Фон бессмертия

Глава 1

Доктор фон Гидрштрих неумело вертел в руках маленького робота – нелепое насекомое на тонких металлических ножках. Карбоновые усики стояли торчком. Робот словно принюхивался к потревожившему его незнакомцу. Доктор перевернул механическое насекомое и стал методично разглядывать брюхо. Консультант – молодой парень в крошечных круглых очках – напряженно молчал, лишь изредка выдавая беспокойство чуть слышным постукиванием по столу.

– Так вы говорите, что летающих моделей в ближайшее время не предвидится? – переспросил фон Гидрштрих. – И советуете остановить мой выбор на лучшем, что есть сегодня – на этой особи?

– Да, уважаемый доктор. Пока что ни одна модель не поступила в массовую продажу. В таких условиях мы не имеем морального права даже задумываться о разработке летающих модификаций.

– Понимаю. Но можно ли сделать так, чтобы крылья хотя бы раскрывались?

– Да, такая опция будет добавлена в течение года. Для вас мы сделаем обновление совершенно бесплатно.

– Что ж, тогда по рукам, – торопливо произнес фон Гидрштрих, протягивая консультанту широкую, изъеденную пигментными пятнами ладонь.

– Доктор, мы обязаны ознакомить вас со всеми рисками...

– Не надо, друг мой, я полностью погружен в тему.

– И все-таки обязанность есть обязанность, – консультант выжидающе посмотрел на доктора и, получив кивок, продолжил. – Наиболее значимый, но теперь уже почти невероятный риск – полное угасание разума. Такое случалось только два раза, в период первых испытаний, более десяти лет назад. Но, тем не менее, формально такой риск существует. Другая проблема связана с вашим восприятием нового тела. Все испытатели без исключения крайне тяжело переносят потерю физической оболочки. Поэтому без переходного периода не обойтись. Наша компания предлагает бесплатное сопровождение каждого клиента, тем более что пока продажи имеют штучный характер...

Доктор фон Гидрштрих, казалось, не слушал консультацию. Он внимательно разглядывал глаза-сеточки механического насекомого, будто пытаясь представить, каково это – видеть мир иначе. Правая рука слегка поглаживала робота по сложенным крыльям, которым не суждено было раскрыться и поднять его в воздух. Ладонью левой руки доктор опирался на палку. Фон Гидрштрих уже стоял на пороге того возраста, когда волосы прощаются с родной расцветкой и начинают истончаться, а ноги перестают беспрекословно слушаться. И консультант, к несчастью, напомнил ему об этом.

– ...Есть и еще одна проблема, уважаемый доктор. Ваш специфический, трудно прогнозируемый риск... Видите ли, на данный момент вы – самый пожилой человек, изъявивший желание получить новое, механическое тело, к тому же такое необычное. Поэтому мы обязаны сообщить, что адаптация может сопровождаться осложнениями...

– Я психолог, помните? – фон Гидрштрих резко приподнял голову и посмотрел на консультанта с ехидным прищуром. – Неужели я не понимаю, что может означать такое перевоплощение?! Все риски давно уже взвешены и просчитаны, так что не крутите эту шарманку. Я готов подписать документы и приступить к тестированию нового тела прямо сейчас.

Консультант не стал спорить: принес доктору бумаги, предварительно прочитанные накануне, и после подписания проводил клиента в изолированное помещение. Фон Гидрштрих лег в удобную кушетку – нежно-мятную, как у стоматолога, – и опустил веки. Консультант что-то шепнул ему на ухо, подключил к аппаратуре и отошел к пульту управления. Руки пациента обмякли.

Со стороны казалось, что доктор фон Гидрштрих просто уснул. Однако, приглядевшись, можно было заметить уходящий под кожу тонкий проводок, время от времени колыхавшийся от легких импульсов. Кожа начала бледнеть – сначала на пальцах, вокруг ногтей; затем до локтя; и выше, и выше… Жизнь уходила из старого тела в новую оболочку – маленькую, механическую, неуклюжую, вызывающую у некоторых брезгливость, но долговечную.

…Глазам доктора предстала странная картина. Он отчетливо видел лицо человека, смотревшего в окно, медленно качавшееся за стеклом дерево, красивое фиолетово-синее закатное небо, маленькую вазу в дальнем углу комнаты. И собственное механическое тело – чужеродное, обездвиженно-безжизненное. Поначалу доктор мог шевелить только усиками, зато быстро и энергично. Постепенно он овладевал телом: изящные ножки из красивого куска металла превращались в полезный инструмент. Фон Гидрштрих подобрался к окну – не столько чтобы получше разглядеть застекольную жизнь, сколько с целью почувствовать дуновение улицы.

– Поднимите меня на уровне форточки, пожалуйста, – произнес он незнакомым голосом через динамик.

– Конечно, доктор, – ответил консультант, любезно приподняв механическое насекомое на руках. – Как чувствуете себя? Что ощущаете?

– Фасеточные глаза – это очень удобно. Правда, неприятно, что голос звучит с задержкой в пару секунд, – заявил фон Гидрштрих. – Буду требовать доработки.

– Ваше право, доктор, – ответил консультант, подчеркнуто вежливо, но с оттенком напряжения на губах. – Эта возможность станет доступна сразу же после адаптации. В первые несколько дней вам следует больше спать. Некоторые удивляются, что им приходится спать и после перевоплощения, но ведь психика тоже должна отдыхать, не только тело. Сейчас я покажу вам как перейти в режим гибернации...

– Я не удивляюсь ничему. Но даже в таком сне вижу большой плюс – страдать от бессонницы, как раньше, уже не получится. А значит, скоро я стану менее желчным.

– Чтобы перейти в режим гибернации, вам следует нажать вот эту большую плоскую кнопку под брюхом любой конечностью, – невозмутимо продолжил консультант, лишь слегка улыбнувшись шутке доктора. – Вы проснетесь автоматически, как только будет завершено восстановление. С каждым днем продолжительность гибернации будет сокращаться, пока не достигнет всего лишь трех часов в сутки. А в перспективе, весьма вероятно, и того меньше.

– Прекрасно, – ответил фон Гидрштрих слегка раздраженным механическим голосом.

– Доктор, еще один момент. По умолчанию эмоциональная окраска вашей речи соответствует самоощущению. Но вы можете менять ее, если до передачи сообщения произнесете какое-либо из ключевых слов.

– Хорошо, я воспользуюсь этим как-нибудь. Тогда и расскажете подробнее. А теперь спустите меня на землю, пожалуйста.

Фон Гидрштрих потоптался на одном месте и, немного повременив, стремительно пополз к столу в углу комнаты, увенчанному вазой с цветами. Очутившись под столом, он нажал кнопку гибернации и успокоился. Доктор спал совершенно беззвучно, полностью отключенный от окружающей реальности. Консультант не стал ждать и тут же покинул помещение, предварительно выключив свет. За дверью состоялся разговор.

– Доктор ведет себя нетипично, – произнес взволнованный консультант. – Он не испытывает многих проблем, характерных для периода адаптации. Даже спать сразу отправился под стол, не поинтересовавшись имеющимися удобствами. Мне кажется, если бы мы не убрали его старое тело до пробуждения, он бы с любопытством ползал по собственной переносице.

– Действительно, нетипично, – ответила пожилая женщина. – Наверное, дело в том, что он доктор, а доктора с какого-то момента уже ничему не удивляются...

Голоса замолчали, словно удовлетворившись этим полуобъяснением. Зашуршали плащи, чуть слышно приоткрылась и захлопнулась дверь. За окном разворачивалась весна: шумели ветра, летали насекомые и птицы – друг от друга и друг за другом. В доме осталось лишь механическое тело-кукла, ожидающее скорого пробуждения.

* * *

– Я родилась в сентябре 35-го. Традиционный квартал – моя малая родина – к тому моменту скукожился до микроскопических размеров. Родители не выпускали меня за периметр, и я играла только с местными девчонками и мальчишками. Один озорник (его звали Роб) постоянно подбивал нас выбраться за пределы квартала. «Там есть что-то интересное, неужели вы не чувствуете?» – настаивал он. Мы ничего не чувствовали, но Робу верили.

– Мари, уточняющий вопрос, – раздался из невидимого динамика бесстрастный, сухой голос. – Но запись продолжается, поэтому будьте максимально сконцентрированы. Роб – это тот самый Робин Фаллоу, которого вычислили на семь месяцев раньше вас и уже подвергли иммортализации?

– Да, инспектор. Он самый. Я могу продолжать?

– Пожалуйста.

– В конце концов, он убедил всех, и мы увидели своими глазами совсем другой мир. Честно говоря, я не восприняла имморталов как живых. Такие киберорганизмы для ребенка – все равно что игрушечные роботы-трансформеры. Они двигаются самостоятельно и осмысленно, но ведь никак не отделаться от ощущения, что ими кто-то управляет.

– Мари, это ощущение... Оно так и не покинуло вас, я прав? Вы и сейчас считаете, что с вами разговаривает неразумная машина?

– Да, пожалуй... Мне кажется, что все это лишь умелая имитация. Позвольте задать вопрос, инспектор? Вы же хотите понять мои мотивы?

– Конечно, ради этого мы здесь. Если для этого необходимо ответить на несколько вопросов, я готов.

– Сколько кибероболочек уже сменил ваш разум?

– Ровно восемь, не считая замены отдельных деталей, но это обычно бесплатно в рамках регулярного техобслуживания. Две – в связи с износом, а остальные – из-за выхода новых, более совершенных моделей.

– Понятно. Значит, вы находите свое продолжение в самом себе. Уверены, что это по-прежнему вы?

– Безусловно, – лениво произнес голос. – Личность определяется разумом, это общеизвестно. Вам бы понравилось быть бессмертной – не понимаю, зачем выступать против. Вы даже говорите быстро и сбивчиво, будто все время куда-то торопитесь. Мы не спешим, в этом нет необходимости.

– Вы нетерпимы к нам, людям старого формата! – выкрикнула Мэри, но быстро осознала свою оплошность и тут же умерила пыл. – И я знаю, почему. Я вас тоже изучала, пыталась выяснить, за что же вы нас так не любите, и нашла ответ.

– Мари, вы отклоняетесь от линейности повествования и нарушаете все договоренности. Впрочем, я слушаю, времени у нас много.

– Один ваш идеолог, доктор фон Гидрштрих, проболтался мне об этом в приватном разговоре.

– Фон Гидрштрих? – тут явно скучавший прежде голос, казалось, немного удивился. – Какими судьбами вы могли с ним встретиться? Этого факта нет в материалах дела.

– Можете его допросить... Точнее, спросить: вы же сама вежливость, – отвязно ляпнула Мэри. – Но если не хотите терять время... Знаете, оно хоть и бесконечно, но тратить его впустую все равно не доставляет никакого удовольствия... Так вот, могу и я рассказать об этом.

– Говорите, мы перепроверим информацию по дополнительным каналам.

– Очень откровенный человек, вообще-то, этот доктор фон Гидрштрих. Один из первых людей, переселившихся в машину... То есть, в кибероболочку. Он был крупным психологом, вы знали? У вас ведь теперь нет разделения по наукам, а в те времена – было. Фон Гидрштрих изучал нетерпимость между социальными группами и доказал – по крайней мере, он так считает, – что преодолеть ее невозможно. На место одного коллективного врага всегда приходит другой. Когда же доктор узнал о новых кибервозможностях... Как он мог устоять перед соблазном самому перейти из одной социальной группы в другую и провести, так сказать, естественный эксперимент: выяснить, изменит ли он свое отношение к человечеству? И он, конечно, столкнулся с ненавистью в свой адрес – теперь вы уже и представить себе не можете ту силу злобы, которая выплескивалась на первых имморталов. Одно дело богатые – их многие не любили, но все уже давно смирились с положением вещей. Но бессмертие?! У него, впрочем, тоже были причины не любить людей...

– Мари, будьте последовательны. Я просил рассказать о том, как вы встретились с фон Гидрштрихом, а не пересказывать содержание разговора. Вы откликнетесь на мою просьбу?

– Да, инспектор. Это лишь человеческая слабость, не обращайте внимания... Я встречалась с доктором у него дома, регулярно. Была сиделкой у приемного ребенка. Сначала я подумала, что в старости фон Гидрштрих снова стал сентиментальным. Но нет, доктор объяснил мне все. Это был очередной эксперимент: его интересовало, кем будет ребенок из одной социальной группы (сегодня наверное уже можно говорить – расы), воспитанный представителями другой. Станет ли он все равно ненавидеть имморталов (доктор думал, что станет), а если все-таки нет, то, быть может, так можно перевоспитать все немногочисленное человечество? И тогда я поняла ваше отношение к нам... Как к неразумным детям, безнадежно нетерпимым.

– Мари, это правда, но только часть правды. Мы действительно к вам так относимся. В целом как к группе, но не персонально. Фон Гидрштрих обманул вас. Ребенок нужен ему совсем не для того эксперимента, о котором вы поведали.

– Значит, доктор готовит еще более зловещий эксперимент? Понимаете, сама эта фраза – эксперимент над ребенком – ужасна!

– Нет, он пытается найти механизмы развития эмпатии у людей в кибероболочках. Да, мы тоже люди, хоть вы и называете нас не иначе как «имморталы». Но кибероболочка и бессмертие – не одно и то же. Известно ли вам, Мари, что некоторые добровольно ограничивали число перевоплощений и не меняли кибероболочку более трех-четырех раз? Они имели средства, чтобы жить вечно, но решили завершить свой путь. Доктор считает, что это ментальная болезнь, которая развивается как фон нашего бессмертия. И вызвана она дефицитом эмпатии.

– Они страдают от того, что стали заложниками собственного решения? – чуть слышно пробормотала Мари. – Жалеют, что уже не смогут вернуться в человеческую оболочку и снова почувствовать жизнь, сколько бы денег не имели?

– Да, страдают. Далеко не все, конечно, однако это случается. Но главное, что вы, возможно, еще не осознали – доктор ставит эксперимент над собой, не над ребенком.

– Значит, он занимается самокопанием? Совсем как человек... – и девушка задумалась.

– Вы ведь понимаете, Мари, – продолжил ровный голос, – что совпадение субъекта и объекта исследования в науке не поощряется. И мы были против инициативы фон Гидрштриха. Но доктор не стал приводить никаких контраргументов – ни одного. Он просто проигнорировал наше замечание, совсем в духе человека старого формата. Мы понимаем, что доктор просто играет роль, вживается в образ. Но его поведение тоже может быть признаком ментальной болезни.

– Инспектор, простите, я не могу не задать этот вопрос. Для человека старого формата он звучал бы крайне бестактно, но... Есть ли у вас, хоть в маленькой степени, признаки одной из этих ментальных болезней? И уверены ли вы, что это болезнь, а не норма?

– Мари, подождите... Я подумаю.

Голос затих. Минуло десять минут, а Мари все ждала – смиренно, без вопросов. Вскоре она стала осматривать помещение. Ровные стены в серых тонах, черный лакированный пол. И абсолютно гладкая белая дверь с маленькой табличкой «выход». Мари поднялась с кушетки и медленно двинулась туда. Никто не остановил ее – голос по-прежнему молчал, то ли застревая в собственных думах, то ли внимательно наблюдая. Мари подошла к двери и попыталась толкнуть ее. Не сработало. Тогда она повернулась и отправила взгляд куда-то под потолок – туда, где в ее представлении размещались средства визуального наблюдения. Полная тишина. Прошло с полминуты, но Мари продолжала стоять так, словно пытаясь поймать взгляд невидимого инспектора.

За спиной раздался щелчок. Девушка повернулась и снова подошла к двери. На этот раз сопротивления не последовало, и глазам Мари открылся длинный прямой коридор, наполненный звуками улицы. Помещение для допроса опустело. Неуверенные поначалу шаги становились все быстрее, но все тише. Отворилась другая дверь, до того полностью сливавшаяся со стеной, и в комнату въехали два крохотных робота.

– Робин, это успех, – донеслось из динамика робота-инспектора. – Пока что можно не подвергать Мари иммортализации, ведь она поверила, что мы не бездушны и способны к эмпатии.

– Да, со мной так не вышло. Я, видимо, был более фанатичным.

– Теперь она, быть может, расскажет обо всем «соотечественникам». Мягкая сила, Робин, способна творить чудеса. Она еще будет защищать нас, вот увидишь.

– Я ей немного завидую, инспектор. Иногда она сама будет удивляться своим поступкам – не всегда предсказуемым, эмоциональным. Будет двигаться по кривой – так неэффективно, но столь захватывающе... Сколько времени мне еще потребуется, чтобы полностью перестать чувствовать эту тоску?

– Робин, я не могу ответить на твой вопрос, все очень индивидуально. Многие расстаются с чувством опустошения уже после первого перевоплощения. Поэтому человека, прошедшего иммортализацию, отправляют на первое техобслуживание уже через год после процедуры и предлагают полную замену кибероболочки. Бывает, что в одной оболочке человеку плохо и безмерно тоскливо, а в другой – просто замечательно. У некоторых, правда, чувство тоски не проходит никогда – это и есть те несчастные, проблемами которых сейчас занимается фон Гидрштрих.

– Инспектор, я понимаю, что все индивидуально. Но скажите хотя бы, когда я наконец смогу общаться телепатически? Мне уже надоело постоянно пользоваться динамиком и расходовать лишние ресурсы.

– Вот теперь, новообращенный, ты рассуждаешь как наш человек! – воскликнул инспектор, подъезжая к двери и приглашая Робина проследовать за ним. – Не волнуйся, на адаптацию потребуется еще не более месяца. Ты восхитишься, какие возможности дает телепатия, и насколько она ускоряет общение...

Два робота скрылись за непроницаемо-серой дверью. Кушетка, на которой лежала Мари, поднялась строго вертикально, а затем исчезла в открывшемся люке. На мгновение комната превратилась в идеально гладкий куб, полностью изолированный и от живых, и от механизированных организмов. Погас свет, и абсолютная темнота растворила одиночество куба.