампочки. Он вообще другой.

Скажем, если кто-то из наших парней за шиворот тебя хватает и начинает угрожать – пиши пропало, тут любой испугается. Некоторые прямо дрожат, плачут даже.

А Грызунчик просто уставился на Косаки и давай его глазами сверлить.

– Первым делом, как пришел на работу, здороваешься, понял?! – Косаки трясло от бешенства.

– Нужно починить? Не нужно починить?

Пришлось мне вмешаться. Если так пойдет, мы потеряем работника, которого только что нашли. К тому же с полицией разбираться не особо хотелось.

– Хорош, Косаки! Оставь его, – сказал я, и тот послушно опустил Грызунчика на пол.

Кажется, Грызунчик не умел бояться.

– Слышь, Грызунчик, ты когда на работе людей встречаешь, нужно с ними вежливо здороваться.

Я типа добрый начальник, решил проявить терпимость к подчиненным. Но голос все же повысил:

– Нужно! Вежливо! Поздороваться!

– Нужно починить?

Я еле сдержался, чтоб не врезать ему.

Косаки смотрел на меня с пониманием.

– Ну-ка скажи: «Доброе утро». Скажи, попробуй.

– Это обязательно?

– Это обязательно! – ответил я, хотя такого вопроса не ожидал. Я-то уже было подумал, что он, кроме «нужно починить», ничего сказать не может.

– Почему обязательно?

– В смысле – почему?

А и правда, почему? Я сомневался – что ответить? Можно его, конечно, стукнуть пару раз. Сказать: «Заткнись и делай, что говорят!» Но он же ненормальный, и вообще непонятно, как отреагирует. Давно забытое чувство – такого у меня не было с тех пор, как я начал в штабе работать. Ощущение от встречи с таким странным типом, как Грызунчик, чем-то напоминало страх.

– Ну… потому, что мне и вот нашему Косаки приятно от этого.

– Если вам приятно, это хорошо?

– Может, тебе так не кажется, но это типа как что-то починить. Понял? – ляпнул я первое, что пришло в голову. И сам порадовался, как здорово у меня вышло.

– Починить… – повторил Грызунчик.

– Доброе утро, – подсказал я ему.

– Доброе утро. Доброе утро. – Грызунчик по очереди поздоровался со

Закладка:

– Починил. Теперь по утрам твоя первая забота – починить нас с Косаки. Понял?

– Понял. Вы внутри сломались. Я вас починил.

Я невольно усмехнулся. Так и есть, парнишка, мы с Косаки внутри сломались. Это правда.

Грызунчик уселся за стол и принялся дальше наводить порядок.

Мы с Косаки переглянулись. Я вполголоса сказал: «Вроде как сработало».

«Андромеда» находилась на окраине города в отжатом нашими старом заводском корпусе, который выходил фасадом в безлюдный проулок промзоны. Сюда действительно редко кто забредал. Корпус был двухэтажный. На первом этаже – магазин и мастерская (если можно так назвать это довольно просторное складское помещение, заваленное странного вида рухлядью, подозрительными предметами неясного происхождения, предположительно ворованными, и изъятыми у должников разномастными вещами), на втором – офис управляющего, откуда можно было следить за тем, что происходит в мастерской.

В первые дни Косаки еще время от времени посматривал вниз, но потом ему это надоело, и он в основном сидел в интернете.

– Ни хрена себе парень сосредотачиваться умеет, с утра до вечера вот так копошится, – как бы ни к кому не обращаясь, сказал я.

Грызунчик внизу все время что-то делал, его руки не останавливались ни на минуту.

Вообще-то я тут начальник и, следовательно, не обязан был все время сидеть в «Андромеде», но этот Грызунчик не давал мне покоя.

– Пойду гляну, чего он там. – Я спустился в мастерскую.

Увидев, что там происходит, я чуть не упал. Когда-то давно я видел по телику передачу о роботе в сборочном цеху завода по производству бытовой электроники. «Робот работает стабильно, с одинаковой скоростью, без отдыха, без задержек…» Грызунчик взял пишущий DVD-плеер сравнительно новой модели – думаю, он его в глаза раньше не видел – и в один момент, будто точно знал, что где находится и в какой последовательности нужно действовать, разобрал его на части. Детали он методично выкладывал на верстак на абсолютно одинаковом расстоянии друг от друга. Это было так странно! Только что стоявший на столе объемный предмет мгновенно исчез, превратившись во множество деталей, аккуратно разложенных на плоской поверхности. Что тут можно было сказать? Я даже забыл напомнить ему, чтобы он со мной поздоровался.

– Разборка закончена. Пока не сделаешь одно дело, нельзя приступать к следующему, – сказал Грызунчик.

Было что-то торжественное в его словах. Хоть он и выглядел как жалкий маленький грызун, здесь, в мастерской, он однозначно был полновластным хозяином.

– Доброе утро.

Вообще-то, уже обед скоро, ну ладно. По крайней мере, он запомнил, что надо здороваться.

– Ага. Доброе.

– Вы сломались. Я вас починил.

Он что, каждый раз это будет говорить? Н-да, не очень-то прикольно. А впрочем, фиг с ним. Ему подходит, это ж Грызунчик.

В общем, так мы стали работать вместе, но сразу же начались конфликты.

Я еще с порога услышал, как орет Косаки. «Чего это он?» За дверью я увидел знакомую картину: Косаки тряс Грызунчика, приподняв его за шиворот.

– Эй, ты чё делаешь?!

Услышав мой голос, висящий в воздухе Грызунчик повернулся ко мне и прохрипел:

– Доброе утро. Вы сломались. Я вас починил.

Во дает, его дубасят, а он по протоколу действует. Я даже улыбнулся.

– Да он охамел вконец, толкнул меня и не извиняется! – опять заорал Косаки.

– Грызунчик, ты правда его толкнул? – Я решил, что надо разобраться.

– Шеф, я ж говорю, толкнул! – возмутился Косаки.

– А ты помолчи. Я сейчас его спрашиваю. Грызунчик, ты толкнул Косаки?

– Я шел вперед. Косаки-сан стоял на пути.

– Так ты сверни, раз я там стою!

Ага. Ясненько. По логике Грызунчика, Косаки стоял у него на пути.

– Слушай, в таких случаях надо извиниться. Сказать «извините», ну или «простите».

– Обманывать нельзя.

Класс. То есть если ты извиняешься, хотя не чувствуешь вины, значит, обманываешь.

– Ладно, Косаки, оставь его. Ты же видишь, какой он… не такой.

– Но хотя бы пусть извинится.

– Так он по ходу обманывать не умеет. – Тут я не выдержал и засмеялся.

И Косаки, сам того не ожидая, засмеялся вслед за мной. Но потом, приняв серьезный вид, взглянул на Грызунчика и грозно цыкнул:

– В следующий раз придушу тебя, понял? Так и запомни!

– Нужно запомнить?

– Да! Запомни как следует!

– А что нужно запомнить?

– Да ничего!! Достал ты… – Косаки, видно, уже притомился от этого разговора.

Убедившись, что Косаки отправился на второй этаж, я попробовал образумить Грызунчика:

– Знаешь, в таких случаях, даже если это и обман, все-таки лучше извиниться. Всем лучше. Тебе тоже.

– Обманывать нельзя. Механизм в нормальном состоянии не обманывает.

Интересно, что у него там, в его грызуньей башке? Но вообще круто, конечно, что он не прогибается ни при каких обстоятельствах.

Короче, Грызунчик был человеком, который никогда не извинялся. Даже если однозначно был виноват. По какой-то загадочной логике всегда выходило так, что его вины в случившемся нет, а значит, можно не извиняться.

На следующий день мне позвонил Косаки:

– Ванигути-сан, этот все по-своему делает, меня вообще не слушает. Разберитесь, пожалуйста.

Я как раз был на пути в «Андромеду», и уже на подходе понял, в чем проблема. В окне второго этажа появилась большая вывеска: «Починка всего». Надпись была как напечатанная: все иероглифы одинакового – до миллиметра – размера, ни одной кривой линии. Как же он это написал? Наверное, по линейке. Очень внушительная «Починка всего» получилась.

Загвоздка в том, что у нас все-таки онлайн-магазин, а офлайн – только мастерская и склад. Сюда нельзя клиентов пускать. Не подходит помещение для этого. А с другой стороны, мы же не рекламируем себя в газете и рекламные листовки не распространяем. Ну повесили вывеску. Все равно тут никто не ходит, и вряд ли хоть один человек в здравом уме захочет тут что-то починить.

Внутри Косаки орал на Грызунчика, который стоял напротив него с таким бесстрастным видом, что даже какой-нибудь хладнокровный слизняк на его фоне показался бы трепетным, тонко чувствующим существом.

– Быстро убрал это, я сказал!

– Доброе утро. – Грызунчик заметил меня.

– Доброе.

– Вы поломались. Я починил, – как всегда поздоровался он.

– Ванигути-сан! Послушайте!

– Чё, не хочет вывеску убирать?

– Я не знаю, как он это сделал, но она намертво приклеена, не отодрать!

Кстати, в последнее время у него и инструментов прибавилось. Может, он их сюда принес, когда я выходной был? Не отвертки там, а всякие крупные штуки – паяльная станция, то да сё.

Послышался звук открывающейся двери.

– Здравствуйте.

Чтобы по району не поползли всякие ненужные слухи, я по-тихому ретировался за полки; от стойки меня там было не разглядеть. Зато

Закладка:

– Простите, я слышала, что вы берете вещи в починку.

«Нет, это ошибка», «Да, я починю», – одновременно ответили Косаки и Грызунчик.

Женщина с плиткой в руках немного растерялась.

– Соседка через два дома говорила, что ей тут починили электромассажер для ног, – наконец сказала она.

Та-ак, кажется, не только я не знал, что мы тут уже обслуживаем клиентов.

Видно, рассудив, что отпираться бесполезно – как бы от этого только хуже не стало, Косаки изменился в лице и с приветливой улыбкой сказал:

– Ах, вы про бытовую технику. Тогда добро пожаловать! Ирассяй-масэ!

Мне рассказывали, что Косаки из семьи потомственных зеленщиков, и, хотя он с девятого класса покатился по наклонной – сначала был мальчиком на побегушках у босса байкерской банды, потом ушел в секс-индустрию, – но «ирассяй-масэ» у него было что надо, сразу чувствовалось, что это у человека в крови. Внушительное такое «ирассяй-масэ». Ему бы не якудзой, а лавочником стать – точно лучше бы получилось.

– Знаете, плитка совсем не нагревается.

– Я починю, – сказал Грызунчик, и это прозвучало очень авторитетно. Если бы он был врачом, сейчас все сразу поняли бы, что перед ними медицинское светило.

– Тогда, пожалуйста, отремонтируйте ее. А когда мне за ней прийти?

– Через сорок восемь минут, – без тени сомнения ответил Грызунчик.

Женщина недоверчиво посмотрела на него. Ее, очевидно, смутила такая точная цифра. Но тем не менее она спросила:

– Хорошо, а сколько примерно это будет стоить?

Грызунчик молчал. Он просто не думал, что этот вопрос обращен к нему. Прибыль, заработок и все такое – это ему неинтересно. Наверное, электромассажер той соседке он бесплатно починил.

– Тысяча восемьсот иен, – сказал Косаки.

«Молодец, – подумал я, – не так уж дешево, но новую плитку за такие деньги не купишь, красивая цена». Женщину этот ответ удовлетворил, и, оставив плитку на попечение Грызунчика, она ушла.

– А ты, ты – перед тем, как вывеску вешать, надо с начальством посоветоваться, слышишь?! Ты меня слушаешь вообще?! Скажите ему, Ванигути-сан!

– Ладно, оставь его, – сказал я и вполголоса добавил: – Для маскировки, может, даже и неплохо, если к нам сюда иногда клиенты будут заглядывать.

На самом деле, если бы Грызунчик ушел, нам пришлось бы снова искать работника, а это такой геморрой. Так что, чем ограничивать, лучше дать ему немного свободы, пусть у парня мотивация будет, чтобы у нас работать, а то еще уволится. Когда деньги кому-то ссужаешь, это, по сути, то же самое: чем сразу всю сумму назад требовать, лучше пусть заемщик ее понемногу возвращает – придется подождать, зато соберешь с него все до копеечки.

– Но… – начал было Косаки.

– Ну толпы же сюда не будут ходить. Если кто и придет, то местные домохозяйки. Пусть себе ходят, – сказал я.

А Косаки недовольно ответил:

– Вам виднее, Ванигути-сан… – И покачал головой, продолжая что-то бурчать себе под нос.

Грызунчик начинал чинить с того, что полностью разбирал вещь. Мне очень нравилось смотреть, как он это делал: раз-раз-раз, словно в ускоренном режиме киносъемки – и аккуратно раскладывал детали на верстаке.

После того как вещь была разобрана, он определял, в чем проблема, устранял ее, затем чистил и приводил в порядок все детали и снова собирал вещь в первоначальное, работающее состояние. Этот алгоритм – до которого Грызунчик, по-видимому, додумался собственной башкой – я и сам считал очень правильным, хотя, возможно, целесообразнее было чинить только проблемную часть.

Как-то раз я у него спросил, зачем разбирать все, если можно починить только там, где не работает. «Потому что так правильно», – ответил он. Тогда я спросил, что в этом правильного. Он ответил: «Потому что все равноценны». Наверное, он имел в виду что-то вроде баланса системы. Ведь если починить только в одном месте, то этот баланс будет типа нарушен. Короче, если внутри механизма есть новые и старые детали, то он в конечном итоге будет плохо работать – я это как-то так понял.

– Починил, – разносится по мастерской голос Грызунчика.

Поднимаю глаза и смотрю на настенные часы, считаю в уме. Класс! Прошло ровно сорок восемь минут! Вот, казалось бы, как можно узнать точное время, которое займет ремонт, до того, как начал работу, а поди ж ты – Грызунчик знает.

– Эта плитка сломалась. Я ее починил.

Когда женщина вернулась за электроплиткой, та была как новенькая – ни одной замасленной, грязной детали. Заплатив тысячу восемьсот иен, домохозяйка радостно забрала плитку и ушла восвояси. В последнее время уже никто ничего не ремонтирует – в магазинах бытовой техники сразу предлагают купить новое взамен старого. То, что сломалось, идет в мусорку. Это как бы само собой разумеется. Возможно, появление в районе места, где тебе все быстренько починят, было очень даже кстати.

То ли из-за вывески, то ли из-за распространившихся слухов в нашу «Андромеду» стали все чаще заглядывать посетители. И как-то незаметно, параллельно с заказами, поступавшими через интернет, Грызунчик начал на постоянной основе ремонтировать то, что люди сами приносили в мастерскую.

Косаки, видно, надоело объясняться с клиентами по поводу цен, и он сделал сводную таблицу, в которой значилось, сколько будет стоить починка в зависимости от величины вещи и сложности ремонта. Сбоку он приписал: «В особых случаях обращаться за консультацией в офис» и приклеил таблицу над верстаком.

Время было послеобеденное. Я глянул вниз и увидел в мастерской ребенка, девочку лет десяти, а может, и меньше. Видно, уроки в начальной школе уже закончились, раз она тут. Мне показалось, что ребенок плачет. Наверное, Грызунчик что-то не то ляпнул. Я решил спуститься посмотреть. С лестницы мне был слышен их разговор.

– Вы ведь все чините, да? Все так говорят. Пожалуйста, почините Шоко, моего хомячка. Пожалуйста!

«Что за бред», – подумал я. Если бы можно было чинить мертвых хомячков, они бы жили вечно.

– Я починю, – сказал Грызунчик без тени сомнения.

Никогда я еще не слышал, чтобы кто-то говорил так уверенно.

– Честно?! Почините?! – Ребенок ужасно обрадовался. – А когда?

– Через восемь дней, – сказал Грызунчик.

«Надо же, долго, – подумал я. – Перестраховывается».

Ребенок, утирая на ходу слезы, побежал домой. Я сделал вид, что ничего не слышал. Подошел к верстаку. На нем стояла клетка. В клетке лежал хомяк с шоколадного цвета пятном в форме горизонтальной восьмерки на попе. Я приподнял и тряхнул клетку. Хомячок точно был неживой; окоченел уже.

– Доброе утро. – Грызунчик взял клетку у меня из рук.

– Доброе.

– Вы сломались. Я вас починил, – как обычно подытожил он.

– Грызунчик,

Закладка:

– Я починю. Я посмотрю материалы.

– Материалы?

– Перед тем как чинить то, чего раньше никогда не чинил, нужно посмотреть материалы.

Он явно собрался куда-то идти.

– Стой, ты куда намылился в рабочее время?! – Я сначала думал его остановить, но мне стало любопытно, что это за материалы и где он будет их смотреть.

– Эй, Косаки! – крикнул я наверх. – Я с Грызунчиком ненадолго отойду, понял?

Косаки энергично закивал мне через стекло, мол, «хорошо-хорошо, я тут, идите».

Грызунчик уверенным шагом шел по направлению к реке. Как оказалось – в городскую библиотеку. В библиотеке он направился к стойке и в электронном каталоге вбил в строку поиска слово «хомяк». Затем распечатал список книг, которые выдал компьютер.

В общей сложности в библиотеке оказалось несколько десятков книг о хомяках: от иллюстрированной энциклопедии и книжек с картинками для детей до тематических альманахов по содержанию и разведению хомяков и специализированной остеологической монографии. Было в списке несколько книг, про которые вообще непонятно, какое отношение они имеют к хомякам, но Грызунчик их тоже притащил и свалил всю эту гору на стол в читальном зале. «Куча книг», – подумал я. А он взял одну из них, открыл и с бешеной скоростью принялся перелистывать страницы. Он делал это так быстро, что я никак не успевал сказать, что, мол, послушай, парень, гораздо эффективнее не листать подряд, а сначала посмотреть в оглавлении. «Неужели он что-то может понять на такой скорости?» – думал я, глядя на мелькающие страницы. Потом плюнул и пошел искать курилку. Она была в другом конце здания. Я неспеша выкурил две сигареты и вернулся. К тому времени на столе уже почти ничего не осталось. Прочитанные книги лежали в тележке.

Я еще немного понаблюдал за ним.

– Ну что, Грызунчик, теперь знаешь, как хомяка починить? – спросил я наконец, как бы поддразнивая его.

– Да, теперь я знаю, как починить хомяка.

– Ты серьезно?

Он аккуратно положил в тележку последнюю книгу, и мы двинулись в обратный путь. Время-то рабочее, надо и честь знать.

С этого дня Грызунчик даже ночевал в мастерской – домой не возвращался, спал на полу. Его отец очень беспокоился, приносил ему сменную одежду и еду, но тот почти ничего не ел, да и не спал толком – работал ночи напролет как заведенный, брал то один инструмент, то другой, чего-то там у него жужжало и гудело. Потом ему потребовались какие-то химикаты с непроизносимыми названиями, и Косаки по его просьбе где-то ему заказал.

И вот наступил восьмой день.

Вся эта история с хомяком мне не очень нравилась.

Я открыл дверь «Андромеды».

– Доброе утро.

– Уже день вообще-то.

– Вы сломались. Я починил.

Я как бы в шутку сказал:

– А хомяка ты тоже починил?

– Да, починил. – И он показал на хомяка, сидевшего в клетке.

Я не поверил своим глазам. Хомяк был живым! Он шевелил носом, искал еду, крутился, тыкался мордочкой в углы – смешной такой хомячара.

И тут у меня внутри все похолодело. Он. Починил. Хомяка. Правда починил. То есть, конечно, я сначала подумал, что он его подменил – нашел какого-то другого, похожего. Но пятно шоколадного цвета на попе – в форме горизонтальной восьмерки – не оставляло сомнений.

Но как?! Сейчас разберемся. Я засунул руку в клетку и поймал хомяка. Он тихонько, не шелохнувшись, сидел у меня в руке. Я сразу все понял. По весу догадался.

– Грызунчик, слушай… это… это не называется «починить хомяка»…

Едва я это сказал, как в мастерскую вошел тот самый ребенок. Пришлось мне снова спрятаться за полкой.

– Ой, он поправился!

– Этот хомяк сломался. Я его починил.

Ребенок радостно схватил клетку и убежал. У меня появилось плохое предчувствие.

Последствия не заставили себя ждать.

Совсем скоро в «Андромеду» ворвалась разъяренная мамаша того ребенка.

– Вы тут с ума, что ли, все посходили?! Вы что вообще творите?!

Дверь она за собой не закрыла, грохнула со всей дури клеткой о верстак. Вслед за ней в мастерскую вошел заплаканный ребенок.

– Я починил.

– Починил?! Как можно ЭТО починить, а? Я тебя спрашиваю!

– Я построил внутренний механизм, затем обработал кожу и вставил туда…

Было ощущение, что мамашку сейчас вырвет.

– Это не то же самое!

– Я починил. Он двигается.

На вид и правда было не отличить. Хомяк двигался как живой.

– О-он двигается?! Да что ты несешь?! Это надругательство над животным! Кощунство! Сейчас же извинись!

Если бы он извинился, наверное, она бы успокоилась. Взяла бы себя в руки, и на этом все бы закончилось. Всего два слова: «извините, пожалуйста» или там: «прошу прощения». Но Грызунчик не извинялся. Ни при каких обстоятельствах.

– Я починил. Он двигается так же, как те хомяки, которых я видел.

– Это не то же самое! Живое существо – оно ест, оно теплое!

Грызунчик задумался.

– Тогда я заменю механизм. Он будет принимать пищу и выделять тепло.

– Да при чем здесь это?! Ты понимаешь, что это мошенничество? Это чудовищно! Да я в суд на тебя подам, ты понял?

Суд нам ни к чему, придется вмешаться, пока до этого дело не дошло.

– Добрый день, хозяюшка, – сказал я, выходя из-за полки.

Она увидела шрам на щеке и вся сжалась.

– Кажется, мой молодой сотрудник что-то опять натворил. Он у нас такой неопытный.

Кстати, когда такой тип, как я, начинает вежливо разговаривать, люди боятся еще больше.

– Хозяюшка, насчет суда, это вы, я уверен, просто с чувствами не совладали. Мы всем коллективом перед вами извинимся. Специально к вам придем с извинениями, вы ведь тут неподалеку живете? Рядом со школой. Девочка у вас такая милая, Акари-тян. Фамилия Матида, кажется, да?

Мамашка, пряча ребенка за спиной, начала пятиться к двери.

– Акари-тян, ты нас завтра у школы подожди. Покажешь дядям, где твой дом. Должны же мы извиниться за такое!

– Все в порядке. Не нужно извиняться. Мы пошли.

Она вытолкнула ребенка за дверь, схватила за руку и побежала со всех ног.

Между мной и Грызунчиком стояла клетка с механическим хомяком. Он семенил по клетке. Смешно шевелил носом. Вообще-то я эту мамашку прекрасно понимал. Было в этом хомяке что-то чудовищное, отвратительное.

– Грызунчик, слушай. Это не называется «починить», окей?

– Я починил. Если заменить батарейку, он все время будет двигаться.

– Да, он выглядит и двигается как настоящий. Но… как бы тебе объяснить. Жизнь ты не смог починить.

– Что значит «жизнь»?

Он ведь серьезно спрашивает. Я задумался.

Вот смотрю я на

Закладка:

– Короче, этот твой хомяк – он мертвый. Ты ведь и сам это понимаешь, да?

– Да. Его внутренние органы отказали, и наступило окоченение.

«Вот именно! Все, как ты говоришь!» – только собрался сказать я, как он продолжил:

– Поэтому я его починил.

– Вот если бы у него опять внутренние органы заработали и температура тела повысилась до нормальной – тогда бы ты победил. Починил бы ему жизнь. Но нет. Если кто-то умер, то исправить это невозможно, даже у самого крутого врача не получится.

– Да, поэтому я вынул все внутренности, обработал кожу, вместо глазных яблок вставил сенсоры и запрограммировал механизм на структурированные цикличные движения. Если правильно все настроить, он будет двигаться практически вечно. Он даже будет более функциональным, чем живой хомяк.

– Я же тебе говорю… – Мне очень хотелось объяснить ему, что же все-таки значит жизнь, но я не находил слов. – Короче, Грызунчик, послушай меня! Жизнь ты больше не чинишь. Я запрещаю.

– Почему?

– Потому что хозяева сердятся.

– Почему сердятся?

«Почему-почему», откуда я знаю, почему от одного взгляда на этого хомяка внутри все холодеет от ужаса. Я и сам себе не мог этого объяснить. Но я еще довольно долго Грызунчику что-то говорил и втолковывал, пока наконец не услышал от него:

– Я понял. Я больше не чиню жизнь.

Ох, ну и устал же я! Интересно, он и правда понял? Я посмотрел на хомяка. Он смешно тыкался носом в угол клетки.

Я-то думал, после этого никто к нам больше не придет, но какое там – люди все шли и шли в «Андромеду». Но хотя бы желающих сдать в ремонт хомяков, котят и так далее больше не было. Мне почему-то стало нравиться часами сидеть в офисе. Косаки, я уверен, бесился: опять начальник тут заседает. Но, конечно, вслух он этого не говорил, а говорил что-нибудь вроде «Я займусь бухгалтерией, шеф» и утыкался в компьютер. А я, как обычно, сидел и наблюдал через окно за Грызунчиком. Во всех его движениях сквозила такая железобетонная уверенность, как будто он проработал здесь уже лет десять и собирается работать как минимум до скончания века.

Его руки двигались с какой-то нечеловеческой скоростью. Непонятно, как у него голова кругом не идет? Хотя для него самого такая скорость, наверное, не была чем-то необычным. У каждого ведь свое «обычно» – то, что было обычным для Грызунчика, не было обычным для меня. А как я вообще решаю, что обычное, а что необычное? Вот до чего я додумался! Я вообще с тех пор, как с Грызунчиком познакомился, стал много всякого-разного думать, наверное, потому, что раньше я с такими, как он, не сталкивался, не было вокруг меня таких. Я всех людей давно поделил на категории, типа «крутой экономист», или там «боец», или даже «опустившийся адвокат». Но Грызунчик был только один – единственный в своем роде.

Опять к нам зашел ребенок. Это уже действовало мне на нервы. Чё у нас тут, отдел соцзащиты несовершеннолетних, что ли?

На вид ему лет десять, загорелый такой – может, спорт на свежем воздухе любит? Лицо только какое-то странное… Ранец вроде самый обычный, но что-то меня смущало.

Я решил сказать, чтобы он шел отсюда поскорее, потому что детям тут не место. Но когда я спустился вниз и приоткрыл дверь в мастерскую, то увидел, что он стоит сжав кулаки, весь как натянутая струна. Даже дрожит от напряжения. Было видно – он едва сдерживается, чтобы не заплакать.

Потом он заговорил, и все стало понятно.

– Починить… Почини… те. Прошу очень… пожалуйста.

У него акцент. Он, получается, иностранец.

Мальчишка быстро провел тыльной стороной ладони по глазам, утирая слезы, и выложил на стол не пойми что – какую-то кучу обрывков.

На потрепанном ранце были заметны следы от ботинок – по нему явно кто-то потоптался. На одежде при ближайшем рассмотрении тоже были видны следы подошв. Из ранца капала вода, похоже, его содержимое окунули в раковину, а может, и в унитаз.

Я еще раз посмотрел на стол – то, что там лежало, было разодранной на мелкие клочки фотографией.

Что ж, догадаться нетрудно. Дети вообще существа жестокие. Особенно по отношению к тем, кто на них не похож. Нападать на аутсайдеров – это для них нормально, в порядке вещей.

– Я починю.

Ага, этому мало электротехники, он теперь еще и реставрацией фоток решил заняться. Прям мастер на все руки.

– Когда?

– Через шесть дней.

Тут Грызунчик заметил меня:

– Доброе утро.

– Угу.

– Вы сломались. Я вас починил.

Я пропустил это мимо ушей и обратился к мальчишке:

– Эй, ты в порядке? Как тебя звать-то?

– Тиен. Нгуен Минь Тиен.

«Поди запомни, – подумал я. – Вьетнамец, наверное».

– Ты откуда?

– Вьетнам.

– С семьей тут?

– Да, у меня есть папа, мама и сестра… Маленькая сестра. Нячанг.

Я отряхнул налипшую на его одежду грязь.

– Ты учителю хоть сказал?

Он дернулся, как котенок, которого погладили против шерсти, и оттолкнул мою руку.

Если у мальчишки не фонтан с японским, то родители небось еще хуже говорят. Ему, наверное, особо некому пожаловаться. Бывают такие слюнтяи, которых и мучить-то неинтересно, а у этого вон как глазищи горят – его точно в покое не оставят.

– Через шесть дней приходи, понял?

– Приду. Через шесть.

Он уткнулся в пол и так и вышел из мастерской, не поднимая головы.

Что у него там за фотка?

За это время Грызунчик уже успел сложить почти все кусочки вместе, как пазл. Во дает!

Я посмотрел на снимок и вздохнул – это была фотография семьи Тиена. Похоже, с какого-то праздника. Наверное, важная для него вещь, раз он ее с собой носил. Может, смотрел на нее в трудные моменты. Потому, видать, фотку и разорвали в клочья, чтобы побольнее ему сделать.

Но ни одного клочка не потеряно – представляю, как он там ползал, эти обрывки собирал.

Не мне, бандиту-коллектору, нещадно выбивающему из людей долги, конечно, это говорить, но все должно быть в меру. Есть черта, переступив которую ты перестаешь быть человеком. Не знаю, кто там мальчишку мучает, но, если они получают удовольствие от такого, с ними явно что-то не в порядке.

Физические травмы – царапины и синяки – рано

Закладка:

– Грызунчик, сможешь починить?

– Да. Я починю.

Он сказал это точно так же, как всегда.

– Ты уж постарайся.

В этот раз Грызунчик снова сказал, что ему нужны материалы. Мне было интересно, я опять пошел с ним в библиотеку. Как и в прошлый раз, он свалил на столе кучу книг. Но книги были не про компьютеры, как я по ошибке предполагал. Я-то думал, он отсканирует собранную из кусочков фотку, отфотошопит ее, а потом заново распечатает. Но Грызунчик не искал легких путей вроде сканирования и распечатки, его «я починю» означало что-то совсем другое.

Он притащил в мастерскую безумного размера микроскоп. Я сначала не понял, зачем это вообще нужно, но, как оказалось, с помощью этой штуки он совмещал и склеивал порванные края с точностью до сотых долей миллиметра. Ну ладно, предположим, очень точно все совместил, склеил, а дальше что? Все равно же видно, что фотка порвана была! Я ему так и сказал:

– Все места, где порвано, видны. Сам посмотри!

А он в ответ начал шпарить как по книжке, мол, фотобумага с цветным проявлением имеет три эмульсионных слоя, и красящий состав проходит через верхний слой… и дальше в том же духе, так что в какой-то момент я просто сказал «окей, окей, я понял» и предоставил ему заниматься этим в одиночестве.

На самом деле единственное, что я понял: он собирается красить фотку там, где бумага была разорвана. Когда склеенная фотография высохла, она выглядела так, будто была покрыта тончайшей белой сеточкой. Я подумал, что, если поверх белого покрасить, наоборот, еще заметнее будет. Но тут Грызунчик превзошел все мои ожидания. Он показал мне очень странную вещь – палочку, у которой на конце была типа как волосинка, тоньше самой тонкой иголки.

– Это что? – спросил я, уже начиная догадываться.

– Инструмент для нанесения краски, – как что-то само собой разумеющееся ответил Грызунчик. И начал смешивать на палитре разные цвета.

Потом этой вот волосинкой он под микроскопом поставил в нужном месте точку.

«Нет!» – подумал я. Но оказалось, что да.

Для того чтобы восстановить фотографию, Грызунчик собирался этой микрокисточкой поставить необходимое количество цветных точечек. И так и сделал – он сидел за микроскопом с утра до вечера и ставил, ставил точки.

Мне пришло в голову, что вот сейчас Грызунчик угробится, расставляя все эти точки, спасет фотографию, а те придурки опять ее разорвут. Ведь разорвут, как пить дать. Я решил проверить, как дела у Тиена. Подъехал на своем «цельсиоре» к школе и припарковался в сторонке.

Дела шли очень плохо. Но больше всего меня выбесило, что все, кто был рядом, делали вид, что ничего не происходит, даже проходившие мимо учителя.

Я вышел из машины и все время незаметно следил за ними. Видел, как они кидали ему в голову мяч, отвешивали тумаки, а когда он попытался дать сдачи, двое просто скрутили его, а третий начал бить ногой в живот. Их было трое на одного, и к тому же они были старше Тиена и заметно крупнее. Шансов отбиться у пацана не было. Втроем они методично мучили его, и эта разъедающая душу забава никак не кончалась. Они отобрали у него ранец, чтобы заманить к реке, умело избегая посторонних глаз. А взрослые и рады были не видеть, не замечать их уловок.

Пустой ранец они швырнули в Тиена, а все, что в нем лежало, выкинули на берег и изваляли в земле. После этого тетрадки, учебники, пенал – все полетело в реку.

Глядя, как они качаются на воде, эти трое ржали как сумасшедшие. Но Тиен так и не заплакал. Он стоял поодаль, сжав зубы, и сдерживался как мог. Наконец, подобрав пустой ранец, повернулся и пошел прочь от реки – видно, понял, что все равно сделать ничего нельзя. А может, Тиен чувствовал, что, подойди он поближе, эти трое попросту утопят его.

Держись, маленький чужестранец, будь сильным. Только вот при таком раскладе Грызунчику еще и твои тетрадки придется чинить, а это нам совершенно ни к чему. И так из-за твоей фотографии у нас вся работа встала.

Короче, я подошел к этим придуркам, которые все еще покатывались со смеху у реки, и тихо встал рядом. Постояв так немного, я сказал:

– Хорошо смеетесь, я тоже хочу. Ну-ка покажите, что тут у вас смешного?

И когда эти трое уставились на меня, что они увидели? Разумеется, мою лучистую улыбку. И еще шрам на левой щеке. Они хотели дать деру, но я схватил одного за шкирку. Два других застыли в ужасе.

– И правда смешно – пенал в воде плавает. Ха-ха.

Тот, что болтался у меня в руке, осклабился, делая вид, что тоже смеется, но я резко стал серьезным.

– Вы тут играли во что-то, ребятки?

Они закивали.

– Давайте-ка научу вас играть в одну интересную игру.

Я поставил того, которого держал за шкирку, рядом с его дружками и поочередно ткнул каждого ногой в живот. Они шлепнулись в воду. У берега было не очень глубоко, но зимой оказаться по плечи в ледяной воде – приятного мало; наверное, и умереть от холода можно.

– Играем в воде до последнего выловленного карандаша! Классная игра, правда?

Я курил и ждал, пока они выловят все вещи Тиена из реки.

Дрожа, как цуцики, они сложили передо мной мокрые учебники, тетрадки.

– Это разве все? – спросил я.

Они закивали, но я снова пинком отправил их в воду.

– Тут кой-чего не хватает.

– Это все!

– А мне так не кажется, ловите дальше.

Я проделал с ними эту штуку еще пару раз, пока они наконец не заплакали от холода и страха. Тогда я еще раз спихнул их в воду, а потом отпустил.

Когда делаешь добрые дела, и небо голубее, и сигаретка вкуснее.

* * *

Закончив рассказывать про Грызунчика, Ванигути потянулся и уставился вниз. У станции, которая была видна с пешеходного моста, все так же бурлила толпа. Вот идет мама с ребенком. Держит в руках коробку с тортом. Наверное, сегодня вечером съедят его за семейным рождественским ужином.

Если он хочет успеть сделать кадр, пора выдвигаться.

Даже перед сетевой фастфудовской закусочной на тротуар выставили столик с рекламой какого-то рождественского сета, и официант в красном треугольном колпачке зычно зазывал клиентов: «Ирассяй-масэ!»; откуда-то доносилась мелодия «Джингл белс». Наверное, вечером на стену местного вокзала, как и везде, будут проецировать изображение гигантской

Закладка:

– А что вы сделали с выловленным из реки пеналом этого мальчика? Почистили и отдали ему? – спросил Хирасака, которого почему-то беспокоил этот вопрос.

– Да он был весь в ряске. Мне противно было к нему прикасаться. Я его там лежать оставил. Я вообще-то довольно брезгливый.

Хирасака печально улыбнулся, словно говоря: «Ну что ж вы так», но уже в следующее мгновение его лицо приняло обычное бесстрастное выражение.

Как бы показывая, что им пора, он принялся собирать с асфальта мусор – заметать следы их небольшой пирушки.

– Чё ты стараешься? Оставь, пусть лежит. Никто ж все равно не видит, – сказал Ванигути.

– Ну да, не видит, – ответил Хирасака. – Но я-то вижу, и мне как-то не очень приятно.

Он собрал весь мусор в пластиковый пакет и выбросил его в урну.

Они неторопливо шли по направлению к школе. На улице были слышны голоса ребят, играющих с воспитательницами на ближайшей детской площадке. Вот малышня, расчирикались как воробьи.

Воспитательниц было две: одна – солидного вида тетушка в переднике, вторая – совсем молодая и неопытная, в спортивном костюме. Обе подбадривали малышей, которые бегали наперегонки. Было видно, что дети очень стараются.

– Поднажми! Еще чуть-чуть!!

Почему-то было смешно оттого, что они кричат так несуразно громко. Дети раскраснелись от быстрого бега. Видимо, это была игра в эстафету, потому что в конце концов воспитательницы тоже побежали. Бодренько так.

Та, что помоложе, немного отставала, и дети принялись подбадривать ее, скандируя имя: «Мит-чи-сэн-сэй! Мит-чи-сэн-сэй!»

Хирасака остановился. Он пристально наблюдал за происходящим на площадке. Ванигути уже ушел вперед, а он все стоял и смотрел. Неужто он так детей любит?

«А все-таки, – думал Ванигути. – Вот я в прошлое вернулся и сейчас себя самого увижу. Это вообще как? Что я почувствую? Ведь в прошлом-то я еще бодрячком, живу себе как ни в чем не бывало».

Они с Хирасакой ждали у школы. Прозвенел звонок, похоже, на сегодня все уроки закончились. Как раз когда Ванигути размышлял о том, что в последние годы появилось много ранцев разного цвета – оранжевые, фиолетовые, пестрые, какие хочешь, из ворот вышел смуглый мальчуган. Это был Тиен. После драматичных событий на реке прошел один день. Тиен озирался по сторонам, пытаясь определить, откуда произойдет нападение. Но вокруг никого не было, никто не собирался к нему приставать. Мальчик явно не понимал, что происходит. Но Ванигути было все понятно: к Рождеству как раз похолодало, а тем придуркам пришлось столько времени провести в ледяной воде – наверное, в конце концов намотали что-то на ус. А может, простудились и лежат теперь дома, болеют.

Они небось сами понимают, что тоже не без греха, видать, придумали, как объяснить старшим это зимнее купание – по крайней мере, особого шума по этому поводу пока не было.

Тиен, то и дело оглядываясь, двинулся было по улице, но почти сразу резко остановился. Впереди на перекрестке стояли его мучители.

– Вон, глянь-ка на этих. У них прямо на лицах написано, что они какую-то херню затеяли и поглумиться хотят, – показав пальцем на троих крупных мальчишек, объяснил Ванигути.

Один носил одежду оверсайз и явно копировал взрослых хулиганов, а двое других ходили за своим боссом как тени – куда он, туда и они.

Увидев Тиена, мальчишки отвернулись и, пошептавшись о чем-то, ушли. Тиен все стоял и глядел им вслед. Он не понимал, что происходит, но, кажется, вздохнул с облегчением.

Это не в последний раз, конечно. Прожить в Японии иностранцу не так уж и сложно. Но найти настоящих друзей – даже если ты выучил язык, нормы поведения, местные обычаи – задача не из легких. Он в самом начале пути, этот маленький чужестранец.

«Но хотя бы сегодня ты можешь быть спокоен – давай, не стой на месте, иди вперед!» – мысленно подбадривал мальчика Ванигути.

Он шел за Тиеном, а рядом с ним – Хирасака. Чем ближе они подходили к «Андромеде», тем быстрее шагал мальчик. Последние метры до двери он почти бежал. А там, за дверью, в этот прошлогодний рождественский день все было как всегда. Ванигути увидел себя живого со стороны. Это было очень странно. С чувством собственного превосходства, совершенно живой он сидел на стуле, закинув ногу на ногу. Грызунчик, как обычно, делал какую-то кропотливую работу, выполняя очередной заказ.

Ванигути попробовал окликнуть себя живого:

– Эй, я из прошлого, алё! А ну, слушай сюда.

Но Ванигути из прошлого продолжал сидеть нога на ногу на стуле. Он абсолютно ничего не слышал.

Хирасака сказал:

– Извините, хоть вы и вернулись в прошлое, но – напоминаю – здесь вас никто не видит и не слышит. Предупредить себя самого об опасности, изменить свою судьбу вы не можете. Но можете сделать фотографию.

– Уф, – фыркнул Ванигути, скрестив руки на груди. – Значит, я не могу себе сказать, чтоб осторожнее ходил и тыл прикрывал как следует?

– Не можете. Поведение, цель которого – изменить судьбу, запрещено. А чисто технически – невозможно.

Пока то да сё, Тиен заговорил:

– Добрый день.

Он говорил с легким акцентом. Грызунчик поднял голову и посмотрел на него. Я сам, еще живой и невредимый, время от времени тоже как бы случайно поглядывал в их сторону. Вот Грызунчик достал откуда-то фотографию и положил на стол перед мальчиком.

– Эта фотография сломалась. Я ее починил, – сказал он.

Тиен охнул и, не веря своим глазам, взял снимок в руки. Потом заплакал, крупные капли падали из глаз и стекали по щекам. Страны разные, а чувства одинаковые.

– Этот дядя под лупой кусочки склеивал. И покрасил все заново, и заламинировал… то есть специальную пленку добавил, – объяснял Ванигути из прошлого мальчику, а тот слушал, смеясь сквозь слезы.

Стоимость услуги была рассчитана по самому дешевому тарифу. Почти всю сумму Тиен заплатил мелочью.

Наблюдая за этой сценой, Ванигути вдруг сказал:

– Хирасака-сан, дай-ка мне сюда фотик.

Хирасака покрутил колесики, выставил выдержку и диафрагму, заглянув в видоискательLeica If,убедился, что с того места, где они стоят, все входят в кадр. После этого он передал фотоаппарат Ванигути.

Тот посмотрел в круглое окошечко видоискателя и увидел в прямоугольной рамке всех троих: не то плачущего, не то смеющегося Тиена, Грызунчика, абсолютно такого же, как всегда, и себя самого. Ну и рожи: один мрачный, говорит что-то через губу, второй с кислой миной молча застыл рядом, третий весь сморщился, не то от слез, не то от смеха. «Но фотка получится неплохая», – подумал Ванигути и нажал на кнопку. С тихим щелчком

Закладка:

Тиен все повторял: «Спасибо, спасибо…» – но наконец ушел.

– Скажи, Грызунчик, ты ему специально на Рождество назначил, чтобы подарок на праздник сделать?

В ответ тот углубился в подробное объяснение, сколько часов ему потребовалось на реставрацию снимка и почему.

– Ладно, ладно, я понял. – Ванигути со смехом отмахнулся от его объяснений.

И тут в мастерскую вернулся Тиен.

Мальчик принес угощение – странный квадратный пирог из липкого риса, завернутый в какие-то зеленые листья.

В следующий момент они уже снова были в фотоателье.

– Ну вот, теперь можно и отдохнуть. Как насчет кофе? – предложил Хирасака.

Странное чувство, будто они вернулись из какой-то долгой поездки.

– Ага, положи мне две ложки сахара и плесни немного виски.

Раздалось негромкое гудение кофемолки, и по комнате поплыл вкусный кофейный аромат.

– Ну вот, а через пару месяцев меня того – пришили. Со спины причем, – сказал Ванигути. Кофемолка затихла. – Кого-то я, видать, достал. Не знаю только кого. Думаю, много таких было, кому я ох как не нравился. Плохо, что это было по дороге в «Андромеду», на подходе к мастерской, и, похоже, Грызунчик как раз шел в это время на работу. Наверное, он испугался, когда меня в луже крови увидел.

Ванигути начал отбирать фотографии для фонаря. Хирасака принес ему чашку только что сваренного кофе, поставил рядом на стол.

– Я пойду в темную комнату, проявлю пленку, – сказал он. – Хотите посмотреть?

«Два мужика в маленькой темной комнате? Да мы там задохнемся сразу», – подумал Ванигути, а вслух сказал:

– Я тебе доверяю. Ты уж постарайся, чтобы фотка круто получилась.

– Спасибо за доверие. Постараюсь, – улыбнулся Хирасака.

Просматривая фотографии каждого дня своего сорокасемилетнего существования, Ванигути думал: «Надо же, сколько всего у меня в жизни было». Ему казалось, что выбрать сорок семь фоток – раз плюнуть, но в итоге отбор занял гораздо больше времени, чем он думал. Он сидел и подолгу всматривался в каждый снимок. Первая свадьба и первый развод. Ребенок, с которым он теперь уже никогда не встретится. Вторая свадьба. День, когда он вышел из тюрьмы…

Сколько времени он рассматривал эти фотографии?

Хирасака взял пачку из сорока семи снимков и с чувством поблагодарил:

– Спасибо! – потом добавил: – Рождественский снимок тоже готов. Я напечатал карточку.

Он осторожно, как новорожденного младенца, передал Ванигути свежеотпечатанный снимок.

Ванигути взял фотографию и внимательно всмотрелся в нее, как бы говоря: «Ну-ка, ну-ка, давайте посмотрим, что нам тутLeica DмодификацииIIfс объективомElmarдва точка восемь наснимала».

Снимок был черно-белым, и сначала он подумал, что без цвета как-то беспонтово. Там в мастерской все было таким объемным, а фотография – плоская, гладкая. Но чем дольше он всматривался, тем больше ему казалось, что запечатленная реальность, как бы прорывая глянцевую поверхность, понемногу проявляется здесь во всей полноте. Прозрачная слеза, которая грозила вот-вот упасть, но повисла на ресницах растерявшегося от радости Тиена, чей профиль был в самом центре фотографии, казалась такой настоящей… И лицо самого Ванигути, стоявшего чуть поодаль, и фигура Грызунчика на первом плане – в мягком черно-белом освещении все было таким гармоничным, почти как на полотнах старых мастеров. Одним словом, это была отличная фотография.

– Видел, как я, оказывается, фотографировать умею, а?

– Вижу! – с улыбкой ответил Хирасака. – Я возьму эту фотографию для фонаря-карусели. – Он забрал у Ванигути снимок и исчез в мастерской.

Пока Хирасака доделывал вращающийся фонарь, Ванигути положил в стакан льда, плеснул туда виски, хорошенько размешал пальцем и принялся с удовольствием потягивать свой напиток. Неожиданно он заметил фотографию в рамке. «Какой он нарцисс, оказывается, этот Хирасака, – подумал Ванигути, – выставил свою фотку на всеобщее обозрение…» Но тут он вспомнил рассказ о той таинственной единственной фотографии, которая осталась у Хирасаки, полностью утратившего память о своей земной жизни.

«Значит, это и есть та самая фотка? Зря, что ли, я за свою жизнь посмотрел столько детективных сериалов! Сейчас попробуем разобраться! – И Ванигути повнимательней всмотрелся в фотографию. – Судя по фону, Хирасака находится где-то в горах. Он счастливо улыбается, глядя прямо в объектив. Так, так, так…»

Через некоторое время, когда Хирасака вышел из мастерской, чтобы позвать Ванигути, тот с очень серьезным видом сообщил ему результаты своих умозаключений:

– Я понял. На твоем лице написана радость оттого, что ты купил эту гору! В прошлой жизни ты, Хирасака, был владельцем фермы, где выращивают древесные грибы шиитаке.

– Владельцем фермы… где выращивают шиитаке?

– Да. На этой фотографии мы видим лицо человека, который любит шиитаке. А еще такое лицо бывает у человека, который только что съел что-то вкусное.

– Вот как… – сказал Хирасака с сомнением.

– По-любому это значит, что ты был хорошим парнем.

Некоторое время оба молча рассматривали фотографию.

– Вообще-то я закончил фонарь, – сказал наконец Хирасака. – Теперь вам сюда.

Он проводил Ванигути в белую комнату. Тот устроился поудобнее на диване – закинул ногу на ногу, сложил руки на груди и откинулся на спинку. Хорошо! По всему телу разлилось мягкое тепло.

В комнате уже горел фонарь-карусель. На белом полу играли разноцветные блики.

– С того момента, как фонарь начнет крутиться, и до тех пор, пока он не остановится, внимательно смотрите на него. Когда он остановится, начнется ваше следующее путешествие.

Казалось, фотографии на фонаре светятся изнутри.

– Ну что ж, приступим. – Хирасака коснулся фонаря.

Фонарь начал вращаться. «В этой сияющей круговерти что угодно покажется красивым, – думал Ванигути. – Даже жизнь, которая закончилась тем, что кто-то всадил в тебя меч».

Ну и штормило же меня…

Два года, три, четыре – пухлое личико годовалого младенца худело и вытягивалось. В четыре года меня бросила мать. Интересно, жива ли она? И если жива, то, увидев в новостях, что меня убили, поняла ли, что это новость о смерти ее ребенка? Со временем я стал для нее совсем неузнаваемым. А в этих новостных репортажах никто особо не заботится о фотогеничности, поэтому с экрана в гостиной на нее смотрело лицо конченого негодяя…

Раз за разом делая выбор на очередной развилке жизни, я выбирал путь, который привел меня в тот последний, залитый кровью день.

Вот я, девятилетний, забрался на самый верх лазалки на детской площадке и смотрю куда-то вдаль.

Если бы на этой жизненной развилке я пошел другим путем. Если бы хоть раз, когда надо было делать выбор и на что-то решаться – например, бить или не бить мерзкого препода, я принял другое решение.

А впрочем, даже если бы можно было что-то изменить, сдается мне, я бы все равно его поколотил. А

Закладка:

Нет такого в жизни – «если бы да кабы». Есть результат выбора на каждом жизненном этапе. Вот он.

И все же. Если…

– Если я перерожусь, наверное, комиссионку открою, с ремонтным пунктом. Нехитрое такое желание, да? – вдруг сказал Ванигути.

Хирасака в ответ тихо улыбнулся.

Расплывчатые цветовые пятна постепенно обретают контуры. Белый и черный, черный и белый – последний кадр жизни. Последняя фотография, после которой он уйдет, – кадр в компании унылого дядьки и заплаканного пацана. Как ни крути, удручающее зрелище.

Но что было, то было.

– Ну, покеда, – буркнул Ванигути.

Чем медленнее вращался фонарь, тем ярче становился свет. Ванигути закрыл глаза, и сознание затуманилось, будто он провалился в сон.

Фонарь сомато остановился.

* * *

Свет стал нестерпимо ярким, все в комнате заливало белое сияние.

Фигура Ванигути начала таять и истончаться, и к тому моменту, как освещение снова стало обычным, в комнате его уже не было.

Хирасака вновь остался один. Он сидел перед фонарем Ванигути и в его теперь уже неярком свете делал учетные записи и размышлял. Фонарь был неподвижен, а мысли неслись с бешеной скоростью.

Фонарь Ванигути отбрасывал на белый пол зеленоватые блики. С того бока, где сидел Хирасака, как раз оказалась та самая черно-белая фотография – последний кадр, запечатлевший Ванигути, Грызунчика и мальчишку. У Грызунчика на ней и правда было такое лицо, что кроме как «грызунчиком» его не назовешь.

«Пусть это дело далекого будущего. Но было бы здорово, если б эти двое снова смогли работать вместе в комиссионке, все чинить», – думал Хирасака.

Он пошарил в кармане и нащупал забытую конфету, которую запихал туда Ванигути со словами: «Бери, кому говорю!». Шоколадная конфета, на обертке написано «С Рождеством!». Воспоминание об этом необъяснимом, спонтанном приступе заботливости вызвало у Хирасаки грустную улыбку.

Он снова начал писать. Сидя у неподвижного фонаря, он записывал на специальном бланке рассказ Ванигути. В тишине комнаты было слышно только, как скрипит по бумаге авторучка.

Наверное, скоро появится посыльный Яма. Как всегда, в прекрасном расположении духа. Войдет своей обычной подпрыгивающей походкой. Надо будет предложить ему чаю. Хирасака почувствовал, что ему очень хочется посидеть и не спеша с кем-нибудь поговорить.

«Падаю» – подумал Ванигути.

Он вдруг очнулся и увидел, что стоит у подушки Косаки.

Какого хрена?

И почему Косаки?!

А-а, это, наверное, то самое явление во сне после смерти, как же, как же, слышали… Блин, какой у него бардак в комнате! Он хоть иногда убирается? Футон уже вообще в пол врос, вокруг раскиданы пустые упаковки из-под «быстрой» лапши, горой свалены комиксы, купленные в круглосуточном магазине. Косаки спит в позе морской звезды. Рот приоткрыт.

Ванигути взял и пнул его в бок. Пальцы мягко вошли между ребер. Ух ты, получилось! Какое приятное чувство.

– Проснись, Косаки!!

– Что? Что? Ванигути-сан… больница… А-а-а, привидение! Сгиньте!! Я принимаю убежище Будды-ы Амиды! Будда всемогущий! Злой дух, изыди! Вам в рай – это туда, туда! – Косаки тыкал пальцем в сторону входной двери.

– Это кто еще «злой дух», а?!

Ванигути припечатал его пяткой в живот. Работает!! Класс! Напевая себе под нос, он еще немного потоптался по несчастному Косаки.

– Так, слушай сюда, щас я дам тебе последнее наставление, понял?

Косаки тяжело дышал у него под ногами.

– Будешь заботиться о Грызунчике, пока он работает в мастерской! И даже не думай его уволить из «Андромеды», слышишь, придурок, не то я тебе каждую ночь являться буду! – Ванигути наклонился к Косаки, и тот со странным всхлипом дернулся, пытаясь отползти.

– Я понял, понял, все сделаю, как вы говорите!

Ванигути выпучил глаза, как у привидений на картинке, и растопырил пальцы, как зомби:

– Мое проклятие будет ужасным… Заглянешь в рисоварку – там пальцы зомби! В душевую кабинку – там пальцы зомби… понял?

– Да, да, понял!!

Косаки с головой забился под одеяло, свернулся там клубочком и затих.

В следующий момент Ванигути уже стоял перед «Андромедой». В окне второго этажа на своем месте внушительно красовалась «Починка всего».

Он зашел внутрь. На верстаке были горой навалены чертежи и листы с какими-то зубодробительными расчетами и формулами. Мастерская, в которой обычно царил образцовый порядок и все было выверено до миллиметра, предстала перед ним не в самом приглядном виде. Что-то Грызунчик непростое ремонтирует.

А вот и он сам – расстелил на полу матрасик, как всегда, когда у него много работы, и спит прямо тут, прямой как палка.

– Грызунчик, Грызунчик. – Ванигути потряс его за плечо.

Тот открыл глаза. Как-то он нехорошо выглядит. Щеки вон запали, осунулся весь. Совсем стал на грызуна похож, даже больше, чем на человека.

Грызунчик сначала сел на своем матрасике, но тут же поднялся на ноги.

– Доброе утро. – Он огляделся. Вокруг было еще темно, и это было странно. – Вы сломались.

Ванигути ждал продолжения, но привычного «я починил» так и не последовало. Что такое?

– Извините.

Слово, которое сейчас отчетливо произнес Грызунчик, это вот «извините», поразило Ванигути в самое сердце. Грызунчик, которого не заставишь извиняться, который не извиняется никогда…

– Эй, ты чего? Ты заболел? Отравился? Грызунчик! Да что с тобой? – Ванигути ни с того ни с сего рассмеялся.

Грызунчик стоял выпрямившись и неотрывно смотрел на него. Потом заговорил, не меняя позы:

– Вы сломались. Я не смог вас починить. Я каждый день смотрел материалы. Но я не смог починить. – Он умолк, а потом сказал: – Я хотел починить.

* * *

Жарко и душно, спать невозможно, задыхаешься во сне. Косаки проснулся, резко сел на футоне. «Ну и приснится же…» Ночью ему явился мертвый Ванигути. Угрожал (мол, заботься о Грызунчике, не вздумай его увольнять, не то каждую ночь являться буду), ногами бил… Косаки уже проснулся, но все мышцы у него болели, и на животе – там, где Ванигути изрядно потоптался, – было несколько синяков. Он запаниковал и, схватив кошелек, побежал в круглосуточный минимаркет за солью. Хотел купить большую упаковку, но они, как назло, именно сейчас закончились. Были только одноразовые маленькие солонки. Он взял пять штук. Правда, соль была не обычная, а с чесноком, но он рассудил, что от этого она не перестает быть солью.

Когда Косаки рассказал, что мертвый Ванигути устроил ему явление во сне, его, понятное дело, подняли на смех. Но теперь он на всякий случай всегда носил с собой одну из пяти купленных в круглосуточном минимаркете

Закладка:

В мастерской все так же работает этот странный парень, Грызунчик. После того как Ванигути умер, он не особо изменился. Все время что-то делает на своем верстаке. Что у него там в голове происходит – не понять.

Косаки не вникает в слухи, которые ходят об «Андромеде», но знает точно – клиентов меньше не становится. Каждый день приходят люди и приносят вещи в починку.

Грызунчик снова взялся ремонтировать хомяка, которого уже когда-то чинил.

– Чё ты с ним делаешь? Турбо ему присобачишь?

Грызунчик ничего не ответил.

Начал с того, что вынул из робохомяка батарейки.

Чуть позже он вдруг вышел из мастерской с хомяком в руках. Косаки немного забеспокоился, как бы тот чего-нибудь не натворил, и, закрыв «Андромеду», поспешил за ним.

Грызунчик уверенным шагом направился к реке. Там, на поросшей травой насыпи он положил хомяка на землю, выдрал несколько пучков травы, росших рядом, и принялся найденным тут же толстым сучком копать ямку. Земля была твердой, и поначалу дело шло не очень быстро, но постепенно она поддалась.

Косаки осмотрелся и увидел осколок разбитого садового горшка. Он подобрал его и пришел Грызунчику на помощь.

Когда они наконец закопали хомяка, оба, не сговариваясь, сложили руки, словно в молитве. В воздухе пахло землей, сухой ветерок шевелил траву. Было видно, как через насыпь бежит человек, пересекая ее легкими шагами. А если поднять взгляд вверх, можно было увидеть след от самолета, пересекающий голубое небо. Косаки увидел, что Грызунчик, как и он, поднял глаза к небу.

И пока эта линия не растворилась в синеве над их головами, они стояли и смотрели в высокое небо.

Глава третья

Мицуру и последняя фотография

Слышен звук приближающихся шагов. В музыкальной партии его сыграли бы стаккато, такими легкими и радостными были эти шаги. Тук-тук, ту-ту-ту-тук – кто-то весело забарабанил в дверь.

– Доставка! Доставка, Хирасака-сан, – произнес знакомый голос.

«В который уже раз Яма это делает, а все так же радуется… удивительно!» – подумал Хирасака, открывая дверь.

За дверью стоял Яма – кепка повернута козырьком назад, но вот тележки с ним, как ни странно, сегодня не было.

– Тут у нас вот кто… – сказал Яма, протягивая бумажный конверт, который держал в руке.

«Фотографий не так много, даже тележка не понадобилась, – подумал Хирасака. – Наверное, ребенок».

Он взял конверт и собирался расписаться в квитанции.

– Фотографии внутри. Но… делать сегодня ничего не нужно. Отдохните. Можете просто чаю вместе попить, и все, – неожиданно сказал Яма.

Хирасака вспомнил, что такое бывало и раньше. Это случается крайне редко, но иногда люди приходят в сознание и возвращаются к жизни.

– Да? Ну вот и хорошо. Судя по количеству фотографий, это ребенок, так пусть еще поживет, – сказал он. Но от его глаз не скрылось, что Яма на мгновение изменился в лице.

– Покажи-ка мне папку, – сказал Хирасака. Обычно после этих слов Яма с шутками и прибаутками открывал папку и показывал ее содержимое. Но на этот раз он не только ее не открыл, но даже не стал доставать из-под мышки.

– Папку покажи.

Яма даже не шелохнулся.

Такое на памяти Хирасаки было впервые.

– Покажи.

– Не вынеся страданий, она умрет дважды. Со второго раза все-таки умрет. Лучше не вникать в это, Хирасака-сан. Просто надо ее сейчас встретить по-человечески… Чайку, что ли, вместе попейте.

– Папку!

Он повысил голос.

Папка, которую протянул Яма, была с красной наклейкой. Стало быть, красная метка: убийство или суицид, то есть смерть насильственная.

Пока Хирасака читал, Яма продолжал говорить:

– Послушайте, Хирасака-сан! Тут ничего не поделаешь. Мы не можем вмешиваться в судьбы людей. Здесь это серьезный проступок, по сути – преступление. И вообще, проводникам не положено менять то, что заранее предрешено. Как должно быть, так и будет.

– Я в курсе.

– Просто угостите девочку хорошим чаем, понятно? – С этими словами Яма развернулся и вышел.

Хирасака вдруг почувствовал в комнате чье-то присутствие. На диване лежал ребенок. Значит, это его сегодняшняя посетительница. Какая маленькая. Круглая голова выбрита машинкой почти наголо, но неровно – будто брили в спешке. Тельце болезненно худое, глаза крепко зажмурены, как у человека, которому снится кошмар. Потрепанная фланелевая курточка расстегнута, под ней видна футболка с принтом супергероев. Из коротких черных штанин торчат тощие, как прутики, ноги.

Ребенок пока спал.

Хирасака, стараясь не шуметь, достал из конверта фотографии и выложил на администраторскую стойку.

Его рука застыла над снимками. Некоторое время он сидел так, не в силах пошевелиться. Наконец, стряхнув с себя оцепенение, аккуратно собрал фотографии и засунул их обратно в конверт. Потом посмотрел на спящего ребенка.

Девочка будто почувствовала это и в испуге мгновенно распахнула глаза. Заморгала на свету. Хирасака поймал ее взгляд.

– Добро пожаловать, Ямада-сан.

Было заметно, что девочка не доверяет ему, боится. Закрыв лицо руками, она свернулась клубочком и забилась в угол дивана.

– А я тебя ждал. Знал, что ты сегодня придешь ко мне в гости.

Она не двигалась.

– Мицуру… Мицуру-тян, да?

Он скорее почувствовал, чем увидел едва заметный кивок.

– Мицуру-тян, чем же тебя угостить? Ты пирожные любишь? А сок? У меня тут разные соки есть. Вообще я тут работаю – в фотоателье. Давай я тебе покажу свою работу? Хочешь?

У девочки задрожали плечи. Она испуганно замотала головой. Ну еще бы, страшно вот так проснуться одной непонятно где, в каком-то «фотоателье»…

Так он ничего не успеет… Надо сказать ей все как есть.

– Мицуру-тян, послушай. Ты жила, а теперь ты не живешь. Ты умерла и скоро попадешь в рай.

Впалые щечки чуть-чуть порозовели.

– Здесь, в моем фотоателье, я встречаю людей, которые больше не живут, и провожаю их в другой мир. Поэтому все, кто умер, приходят ко мне в гости. Ты можешь больше не бояться. Все хорошо. Я просто тебя провожу.

– Я умерла? – едва слышно спросила девочка. Она убрала руки от лица и теперь неотрывно смотрела на свои ладони.

– Да. Мне очень жаль.

Она продолжала разглядывать ладони.

– У нас еще есть немного времени. Давай, может, пойдем погуляем вместе?

Мицуру отрицательно покачала головой.

– Давай! Сходим в парк, съедим шоколадку. На качелях покачаемся! Можем в мяч поиграть, можем батат запечь! Тебе понравится, вот увидишь!

Ему показалось, что девочка отреагировала на слово «шоколадка».

– А мороженое ты любишь?

Мицуру в замешательстве заморгала.

– Ты не бойся. Это моя работа – перед проводами угощать

Закладка:

Он подошел к двери, за которой стояли стеллажи с фотокамерами. Распахнул ее. Мицуру нерешительно кивнула.

– Вместе знаешь как весело! Фотоаппарат я сам выберу, ладно? Подожди, я сейчас.

Он вернулся из хранилища с фотоаппаратом, который ему как-то посоветовал один из особо разговорчивых визитеров.

С тех пор, когда Хирасаке нужно было самому выбирать камеру, он всегда брал эту, и очень к ней привык.

– Вот, Мицуру-тян, этоNikon F3– очень хороший фотоаппарат!

Но девочке это было неинтересно. Она едва скользнула глазами по камере и сразу перевела взгляд.

– Ну, в путь! Иди сюда, становись вот тут, рядом.

Девочка подошла к двери и встала перед ней, немного поодаль от Хирасаки.

По ее последним фотографиям он выбрал днем назначения шестнадцатое марта.

* * *

Он почувствовал легкий дискомфорт в ногах. Они стояли на склоне – на обочине двухполосной горной дороги. Вокруг царил полумрак, но между стволами деревьев было заметно, что небо над кромкой гор начало светлеть. Видимо, девочка испугалась такой резкой смены обстановки, ее плечи сильно дрожали, она была готова сорваться с места и побежать вниз по дороге, к подножию горы.

– Все хорошо, все хорошо! Тут ниже по склону должна быть остановка. Сейчас спустимся и сядем в автобус. Поедем с тобой искать подходящую площадку, – сказал, осматриваясь, Хирасака.

Мицуру шла медленно и сильно отставала от него. Они сейчас где-то не очень далеко от ее дома, девочка наверняка узнала эти места и дорогу, но было видно, что она не понимает, что делать. Продолжать идти за этим дядей? Убежать?

Но убежать Мицуру не решалась и продолжала следовать за ним.

Они довольно долго спускались вдоль барьерного ограждения, которое тянулось по всей длине горной части дороги, но вот вдали показались домики, перемежающиеся небольшими рисовыми полями, и за очередным поворотом они увидели автобусную остановку. У нее были стены, пол и крыша с деревянным козырьком от дождя, и она была похожа на маленькую лесную избушку. Внутри стояла деревянная скамейка. На стене висело расписание. Автобусы тут ходили только два раза в час.

Хирасака и Мицуру уселись на разных концах скамейки. Хирасака сидел и гадал, что за птица поет так громко. Птичье пение разносилось по округе, наполняя прохладный утренний воздух. К остановке подошел молодой парень с огромной спортивной сумкой, видимо бейсболист. Уселся на середину скамейки, прямо между ними. Он выглядел сонным и все время зевал.

Скоро подъехал автобус. Они вошли, Мицуру села на самое заднее сиденье.

Автобус покачивало. Полностью отдавшись инерции движения, Хирасака думал о том, что в сельской местности расстояние между остановками гораздо больше, чем в городе. В автобус вошло семейство: мама, папа и сын. Мальчик забрался к папе на колени и был ужасно доволен. Из большой сумки, которую держала мама, торчали краешек подстилки и большой термос, внутри были видны коробочки о-бэнто. Кроме того, у мамы через плечо висел большой фотоаппарат, чтобы запечатлеть всю семью на отдыхе.

Теперь они ехали по более открытой местности; наконец водитель объявил: «Остановка „Центральный парк“». Хирасака знаками показал сидевшей в самом конце Мицуру, что надо выходить. Они вышли из автобуса вслед за семейством с большой сумкой и фотоаппаратом.

Приятное время – середина марта: зима на излете, повсюду чувствуется приближение весны, солнышко пригревает.

– Мицуру-тян, смотри, там магазин. Пойдем купим тебе все, что захочешь! – сказал Хирасака.

Выражение лица у девочки не изменилось, но где-то в глубине глаз загорелся свет.

Они зашли в минимаркет, Мицуру остановилась, рассматривая полки, и тут стоявший рядом покупатель прошел прямо сквозь нее и двинулся к кассе. От удивления девочка даже вскрикнула.

– Другие люди нас с тобой не видят и не слышат. Никто-никто. Поэтому ты не бойся.

Мицуру потрогала руками свой живот, даже похлопала по нему для верности.

– Ты, наверное, не слышала слово «подношение», или слышала? Это когда в специальных местах ставят фрукты или другую еду для тех, кто не человек. И знаешь, на самом деле все это съедают. Впрочем, неважно. Давай показывай – есть тут то, что ты любишь?

Мицуру поначалу стеснялась, но Хирасака пообещал, что она получит все, что захочет.

– О деньгах не беспокойся. Можешь выбрать все, что тебе нравится. Просто покажи пальцем.

Девочка ткнула пальцем сначала в одно, потом в другое, и с каждой вещью – будь то упаковка попкорна или пакет маршмэллоу – Хирасака проделывал свой трюк: раздваивал ее, создавая идентичную копию, которую забирал себе. Мицуру очень удивилась такому фокусу.

Ей было интересно, как они заплатят за эти «покупки», и она пристально наблюдала за Хирасакой. Поэтому после того, как девочка закончила выбирать, он сказал:

– Постой здесь, я пойду заплачу.

И, хоть это была пустая формальность, подошел к кассиру, который его не замечал, и со словами «Пожалуйста. У меня без сдачи» сделал вид, что оплачивает покупку.

Они вышли из магазина, пошли в парк и там съели все сладости, которые купили. Мицуру ела много – видимо, была очень голодна.

На площадке в парке чего только не было: спортивные снаряды, качели, горки, лазалки. Родители выгуливали детей, было многолюдно и шумно.

Казалось, Мицуру не совсем понимала, что нужно делать. Хирасака предложил покачать ее на качелях и наблюдал, как в полете распрямляется ее спина и расправляются плечи. Потом она несколько раз скатилась с роликовой горки, радостно вскрикивая, когда получалось хорошо разогнаться. В парке был пруд, и Хирасака предложил кидать в воду камешки. В какой-то момент девочка, видимо, стала получать удовольствие от игры и продолжила кидать камешки сама, без его участия. А он стоял и наблюдал за ней.

Потом она перебегала через пруд по камням. Потом висела на кольцах на вытянутых руках…

Рядом с парком была гора. Крутая тропинка вела на смотровую площадку. Хирасака предложил девочке прогуляться наверх.

– Мицуру-тян, давай поднимемся на смотровую площадку. Туда идти всего двадцать минут.

Двадцать минут туда и двадцать обратно – у них получится замечательная прогулка.

Тропинка превратилась в засыпанные палым листом каменные ступеньки, которые уходили вверх по склону. Вокруг росли деревья. Чем выше поднимались Хирасака и Мицуру, тем слабее становился шум, доносящийся из парка, и скоро единственным звуком, сопровождавшим их прогулку, стало шуршание листьев под ногами. Воздух в горном лесу был чистым, прозрачным.

Хирасака нашел дерево, в голых ветвях которого словно застряло что-то круглое, издали похожее на большой зеленый шар.

– Мицуру-тян,

Закладка:

Мицуру внимательно посмотрела наверх.

Девочка поднималась на одну ступеньку за шаг, каждый раз смешно приставляя ногу. До смотровой площадки оставалось всего ничего. Хирасака не был уверен, что девочка его слушает, но тем не менее болтал без умолку, на ходу рассказывая Мицуру о самых разных вещах.

– У этого аппарата объектив называетсяNikkor GN. Смотри, какой он маленький, и какая плоская линза! С ним очень удобно ходить в горы.

Он показал на объектив пальцем, Мицуру мельком взглянула на фотоаппарат. Тогда Хирасака продемонстрировал ремешок, на которомNikonвисел у него через плечо. Повертелся перед ней.

– Вот видишь, ничуточки не мешает. А ты не хочешь попробовать что-нибудь сфотографировать? Я тебе все настрою. Не надо будет ничего делать, только проверить, чтобы в окошечко входило то, что ты хочешь снять. И все. Фотографируй сколько хочешь.

Хирасака выставил автофокус.

– Держи. – Он протянул девочке фотоаппарат.

Кажется, Мицуру заинтересовалась. Он перекинул ей ремешок через голову, чтобы аппарат висел на шее. В детских руках «никон» казался очень большим. Она смотрела в глазок видоискателя, водила фотоаппаратом из стороны в сторону. Хирасака показал кнопку спуска затвора, объяснил про перемотку пленки. Сначала девочка словно немного побаивалась, но потом вошла во вкус и принялась радостно фотографировать все подряд.

Хирасака первым добрался до смотровой площадки и, обернувшись, увидел Мицуру, которая что-то фотографировала, остановившись на очередной ступеньке. Он вдруг понял, что девочка фотографирует его, и помахал ей сверху рукой:

– Давай сюда! Чуть-чуть осталось. Ты молодчина!

На смотровой площадке они встретили семью: маму, папу и брата с сестрой. Сестра и брат стояли у большого круглого камня. Положив на камень руку, сестра выкрикнула:

– Учительница в школе!

Вслед за ней, тоже положив руку на круглый камень, закричал ее старший брат:

– Астронавт!

Потом он крикнул еще раз:

– Сотрудник космического агентства!

– Нельзя два раза подряд кричать разное! – возмутилась его сестра.

Он засмеялся.

– Пусть вы станете, кем хотите, – подытожила их мама. – Главное, не забывайте делать уроки. Если стараться и не лениться, все выйдет по-вашему!

– Астронавт? Тут уж и правда придется постараться! – засмеялся папа и сфотографировал обоих детей.

Со смотровой площадки открывался красивый вид, на фоне которого члены семьи по очереди фотографировали друг друга; фотоаппарат переходил из рук в руки. Если бы Хирасака мог, он бы обязательно предложил им сфотографировать всю семью вместе. Но для них он был невидим и неслышим. Тем временем фотосессия закончилась, и семья ушла с площадки. Вдруг стало очень тихо.

Там, где они только что смеялись, лежал гладкий круглый камень – довольно большой, размером с присевшего на корточки взрослого человека.

Рядом с камнем обнаружилась табличка, объяснявшая, что, если человек положит руку на камень, громко выкрикнет свое желание и ему ответит горное эхо – желание сбудется. «Теперь ясно, почему дети кричали, кем хотят стать, когда вырастут», – подумал Хирасака. В том месте, где все касались камня рукой, он был настолько гладким, что даже сиял. Какие только желания и мечты не звучали здесь…

– Мицуру-тян, этот камень… если ты громко крикнешь, кем хочешь стать, и тебе ответит эхо, он исполнит твое желание!

Мицуру опустила голову и смотрела себе под ноги. Так она стояла некоторое время – молча, не поднимая глаз. Потом помотала головой и сказала:

– Не хочу кричать. – И, все так же глядя в землю, добавила едва слышно: – Все равно не сбудется.

Потом она вскинула голову и, глядя Хирасаке в глаза, спросила:

– А вы?

– Что я? – не понял Хирасака. – В смысле крикнуть, кем я хочу стать?

Она кивнула.

А кем он хочет стать? Кем он хотел стать?

– Ну, если ты спрашиваешь, кем я хотел стать, то…

Он лихорадочно искал ответ. Педагогичный, красивый, правильный ответ. Но все, что приходило в голову, было неправдой, и он не мог произнести это вслух.

Кем он хотел стать?

Что он хотел делать?

Он так долго искал ответ на эти вопросы.

– …Честно говоря, до сегодняшнего дня я этого не знал. И сюда пришел, не зная ответа, – наконец сказал он.

После чего оба замолчали и некоторое время смотрели на раскинувшийся перед ними вид.

– Но кажется, я наконец-то понял, – опять заговорил Хирасака. – Я понял, кем хочу стать и что должен сделать.

Он приложил руку к камню. Тот был даже не гладким, а почти полированным, и прикосновение к нему вызывало очень странное чувство – смутное желание стоять вот так и не убирать руку как можно дольше. Наверное, потому, что у прикоснувшегося к этому камню сердце открывалось навстречу будущему, полному надежды.

Хирасака молился. Молился об исполнении своей мечты. Но выкрикивать ее вслух не стал.

Со смотровой площадки была видна часть парка. Отсюда отдыхающие казались крошечными. Горки, качели, детские фигурки – все это было ярким, разноцветным и складывалось в красочную миниатюру. И ребятня, которая носится по площадке, – наверное, в догонялки играют. И дети со скакалками. Смотреть на это можно было бесконечно.

Мицуру наблюдала за тем, что происходит внизу, через видоискатель фотоаппарата. Видимо, она не решалась лишний раз нажать на спуск, боясь получить нагоняй. Поэтому Хирасака успокоил ее:

– Фотографируй сколько хочешь! Не бойся.

И она тут же снова начала фотографировать.

Подул приятный ветерок.

Хирасака сложил ладони рупором и показал девочке.

– Смотри, можешь так?

Мицуру смотрела на него, не понимая, что он собирается делать.

– А-А-А!! – закричал Хирасака в рупор из ладоней.

Такого девочка от него явно не ожидала.

– А-а-а… – гораздо тише, но многократно ответило ему горное эхо.

– Это ямабико. Горное эхо. Мицуру-тян, попробуй, крикни тоже.

Сначала у нее не получалось – выходило очень тихо.

– Ты кричи так, чтобы голос из живота шел. Знаешь, как приятно! Попробуй!

Раз от разу ее «а-а-а» становилось все громче.

– Еще разок! Сильнее!

– А! А-А!

– А-а… – наконец послышалось в ответ.

Получилось!

Девочке так понравилось кричать, что она даже хихикнула от удовольствия.

– Когда громко кричишь, кажется, что вместе с голосом улетают все страхи. Вот, смотри!

– А-А! – закричал Хирасака.

Мицуру тоже крикнула, стараясь подражать ему.

– Ну, Мицуру-тян, а теперь давай еще громче! Кричи! Кричи!

И она закричала так громко, как до этого у нее ни разу не получалось. Даже пот на лбу выступил. Мицуру вдруг стало весело, и она рассмеялась в голос. Хирасака первый раз слышал, как смеется эта девочка.

Потом Мицуру разорвала обертку и в одну секунду умяла шоколадку, которую они купили в магазине.

– Если будешь есть шоколад такими темпами, зубы испортишь. Не боишься кариеса?

– Не боюсь.

Когда они

Закладка:

– Мицуру-тян, давай-ка насобираем листьев. Много-много. Я купил в магазине батат, мы с тобой сейчас его испечем! И съедим!

Мицуру обрадовалась и начала собирать листья. Она носила их охапками и складывала в одном месте, пока не получилась большая куча. Они помыли батат и плотно завернули его в фольгу.

– Чтобы ни щелочки не осталось, а то сгорит!

Завернутые в фольгу корнеплоды Мицуру положила в самый центр кучи. Потом вопросительно посмотрела на Хирасаку: мол, как листья поджигать будем?

– Мицуру-тян, я не курю, и у меня нет ни зажигалки, ни спичек.

Девочка явно расстроилась, поняв, что листья поджечь нечем.

– Но ты не грусти, я знаю способ, как добыть огонь.

Хирасака снял с фотоаппарата объектив. Открыл диафрагму и пропустил солнечный луч через линзу – на земле появился светлый кружок.

– Давай поищем уже почерневшие листья. Чем чернее, тем лучше.

Мицуру сделала, как он сказал.

– Теперь клади эти листья кучкой на землю и смотри.

Он направил идущий сквозь линзу луч на кучку черных листьев, подвигал линзой туда-сюда, пока кружок света не превратился в яркую точку. Через несколько мгновений от листвы пошел дым.

– Ух ты!

– Видишь, с такой линзой можно зажечь огонь даже без спичек. А если у тебя нет линзы, то вместо спичек сойдет обычный полиэтиленовый пакет с водой.

Хирасака веточкой нарисовал на земле полиэтиленовый пакет. Добавил пучок солнечных лучей, преломляющихся в воде и сходящихся в одной точке.

– Правда?

– Ага. Вода в пакетике работает так же, как собирающая линза. А ну, Мицуру-тян, держи линзу! Давай, попробуй сама.

Мицуру взяла линзу и попробовала повторить то, что показал ей Хирасака. От листьев снова пошел дым.

– И правда!

– Видишь, линза собирает свет в одной точке. А черное хорошо горит! Запомни на всякий случай, вдруг пригодится. Но вначале огонь очень маленький и слабый. Он ведь только-только родился. Смотри, что можно сделать. – Хирасака залез в карман и немного там покопался.

– В карманах на шве, – пояснил он, – скапливаются комочки одежной пыли. Они отлично горят! Давай попробуем туда, откуда идет дым, положить несколько таких комочков.

Они положили на листья мягкие комочки, которые Хирасака только что достал из кармана. Дым пошел сильнее.

– Огонь надо подкармливать, чтобы он стал большим. А когда он станет больше, его можно будет раздувать – чем больше огонь, тем лучше он горит.

Листья загорелись, вдруг стали видны язычки пламени. Мицуру наклонилась, чтобы раздуть огонь, случайно глотнула дыма и закашлялась.

– Ты в порядке, Мицуру-тян? Дым глотать вредно. Постарайся этого не делать. Если, к примеру, не дай бог, попадешь в пожар, надо прижать ко рту влажную тряпочку. Запомни, хорошо?

– Хорошо, – серьезно ответила девочка.

Костер все горел и горел, Мицуру сидела рядом и молча смотрела на огонь.

– Ну вот, самое время доставать наш батат.

Хирасака взял заостренную веточку, раскидал угольки и ткнул ею в фольгу. Веточка мягко вошла в идеально испекшийся батат.

– Отлично! Давай его съедим.

Он немного остудил сверток и разломил его пополам. Каждый получил по половинке. Они сидели, дули на батат и не спеша ели его – сладкий, душистый.

– Вкусно! Очень вкусно, – сказала Мицуру.

Но вот ей захотелось сфотографировать батат, и она потянулась за лежавшим рядом фотоаппаратом.

– Если фотографировать с очень близкого расстояния, снимок получится нечетким. Нужно отодвинуться от того, что фотографируешь, примерно вот на столько. – Хирасака руками показал, каким должно быть расстояние до объектива.

Мицуру отошла на полшага и сделала снимок печеного батата, лежащего на палой листве. Потом навела фотоаппарат на Хирасаку. На ее лице появилась смущенная улыбка.

– Можно я вас сфотографирую?

– Конечно! – Хирасака улыбнулся в ответ.

Раздался щелчок – Мицуру спустила затвор.

– Ну что, доедаем и возвращаемся в фотоателье? Вернемся, и я проявлю фотографии, которые ты сделала. А потом мы вместе их посмотрим.

Девочка радостно кивнула.

Когда они собрались, он протянул ей руку. Мицуру смотрела на него в нерешительности. «Ну ладно», – засмеялся Хирасака и зашагал вперед. Девочка догнала его и неловко взяла за руку.

Сделав следующий шаг, они очутились в фотоателье. Не выпуская его руку, Мицуру с удивлением озиралась по сторонам.

– А теперь посмотрим, что у тебя получилось!

Хирасака перемотал пленку и открыл заднюю крышку фотоаппарата. Потом достал катушку и показал девочке.

– Там внутри фотографии? – спросила Мицуру.

– Да, но в таком виде посмотреть их не получится. Сейчас мы возьмем специальные реактивы и сделаем так, чтобы все было видно, – как мог объяснил Хирасака. – Положим пленку в специальный бачок, зальем ее раствором, и изображение начнет проявляться.

Он показал стальную спираль, с помощью которой пленка помещается в цилиндрический бачок, тоже стальной. Мицуру, кажется, заинтересовалась.

Хирасака выключил свет в темной комнате, перемотал пленку на спираль и зарядил проявочный бачок. Проделав все это, он щелкнул выключателем на стене, и Мицуру заморгала от яркого света.

Они залили раствор проявителя в цилиндр. Мицуру взяла бачок с пленкой, он был немного великоват для нее. Так много новых ощущений! Ей нравилось переворачивать и крутить стальной цилиндр, она с радостью ловила каждое слово Хирасаки.

– Десять секунд крути, та-ак, переворачивай, а теперь снова ждем…

После того как они промыли проявленную пленку, Хирасака снял ее со спирали и показал девочке – в квадратных окошках появилось изображение.

Мицуру восхищенно ахнула.

– Видишь, все на месте. – Он повесил пленку сушиться и предложил отдохнуть. – Нам еще предстоит много работы. Надо будет напечатать фотографию на фотоувеличителе.

– На увеличителе?

– Фотоувеличитель. Ну… это как принтер, только не совсем. Он переносит маленькое изображение с пленки на большой лист бумаги. Выбирай, какую печатаем?

Мицуру, немного смутившись, выбрала кадр, на котором Хирасака крупным планом ел печеный батат.

– Ну, за работу! Выключаем свет.

Хирасака выключил комнатное освещение и включил красный фонарь, который не действует на фотобумагу. Хоть и неяркий, его свет позволяет наблюдать за печатью черно-белой фотографии.

Хирасака подсветил негатив так, что стало видно изображение. Это очень обрадовало Мицуру. В тусклом красноватом свете Хирасака подготовил фотобумагу.

– Сейчас мы закрепим фотобумагу в рамке фотоувеличителя и включим лампочку, смотри.

Мицуру напряженно смотрела на бумагу, ожидая момента, когда заработает фотоувеличитель.

Свет упал на бумагу, пройдя сквозь пленку. Он горел всего несколько мгновений. Бумага так и осталась белой.

– Ой, ничего нет! – Мицуру ничего не видела, кроме белой бумаги.

– А ты, Мицуру-тян, –

Закладка:

Когда через несколько секунд на бумаге начало проступать изображение, Мицуру пришла в восторг.

– Фотография прямо ниоткуда появилась!

– Здорово, правда?!

Девочка радостно кивнула.

Когда под конец Хирасака делал промывку фотографии, он встретился взглядом с самим собой, запечатленным на снимке.

К сожалению, печеный батат, который он ел, не вошел в кадр, но на переднем плане были видны пушистые завитки теплого пара, а за ними – его улыбающееся лицо. Он щурился, улыбаясь во весь рот, и столько сердечной искренности было в этой улыбке, обращенной к миру вообще и к аппетитному печеному батату в частности.

«Вот, значит, как я улыбаться умею», – подумал Хирасака.

Листва деревьев на заднем плане была освещена солнцем – на каждом листике играли солнечные лучи. Время, проведенное в послеполуденном парке в выходной день, продолжало свое безмятежное течение на этом снимке.

– Мицуру-тян, у тебя получилась гениальная фотография! – сказал Хирасака, и счастливая Мицуру кивнула.

Из темной комнаты они вернулись в комнату с диваном.

– Спасибо. Ты мне очень помогла! Теперь надо еще немного подождать, и фотография будет готова. Посиди тут пока.

Хирасака подвел ее к высокой табуретке у администраторской стойки. Девочка, кивнув, послушно уселась на табуретку – не достающие до пола ноги повисли в воздухе.

– Знаешь, ты подожди, а я… я сейчас приготовлю теплое молоко со сладкой соевой пудрой. Ты пробовала? Очень вкусно. А может, оригами пока поделаешь?

Мицуру сидела к нему спиной. Такая беззащитная. Обрита наголо, так что видны тонкая шея и затылок… Она склонила голову, как во время молитвы, и сосредоточенно смотрела прямо перед собой.

Хирасака размешивал сахар в кружке, от теплого молока, посыпанного соевой пудрой, поднимался душистый пар.

– Готово, держи! – сказал он девочке.

Мицуру засмеялась и обернулась.

Протянула руку за кружкой.

Бэмц! Во все стороны полетели осколки.

– Простите, простите меня, пожалуйста!

Она поспешно слезла с табуретки, наклонилась, и Хирасака заметил, что руки девочки стали полупрозрачными – сквозь них были видны лежавшие на полу черепки.

– Пустяки! – Он хотел ласково потрепать Мицуру по плечу, но рука прошла сквозь нее.

Фигурка девочки истончалась на глазах. Перед тем как окончательно исчезнуть, Мицуру крикнула:

– Дяденька! Спасите меня!

– Все будет хорошо, Мицуру-тян, знаешь, ты, главное…

Мицуру потеряла сознание. Ее поглотила беспросветная тьма.

«Где я?»

Все тело мгновенно заныло от боли, Мицуру очнулась.

Она попробовала шевельнуть ногой. Цепь, прикрепленная к металлическому кольцу на щиколотке, зазвенела.

«Я до сих пор на балконе».

Мицуру бессильно закрыла глаза.

Она на балконе, между двумя заброшенными домами. Лежит в полумраке, свет сюда почти не проникает. Ее приковали здесь вчера вечером и бросили одну.

Кажется, что-то прилипло ко лбу. Она потрогала его пальцем и скривилась от боли. Ничего не прилипло, это просто засохшая кровь… сколько ее вчера избивали? В какой-то момент она взлетела под потолок, и ей стало все равно.

Вчерашний вечер… отчим навис над ней и исступленно наносил удары кулаком. Удар за ударом. Мицуру смотрела на это с потолка, будто все происходит не с ней, а с кем-то другим. Мама сидела напротив, уткнувшись в смартфон. Даже не смотрела в ее сторону. Только говорила иногда: «Не переусердствуй!» или «Мицуру, ты сама виновата, больше так не делай».

«С-сука, рука заболела», – вдруг сказал отчим и взял клюшку для гольфа, стоявшую в углу комнаты. Но Мицуру к тому времени не могла не то что убежать, даже пошевелиться, хотя было ясно, что отчим вовсе не собирается играть в гольф. Он специально где-то подобрал эту клюшку, чтобы причинять боль.

Ей было все равно, почему он ее бьет. Ей все было безразлично. Лишь бы поскорее перестало быть так больно.

Большую часть времени она проводила в конуре, которая стояла на балконе среди кучи мусора. Раньше здесь жила собака, но отчим забил ее до смерти. Кроме старого, облепленного собачьей шерстью одеяла, у Мицуру не было ничего. Никакого убежища.

Когда отчим начинал ее «воспитывать», она почти сразу улетала под потолок. «Господи, пусть это поскорее закончится. Пусть все закончится, Господи», – молилась Мицуру.

Она помнила, как отчим вышвырнул ее вчера на балкон: сначала об пол ударилась голова, потом пятки, одна за другой. Отчим надел ей на щиколотку кольцо с цепью. Потом послышался – будто издалека – звук поворачиваемого в замке ключа. Кто-то запирал дверь на балкон изнутри. Мицуру, из последних сил приоткрыв глаза, заметила маму и услышала ее слова: «Подумай тут, на свежем воздухе, о своем поведении».

Плакать и проситься в дом было бесполезно. Она это знала. И еще она знала, что соседние дома пусты, так что кричать тоже бессмысленно – все равно никто не услышит.

Весна еще не скоро.

Мицуру помнила, как завернулась в старое одеяло. Потом пошел холодный дождь. Он затекал в конуру сквозь щели в стенах. Стекал по обритой наголо голове, по облепленному собачьей шерстью одеялу… Ей уже было все равно.

Она впала в забытье и видела сон.

Во сне она играла с кем-то.

Гуляла в лесу. С каким-то дяденькой. Очень добрым.

Веки сильно отекли, открыть глаза было почти невозможно. Но она сделала над собой усилие и приподняла веки. Удивительно – ей в глаза светило солнце. Его лучи отвесно падали на балкон. В щель между двумя крышами. Видимо, в этот час оно стояло в зените.

Как ярко!

Она хотела закрыть глаза, но в последний момент заметила какой-то блеск. Что это? Откуда? Что-то поблескивало на солнце.

Дождевая вода. Она скопилась в какой-то выемке, впадине, образовавшейся в куче хлама, сваленного на балконе. Здесь были пищевые контейнеры, старые газеты и журналы, пластиковые упаковки от яиц, рекламные листовки, набитые мелким мусором полиэтиленовые пакеты. Полиэтиленовые пакетики…

Мицуру закрыла глаза.

Вот бы снова увидеть тот сон.

Печеный батат во сне был таким вкусным.

Когда она в последний раз ела? Девочка не могла вспомнить.

Вот бы еще раз поиграть в том парке…

Она широко распахнула глаза. В нос ударил резкий гнилой запах.

«…не грусти, я знаю способ…»

Она судорожно пыталась вспомнить.

«…способ, как добыть огонь…»

Что же? Что же? Ну!

«…Но ты не грусти, я знаю способ, как добыть огонь».

Теперь в ее голове отчетливо звучал голос из сна.

«А если у тебя нет линзы, вместо спичек сойдет обычный полиэтиленовый пакет с водой».

Если.

Нет линзы.

Сойдет пакет с водой.

Она приподнялась на локте, и все тело пронзила дикая боль. Девочка застонала.

Закладка:

В упаковке из-под яиц скопилось немного дождевой воды. Перелить ее в пакет…

Свет.

Нужно собрать свет…

Собрать в одну точку.

На что-то черное.

Черные листья, черная… бумага.

Она подтянула к себе пару журналов потолще, принялась выискивать среди сухих страниц хоть одну черную. Нашла!

Теперь собрать свет в одну точку, на черном.

После нескольких попыток над бумагой поднялась тонкая струйка дыма.

Что дальше? Вспоминай!

Мицуру прикрыла глаза.

Вспоминай же!

«…В карманах на шве скапливается одежная пыль…»

Одежда у нее промокла насквозь, но на полу в конуре валялась старая стеганая подстилка. Сухая! Девочка лихорадочно прошлась по всем швам, собирая мягкие комочки пыли.

Дым становился все гуще. Наконец показались язычки пламени.

Огонь!

Такой маленький и слабый, что хочется оградить его, защитить от ветра руками. Надо подбросить еще бумаги, щепок, всего, что горит.

Пламя росло. Росла его сила. Огненные языки поползли к стене дома, заискрились с веселым треском.

Гори-гори ясно!

Чтобы не погасло!

Пусть все сгорит, и ничего не останется!

Глотнув дыма, девочка закашлялась. Прикрыла рот и нос краем мокрого от дождя одеяла.

Глядя на пламя, она думала, что теперь все наконец-то закончится, и эта мысль наполняла ее радостью. Она закрыла глаза и задремала.

Отчим с матерью тоже будут спать до вечера из-за своих дурацких таблеток.

Огонь поднялся до самой крыши.

Горячо!

Ей уже все равно.

Но…

Этот дяденька во сне, что он сказал в самом конце?

Он очень хотел, чтобы она запомнила… что-то важное.

Огонь подобрался совсем близко, лицо обдавало жаром, она скривилась от боли. Что же это было?

Дяденька смотрел ей прямо в глаза. Он улыбался. Он сказал: «Все будет хорошо… ты, главное…»

Вспомнила! Вспомнила его последнее слово: «кричи».

«…Мицуру-тян, ты, главное, кричи!»

Кричи, Мицуру!

Кричи так громко, как можешь.

Надо попробовать, зря, что ли, они с дяденькой так долго тренировались!

Надо, как во сне, набрать воздуха в живот, ладони – рупором.

– А-а!

Все хорошо. Надо шире открыть рот, как тогда.

– А-а-а-а!

– Эй, горит, горит же!

– Где?

– Вон там! – послышались голоса. – Вызывай пожарных.

– Это брошенный дом, да? Нет?! Ладно, я звоню в любом случае. Сейчас разберемся. Я думал, тут все давно заброшено.

– Я пока сфоткаю и видео сниму. Может, продадим кадры каким-нибудь телевизионщикам.

Мицуру из последних сил пыталась встать на ноги. Как же все болит, каждая клеточка… колени подкашиваются. Чтобы удержать равновесие, она цеплялась за окружающий хлам. Наконец ей удалось, упершись во что-то руками, распрямить колени. Голова кружилась от голода. Она поднялась на ноги.

Она стояла.

За спиной бушевало пламя.

Мицуру закричала изо всех сил, насколько хватало голоса.

– Эй, смотри!! Там ребенок!!

Внизу засуетились – люди пытались забраться на балкон второго этажа. Но по глухой стене залезть не получалось.

Они начали подбадривать ее, крича наперебой:

– Сейчас пожарные приедут, держись там! Голову опусти, лицо заслоняй руками! Рот прикрой чем-нибудь – дыши через тряпку!

Примчались пожарные. Молниеносно забрались на второй этаж, начали тушить огонь. Один из них взял девочку на руки. «Ты в порядке?» Зазвенела цепь. Влажная тряпка, которой Мицуру прикрывала рот и нос, выпала из рук. Увидев отекшее от побоев лицо, синяки по всему телу, железное кольцо вокруг тонкой щиколотки, мужчина на мгновение утратил дар речи.

Потом опомнился. Надо перерезать цепь.

– Сейчас мы тебя освободим. Все хорошо! Все будет хорошо… – заговорил он, бережно прижимая к себе изможденное, израненное тельце.

В его голосе слышались слезы. Он украдкой погладил девочку по бритой голове.

Мицуру смотрела на полыхающий дом. Хоть бы он сгорел дотла!

– А в доме кто-то есть?

Мицуру застыла.

Пусть все сгорит. Вместе с отчимом. И с мамой. С мамой, которая ни разу не пришла ей на помощь. Пусть и она сгорит!

Надо сказать, что никого нет. Тогда их точно не спасут! Мицуру это понимала. Наконец она произнесла:

– Там мама. Внутри.

* * *

Старые часы на стене фотоателье не идут – не двигаются стрелки, не качается маятник. «И все-таки с ними лучше, чем без них, – думает бессменный курьер Яма. – Красота формы в чистом виде».

Пока готовится чай, Яма рассматривает фотографию в рамке. На фотографии – Хирасака. Черно-белый снимок запечатлел его смеющееся лицо на фоне деревьев, где-то в горах.

Единственный снимок, который остался у Хирасаки.

«Он всего лишь провел с ребенком выходной день на природе, вкусно покормил, научил каким-то нехитрым, но интересным вещам. Он не нарушил правил, не вышел за рамки дозволенного. Какие могут быть претензии?» – так рассуждает Яма.

И все же этот человек совершил недозволенное. Умело обвел всех вокруг пальца.

Эта фотография в рамке – снимок из парка, сделанный мартовским днем. Тот самый кадр, в который не вошел вкусный печеный батат.

Есть только один абсолютный запрет: нельзя вмешиваться в жизнь людей, нельзя менять то, что им предначертано судьбой. За это Хирасака был лишен памяти – все его воспоминания, все до единого кадры его жизни сгорели в горниле забвения, исчезли без следа. А какое у здешних проводников имущество, кроме памяти? Никакого.

– Яма-кун, твой чай! – слышится голос Хирасаки. У него всегда такой добрый голос.

«Когда сгорали его воспоминания, я тайком припрятал этот снимок, который еще не был готов и сушился в темной комнате.

Жизнь Хирасаки действительно была самой заурядной. Он был замкнутым, почти ни с кем не общался. Жил один – без подруги, без семьи. Ничем особо не увлекался. Такой классический третьестепенный персонаж, жмущаяся по углам массовка, выгодный серый фон для яркого главного героя. У него не было никаких достижений и заслуг. И правда, где он, а где достижения… Одним словом, Хирасака прожил совершенно никчемную жизнь, от которой – как он и сам предполагал – не осталось ничего, чем можно было гордиться.

Но я горжусь. И буду гордиться им как героем, который спас детскую жизнь, уберег ребенка от страшной участи, предначертанной судьбой», – думает Яма в ожидании чая.

Хирасака заглянул в комнату:

– Яма-кун, ты чего?

– Ничего. Сейчас выпью чаю. Спасибо, кстати, вы всегда так вкусно завариваете!

Интересно, что теперь с девочкой, сфотографировавшей Хирасаку? Из каких кадров сложится ее жизнь?

По одной фотографии на каждый год… Когда придет время выбирать

Закладка:

И пусть этот день, день, в который они встретятся снова, не наступает как можно дольше. Пусть это будет в далеком, далеком будущем!

* * *

Листья на каменных ступенях немного отсырели. В воздухе стоял особый лесной запах. Из четырех времен года в горах ей отчего-то больше всего нравилась ранняя весна, когда холод окончательно не покинул поросшие лесом мартовские склоны.

Мицуру поднималась вверх по тропе. По мере приближения к вершине ей с каждым шагом становилось легче на сердце. Интересно, почему? Может, потому, что с каждым шагом она становилась ближе к прекрасному весеннему небу?

Со времени того пожара прошло шестнадцать лет.

Маленькая худенькая девочка вытянулась и превратилась в молодую крепкую (а в районе талии даже несколько чересчур крепкую) женщину.

Шестнадцать лет назад, шестнадцатого марта. Она до сих пор иногда думает, правильно ли поступила, сказав в тот день пожарным: «Там мама, внутри». При этом не сомневается: скажи она, что дома никого нет, это не избавило бы ее от страданий. В некоторых ситуациях любой выбор – неправильный, такая вот злая насмешка богов над людьми.

Вызванный неизвестной причиной пожар вскрыл факт тяжелых физических и моральных издевательств. Череда совпадений спасла девочку от смертельной опасности. Никто даже не стал допытываться у нее, как и почему начался пожар. Следователям вполне хватило ее утверждения, что в какой-то момент она поняла, что все вокруг горит.

Шокирующие новости о чудесном спасении ребенка, который, если бы не случайный пожар, наверняка погиб бы от рук приемного отца и родной матери, издевавшихся над девочкой не только физически, но и психологически (ее обрили наголо, посадили на цепь и заставили жить на холоде в собачьей конуре), – эти новости о спасительном пожаре с утра до вечера показывали по всем каналам. Фотография того балкона в заброшенном доме была растиражирована во всех газетах. Старая собачья конура выглядела настолько ужасно, что у людей сердце разрывалось при мысли о маленькой девочке, вынужденной там жить. Репортеры брали интервью у случайных прохожих, и те со слезами и гневом клеймили жестоких мучителей.

«После пожара мои мать и отчим были отданы под суд и лишены родительских прав, а я – Ямада Мицуру – прошла курс восстановительной психотерапии и до совершеннолетия находилась в детском доме вдали от шума больших городов.

С матерью я с тех пор ни разу не виделась.

Случай наделал много шума в СМИ, и, чтобы не привлекать внимания журналистов, мне сменили имя. Меня стали звать Митчи, и за шестнадцать лет я полностью свыклась с этим именем. Но я не забываю, что мое настоящее имя – Мицуру.

Мицуру-тян.

Хоть и не так отчетливо, как раньше, я все еще слышу зовущий меня голос из далекого сна, подробности которого уже почти стерлись из памяти».

У Мицуру-тян была одна мечта. Она очень хотела – может, из-за своего тяжелого прошлого, а может, просто из-за твердой уверенности в том, что это достойный выбор, – так вот, она очень хотела стать воспитательницей в детском саду.

Чтобы воплотить свою мечту в жизнь, после школы она поступила в вуз и окончила кафедру дошкольной педагогики, а в этом году начала работать в легендарном детском саду, который недавно отметил семидесятую годовщину.

Да, опыта ей пока не хватает, нередко она ошибается и тратит силы впустую, да и общение с детьми не всегда проходит гладко, что, конечно, расстраивает ее больше всего. В сложные моменты она обычно отправляется в горы – в одиночку, с рюкзаком на плечах и фотокамерой наперевес.

Эту камеру она купила, когда студенткой жила в Токио. Денег у нее всегда было мало, и обстановку для своей квартиры, от мебели до бытовой техники, Мицуру подыскивала в комиссионках и пунктах ремонта. В одном из таких пунктов она и нашла эту камеру. Она как-то сразу поняла, что купит ее, хотя до того момента вообще не думала покупать фотоаппарат. Это был старенький пленочныйNikon F3с плоским объективомNikkor GN.

Ей очень нравилась эта комплектация, и в горах она фотографировала все, что казалось ей интересным и находило отклик в ее душе. Это мог быть старый пень или чудом сохранившаяся на голой ветке одинокая красная ягода. Она любила фотографировать маленькие вещи, они вызывали у Мицуру теплое, радостное чувство.

В какой-то момент фотография стала ее постоянным увлечением. Она начала пользоваться услугами фотолабораторий, где можно было арендовать темную комнату для самостоятельной проявки и печати. Какой бы расстроенной и напряженной она ни была, оказываясь в темной комнате, где в свете красного фонаря время словно застывало, Мицуру чувствовала, как тревога отпускает ее, и постепенно успокаивалась…

Покрепче стянув резинкой в тугой хвостик доходившие до лопаток волосы, Мицуру бодро шагала по горной тропе.

Среди голых ветвей одного дерева будто застряло что-то круглое, издали похожее на большой зеленый шар. «Ну да, омела», – подумала она и, вскинув фотоаппарат, сделала снимок.

По голубому небу летели три птицы. Она на ходу проводила их взглядом.

В прозрачном воздухе отчетливо раздавалось птичье пение. Мицуру остановилась и прислушалась, улавливая отголоски дальнего эха. На склоне тут и там виднелись нежные цветы горной сакуры. Она выбрала ракурс так, чтобы синева неба подчеркивала бледный оттенок цветущей вишни, и сделала очередной кадр.

Палая листва устилала тропу, отчего каждый шаг был пружинистым и мягким. На одном из деревьев росли невиданных размеров трутовики. Подойдя ближе, Мицуру долго и внимательно их разглядывала. «Их называют древесными грибами, но больше всего они похожи на стульчики для небольших мартышек, которые лазают по деревьям», – с улыбкой подумала она.

На вершине горы лежала красивая плоская глыба. Добравшись до самого верха, Мицуру любила присесть на нее, чтобы отдохнуть и выпить чаю.

Но сегодня там уже кто-то сидел. Подросток, на вид девятиклассник или десятиклассник.

Когда Мицуру подошла ближе, мальчик коротко кивнул и отодвинулся на дальний край, освободив для нее место. Каменная плита нагрелась на солнце – сидеть на ней было тепло и приятно.

Они с мальчиком сидели на разных концах глыбы и неловко молчали. Мицуру вдруг стало смешно.

«Добрый день», – поздоровалась она. «Добрый…» – тихо ответил мальчик. Она начала расспрашивать его о том о сем. Оказалось, что мальчик – девятиклассник, местный. Он успешно сдал экзамены в десятый класс и с апреля начнет учиться в новой школе.

Мицуру сунула руку в рюкзак, покопалась там и, наконец, нашла то, что искала, – продолговатый сверток из коричневой бумаги.

Закладка:

Мальчик посмотрел на нее в нерешительности, а потом улыбнулся и сказал:

– С большим удовольствием!

Мицуру аккуратно разделила сверток на две равные части и отдала мальчику половину.

Они сидели на камне и ели батат. Мицуру вдруг показалось, что, если сфотографировать этого мальчишку с печеным бататом, получится отличный кадр. Недолго думая, она попросила у него разрешения:

– Послушай, я фотограф-любитель, можно я тебя сфотографирую, просто для себя?

Она показала свой «никон».

– Ну, это… я… – Мальчик не знал, что ответить. – У меня вон прыщи! – наконец выпалил он. Ему явно было неловко, он не знал, как себя вести.

– Если ты не против, просто продолжай есть батат, а я тебя незаметно сфотографирую, чтобы не мешать.

– А, ну ладно. – Мальчик снова сосредоточился на батате.

Мицуру смотрела на него через окошко видоискателя. Вдруг мальчик улыбнулся собственным мыслям, и она навела фокус.

«Назову композицию „Юный поедатель сладкого картофеля в весенних горах“», – подумала она, еще раз взглянула на радостное лицо мальчика в видоискателе и вдруг словно оцепенела.

– Вы это… как его, уже сфотографировали что хотели? – спросил мальчик.

Вопрос привел ее в чувство.

Пока она пребывала в оцепенении, мальчик успел доесть батат. Что это с ней? В груди шевельнулось странное чувство. Как будто это уже было с ней… теплое, давно забытое чувство.

– Ты всегда приходишь сюда один? – спросила она.

– Иногда…

– Когда что-то случается?

Мальчик смущенно улыбнулся и кивнул.

– Я тоже, – сказала Мицуру.

Она прикрыла глаза, подставила лицо легкому ветру. Вокруг шумел лес.

Она глотнула чаю из термоса.

В невесомой дымке перед ними вырисовывалась гряда гор. Мальчик с тихой радостью любовался пейзажем. Он тоже сделал глоток из своего термоса.

– Здесь все-таки очень красивый вид.

– Угу.

– И эхо классное! Ямабико. Когда кричишь «А-а-а!», и оно тебе отвечает, сразу как-то спокойнее на душе становится.

Мальчик кивнул.

Когда тебя душит тоска и не отпускает тревога…

«…главное, кричи!»

Тот человек, он научил меня.

Научил меня надежде.

Научил вставать во весь рост и поднимать голос против несправедливости этого мира.

«Мицуру-тян, ты, главное, кричи!»

Мицуру встала, расправила плечи, сложила ладони рупором. Окинула взглядом зеленые горы и набрала в грудь побольше воздуха.

Благодарности

Я хотела бы выразить сердечную признательность директору детского сада «Синдэн хоикуэн» госпоже Номуре Ёко, сотрудникам сада и его первым выпускникам, а также жителям района, в котором он расположен, за предоставленную информацию и ценные указания, использованные мною в работе над этой книгой.

Первая глава основана на реальных событиях из истории сада «Синдэн хоикуэн», которые произошли в 1949 году при участии Хатаямы Сабуро – в то время управляющего директора компанииTokyo Cellophane(в настоящее времяMitsui Chemicals Tohcello Co., Ltd.), а впоследствии генерального директора сада, – и Сонэ Аяко, которая была первым директором сада.

Благодаря энтузиазму господина Хатаямы, госпожи Сонэ, родителей тогдашних воспитанников «Синдэн хоикуэн» и местных жителей было найдено помещение, с которого началась история детского сада.

В работе над теми частями книги, где упоминаются различные фотоаппараты и описывается процесс проявки и печати в темной комнате, я руководствовалась советами, полученными от сотрудников Музея фотоаппаратовJCII. Это стало для меня большим подспорьем. Я хотела бы выразить благодарность коллективу кураторов музея.

Об авторе

Санака Хиираги родилась в 1974 году в префектуре Кагава. Окончила Женский университет Кобе (литература) и Университет Химэдзи Доккё (японский язык). Семь лет преподавала японский язык за границей, тогда же начала писать художественную прозу.

В 2013 году ее дебютный роман «Битва на острове молодоженов» был удостоен премии Кономис. Бестселлер «Фотоателье господина Хирасаки» (2019) переведен на двадцать языков.

Живет в Токио. Увлекается фотографией и искусством кимоно.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге