Флаеры: Сборник 1

У будущего нет лица

Обычный пятничный вечер, такой же прекрасный своим закатным упоением и птичьим трепетанием, как и прочие пятничные вечера. Шины скользили по асфальту, люди в машинах не видели ничего, помимо дороги, а я сидел в кафе и высматривал над крышами многоэтажек, похожими на большие серые зефирки, сквозь пелену пышных облаков, игру света, дыханием остужая кофе в тëплой керамической кружке терракотово-зелëного цвета. Молочная пенка приятно шуршала, а пар оставлял испарину на щеках под глазами и на носу.

Где-то вдали ругались подростки, готовя кулаки для кровопролития, где-то встречал свой конец бездомный несчастный человек, в квартале от сюда в роддоме являлись из тлена в мрак новые души, бариста переписывался с кем-то по телефону и улыбался чужим словам, наполненным любви, а у меня в портфеле теснились учебники и тетрадки, толстенький томик классики и смятая белая рубашка. Значок на нём гласил: «Верь, и всё получится», но я верил и верил, а ничего не получалось.

Последний учебный день, впереди экзамены и… И дальше туман, сквозь который тебя никто не проведёт, по нему нужно идти в одиночку и стукаться лбом о деревья до тех пор, пока не начнёшь хоть капельку светиться так, чтобы эти деревья замечать. Дальше идёт нечто, о чём никто не может рассказать, а после него что-то ещё более неведомое, а дальше и смотреть страшно. Но хочется.

Хочется знать, к чему всё это. Зачем нужны были репетиторы, к чему одиннадцать лет учёбы, зачем хорошо писать экзамены и получать свой аттестат с медалью?

Куда жить? В каком направлении? И как туда попасть? Где купить путеводитель по этому периоду человеческой жизни, в котором так многие потерялись?

Латте не мог мне ответить, не могло и солнце в своём бескрайнем небесном ложе, и облака – его подушки. Ни одна из панелек не показала бы путь, ни один из людей – тоже.

Приходится брать всё в свои руки. А «всё» есть ты сам. Тяжело взять себя, как целлофановый пакет, набитый печеньем с корицей или мусорный мешок, потому что ты ни одно, ни другое. И нигде нет такого, как ты, и никто не знает, куда тебе жить, даже ты сам никогда наверное и не узнаешь. Это лотерея, игра с жизнью в русскую рулетку, инвестиция в будущее, которого может и не наступить вовсе. Всё это сокрыто от любого, и будет сокрыто вечно, пока жив хотя бы один человек.

Ни один персонаж, как бы сильно не был похож на тебя, не проживёт твою жизнь и не скажет, как это следует сделать тебе самому. Никто не возьмёт на себя чужую судьбу – со своей бы разобраться.

Дверь в кафе отворилась, впустив не только сквозняк, но и очередного посетителя, и я задумался над тем, что люди по сути своей то же, что кафе. К ним приходят люди, иногда возвращаются, иногда нет, берут своё, платят цену и уходят.

Откинулся на мягкую спинку кресла и не услышал, как вошедший сел прямо передо мной, широко расставив ноги. Посмотрев на человека, я нисколько не удивился его необычному облику. Мне не показалось странным то, что вместо его лица красовалась лысина затылка, в то время как остальные конечности смотрели в нужную сторону.

– Кто вы? – спросил я у него.

– А вы кем будете?

Извечный вопрос, который мучает каждую ночь перед сном. Кто я? Человек. Брат. Сын. Но для себя самого, кто я? Ценитель собственных идей или дегустатор жизненных ошибок? Друг или враг? Что я есть такое?

– По эту секунду для вас никем, а вы?

– Когда-нибудь меня именуют будущем. – Вдумчиво проговорило существо.

– Вас ещё нет?

– Я обязательно случусь, но когда-нибудь позже, побуду в «сейчас» и умру в «давным-давно».

– Вы забавны.

– Не более чем буду. – Пожало оно плечами.

– И настоящее есть, и прошедшее?

– Настоящее есть, прошлое было. Прошлое, как нерождённое дитя, настоящее словно подросток, застывший в развитии. Оно всегда рядом, оно вездесуще и постоянно, а я лишь мнимо из никогда по сейчас, за пределами времени.

– Что же, прошлого не было?

– Как раз-таки и было, а ныне нет и после не будет. – Существу принесли столовые приборы и карбонару. Оно не притронулась к металлу, а голыми руками начало выбирать макароны из тарелки.

– А вас нет.

– Ага.

– Но вы здесь.

– Да.

– Почему?

– Видимо, я здесь буду, а вы попали в «потом».

– Но я же сейчас здесь.

– Уже не сейчас, раз со мной сидите.

– Такое вот оно, будущее? – спросил я как-то опустошённо.

– Никогда не такое, но таким будет. – Поправило существо, принимаясь наматывать макаронины на уши, измазывая лысину в сливочном соусе.

– А если прошлое – нерождённое дитя, то кто ваши родители?

– Нашего отца кличут Временем. Он живёт в «никогда», чтобы не видеться с нами, но я частенько с ним пересекаюсь.

– А что живёт во «всегда»?

– Всегда не существует. Время раскинул свою бороду так далеко, что оно утонуло в ней.

– Вот оно что...

После последних лет зубрёжки мне не хотелось пугаться странностей или удивляться невозможному, мне хотелось лишь уверенности в завтра.

– А у меня есть завтра?

– Откуда мне знать? – удивилось будущее. – Чем мне это увидеть?

– У вас нет лица?

– У меня не будет лица. Настоящее его имеет, и оно постоянно меняется, но я… Оно когда-то будет, я просто это знаю.

– И вас совсем не тревожит, когда?

– Днём раньше, годом позже. Я знаю, что будет, и мне хватает.

– А как там, в далёком будущем?

– Его ещё нет, как ты не поймёшь. – Будущее закончило своё увлекательное занятие и принялось вытирать лысину, сложив салфетку уголком. – Нет того, чему лишь суждено наступить. И никогда не будет. Только когда-то.

Странные слова начинали меня запутывать, поэтому я просто сдался и замолчал. Кружка кофе давно опустела, на дне остался нерастворившийся сахар. Или так есть теперь, но никогда не было.

– То есть, меня в «сейчас» никогда не было прежде и не будет после?

– Абсолютно верно. – Будущее начало собираться на выход, чтобы не засиживаться на одном месте.

– А вы... – вопросы роились в голове, но я почему-то не решался их задавать, думал, что снова ошибусь, как ошибался прежде, когда считал, будто у меня есть будущее, хотя стоит довольствоваться лишь настоящим. – А в прочем, наверное, не важно.

– Свидимся ещё.

– Когда-нибудь? – улыбнулся я и протянул руку.

– Когда-нибудь. – Ответило будущее на моё рукопожатие.

Этим жестом я будто заключил договор со временем, будто пообещал себе больше не стремиться куда-то, где мне может и не суждено быть, а успевать наслаждаться тем, где и кто я сейчас. Будто я отрекался от завтра, нарекая его сегодняшним нескончаемым до конца веков днём.

Будущее растворилось в толпе, как и облака в потемневшем небе.

Машины проезжали туда и обратно. Сейчас. Они обязательно будут где-то потом, но сейчас они здесь. И я тоже. Иду и провожаю солнце, чтобы завтра встретиться с ним вновь.

«У будущего нет лица», – эта мысль тешила меня.

Столбы

Каждый день, возвращаясь с работы в позднее время, я прокладываю разный путь. Иду всегда пешком, не люблю толкучку в автобусах.

И каждый вечер мне на пути попадаются столбы. Я видел их слишком часто, чтобы называть теперь людьми или разделять их на мужчин и женщин. Такие реалии заставляли засомневаться в правильности человеческой истории. Того пути, куда мы движемся.

Они стали для меня столбами. Словно колонны в греческих зданиях, они подпирают небо своими взглядами. Наверное, следят за звёздами. Да так пристально, что не шевелятся.

Но в них нет ничего от изящества греческих колонн. Они потрёпаны, сломлены, изранены. Чувствуется, что изранены. Что-то их уже убило, они теперь лишь притворяются живыми.

И за звёздами так пристально смотрят, будто их жизнь от этого зависит. А жизни-то уже и нет. Получается, ничего уже от этого не зависит. Лишь они.

А может, если все эти столбы рухнут и ночное небо обвалится, человечество станет видеть хоть чуточку больше? Хоть немного спадёт пелена самообмана.

Не знаю.

Я каждый день возвращаюсь с работы и уже не замечаю столбы. Они притворяются живыми. Мне этого пока что делать не приходится.

По кусочкам

Советую при чтении слушать Arcade – Duncan Laurence

В полной темноте иногда моргают звёзды. Они пугают меня. Они появляются одна за другой и не исчезают.

Так я думал до того, пока не научился тушить их своими же ладонями. Как комариков ночью. Хлоп, и на один меньше. Когда-нибудь мне не придётся бояться.

* * *

Выходя на сцену в очередной раз перед тёмным залом опять становится не по себе. Мандраж охватывает всё тело, каждую его клеточку. Становится страшно, но я чувствую. Чувствую, как открываются души передо мной, и распахиваю свою.

Это что-то невероятное. Выступать раз за разом и разрываться по частям. Открываться, творить, гореть, чтобы согреть других. Терять тепло, чтобы согревать других… Нет!

Никакого тепла ты не теряешь, ладоням всё так же уютно в карманах, они не мёрзнут. Делясь собой, теряешь не тепло, ты понемногу теряешь себя.

Это может пугать, но не пугает. Не меня. Я готов отдаваться, рассказывать всем о том, о чём считаю нужным. Гореть собой, но не внимать. Хочу, чтоб мне внимали. Так и происходит.

Осколки меня радужным хрусталём вонзаются в другие души. Застревают там новыми мыслями и идеями, пускают корни и расцветают, превращаясь из кусочка стекла во что-то невероятное. В фигуру. И всегда разного цвета, новой формы.

Пускай я потеряю себя, пускай закончится огонь в душе, но он будет гореть в других. Он будет разгораться в каждом и передаваться от душе к душе. Так лучше.

Я сделаю мир лучше. Обещал себе, и не откажусь от собственных слов.

Выхожу вновь. И вновь темнота. Передо мной незнающие души. Они ещё не понимают, как гореть, но я-то знаю.

Распахиваю руки, разрывая грудь, выпуская наружу себя. И горю. Теперь в каждом, кто тут есть. В любом. В ком-то больше, в ком-то меньше. Не важно. Мой огонь пронесут далеко, поделятся им. Хотя бы уголёк будет тлеть всегда.

В очередной раз уже не выхожу на сцену – плыву по воздуху без ног. Я их потерял.

В следующий раз мне нечем высвобождать душу. Рук нет. Я их потерял.

Последний раз выхожу на сцену, зал передо мной мерцает моими же сапфирами, моими бриллиантами, аметистами и рубинами.

На последнем вдохе, растворяясь не только в воздухе, но и в других душах, понимаю, что ничего не потерял. Я поделился.

* * *

Последний огонёк потух в ладонях. Но темнота не объяла всё вокруг. Страх не ушёл.

Посмотрел на свои ладони и понял, что огонь продолжают мерцать во мне всевозможными пересветами. Тьма никогда не наступит. Мне надо научиться жить в свете.

Интроверт

Даже небо горело. Оранжевая пелена пламени охватила собой всё мирозданье. Солнце не пробивалось сквозь пепельные облака. Светло было лишь от вездесущих пожаров.

Всё, что ещё осталось на планете, горело. Тут и там утихали людские стоны. Прерывался многочасовой плач. Сгорали глотки, выпуская последние всхлипы.

Нещадно разило палёной плотью самых разных существ: от людей до жуков.

Не осталось ни одного дерева, ни одного кустика, ни одной травинки. В грязном тяжёлом воздухе не летала ни одна мушка, ни одна птичка. Только пепельные хлопья кружились стайками.

«Ради этого мы сражались?» – спрашиваю себя, медленно поднимаясь по каменистому настилу.

Мы много лет, долгих дней и бессонных ночей беспрестанно сражались волей нашего предводителя. Он знал, что нужно делать, чтобы мир стал прекрасным. А мы ему верили.

Верили, пока оставались в живых. А теперь остался только он и я. На всём оранжевом свете. Никого из наших не осталось – все погибли либо в бою, либо от его рук.

Промахнуться в своих поступках мог каждый. Каждый за это расплачивался. Не убил кого-то – убили тебя. Наш предводитель не терпел непокорных. Он знал, что в мире соблюдён баланс. Но лишь недавно я начал задумываться о том, что не ему решать, как этим самым балансом распоряжаться.

А что теперь? Мы добились его идеального мира, но в чём его смысл? Разгребать мало-помалу гниющие тела, хоронить их или сжигать… а потом? Потом и мы с ним погибнем. Кто проследит за идеальным миром?

Мой путь закончился. Моя цель выполнена, и я должен получить новый приказ.

Стоя у подножия его престола из костей ушей всех наших жертв, поднимаю взгляд и вижу самодовольное лицо предводителя. Он наслаждается собой, своим творением. Так сильно, что не открывает сомкнутых в наслаждении глаз. Его чистое лицо ласкает ветер. И от этого становится тошно мне.

– Что теперь мне делать? – и его взгляд, наполненный отвращением, заставляет меня содрогнуться. Промахнуться в своих поступках мог каждый. Но что же я сделал не так, что заслужил подобный удар?

– Ты служил мне верой и правдой. – Лепетал перезвоном лепестков предводитель, поглаживая по дулу дробовик с яркой деревянной рукояткой, лежащий на локотнике контрастного престола. Приходилось напрячь слух, чтобы услышать обращение предводителя. – Каждый в праве задавать вопросы, я в праве не отвечать на них. Но я всего уже добился. Ты мне больше не нужен.

– Но как вы в одиночку проследите за идеальным миром? – я пытался заставить его поверить в то, что меня нельзя убивать.

– Мой мир на то и прекрасен, что за ним не надо никому следить. – Он взял дробовик за рукоятку. При этом несколько косточек локотника осыпалось и с тихими стуками покатилось к подножию престола. К моим ногам. – В моём мире не может быть никого кроме меня.

– И почему же? Чем этот мир тогда идеален для всех!? – уже не представляя себя живым, прокричал я. При этом предводитель сморщился и напряг челюсть.

– Он идеален для всех, кто в нём останется. Он идеален для меня. – Сквозь щель в зубах проворчал мужчина на престоле.

– Но почему? – с плачем проронил я. Роняя тем временем не только слова, но и своё тело на бездыханную землю, пропитанную кровью и пеплом.

– Потому что я интроверт. – И он нажал на курок. Залп металлических шариков пронзил моё тело. Я умирал долго, поэтому видел, как предводитель сменил позу на более удобную и задремал.

Ласковый ветер продолжал ласкать его лицо. Моё тем временем, скорее напоминая фарш, а не человеческую физиономию, утопало в грязи. Уголками сознания я понимал, что саморучно уничтожил весь мир лишь потому… лишь потому что… господи! Лишь потому что наш предводитель интроверт.

* * *

Когда последний помощник перестал жалобно мычать остатками рта, наступила звенящая в ушах тишина. Всё, к чему я стремился, обрело смысл. Наконец-то тишина. Потухнет пламя, и настанет непроглядная тишина.

Всё было не зря. Мой идеальный мир умрёт вместе со мной. В неполном одиночестве, ведь мы будем друг у друга: я у него, а он у меня.

Почти некромант / Одинокий мертвец

Студенческие годы не щадят никого. Голод морит днями и ночами. Вот мы и цеплялись с друзьями за любую подработку.

Как-то раз Толян предложил капать могилы на городском кладбище. Платили достойно, ребята мы крепкие, так что согласились. Ещё кладбища мы не боялись! Тем более, работа с утра и до обеда. Ночью нас бы там и не было.

Покапали так неделю. В комфорте, так сказать. Там ночной сторож такой хороший оказался. Мы приходили на работу, а он как раз сдавал смену и вальяжно так шествовал домой. Но выглядел уставшим, это да.

И постоянно, как только нас замечал, подходил да приговаривал над каждой могилкой что-то шёпотом, а потом страшилки нам рассказывал детские про кладбище. С таким серьёзным лицом, будто сам верил.

После его ухода холодок по коже пробегал, и мы подолгу молчали, размышляя над услышанным. Вдруг Рыбак-Костяной кулак правда существует? А его Дочка-Вместо глаз две точки? Когда он произносил это нелепое имечко, то всегда тыкал пальцами себе или кому-то в глаза. Не по-настоящему, но жуть наводило.

Рассказывал, будто целая семья на рыбалке утопилась. Отец с матерью и их единственная дочка. Тело матери не нашли, вот и ходят по кладбищу бедные отец с дочерью, ищут среди остальных.

Неделя прошла, и нам хорошенько заплатили.

Близились каникулы, поэтому все мои друзья разъехались к родителям на лето. Один я остался в городе.

И одним ранним утром на пробежке, когда присел на лавку под дерево отдохнуть, в тенёчке отдышаться, встретился с тем самым сторожем. Он меня как за плечо схватил, привлекая внимание, так и не отпускал до самого конца разговора. Ещё и неприятно сжимал тонкие костлявые пальцы.

Сказал, мол, уволился. Возраст уже не тот, чтобы ночами не спать. Сказал, что нового сторожа ищут, никто не соглашается. Предложил мне сходить, разузнать.

– Ты вроде парень толковый, сможешь денег нормально заработать. – Поговаривал он своим этим шёпотом.

А я что? В деньгах правда нуждался. Родители всё огрызались, говорили, будто устали своими кошельками меня прокармливать.

Думал на месяц устроиться, и хватит. С этими мыслями и вернулся на кладбище, где меня приняли с распростёртыми объятьями. Даже жилетку рабочую выдали.

Первые ночи прошли спокойно, пускай я и вспоминал время от времени байки старика-охранника. Даже кумарил иногда, но быстро просыпался от чувства, будто кто-то по спине пальцем водит. Леденющим.

А вот на третью ночь совсем дурно стало. Я опять задремал, итак понимал, что никому это кладбище не сдалось. Что тут воровать? Конфеты с могил?

Но ко мне постучались в окно, попросили воды налить. Ну кто я такой, чтобы людям отказывать? Спросонья и не подумал о том, что меня так и убить могут.

Выхожу на улицу со стаканом, а там никого. Всю будку обошёл, ничего и никого не нашёл. Вернулся и дальше спать лёг, сослав всё на сон.

Через неделю ходил на кладбище уже как к себе домой. Поспать и помечтать о зарплате. Больше ко мне за водой никто не приходил.

Но иногда становилось до того жутко от хруста веток, птичьих завываний и прочих звуков, что подолгу уснуть не получалось. В такие моменты я рылся в ящике прошлого сторожа в надежде найти что-нибудь интересное.

А там только бумажка лежала с серой надписью карандашом: «Как ляжешь, так и проспишь. Не шевельнёшься, не проснёшься.». Дело мужик написал! Видимо сам спал тут постоянно.

Ещё в шкафу лежал фонарик, но без батареек. Большой такой, увесистый. Таким и прибить можно.

После очередного кошмара проснулся в холодном поту. Там небезызвестные отец с дочерью насаживали мои глаза на крючки и выдёргивали их. Смеялись ещё. Заразы.

– Водички бы попить. – Слышу опять. Ну не может такое почудиться. Набрал воды из пятилитровки и вынырнул на улицу. Так быстро, чтобы обезвоженный не успел сбежать.

Так и застыл на месте. По полу своё тело волочило какое-то существо, лишь очертаниями напоминающее человека. Кружку я тут же выронил, но она не разбилась из-за мягкой травы. Зато вода растеклась по кроссовкам.

Мертвец обратил на меня внимание и с хрустом позвонков, торчащих сквозь гнилую плоть, повернул ко мне остатки своего лица, половина которого уже сгнила. По каёмке плоти расползались и извивались белые черви.

– Мать моя женщина. – На вдохе прохрипел я. – Мать моя женщина! Мать моя… Мать моя!

– Жен-щи-на? – проскрипел зубами мертвяк.

Очнувшись от обморока, в первую очередь я подскочил на ноги и огляделся. Боялся, что меня в лес утащат или, хуже того, в землю зароют. Но я лежал всё на том же месте перед будкой. Кружка лежала вместе со мной, а мертвяка не было.

«Так и не попил» – нервно хохотнул я, и всю оставшуюся ночь не спал. Сидел, поджав колени, и держал фонарик наготове. Если отбиваться придётся.

Домой возвращался сонный и убитый. По пути встретил старичка. Радостный такой, весь цветёт, улыбается! Гадёныш, спихнул на меня этот недозоопарк!

– Вы что мне втюхнули!? – подбежал, стал трясти его. Усталость отошла на задний план. – Там же взаправду мертвяки бродят!

И принялся мне мужик с виноватым видом рассказывать, что и его самого так заманили прислуживать мертвякам. Их всё больше становилось, они всё сильнее его пугали. Тогда он и придумал присказку могильную, чтобы не выбирались дохлики.

Тот самый листок с надписью. Только сейчас до меня дошло.

– Пока не приведёшь кого-то взамен, тебя никто не выпустит. – Большего от старичка я услышать и не надеялся, потому поплёлся домой, размышляя, что мне делать с полученной информацией.

На следующую смену шёл уже экипированный молотком из отцовского набора, водонепроницаемыми сапогами и раскладным ножом. Вдруг мёртвого добить можно?

До трёх ночи ничего не происходило, но потом началось. Несколько голосов одновременно попросили водички. Не ожидал, что их будет много, заранее набрал только одну кружку. А больше-то и не было.

Вышел: в одной руке молоток, в другой вода. Только сейчас подумал, что будет, если святую им подсунуть?

Три не то скелета, не то зомбака ползли ко мне, похрустывая косточками. Я положил кружку на землю, а сам спиной прижался к будке, чтобы запереться в случае чего.

Мертвяки, подравшись за кружку и выплеснув половину содержимого, всё-таки смогли напиться.

Поблагодарив меня, они двинулись в сторону каменных памятников. Поблагодарив! Я точно спятил.

Проследил за их движением, понял, что мертвецы сами себя и закапывают. Идти и смотреть на могилы не решился, но таблички с номерами попытался запомнить.

К утру с тетрадным листком поплёлся через туман к могилкам. Чувствовал себя очень глупо, но шептал заклинания сторожа. Параллельно разглядывал портреты умерших, но перед глазами стояли только их гниющие лица.

На следующую ночь мертвяки не пришли. Стало спокойно. Как будут выползать, скажу слова. И вся проблема. Только найти надо, кому передать это добро.

Следующая ночь не порадовала своим началом. На этот раз просили не попить, а сигаретки. Четыре скелета в один голос молили поиграть в карты. А где мне их ночью взять? Так и провыли всю ночь под окнами. Даже дверь скребли своими костями. Противный звук. Как будто по стеклу пальцем ведёшь, надавливая.

Пришлось найти и сигареты, и картишки, решил посмотреть, как мертвецы играть будут. Может какие шулера подсмотрю. Всё равно зла они мне не желали. Я уже начинал чувствовать себя некромантом, как в старых играх.

* * *

Всё лето прошло в таком темпе. По ночам я развлекался с мертвецами, даже молоток перестал с собой таскать, а днём отсыпался. Деньги в конверте приходили каждый месяц. Суммы приличные. Родители даже перестали ругаться, что я днями напролёт сплю.

Но близились дни учёбы. Я понимал, что не смогу совмещать слежку за своими мертвецами и университет. Этот вопрос гложил меня до тех пор, пока ко мне не пришла мёртвая старушка, попросившая несколько книжных томов. При жизни она была учительницей и очень образованной женщиной. Знала на кладбище много преподавателей.

Пришлось учиться договариваться с нечистью. Я им одно, а они мне домашку. В университете на меня не жаловались, все работы принимали, а так как пары я не пропускал, на сессии ставили все автоматы. Только над экзаменами приходилось мучаться.

Иногда мертвецов становилось слишком много и приходилось прибегать к заклинаниям прошлого сторожа, которого я иногда видел за чёрным металлическим забором. Он безмолвно смотрел на меня и уходил.

А меня всё устраивало. И зарплата хорошая, и помощники что надо! Иногда даже спать ночами удавалось. Сказка, а не жизнь.

Так я и закончил универ. Получил диплом и продолжил работать сторожем. Некому больше. Да и не хотелось теперь отпускать этих мертвецов. Только я никак не догадывался, играя с ними в дурака, что это не я не мог их отпустить, а они меня.

Флаеры

Есть место за пределами людского мира. У него нет названия, у него нет краёв, у него нет начала. Всё начинается только тогда, когда ты в него попадаешь.

Проснувшись на каменном столбе, на приятно-прохладной и гладкой его поверхности, новый флаер протёр маленькими ладошками заспанные глаза.

Только убрав руки от лица, он заметил, где очутился. Совсем недавно, вот только что он был… был… где был? Вопрос остался без ответа. Утих в голове.

Малыш огляделся по сторонам: каменные колонны поднимались к самому небу, которому не было видно конца. Но и тянулись они из глубин настолько далёких, что не представлялось возможным разглядеть земли, из которой те прорастали.

Казалось, будто его закинули в стеклянный шар и завернули тот в голубую ткань. Флаер не мог разглядеть солнца и облаков. Лишь пустое гладкое небо.

Но теперь он разглядел что-то, что прежде не замечал. То, что сначала показалось облачками: маленькие люди прыгали с каменных столбов и парили в чистом небе, лавируя между колоннами, расправляя перепончатые крылья.

Тогда малыш осмотрел себя и понял, что у него таких крыльев нет. Бледная кожа никак не изменилась. Зачем они прыгали? Потому что знали, что полетят?

Здорово иметь крылья.

Но тут его взгляд привлёк другой флаер. Малыш со страхом смотрел вниз, держась ладошками за края своей серой колонны. И вдруг оттолкнулся ножками.

У малыша сердце застучало громче прежнего. Он чуть было не бросился вслед за упавшим, но остановился, заметив у того расправившиеся крылья.

Снова посмотрел на свои ладошки, на парящих вокруг него детишек и решился.

Встал на ноги и расправил плечики. Несколько раз вздохнул, закрыл глаза и прошагал до самого края. Так и остановился. Простоял долго. Не раскрывал глаз, лишь чувствовал порывы ласкового ветра, зазывающего бороздить бескрайние просторы.

– А почему ты не летишь? – внезапный голос напугал флаера, отчего он чуть не рухнул в пропасть.

Это был такой же белый малыш с лохматыми серебристыми волосами и светлой улыбкой. Его крылья впитались в кожу почти сразу, как он стал на камень.

– Это совсем не сложно. Мы все летаем. Давай! – он протянул ладонь и улыбнулся ещё лучезарнее.

Оказавшись в таком одиноком и страшном положении, флаер принял приглашение и осторожно протянул ладонь. Стало тепло, когда их ручки соединились.

– А теперь полетели. – Кивнул новый знакомый. – Готов?

– Угу. – Пробурчал флаер и сильнее сжал ладонь нового друга. Они шагнули в воздух. В полёте флаер почувствовал кожей, какая на ощупь пропасть, какая пустота. Но более того он ощущал ветер в своих волосах. Расправив руки в каком-то непонятном ему счастливом свободном жесте, не отпуская при этом ладонь другого малыша, флаер начал парить. Он летел!

Осмотрев свои руки, малыш тоже заулыбался. Страха больше не было. Теперь ему не представлялось возможным стоять на камне, или сидеть на камне, или лежать на камне. Небо покорило его сердце.

Они разжали ладони. Флаер помотал головой и не нашёл своего друга поблизости. Сначала стало немного страшно. Но он вспомнил. У него есть крылья.

Ещё раз окинув взглядом белоснежные крылья с редкими серебристыми перьями у лопаток, флаер перевёл взгляд на мир. Он летал, парил, крутился в воздухе, оплывал каменные колонны и пересекался с остальными малышами.

Его полёт длился неисчисляемо долго, но казался мимолётным. Ветер стал его землёй. Он согревал и направлял.

Шло время, крылья начали уставать. Флаер приземлился на первый попавшийся камень. И это чувство земли под ногами будто сковало его. Обременило так, что он плюхнулся на руки. Крылья исчезли, чувство невесомости тоже.

Только тогда он заметил ещё одного малыша на камне. Тот сидел на краю, свесив голову, ноги и руки. Лишь ветер шевелил им. Мальчик будто спал и не замечал ничего.

Флаер подумал, что тот боится полететь. Как и он в первый раз. Подошёл поближе и коснулся плеча парня, чтобы разбудить. Но тот не спал. Его прозрачно-синие глаза смотрели вглубь неба, будто нащупывали его конец.

– Летим. – Улыбнулся флаер и склонил голову, чтобы видеть лицо немого собеседника.

– Мне надоело падать. Надоело взрослеть. – Прохрипел мальчик и сложился калачиком, продолжая буравить взглядом пустоту.

– Но ветер, свобода! – не унимался флаер. Он присел на край и положил голову на колено большому мальчику. Тот был старше на четыре года точно.

– Я не хочу вниз. Хочу наверх.

Такого флаер ещё не видел. Да и как это, лететь наверх? Он подпрыгнул и устремил шею вверх, выпятив зубы. Крылья лишь на мгновение напомнили о себе, но потом вновь исчезли.

– Наверх никак. – Снова сказал мальчик. – Нам можно лететь только вниз.

– А кому вверх можно? – не понимал флаер.

– Тем, кто сюда не попал. – Слёзы текли по невинной коже, впитываясь в неё. – Мы – погибшие дети. Маленькие ангелы, потерявшие крылья очень рано. Это всё лишь попытка дать нам почувствовать свободу. – Он обвёл руками вокруг себя. – Но я устал падать. Я парил с распущенными крыльями, летел в пропасть стремглав, но не достиг её конца. Я лишь вспомнил себя. Себя до гибели.

Флаер потерял весь былой настрой. Он не помнил «себя до гибели», но чем-то чувствовал, что начал своё существование не здесь.

– У каждого из нас были родители. Семья. Настоящие крылья – жизнь. А теперь иллюзия. – Мальчик закончил и спрятал голову в коконе из собственного тела.

Флаер долго ходил по платформе, размышляя над сказанным. Ему тяжело давалось оставаться здесь и не прыгать с камня для нового полёта. Но он думал. Он очень хотел помочь тихо плачущему мальчику. Подарить ему желаемую свободу. Полететь вверх.

Как бы не пробовал, не мог приблизиться к высоте. Он всё прыгал и прыгал, стирая стопы о камень. Крылья раскрывались и пропадали. Поражение за поражением начинали угнетать флаера. Он уже хотел сдаться, присесть рядом и заплакать.

Глаз постоянно цепляли несущиеся вниз малыши. Они так счастливо летели вниз, не преследуя никакой цели. Они были свободны всем своим существом. А флаер теперь не мог позволить себе чувствовать это.

Собравшись с мыслями, он начал парить по всей каменной платформе, стараясь поймать потоки ветра, что дули бы вверх, но тщетно. Силы иссякли, и тогда флаер прилёг рядом со старшим мальчиком и заснул, свернувшись клубочком.

Во сне он бежал по каменной земле. Это был кошмар, ибо нигде вокруг не получалось летать. Везде сплошной камень. Серая противная гладь.

В какой-то момент показалось, будто за ним кто-то гонится. Или не показалось. Чувство страха пропитало всё тело, быстро добравшись до мыслей. Он начал тревожиться, волноваться и спотыкаться.

А когда преследователи подобрались слишком близко, попробовал вспорхнуть ввысь. Ничего не выходило. Он скользил по воздуху и каждый раз в конце обтирал живот о камень. В истерике от страха он начал дёргать руками и пытаться лететь.

И он смог. Совсем немного, но он поднялся в воздухе!

Продолжив махать руками так, как ими машут птицы, флаер поднимался всё выше к небесам. Добраться до невидимой цели он не смог, ведь проснулся. И всё-таки что-то важное он понял.

Старший мальчик ещё спал, и флаер не решался его будить. Вдруг не сработает? И что тогда понапрасну давать надежду?

Став на самый край спиной к пропасти, флаер разбежался и нырнул вперёд, выставив руки вперёд, как пловец. А когда показались крылья, в тот же момент замахал руками и выгнулся в спине, устремляясь к небесам.

Случилось чудо.

Он пролетел против ветра достаточно много, чтобы взобраться на другую каменную колонну.

– Проснись! – уже оттуда закричал флаер своему другу. – Проснись же!

Мальчик очнулся и повернулся на зов флаера. Сначала он не понял, кто это, ведь все они тут очень походили друг на друга, но потом узнал малыша. Огляделся, чтобы удостовериться в догадке, и понял, что рядом с ним и правда никого нет.

Но флаер прыгнул, расправил крылья и вернулся к старшему другу.

– У тебя получилось. – Он и спрашивал и восклицал одновременно, не представляя, что чувствовать. – Покажи. Пожалуйста.

И флаер показал. Не один раз, не два. Прошло много времени, прежде чем взрослый мальчик смог подняться на новую колонну.

– У нас получилось! – он подхватил флаера под руки и завертелся с ним на месте. – Мы сможем добраться до края!

– Наверху есть конец? – спросил флаер, став на ноги.

– Когда я тут появился, то видел его. Точно помню, что видел. Бескрайний белый свет, слепящий глаза. Меня так к нему манило, но я лишь отдалялся от него всё это время. Но теперь! Теперь-то мы с тобой доберёмся до настоящего конца!

И они летели. Первое время было сложно. Перелёты от одной колонне к другой казались долгими и безнадёжными. Но с каждым разом у них получалось всё лучше. Иногда они пропускали колонны и летели выше, к другой. Ближе к свету.

Шло время. Летели флаеры. Все – вниз, двое – наперекор им. Некоторые замечали странный полёт и повторяли, довольно-таки быстро переучиваясь. Собиралась целая стая.

Свет казался то близким, то далёким. Но у всех, кто летел, была цель. Они знали, что не могут добраться до начала, до земли. Да и не хотят. Но могут попытаться долететь до конца.

И летели. Смеялись и веселились. Летели. Крутили в воздухе петли, играли в догонялки. И летели. Летели так долго, что время утратило свою силу.

В полёте старший друг рассказал флаеру, как начал вспоминать свою прошлую жизнь, спустившись слишком глубоко, повзрослев слишком сильно. Повествовал о своей короткой жизни, о своём времени с настоящими крыльями.

Этих разговоров становилось всё меньше, ведь он всё больше чувствовал себя свободным и живым, сражаясь с ветром. Со всем этим странным миром, стремясь к свету.

И однажды это случилось. Свет принял их в свои объятья. Они растворились в нём. Флаер и его старший друг парили на месте и наблюдали за тем, как за пеленой света пропадают другие флаеры, последовавшие за ними. Они знали, что за светом их ждёт настоящая свобода. Крепко взявшись за руки, они устремились ввысь и растворились вместе со всеми.

Сказка от похитителя

Мерное постукивание колёс на неровной дороге успокаивало. Мотор громко гудел, но мужчина этого не слышал. Только постукивание колёс.

Девочка крепко спала и не шумела. На этот раз он не прогадал с количеством снотворного. Даже связывать не пришлось. Она посапывала, не подозревая, что её ожидает сегодняшним вечером.

Подъездная к дому дорога представляла из себя череду кочек, на которых машина подскакивала особенно сильно. Тряхнуло не по-детски, отчего мужчина наконец-то пришёл в себя.

Всю дорогу он любезно покрывал родителей девочки матами в голове, не представляя, как можно так безрассудно оставить ребёнка без присмотра, чтобы кто-то мог его спокойно забрать к себе домой.

Девочка задвигалась от кочек, но глаз не открыла.

Мужчина заглушил мотор, подъехав к воротам гаража, и упал лбом на руль, чуть не просигналив на всю улицу. День выдался тяжёлым, но ему ещё нельзя расслабляться.

Аккуратно, так, чтобы малышка не проснулась, взяв её, мужчина направился к своему дому. Отпер дверь. Зашёл. И запер дверь на два оборота.

Девочка всё больше шевелилась и вздыхала. Она вот-вот проснётся. А у мужчины ещё не всё было готово.

Уложив её на диван, он поплёлся на кухню, где принялся готовить ужин – пиццу. Какой ребёнок её не любит?

Отвлёкшись на кухонные дела, мужчина не заметил, как много пролетело времени. Он как раз заканчивал разливать по формочкам новые леденцы со снотворным со всевозможными ягодными вкусами, когда услышал в зале шуршание.

Оставив все дела, мужчина прошагал в зал и обнаружил, что на диване лежит только плотно сложенное одеяло, сохранившее форму девочки, которой там не оказалось.

Он услышал всхлипы и медленно пошёл на звуки, стараясь не шуметь. Дети этого боялись.

Девочка скрутилась в калачик у стены в самом углу. Покачивалась из стороны в сторону, потирала нос рукавом уже промокшей водолазки. Но не смотрела никуда. Зажмуренные глаза прятались в одежде.

– Эй, ты чего плачешь? – спросил тихо мужчина, копируя позу девочки. Она судорожно застыла и перестала плакать. Медленно подняла мокрые глаза и закричала ими. – Не бойся. Твои родители просто попросили меня за тобой присмотреть. Завтра я отвезу тебя к ним, и всё будет хорошо. А сейчас давай поужинаем и придумаем, чем себя развлечь. Как тебе план?

– Вы меня не убьёте? – дяденька выглядел не очень дружелюбно. Его квадратное морщинистое лицо с огромной улыбкой пугали. Но маленькие глаза не показывали никакой злобы.

– Ты что? Я даже о таком не думал. – Эти слова действительно огорчили мужчину. Он никогда не желал детям зла. – Пойдём покушаем?

За ужином девочка молчала. Она кидала изучающие взгляды исподлобья, но понемногу успокаивалась. Пицца ей понравилась. Пепперони редко когда не нравилась детям.

– Как вас зовут? – спросила девочка, усердно вытирая руки о салфетку.

– Рич. Полное имя – Ричард.

– Это странное имя.

– И не говори. Родители хотели надо мной поиздеваться.

Рич всё убрал и помыл посуду, пока девочка сидела и мотала ногами, не доставая ими до пола. Он предлагал, чем заняться.

– Посмотрим мультики? Фильм? Поиграем в прятки? Может порисуем? – но девочку ничего из этого не устраивало. – Что ты тогда хочешь?

– Домой к родителям.

– Но они сейчас заняты. Иначе не просили бы меня за тобой посмотреть. – В действительности Рич не понимал, почему девочка хотела к родителям. Они показались ему весьма гнилыми людьми.

– Тогда я хочу спать. Так утро наступит раньше, и я увижусь с ними быстрее.

– Уверена? – Рич изогнул брови, закончив протирать посуду.

– Угу.

Ему не оставалось ничего другого. Если ребёнок безоговорочно чего-то хочет, надо исполнять. Детям и без того многое запрещают.

– Но ты прочитаешь мне сказку. Мама всегда так делает. – Девочка спрыгнула со стула и направилась на поиски спальни. На диване спать не хотелось. Он и рядом с её домашней кроватью не стоял.

Рича ещё ни один ребёнок не просил прочитать сказку. Такое с ним случилось впервые. Может родители девочки не такие уж и плохие, раз каждую ночь уделяют дочери время?

Мужчина постелил кровать, растолкал пух в подушках, чтобы они стали мягкими. Девочка улеглась и закуталась в одеяло, а мужчина присел на пол и положил голову на руки, облокотившись о матрас.

– Значит, сказка. Какая твоя любимая?

– Мама всегда сама придумывает сказки. Истории из книжек про говорящих животных уже скучные.

Задача становилась сложнее с каждым мгновением. Ещё никогда ему не приходилось сочинять сказок. И как это всегда бывает, человек начинает рассказывать о чём-то его волнующем.

– Значит, жил один мальчик. У его семьи был хороший дом, несколько машин, красивый сад на заднем дворе. Почти всё своё детство он провёл в этом доме, редко бывая на прогулках.

Родители постоянно торчали на работе, поэтому нанимали для своего сына нянь. Те не могли дать ему родительской любви. Ничто не могло. Но мама, приходя с работы, не желала ничего слышать. И мальчика тоже. Отец по выходным уезжал по делам, а мама уходила к подругам.

Дома оставался только их сын и очередная няня.

Мальчик видел, как веселились другие дети со своими родителями. Они гуляли вместе на площадках, играли в мяч и смеялись. А он ходил в полном одиночестве. Лишь няня за спиной, подобно тени.

Шло время, и родители погибли в авиакатастрофе. Но в жизни их сына изменилось только одно: он попал в детский дом. И там ему представилась ужасная картина. Десятки детей без родителей. Но пугало не только это.

У большинства из них родители погибли, дети застали своих родных, но теперь жили в одиночестве. Но была одна девочка, с которой случилось иное.

Её родители были живы, но самовольно отдали дочь в такое страшное ребёнку место. Когда я это узнал, то захотел с ней подружиться. Сделать её дни радостнее. Подарить ей то, чего у мальчика самого никогда не было.

Наверное, он хотел получить то же в ответ, но не получил. Вместо этого продолжил помогать всем детям в детском доме счастливо проживать свои дни.

– Мне жалко этого мальчика. – С надутой нижней губой перебила Рича девочка. – Он не заслужил таких плохих родителей, ведь он такой добрый и хороший.

Мужчина впал в ступор. Несколько секунд он не мог и слова проронить – в горле застрял ком. Даже глаза почти прослезились. Но «сказка» требовала завершения.

– Да, никто не заслуживает таких родителей. – Выдавил из себя Рич и продолжил бороться с подступившей тошнотой. – Мальчик вырос и покинул детский дом. Он ещё долгое время помогал тем детям, чем мог. До тех пор, пока заведение не прекратило работу.

Он уже отучился и нашёл себе работу, но чувствовал, что напрасно тратит свою жизнь. Ему хотелось только помогать детям, которым не повезло с родителями, потому что он понимал, как ужасно тоскливо и одиноко расти в полном одиночестве.

Тогда он начал искать семьи, где родители небрежно относились к своим детям. Он забирал детей к себе и устраивал им лучший в жизни вечер. Дети веселились, смеялись, забывали о том, что творилось дома…

Но сам так никогда и не получил того, чего ему не дали родители.

Девочка почти сразу же кинулась обнимать Рича, будто осознавая, что он рассказывал свою историю. Не ожидавший этого мужчина сначала опешил, но позже тоже обнял девочку, уже не сдерживая слёз.

– Мне с родителями повезло. Они у меня хорошие. Сорятся иногда, но всегда мирятся. Папа возит нас на выходных в торговый центр, где мы с мамой ходим по магазинам, а потом все вместе кушаем бургеры или хот-доги.

Рич ещё ни разу не ошибался. Ни разу до этого момента. Но эта ошибка показала ему нечто важное, что он поймёт только утром.

Он приехал в тот же парк, где нашёл девочку, предварительно позвонив в полицию и сообщив, что нашёл потерянного ребёнка. Родители примчали туда почти сразу же. Они долго благодарили Рича за то, что тот нашёл их доченьку. Мало ли кто мог на неё покуситься.

– Прощайте! – проголосила девочка, махая ладошкой.

После этого Рич сел за руль и направился на кладбище, где не был с самого детского дома. Потратив на поиски могил родителей больше сорока минут, он сел на землю перед каменными плитами и заплакал.

Среди высоких бурьянов. На холодной плитке. Обдуваемый сильным ветром с сухой листвой. Он сидел и плакал своим родителям о том, что те его не любили. Плакал о том, как сильно ему сейчас этого не хватало. Плакал и плакал, пока не закончились силы.

Со временем он понял, что бессмысленно искать любовь у мёртвых. Поднялся на ноги и пошёл обратно к машине, обдумывая, как полюбить себя. Как найти кого-то, кто впервые полюбит его.

Саранча

Я знаю, кто такие люди. Я знаю, что такое саранча.

И лёжа в поле под солнечными лучами и в ласках прохладного ветра под шелест колосьев слежу за ней. Она ползёт вверх по травинке. Падает. Встаёт на лапы и снова идёт. Уже в другом направлении.

Ей некогда останавливаться, но почему? Куда она так спешит, если раз за разом спокойно меняет маршрут при падении? Зачем ей крылья, если она не стремится к небу?

Она ползёт и дальше. Ей всё равно, что мои глаза впиваются в её бессмысленную суть. Протирает лапками лицо и снова идёт. К кому-то? Спешит к саранчатам? Сомневаюсь.

Это пугает. Ведь она ничего не стоит, ничего из себя не представляет. Просто саранча, всё время идущая куда-то вдаль. И это уже даже скучно. В этом нет никакого смысла, но почему я всё ещё на неё смотрю? Ищу среди травинок, чтобы не потерять из вида?

Не знаю. Наверное, и в этом нет никакого смысла.

Уже встаю, чтобы продолжить свой путь. Колени затекли от слежки, но мне и самому надо идти дальше.

Но что-то теперь держит на месте. Не даёт и шага сделать. Я поворачиваюсь к шумному полю и застываю.

Колосья больше не свистят друг другом: тысячи пар крыльев жужжат единой симфонией. Серо-зелёная туча мчится, не оставляя после себя ничего.

И среди них, себе подобных, пойманная потоком ветра, мчится и моя саранча. Теперь у неё, кажется есть смысл. Теперь я знаю, что такое саранча.

Я знаю, что такое человек.

Пряничный котик

В самый канун праздника, когда все только и делали, что готовились к нему, наступала самая тёмная ночь в году. Такая густая, что звёзды казались прожекторами, опущенными на сцену мира. Они сладко сияли, перекликиваясь между собой.

Фонари тоже горели. В их свете пух, что падал с неба, казался чем-то волшебным. В мягком и даже убаюкивающем жёлтом свете. Снег кружил маленькими стайками. Волшебство сквозило повсюду.

Из каждой щели слышались радостные песни с праздничными мотивами, отовсюду доходили флёры изысканных пряных пирогов. Особенно сильно пахло мандаринами, сахаром и корицей.

Сладость так пьянила, что в глазах рябило, и ты уже не понимал, отчего сладко на языке: от снежинок или от пирогов.

Белые горы красовались вдоль дорог. Дети скатывались по снегу и скользили по льду, резво смеясь и кидаясь снежками. Шары разбивались об одежду или, в случае удачного броска, лица и разлетались такими же салютами, что вот-вот пустят в небо.

Бенджи рассказывал мне об этом. Старший брат уже вот как несколько часов не возвращался с вечерней охоты, а я меж тем мёрз в промокшей коробке около городской пекарни.

Шерсть уже вымокла от снега и не грела. Зубки стучали в такт колокольчикам, чей звон только что промчался мимо. Иногда проходили люди, но все были так заняты своими делами, что просто не смотрели под ноги.

В такую волшебную ночь хотелось стремиться к небу. К ярким-ярким звёздам.

А мне хотелось выжить. Просто попасть в тепло и отоспаться. Наверное, я плакал от бессилия, но не слышал этого. Не могу вспомнить. То, что отчётливо застряло в голове – чересчур энергичный голос пташки.

Едва разлепив прослезившиеся глаза я застал снегиря на краю коробки. Он активно моргал своими глазами-бусинками, чёрными, как ночь, и вилял клювом из стороны в сторону, напевая какую-то песню.

– Ты решил умереть в новый год? – спросил снегирь и спрыгнул на дно. Ко мне, на влажный и хлюпающий картон. – Сейчас самое отвратительное время для смерти, так что я отменяю твои планы.

Но мне было нечего ответить. Хотя, может и было, но я молчал. Всё, что мог – стучать зубами.

И тут совсем потемнело. Будто разом выключились все фонари и потухли звёзды. Я почувствовал, как меня отрывает от земли. Как морозный воздух колит по мокрой коже.

Меня выжали, словно тряпицу, об одежду и запихнули за пазуху. Кажется, я повис на шарфе, как на качелях, и был таков. Тепло быстро убаюкивало. Шерстяная одежда и человечье тепло быстро сделали своё дело. В себя я пришёл уже под ёлкой.

Мерцание сотни огней рябило глаза. Встав на лапки, подушечки на которых прежде не чувствовал, я осмотрелся по сторонам. От пола приятно пахло старым деревом, от небольшой ёлочки – хвоей. Ещё я чётко уловил запах воска и рыбы.

От последнего стало так хорошо, что аж плохо.

Гирлянды слабо, но освещали всю комнату, по которой я и стал красться. Проверять обстановку. Понюхал кресло, попробовал на прочность, оставив несколько затяжек. Вязанный плед так манил в свои объятья, что я чуть не попался.

Продолжив путь, я вошёл в кухню, откуда и доносились рыбные запахи. Там стоял мужчина. Он активно мыл что-то в раковине и ломано пел песни, повторяя за исполнителями из телевизора.

А рядом с ним стояло полное до краёв рыбой ведро. Уже ничего не стесняясь, я подобрался как можно ближе, опёрся лапками о края и выхватил одну рыбину.

То, как она плюхнулась на пол, совершенно точно услышал человек, но виду не подал. Будто и не возражал.

Вкус рыбы разливался по мне, как разливались по бокалам напитки. Пустота внутри всё уменьшалась и уменьшалась, пока не закончилась рыбина. Взять ещё одну?

Но тут мне на голову что-то плюхнулось.

– Говорил же, что плохой день для смерти. – Снегирь спрыгнул на пол и попрыгал на месте. Он напоминал мне ёлочную игрушку. Такой разноцветный шарик.

– Хватит произносить это слово, малыш. – Оживился мужчина и впервые опустил на нас взгляд. Он по-доброму улыбался. – Правда день не для этого.

– Но как же мой брат? Он всё ещё бродит где-то и ищет мышей. Он вернётся к нашей коробке и не найдёт меня. Что тогда?

– Не переживай об этом. Уверен, он найдёт нас.

– Но…

– Он действительно отыщет тебя, не беспокойся. – Задрав клюв, проворковал снегирь и вспорхнул вверх. Он уселся на плечо мужчине и продолжил смотреть на меня.

– Ты бы мог найти его? Я опишу, а ты полетаешь и увидишь. Скажешь, что я сейчас тут. – Хотя даже я не представлял, где это «тут» находится.

– С минуты на минуты начнётся новый год, я не полезу на улицу и не пропущу весь праздник. Твой брат скоро придёт.

– Я не могу быть в этом таким уверенным, как вы. – Погрустнев, сложился калачиком, поджав под морду лапки. Хотелось, чтобы брат сейчас был здесь, вместе со мной. Кушал рыбу и грелся в пледе.

– Знаешь, есть одна сказка… – протянул снегирь и снова спустился ко мне. – О том, что в округе шастает волшебный пряничный кот и помогает всем котятам отпраздновать новый год по-правильному – в тепле и любви. Говорят, его испекла в своей печи когда-то давно маленькая девочка. Она жила здесь со своей бабушкой и мечтала о котёнке на праздник. Как раз бабушка и предложила ей слепить пряник в форме кота. Наверное, ведьмой была, а может сбылось желание, тут уж не знаю, но котёнок выпрыгнул из печи, как живой. Он и оказался живым, но сначала-то трудно поверить было. И вот теперь каждый новый год бродит по улицам и помогает котятам.

– А что же его хозяйка и её бабушка? Как отпустили его? – меж тем мужчина обтёр руки об узорчатое красно-зелёное полотенце и удалился. Снегирь же продолжил рассказ, вышагивая взад-вперёд около меня, каждый раз задевая вибрисы, отчего я дёргался.

– Так он только в новый год так. В остальное время покрывается шерстью и становится обычным котом. Живёт с ними обыкновенной жизнью и не знает забот.

– А меня он почему не спас? Он же всем котятам помогает? – даже как-то обидно стало.

– Ну как же не спас. Он тебя к нам и привёл. Долго мы шли, через сугробы и слякоть, пока не добрели до твоей коробки. И брата твоего найдёт, не беспокойся.

– А как он выглядит? Прямо пряник? И съесть можно? – любопытство взяло верх.

– Ну он не любит, когда его едят. Я пробовал. И он действительно из пряника, и даже на вкус такой же! Весь такой в разноцветной глазури, и глаза красные, как бусинки. Или как леденцы-тросточки. Такие же блестящие. И глазурь вся в блёстках. Не кот, а натуральная новогодняя игрушка на ёлку!

– Здорово! Как его ещё птицы не заклевали?

– А мало кто из нас в такие морозы летает, вот и обходит его стороной. Но от меня он не отвязался. Всё бурчит, что я не затыкаюсь, что я много шума создаю, а я вообще-то время тут тяну.

– Что? – не понял я и даже сначала испугался.

– Это он образно. – Сзади показался мужчина со сложенной в руках шапкой с пушистым помпоном. Он положил её рядом со мной. В нос сразу ударил знакомый запах шерсти. Брат лежал внутри и немножко трясся от холода.

Я подскочил и принялся вылизывать его, чтобы пришёл в сознание. Он начал открывать глаза, но выглядел ужасно слабым.

– Ты жив. – Промурчал он и уложил голову поудобнее в шерсти, начиная дремать. Я прилёг рядом и начал греть его. Снегирь примостился неподалёку, а мужчина с хлопком открыл бутылку игристого, налил в бокал и сделал несколько глотков, когда зазвенели колокола церкви и в небо устремились первые выхлопы салюта.

Закусывал он пряником, что показалось мне странным. И когда посмотрел на меня со словами «С праздником», я будто бы увидел, что его глаз на мгновение покраснел. Не знаю, было ли то иллюзией от салюта или ещё чем. Не знаю. Я лежал рядом с братом и грел его, в нескольких шагах от нас стояло полное ведро рыбы, а в соседней комнате стояла новогодняя ёлка. Праздник витал повсюду, теперь и во мне самом. И вот это действительно было важно.

* * *

На утро он вернулся домой и плюхнулся на пол, принимая кошачий облик. Единственная ночь в году, когда ему позволялось быть человеком, закончилась.

– Он вернулся! – почти пропела девочка, до того у неё был гладкий голос. Схватила пушистого на руки и сразу растрепала всю шерсть.

– Как прошло?

– Мя-я-яу!

– Замечательно. – Умиротворённо улыбнулась старуха и продолжила вязание у камина. – Волшебство, да и только!

Писатель в аду

Продрав глаза и потянувшись от нахлынувшей теплоты, Нельсон сладко потянулся и принялся скидывать с себя одеяло, но не нащупал его. Вместо пушистого полотна он схватил в руки воду. Кипяток.

От ужаса он открыл глаза и попытался поправить очки, но и тех не нашёл. Зато обрадовался, что зрение его, судя по всему, восстановилось. Не радовала лишь картина, которую ему довелось лицезреть.

Всюду красные стены, оранжевые светящиеся подтёки, бурлящие котлы, сталактиты и сталагмиты, торчащие отовсюду.

Он и сам сидел в чане с кипящей водой, пытаясь в уме рассчитать, сколько денег ушло на стройку такого атмосферного спа салона. И кто вообще додумался строить его в их маленьком городке? Совсем не прибыльно.

Расслабившись и сняв с себя всю одежду – как он вообще оказался в сауне в одежде? – он устроился поудобнее и расслабился. Интересно, кто из друзей оформил ему такой отдых?

Наверняка Стюард, вечно талдычащий о том, что Нельсон перерабатывает. Хороший он мужик! Но мог бы и предупредить.

Нельсон ведь только сейчас задумался о том, что не помнит, как попал сюда. Это не очень пугало, когда тело ласкала тысяча горячих пузырьков. Одно он знал точно – выходные настали.

Издательство подождёт с новым романом. Не обанкротятся. Мужчина размял шею и закинул руки за голову. Такого блаженства ему не доводилось испытывать уже давненько.

Но всё испортил персонал.

– Ваше время истекло. Дальше иди. – Прощебетали так пискляво и противно, что Нельсона передёрнуло от неожиданности. Интересно, какие дальше процедуры?

– Не могли бы вы дать мне время одеться? – поинтересовался он, не открывая глаз.

– Как будто вам есть, чем чертей напугать. – Аж скрючило от таких скрежетов в голосе.

Нельсон уже не чувствовал расслабления, поэтому открыл глаза и немножко удивился. До чего же дошли технологии! Робот в виде черта выглядел очень реалистично! Багровую кожу аж потрогать захотелось, проверить, вдруг как у человека. И глаза двигались не сказать, что механически. А рожки на лбу казались острыми и настоящими.

Не страшась робота, Нельсон накинул одежду, которая уже успела высохнуть от нынешних температур. Он последовал за персоналом, оглядываясь и замечая другие котлы с отдыхающими. Те вели себя странно.

Кто-то кричал, кто-то стонал. Неужели им выставили такую горячую температуру? А главное, персонал рядом крутится и ничего не делает. Технологии технологиями, а этих помощников ещё бы доработать.

– Становитесь. У вас полчаса. – И он удалился, помечая что-то в бумаге на планшете.

Антураж удивлял. Но кто додумался сделать спа с такой атмосферой? Мало кому удастся расслабиться с такими противными чёртиками.

Нельсон времени решил не терять, потому быстро прошагал на раскалённые угли. Самое то для его больных ног. Ну прелесть, а не место!

Угольки приятно грели ноги, иногда покалывая острыми гранями. Нельсон даже прилёг. Спина тоже гудела от сидячего образа жизни. И только успел он задремать, опять послышался писк робота. Прямо над ухом!

– Мало страданий. – Констатировал чёрт, делая пометки корявыми пальцами. Он был так близко, что Нельсон не удержался и потрогал его лоб. Кожа действительно походила на человечью! – Передаю вас в другой отдел.

– Ладно. – С сомнением произнёс мужчина. Вроде спа для того и нужно, чтобы расслабляться, а не страдать. Он последовал за чёртом, босыми ступнями разбрасывая мягкий пепел.

Его привели в комнату с кучей маленьких дверей и заперли. От пола поднимался пар. Белая пелена окутывала комнату.

«Солевые процедуры», – догадался Нельсон. Он не нашёл, где присесть, поэтому расположился на полу. Столько крутого для сюжетов! И роботы-черти, и сама атмосфера. Вдохновения – пиши не хочу.

Дверки начали отворяться. Из них выходили роботы-черти с миленькими чёрными, как смоль, трезубцами. Все они смотрели на Нельсона. Мало того, шагали прямо к нему. Наверное, часть шоу.

Подошли и начали тыкать своими вилками в ноги и бока. Разве что по голове не попадали.

– Щекотно! – засмеялся Нельсон и скрутился калачиком. Никто не смел трогать его пяточки!

Массаж продолжался ещё несколько минут. После все черти ушли за дверцы, оставив мужчину одного. Сильно хотелось пить, всё-таки сплошная духота. Кулеров ему тут встречать ещё не доводилось.

– Страданий мало! – завизжал вошедший чёрт. Он уже рвал углём бумагу от ярости, а Нельсон внимал представлению, не переставая поражаться атмосфере и состоянию владельца этого чудного места.

– После смерти вы должны страдать! – клокотал чёрт. Он подбежал к мужчине и схватил того за рубаху, не отрывая яростного взгляда. – Что делает вас несчастным?

Вопрос показался странным. Прежде Нельсон и не задумывался о подобном, поэтому на раздумья ушло больше времени, чем мог позволить себе чёрт.

– А знаете, что? Я увольняюсь! – и он, выкинув планшет, затопал на выход.

Мужчина последовал следом за ним, уже сомневаясь в том, что правильно понял лор заведения. Может это вообще квест? И что ему тогда теперь делать?

– Можно подсказку? – крикнул он, задрав голову вверх. Никаких камер и микрофонов не нашёл и зашагал вдоль котлов.

Подойдя к одну из чанов, он заметил в нём бултыхающегося человека. Женщина средних лет едва держалась на плаву. Пузыри били её в разные стороны, отчего та охала и заглатывала воду.

– Извините, а это квест или спа салон? Я просто не очень понял. Кажется. – Нельсон обращался к женщине. Та обернулась и, схватившись за края котла, подплыла к нему.

– Какой квест!? Мы в аду!

– Да понятно, что в аду. – Мужчина вздохнул, но собрался с силами. – Вы адрес мне скажите хоть. Может пойму, что у нас тут строилось.

– Вы в своём уме!? – женщина прямо покраснела от гнева. – Мы в аду!

– Ладно…

Он пошёл дальше. Решил зря время не терять и залез в котёл. Эта процедура понравилась ему больше всего. Нечаянно он задремал, забыв волноваться о насущном.

– Нельсон тысяча девятьсот девяносто шестого года рождения, так? – голос разбудил его.

– Да. – Прозевал мужчина. Он решил не открывать глаза – устал удивляться здешним чудесам. – Что надо?

– Имейте честь, вы с сатаной разговариваете. – Нечто схватило его за горло и подняло над чаном. Нельсон начал задыхаться от сильной хватки. Пришлось открыть глаза.

Ещё один чёрт, только ростом больше человека и с огромными закрученными рогами, прямо сейчас сдавливал ему шею.

– Отпустите. – Прохрипел мужчина.

– Приказывать он мне будет. – Сатана потащил его куда-то далеко, не отпуская. Молчал.

Нельсон же, поняв, что не чувствует боли, перестал кричать. Что-то во всём этом бреде начинало казаться ему сомнительным. Он не помнил, чтобы давал согласие на подобное отношение к себе. На квестах его всегда подписывают.

Понемногу в памяти всплывали фрагменты. А чем ещё заняться в таком долгом и молчаливом пути, если не саморефлексией?

Нельсон вдруг открыл для себя простую истину – он погиб.

Той ночью он вышел на улицу проветрить голову, ведь слова никак не складывались в предложения. Издательство всё сильнее давило на него, и из-за этой паники мозг отказывался что-либо делать.

Застав трёх дебоширов за избиением четвёртого мужчины, он кинулся выручать человека. То ли адреналин в голову хлынул, то ли ещё что, но он бросился защищать незнакомого человека, не представляя, что тот сделал.

Пять ударов ножом, локтём по лбу, кулаком в висок и темнота.

Всё произошло так быстро и скучно. Даже обидно как-то.

– Подождите, но почему я в аду? – вдруг прохрипел Нельсон. Говорить было сложно, но он старался. – Мама всю жизнь называла ангелочком. Ничего плохого не делал, не грешил.

– Не правда. – Угрюмо пробурчал сатана. – Тебе постоянно скучно. В раю тебе тоже было бы скучно.

– Черта с два! – где-то испугалось два чёрта. – Мне не может быть скучно, если где-то есть ноутбук. Ну или хотя бы печатная машинка. Вы как тут развиваетесь? Быстрее, чем живые или нет?

– Ты никогда не увидишь никакой машинки.

– Бред какой-то. Вот зачем я тогда тут, если как не для искупления греха? А если искуплю, талончик в рай дадите? Просто иначе в этом вашем аду смысла, ну, нет.

Сатана ничего не ответил Нельсону.

– Ладно, не нужна никакая машинка. Буду чертякам вашим пересказывать свою сюжеты. Они детективы любят? Вообще что-то любят? – Мужчина начал собирать мат часть для своей новой истории. Вдохновение ключом било, а этот видите-ли-сатана отказывался отвечать! Не дело.

Дошли они до кабинета сатаны, возле которого толпилась куча чертей-секретарей. Всё-таки ноутбуки у них должны быть. Зашли внутрь и присели. Сатана плеснул себе стакан коньяка и залпом осушил. Отрыгнул громко. Будто баран прокричал. Сел напротив меня и упёр кулак о подбородок так, что чёрная козлиная бородка торчала прямо в мою сторону.

– Для таких, как вы, у нас особые места. Вам надоедает вариться в котлах, вас не впечатляют черти, вам даже на раскалённые угли всё равно!

– Не правда! Мне всё это очень интересно. – Запротестовал Нельсон. Он выхватил планшет с бумагами у проходящего мимо черта, взял уголь со стола и принялся придумывать название для нового романа: «Сказки чертям на ночь», «В котле, как в сауне», «Писатель в аду». Остановился на последнем. Оно казалось дерзким, бросающимся в глаза. Самое то для привлечения читательского внимания.

– Побойтесь сатаны! – пискнул чёрт без бумаги.

– А то что, он меня убьёт? – мужчина чуть не откусил уголь так, как если бы прикусывал карандаш. Весь измазался. – Так, мне это всё очень интересно, так что давайте начнём работу. Я вас даже в соавторстве укажу.

– Заткнись уже! – проревел сатана. Черти подпрыгнули, а Нельсон упал. Но не со стула, а вместе с ним, по инерции. – Твой срок тут – сорок восемь лет. А дальше куда хочешь иди!

– А книжный у вас есть? – мужчина задумался, как много тут посмертных книг именитых авторов? Классиков? – А можно ли считать, что у вас всегда лето? Тут же жара несусветная. Наверное, ваши сорок восемь превратятся в фактические двенадцать лет? Правильно понимаю?

Сатана молчал. Кажется, плакал.

– А ещё вопрос. У вас черти эти. Вроде все мальчики. Откуда они берутся? Как размножаются? Почкованием? А вы как появились и почему тут главный? А какие у вас обязанности? И ещё, есть ли иерархия между вашими чертями? А они зарплату получают?

– Зарплату?.. – переспросил проходящий мимо красный человечек.

– Вы тут трудитесь за спасибо? – мужчина делал пометки.

– Спасибо!? – переспросил чёрт и фыркнул в сторону сатаны. – Он нам никогда такого не говорит.

– Что ж, спасибо за материал. – Улыбнулся Нельсон. Идея для романа уже выстраивалась. Он хотел описать бунт чертей против сатаны! Всё как в настоящем обществе! Это будет антиутопия. Жанр для него новый, но ничего, справится.

– Вон отсюда! – прокричал сатана чёрту. Тот мгновенно испарился. Будто пулей вылетел.

– И всё же, как вам такая идея…

– Я передумал. Молчи. – Сатана вытер пот со лба. – Несите дело этого… мужчины. Мы всё напутали!

– Ого, как интересно! – Нельсон вместе со стулом подпрыгнул. – Канцелярия оплошалась? А вы их за это уволите? А со мной что будет?

На столе появилась папка с документами. Только сейчас мужчина заметил лаву, текущую по красному дереву.

– Это у вас эпоксидная смола?

– Это у нас ошибка природы. – Не сдержался сатана. – Вас не туда направили. Вы не грешник, вы из психически больных. Таких отправляют в особое место.

– О, надеюсь, это что-то вроде бесконечной библиотеки.

– Мне уже плохо от вас. – Сатана быстро что-то перечеркнул в бумагах, вписал новые сведения и поставил точку. При этом Нельсон растворился в воздухе. По крупицам рассыпался. Сатана обрушил тяжеленное тело на стул и выдохнул со спокойной душой. – Мне нужен отпуск.

Искусство жить

Ветер ласкал каменные своды вершин, стремящихся к небесам своими раскидистыми древами, глубоко поросшими в их твёрдую почву. Он беспрерывно свистел и убаюкивающе мычал, будто пробуждаясь от ночи.

Звёзды ещё редкими гроздьями просачивались сквозь солнечную пелену и пышные облака. Мир просыпался. Просыпался вместе с влажным туманом, пробегающим по коже мурашками.

Травинки кивали, сбрасывая с себя капельки росы, листья шуршали, поддаваясь ветру.

И солнце. Оно нежно, будто боясь сломать что-то хрупкое, дотягивалось ласками до всего живого и мёртвого. Сквозило проблесками через дымчатый туман, согревало рассветной короной гору после прохладной ночи.

– Мастер, позвольте… – ученик едва слышно постучал по двери и с неуловимой тишиной проскользил к старику, не пролив и капли сладкого чая из обеих кружек.

– Мне нравится утренняя тишина. – Прошептал мастер и, не отворачиваясь от окна, медленно взял кружку в руки. Не торопился пить, грел маленькие ладони. – Мне так нравится солнце. Оно есть вечный источник вдохновения.

И будто в подтверждение своих слов старик приподнял кружку. Лучи света, пройдя через её стеклянные грани, отразили разноцветные отсветы по всей комнате. Они едва дрожали вместе с тем, как перекатывался чай в кружке. Янтарная от света комната дарила чувство теплоты и уюта, хотя из распахнутого окна щупальцами тумана тянулась прохлада.

– Вы и сами по себе подобны солнцу. – Прошептал ученик, сев на подоконник, перед этим поправив длинные, расписанные золотом и изумрудом белые одежды. Он сделал глоток чая, набросив на лицо янтарные блики солнечной магии. – Все мы в какой-то степени.

Мастер сделал первый глоток с закрытыми глазами и на мгновение выпал из мира. Оторвался от него, как ребёнок от матери при обрезании пуповины. Отделился, став чем-то большим и меньшим одновременно.

– Человеческое сияние тяжело разглядеть. Думаю, почти невозможно. – Вдруг без шёпота заметил мастер, раскрыв голубые, как гладь океана, глаза. – Человек сияет не так, как солнце, не так, как огонь. Скорее подобно звёздам. Через пелену непроглядного мрака остальных людей.

– Ведь если каждый из нас звезда, откуда берётся тьма?

– Не все звёзды способны сиять долго. Некоторые из них очень быстро тухнут. Некоторые даже не знают о том, что могут сиять. Искусство жить у каждого своё.

Ученик не нашёлся с ответом и перевёл взгляд к кронам деревьев, спускающихся к самому подножию горы. Он не видел людей уже несколько лет. Никого, помимо мастера. Потому не мог оценить свою способность рассматривать чужое сияние.

Однако, он кожей чувствовал своё. Видел его розоватое сияние, чувствовал его сладкий запах, его шёлковую мягкость, слышал его игру на неизвестном инструменте, коим сам, быть может, и являлся.

Родители не ошиблись, отправив его на обучение к мастеру. Мир стремился к своему концу, покрываясь тьмой. А новые звёзды не находили в себе сил, чтобы озарять его. Он станет новой Звездой вслед за мастером.

– Достаточно ли моего сияния? – спросил ученик, не нащупав губами чая в кружке. – Хватит ли меня на целый мир?

– Я из тех звёзд, что рано или поздно тухнут. Моё сияние развивалось гораздо дольше твоего. Мне понадобилось лет десять, чтобы засиять так, как ты за три года. Я более чем уверен, что твоего сияния хватит на то, чтобы освободить мир на долгие годы. Тебе не придётся сиять каждую ночь, как мне. А остальные станут загораться от твоего тепла.

– Да, мастер. – Ученик сложил ладони на коленях в форме лодочки. Держал их так и видел, как по пальцам скользит сияние. Оно то исчезало, то вспыхивало. И волновалось с сердцем в унисон. – Мы можем сиять вместе.

– Ты ещё не обуздал своё искусство жизни. Твоё сияние сильно, ты тоже, но ещё не настолько, чтобы контролировать его. – Мастер положил кружку к кружке ученика и прошагал к двери. Ему нужно было отоспаться после тяжкой ночи.

– Я помню. Вы говорили, что я ещё не нашёл своего ритма, что ещё не осознал себя… Но вы говорили, что полностью этого и не сделать. Никогда. Если мне и сейчас хватает, что будет после? – с лёгкой страстью спросил ученик.

– Ты не станешь задаваться этими вопросами, когда поймёшь, что достаточно себя осознал. – Мастер оставил его одного в комнате, больше не озарённой янтарём.

Осознать себя до конца. Да как это возможно, если звезда бесконечна своим сиянием? Конца нет и быть не может. Познать свою бесконечность в конечном теле? И это уже не сложно, когда осознаёшь, что светишь на мир в той же степени, что и он на тебя.

Мы – одинокие звёзды, не вплетающиеся в созвездия. У нас есть только своя мелодия, только своё сияние. Созвездиями больше не рождаются. Увы. Эти легендарные герои отчищали мир с изысканным мастерством. Им не требовалось понимать себя, лишь всех, кроме себя.

Они танцевали вместе, сияли вместе, горели вместе. А теперь приходится справляться с этим в одиночку.

Ученик встал с подоконника и задел кружку. Та поспешила к полу, но благодаря отточенным рефлексам не достигла его. Лишь капля чая элегантно столкнулась с деревянным полом, распластавшись маленькой лужицей. И в этом, казалось, был смысл.

Она впиталась в дерево, но оставила след. Это то, чего не хватало ученику. Какая-то недостающая деталь себя. Лишь маленький кусочек, но какой значимый. Что-то неосязаемое, непонимаемое извне, лишь из собственной глубины.

Сердце его забилось по-новому. И сияние забилось вместе с ним. Ладони зачесались так, будто корнями пробивались во весь остальной мир. Будто их свет сплетался и смешивался в белоснежном сиянии. Оно грело.

Оно. Грело…

Дневник, косарь и персики

1

Фонари. Они бились об меня. Их свист усиливался, как колокольный звон. Вспышки то появлялись, то исчезали вновь. Их пощёчины оставляли царапины на щеках, но я всё ещё стоял на ногах и что-то крепко сжимал в руке.

Опустил взгляд и в непроглядной темноте смог разглядеть только отсветы на длинном, изогнутом лезвии своей косы. Тогда сжал ладони ещё крепче и уже с вызовом уставился в темноту, ожидая появления новых огней.

Последовала лишь одна вспышка, и к её удару я никак не мог подготовиться: она просто засосала меня внутрь. Поглотила, объяв стенками своей полости. Холодно, мокро и мерзко.

2

Когда я очнулся, потные ладони сжимали простыню. Пот тёк и по лбу, и в целом разливался по всему телу. Контролировать дыхание не получалось, поэтому я в панике водил глазами по незнакомой комнате, стараясь понять, куда я попал после того яркого света.

Почему-то я ожидал увидеть вокруг жестяные стены и кучу источников света, какие-то неземные технологии и что-то подобное, но всё обстояло иначе.

Я просто лежал вроде бы в своей кровати и приходил в себя. Это был кошмар? Всего лишь нездоровый сон? Даже не понять, хорошо это или плохо.

Свесил ноги на пол и наконец огляделся. Деревянная избушка. И дерево такого мягкого красивого цвета. На стенах более розоватое, на полу потемнее. Пыль светилась в лучах света, пробивающихся через ставни. На подоконнике стояло растение не совсем здорового вида. Оно будто держалось из последних сил, чтобы сохранить зелёный оттенок.

Матрас был мягкий, даже чересчур. Я чувствовал пружины под собой. Всё казалось немного размытым, и сколько бы не протирал глаза, лучше не становилось. На тумбочке нащупал очки, но вместе с тем что-то свалил на пол.

Книга подняла облачко пыли, но я не закашлялся. Поднял письмена в кожаном переплёте, надев очки. Несколько бумажек выпало, я собрал и их.

Всё казалось до боли узнаваемым, но не узнавалось до конца. Я всё ещё не понимал, где нахожусь, а главное, почему. Где мой дом и моя семья? Что это за дом такой?

3

Открыв мягкую обложку, я принялся читать всё с самого начала. Приятный рукописный шрифт можно было назвать каллиграфическим. Он радовал глаз.

«5 июля. День задался с самого начала! Как только мне предложили эту работу, я хватился за неё обеими руками – от такого просто нельзя отказываться!

Жена согласилась, ведь нам нужны деньги, а эта работа на лето обеспечит нас до конца зимы! Подумать только, я даже не подозревал, что косарям так много платят. Всего-то скашивать траву и прямо себе в карманы. Чувствую, что это наш шанс зацвести на старости лет.

В последнее время дела шли так себе, но теперь-то всё переменится, я же самолично взялся за это! Теперь трава – мой главный враг, а коса – любимое оружие и лучший друг. В армии нам так говорили относиться к оружию, но не получалось. И сейчас я рад, что жизнь увела меня от военного дела.

В прочем, не важно. Жена помогает собрать вещи, чтобы ничего не забыл: одно я положил сразу, свой перочинный ножик. Мало ли кто в траве снуёт, надо всегда быть наготове.»

«7 июня. Только сошёл с поезда, солнышко тут прямо палит. Будто очутился на том самом диком западе во всём своём виде, какой являют по телешоу. Одно не радует – сказали, что тут много змей. Не страшно, когда в сумке лежит нож.

Никто из соседей по вагону не смог мне рассказать, что тут за поля такие. Стоит заметить, что на этой станции вышел я совершено один. Поезд неспешно двинулся дальше, а я стоял на путях, провожая его взглядом по рельсам, через которые пробивались пышные колосья. Казалось, что я на ферме, только соломенной шляпы не хватало для антуража.

Приятная женщина на том, что считалось вокзалом, но по моему субъективному мнению им не являлось, подсказала, куда мне следует идти. Она пыталась завязать со мной разговор, но время на часах меня сильно поторапливало. Только когда выходил, понял, что стрелки на них не шевелятся.

Путь через поля был жарким и щекотным. Колосья пробивались в обувь и даже под рубашку, а ветер им в этом помогал. Фляжка на бедре позвякивала при шагах, вода в ней ещё булькала, я старался не растрачивать всё сразу.

Благо, тропинка была пусть почти незаметно, но вытоптана. Я всё приглядывался к земле, чтобы не встретиться со змеями, поэтому даже не заметил, как из-за пшеницы показалась крыша домика.

Красивый! Крыша красная, сами стены жёлтые. И небольшой самодельный коричневый заборчик с острыми частоколами.

Поле вокруг домика было аккуратно расчищено. Сено свалено в одну кучу и подбито. Будто кто-то меня ждал. Но, увы, никого внутри домика, ключи от которого добродушно лежали под бардовым ковриком, не оказалось.

В сарайчике я нашёл косу, в подвале куча закрученным банок с соленьями. Вроде это всё персики. Стоит отметить, деревьев вокруг дома правда много. И одни персики, уже даже с плодами. Полагаю, питаться здесь больше нечем. Только на «вокзале» разве что покупать батончики в автомате.

Хорошо, что я набрал круп и тушёнки. С голоду не помру. И в худших условиях жили.»

«8 июля. Мне сказали, что нужно скашивать хотя бы десять соток в день. Многовато, но не так уж и плохо. Холодильник тут хороший, микроволновка вроде работает. Отопление барахлит, и ветер в окна задувает, но пока тепло, это не проблема. Зато как только наступает ночь, температура падает до десяти градусов. Спал в одежде и под двумя одеялами.

Заточил косу, настраиваюсь на первый заход. Сено говорили складировать за сараем, думаю как раз начать оттуда, чтобы место расчистить.

Сварил рис, вода из-под крана без оттенков. Самая обычная, чистая. Это сильно радует. Вещи почти все разобрал, оттягивая первую работу. Ну вот прям страшно со змеёй встретиться. Ещё и нож не смог найти. Будто исчез. Всю сумку перерыл. А с ним, вернее, с ощущением, будто с ним, попроще было. Успокаиваю себя тем, что коса это тоже своего рода нож.»

Следующая запись была сделана более небрежным почерком, из-за чего сильно выбивалась из общего ряда идеальных строк.

«9 июля. Отработал, траву сжёг, как и было приказано. Съел банку персиков, думаю начать собирать урожай и закатывать новые. Вкусные и сочные. Крупы прогрызли мыши, пришлось от них избавиться.»

Дальше почерк восстановился, но запись стала сильно короче. Интересно, что стало с этим мужичком?

«10 июля. Отработал, траву сжёг. Закатал банку персиков. Оказалось не сложно.»

Следующий очерк заставил меня взволноваться. Он был пропитан каким-то ужасом. И я прочувствовал его всем своим существом. Каждым волоском.

«11 июля. Я не помню, кто я такой. Проснулся в этом странном доме, в этой постели. Поставил просто следующую после последней записи дату, ведь календаря тут нет. Вокруг лежат чьи-то вещи, а прошлый хозяин дневника писал будто моими руками, но я не помню абсолютно ничего. Всё, что у меня есть – эти записи.

Если судить по ним, я работаю тут косарём и зачем-то сжигаю траву.

Ту самую «протоптанную тропинку» до вокзала я не нашёл. Либо трава заросла, либо ещё что. И звуков поезда не слышно. Кажется, что не могу отсюда выбраться. Страшно идти за пределы видимой травы, ведь кажется, что там клубами шевелятся змеи. Иногда даже их шипение слышу. Или путаю с ветром.

Из еды только персики в подвале. Поэтому собрал как можно больше с деревьев и закатал несколько банок на будущее, пока портиться не начали. Постоянный голод постоянен. Бред написал, но правда. Невозможно наесться. Думал как-то перемолоть солому, запечь хлеб, но тут и печи-то нет.

Иду косить с трясущимися ногами. Со мной мой «нож» и знания из этого дневника. Надеюсь, впишу сюда что-то полезное. Вдруг снова потеряю память?»

«12 июля. «Вдруг» случилось на следующую же ночь. Я снова ничего не помню. Абсолютно. Всё, как в первый раз. Будто впервые держу эту косу в руках. Я не понимаю, почему так происходит. У меня уже преклонный возраст, это правда, но ведь не настолько же, чтобы обзавестись Альцгеймером.

И ведь я даже не могу вспомнить, случалось ли со мной такое до поездки в поле. Я больше ничего не могу вспомнить. Больше ни в чём не уверен.

Мне снился дурной сон сегодня. Там мерцали огоньки. И в конце нечто поглотило меня. Это единственное, что ещё не описал Я-из-прошлого на предыдущих страницах. Не знаю, циклично ли это, но если каждый день мне придётся начинать сначала, хочу хотя бы частично понимать, что что-то уже случалось.

Змей тоже очень сильно боюсь, но до сих пор ни одной не встретил. И мышей тоже не видел. Как будто одно исключает другое, нет? Какие тогда мыши прогрызли пакеты с крупами? Что случилось со сваренным рисом? Я не нашёл тут мусорных вёдер, неужели я всё сжёг? Сейчас бы надрал себе зад, ведь не получается наедаться персиками. Живот полный, постоянно мочусь, но голод не уходит. И чувство чрезмерной сладости на нёбе уже стало частью меня.»

Впереди были ещё записи, но я отложил дневник, чтобы перевести дыхание. Казалось, будто это розыгрыш. Вот сейчас в дверь постучится… Кто постучится? Я никого не помню. Подделать такое нереально. Значит, всё правда. И что же тогда делать?

Следующие записи гласили одна за одной:

«13 июля. Всё так же, как и прошлые разы. Закатываю персики. Трогаю вещи и чувствую, будто кто-то другой трогал их до меня. Страшно представлять, что все эти другие – тоже я.»

«14 июля. Всё так же, как и прошлый дни. Не могу найти выхода.»

«15 июля. Всё так же.»

«16 июля. Никаких изменений. И этот круг не оборвать. Я не знаю, зачем мы живём, если каждый день умираем и рождаемся заново, но я снова ложусь спать, зная, что уже не проснусь. Моя жизнь – только этот день. Цените и вы «свою» жизнь.»

«17 июля. Ночи стали прохладнее. Персики не заканчиваются. Растут новые. Прямо как мы. Каждый день. Наверное.»

«18 июля. Всё так же, как и было.»

4

Вышел на улицу и увидел расчищенное на несколько десятков метров поле. Обошёл дом и встретил те самые персиковые деревья. Их пышные ветви поднимались на три метра над землёй и едва не ломались от веса пышных плодов. Персики росли почти что гроздьями, а в ладонь получалось взять только один.

Ноющее чувство голода сделало своё, и я надкусил его. Сок потёк по рукам на землю. Очень сочные и сладкие. После двух штук голод отошёл, а противная сладость на нёбе усилилась.

Ветер шуршал колосьями, отчего постоянно казалось, что вокруг кто-то ползает. Это ощущение щекотало спину. Неприятно щекотало. Я постоянно оборачивался в поисках угрозы. Само поле казалось мне одним большим существом, что пытается меня поглотить, а я не даю ему этого сделать, орудуя косой.

Заточив её, принялся работать. Руки делали всё сами, пускай я никогда не держал в руках косу. С таким орудием мне представлялась только смерть в чёрном балахоне.

Трава шла легко, а вот я – нет. Руки делали всё хорошо, а ноги боялись. Глазами я рыскал вокруг, стремясь найти злосчастную змею. Звуки постоянно доносились с разных сторон, так что поймать её не получалось.

В обед, когда солнце начало прямо печь, я всё-таки зашёл передохнуть. Выпил воду из крана и улёгся обратно в кровать. Но глаза смыкать не хотелось. Чувство однодневной жизни мотылька действительно присутствовало. Было страшно «умирать».

Я взял дневник и пролистал его до того места, где остановился.

5

«19 июля. Всё неизменно.»

«20 июля. Всё так же.»

«21 июля. Ничего нового.»

Всё это теперь пугало не как часть страшной истории, закованной в бумагу, а как часть моего существа. Всё это написал я, но не помнил о том, как чернила ложились на бумагу. Ручка, к слову, тоже лежала на тумбочке.

«22 июля. Я увидел змею. Она чуть не попала на остриё косы. Я испугался больше, чем она, поэтому сразу же улетел в дом. Больше не выйду, кажется, что она поджидает под дверью. Я всё-таки оставил на ней порез, она хочет мне отомстить.»

«23 июля. Змею не встречал, месть не состоялась.»

И всё. Это конец. Все остальные страницы были нетронутыми. Пустота, и больше ничего. Дальше писать нужно мне, но что? День ещё не закончился, ещё рано.

Открыл банку с персиками и съел их все. Приторно-сладкий сироп вылил в землю, так как уже терпеть не мог эту сладость во рту. Вымывал её водой, но не помогло.

Вышел на улицу и продолжил дело. В конце вилами собрал всё сено в одну большую кучу в место, где по свету виднелся круг пепла. Где «я» прежде сжигал всё.

Зажигалку нашёл на столе у крана с водой, подпалил в нескольких местах и смотрел, как сгорает солома. В моменте пламя показалось таким огромным и свирепым, что сможет сжечь мой дом. Но всё-таки не дотянулось до него.

Пепел вздымался к небу, где сияла целая куча звёзд. Одна вроде бы даже падала, и я загадал желание, не надеясь на то, что оно сбудется.

Под томным взглядом луны вернулся домой, съел ещё два персика, запил водой, сел в постели и внёс свою запись:

«24 июля. Змею не встретил. Видел падающую звезду, загадал желание.»

Лёг спать и сомкнул глаза, чтобы больше их не открыть.

1

«25 июля. Всё так же, как и у прошлых меня, всё точно так же. Мы живём одну жизнь в одном теле, каждый одинаковую, но каждый разную. Тоже видел падающую звезду и загадал желание.»

1

День начинался так же, как и у предыдущих моих версий меня? Не знаю, как это правильно обозвать. Я прочитал весь дневник и понял, что даже на него полагаться не следует. В более поздние даты «я» писал о тех деталях, которые прежде не упоминались. Их же замечали и впоследствии. Падающая звезда.

Что нового могу заметить я? И поможет ли мне это хоть как-то? Поможет выбраться? Или мне завтрашнему? Знать наверняка я не мог, поэтому шёл и косил траву, заедая персиками.

2

Что-то выбилось из привычного порядка вещей. Или сбылись ожидания меня предыдущего: змея совершила свою месть и вонзилась мне в ногу. Прямо в щиколотку.

Прокричав на всю округу и выронив косу, я выполз из травы, страшась того, что их там окажется много. Всё же собравшись с мыслями, выдернул зверя из себя. Было ужасно страшно, но ещё страшнее было умереть от яда. Из меня текли две струйки крови.

Косой я разрубил змею. Из неё тоже потекла струйка.

Еле как дополз до избы, бросив косу в поле. Отворил дверь и рухнул на пол прямо у кровати. Перед глазами всё плыло, тело то начинало гореть адским пламенем, то покрывалось ледяной дрожью.

Глаз зацепился за сверкание под кроватью. Я потянулся рукой и нащупал рукоятку ножа. Видимо, того самого, который не нашёл.

Сжал его крепче в зубах и поднялся на кровать. Взял ручку и быстро накидал:

«26 июля. Укушен змеёй, собираюсь отрезать себе ногу.»

И сделал то, что хотел. Со всей силы рубанул по коже. Ужасно то, что одного раза не хватило. Кровь плескалась и разливалась по полу, а я никак не мог справиться со своей костью

…Наконец всё успокоилось. Я перемотал себя простынёй и сидел теперь, пошатываясь из стороны в сторону. Перед глазами всё ещё плыло. Я старался проморгаться, но не помогало.

Держал ногу без стопы на колене и смотрел на обрубок, что лежал у подножия кровати. Лужа крови засыхала. Своей кровью я оставил больший след, чем до этого чернилами на бумаге. Эта запись следующим «мне» придётся не по душе.

Я лёг, но не смог уснуть. А ночь меж тем шла. И в щели между затворками я следил за падающей звездой, что никак не могла упасть, но всё приближалась.

Дошло до того, что её сияние захватило в себя всё. И это напомнило мне сегодняшний сон. Свет, поглощающий меня целиком.

3

Дверь отворилась почти беззвучно, но я был наготове. В руке под одеялом держал свой нож и с нетерпением ждал того, кто сюда зайдёт. Кто познакомится с моим острым малышом.

Я изначально был настроен агрессивно. Никто прежде сюда не заходил, а тут вдруг явились. Принесли конверт с бумажками или может нормальную пищу? Что я должен увидеть, чтобы не захотеть зарезать того, кто сюда ступит.

Кожа вошедших переливалась на свету перламутром и сияла. Их неразборчивые фигуры расплывались перед глазами. Этот свет! Он мне мешал.

Один из них подошёл ко мне и поморгал своими огромными чёрными глазами. Осмотрел меня с головы до ног и отступил к своему сородичу.

– Субъект не может продолжать миссия. Отсутствие сигнал воспринято верно. Сжечь всё и переделать. Персики не трогать, следующему понадобятся.

– Что вы такое? – прохрипел я, приближая нож к краю одеяла.

– Мы рады, что ты помогать нам уничтожать планета. Но больше ты нам не нужно. Без нога ты не сможешь убивать трава.

– Вы сожжёте меня, но не тронете персики? Почему?

– Персик забирать твоя мысли, без персик ты всё вспомнить и рассказать. Мы не можем тратить персик на тебя, будет новый косарь. Персик останется ему.

Осознавая, что происходит, пускай это было сложно хоть как-либо осознать, я понимал, что не хочу умирать. Не для этого я делал все записи, каждый день вставал как в первый раз, не для этого отрезал себе ногу, а для того, чтобы выбраться отсюда. Найти свой дом, свою жену и зажить, как раньше.

Я резко метнул нож, когда это существо повернулось ко мне спиной, но тот остановился, не долетев пары сантиметров. Существо развернулось и со своеобразной ухмылкой заявило, подняв к лицу свои тонкие пальчики с подушечками:

– Это твоё, забирай.

Нож медленно развернулся и стремительно полетел в меня. Языки пламени поглощали меня, но я не чувствовал боли. Лишь свет и всю его противную склизкость.

…Я видел падающую звезду и загадал желанье.

Кукловод и марионетка

Свет гаснет, в зале всё тише. Объёмный настолько, что в нём можно затеряться, занавес начинает неспешно открывать маленькую сцену. Это моё очередное выступление.

Голова опущена, я лежу на холодном полу и жду, когда в меня вселят силу, когда помогут двигаться. Но всё опять будет не так, как я хочу.

Он снова поведёт меня тем же танцем, он снова повторит точь в точь все движения, а я буду чувствовать, будто совсем не сдвинулась. Делая одно и то же, сложно переместиться.

Нитки ещё лежат у моих ног, они переливаются едва заметной паутинкой в редких тусклых отсветах. Мои лакированные глаза и узоры на юбке тоже. Зал в предвкушении, тишина уже настолько сильно поглотила звук, что я чувствовала надвигающуюся волну возгласов и эмоций.

Эти шоу хороши лишь тем, что каждый раз я забываю о том, что привязана, что неподвижна без верёвок. В какой-то момент даже кажется, что действительно танцую.

Но нет. Мой танец был бы другим. Медленным, аккуратным, хрупким. Мои движения выглядели бы так, словно я только учусь ходить.

Так хочется перервать эти лески, показать им свой настоящий танец, но я не успеваю – волна уже собралась у берега и нахлынула на сцену, сбив меня с раздумий.

А меж тем мой кукловод принялся за работу. Он шевелит пальцами – и всего-то – одного этого хватает, чтобы заставить меня танцевать всё то, что он желает.

Движения на этот раз даже отдаются болью. Меня забыли смазать. Механизмы шуршат, но никто, помимо меня, конечно же, этого не слышит. Даже такой близкий кукловод. Он погружается в толпу, в зрителей, слышит лишь их овации. И ведь если они довольны, значит, он делает всё правильно.

У меня нет рта, и я не могу ему ничего сказать. Не могу покричать или хотя бы простонать от боли. Вся она копится во мне. И вдруг внутри наступает тишина.

И я знаю это чувство. Когда накатывается волна. Это ощущение перед каждым открытием занавеса. Каждый раз. Но ещё никогда – внутри меня. Это что-то новое и пугающее. Какой крик выйдет из меня?

Мне страшно, и потому я дёргаюсь. Зал впервые замирает и утихает. Кукловод снисходительно роняет на меня встревоженный взгляд и видит, что моя рука вывихнулась.

Мало того, порваны три нити.

Их струнное посапывание – вот мой крик. Он тонет во всепоглощающем зале. Но куда важнее то, что теперь я поднимаю голову. Сама. Смотрю огромными иссиня-чёрными глазами на мир, отражая его своим лаком.

Я очень медленно поднимаюсь. Механизмы внутри скрипят, и теперь это слышат все.

Едва встаю на острые ноги и поднимаю одну руку перед собой. Мои пальчики шевелятся, а сквозь них проглядывается зрительный зал. И я танцую свой танец боли.

Медленно. Аккуратно. Хрупко.

И наконец-то получаю настоящие аплодисменты и овации. Они для меня, всецело мои. И я не прекращаю свой танец. Буду танцевать до тех пор, пока не сломаются мои механизмы. Если надо – в последний раз. В единственный и последний.

В тёмном шкафу

Мрак. Осязаемый. Просачивающийся между пальцев. Ощутимый своим весом, своей леденящей прохладой. Он был везде. Он был во мне. Он был мной, а я им.

Из мелкой щели, такой, что её почти невозможно разглядеть, сияла надежда, спасение, что-то хорошее, чего я, должно быть, не достоин.

Не достоин

Свет терялся во мраке, ибо мрак – всё. Здесь не было места свету. Никогда. Лишь темнота со своими колкими очертаниями, со своими ухмыляющимися лицами. Они смотрели на меня, я видел их, они – меня. Они улыбались, но не мне, а своим ужасным мыслям. Или не ужасным. Может, они правы, может я – ошибка?

Ошибка

Слёзы редко опадали в небытие, иногда я видел их мерцание, переливающееся светом из щели. Но они исчезали. Было бы здорово, если бы исчез и я.

Исчез

Мне всё равно никто не рад. Я – проблема мирозданья. Ненужная деталь. Сбой в программе. Мне нигде и никогда не будет места.

Мне нет места

Все так говорят, никто не противоречит. Тени шепчутся обо мне и смеются. Мрак смеётся. А я плачу. Я – есть мрак, но тот не плачет. Наверное, он сильнее меня, а я всего лишь слабак.

Слабак

Я чей-то неудавшийся набросок. Рисунок неумелого художника поломанным карандашом. Меня не стереть, ведь всё станет только хуже. Мне придётся существовать и страдать, пускай я и неправильный.

Неправильный

Свет не мог пробиться ко мне, я не мог пробиться к свету. Таким, как я, там не место. Мне всегда придётся оставаться в тени и прятаться. Тени живут и радуются, а мне нельзя улыбаться, ведь я буду выделяться.

Выделяться

Надо быть тихим, чтобы они не смотрели. Но я молчу, а они всё равно смотрят. Я не открываю глаз, но чувствую блуждающие по мне взгляды. Они скользят по спине и давят. Но я должен терпеть.

Должен терпеть

Иногда мрак становится добрее, а тени тише. В такие моменты свет из-за щели даже видно. Но пока ладонь тянется к нему, мрак возвращается, скрывая надежду. Её нет. Нет и меня

Нет меня

Я вновь и вновь думаю о том, что никогда отсюда не выберусь, что не доползу до света. Тени говорят мне об этом, не шепчась. Говорят так громко, что я знаю, что лучше бы не появлялся.

Лучше бы не появлялся

Кажется, мне плохо. Мне постоянно плохо. Плохо – это про меня. И всем вокруг тоже плохо, всем приходится терпеть. Лучше бы они не видели меня.

Лучше бы мы не видели тебя

Парой кажется, что всё это ложь, что мне есть где-то место. Но мне быстро напоминают, чего я по-настоящему достоин.

Этого и достоин

Мрак покрывает меня полностью, и я больше не вижу света. Хочется светиться самому, но я не могу. Я не умею светиться. Я ничего не умею, кроме как ныть. Я жалок.

Жалок

В этом нет смысла, ведь вы, может быть, согласитесь с тенями. Может и я когда-нибудь с ними соглашусь, но только не хочу. Всё моё существо кричит о том, что света достоин каждый, что любовь должна согревать все ладони. Я не могу быть недостойным любви.

Но ты недостоин

И всё же вы здесь. Тени. Вы всё ещё крутитесь вокруг меня, вам всё еще не надоело ночь за ночью напоминать мне о своей никчёмности. Вы все есть только ради меня, но значит и я могу быть у себя. Если никто не полюбит меня…

Никто не полюбит тебя таким

…то я сам себя полюблю. Таким, какой есть. Таким, каким стал благодаря вам. Я не смогу вас отблагодарить, но скажу «спасибо» себе, ведь достоин этого.

Во мраке виднеется мерцающий свет, и я поднимаюсь на ноги. Я знаю, что недостоин, что лучше бы вы меня не видели, что я ошибка, что проблема, что не видеть мне любви, что никому я таким не нужен. Но всё не так. Я нужен себе. И если все вы боретесь против меня. Все против одного, вашими словами жалкого, никчёмного человека… Если вы всё ещё боретесь, то вы не победили. А это значит, что я сильнее всех вас. В одиночку мне удаётся сопротивляться вашим голосам, вашим лживым и скрипящим песням, вашим взглядам.

Но вы никогда не справитесь с моими.

Никогда не справитесь

Это мой голос, а не ваш. Мне решать, что чувствовать, мне решать, достоин ли я света. Я не вру себе, мне незачем врать вам, но если вам так хочется, я буду. Буду жить для себя и врать, чтобы не ломалась ваша хрупкая своей неполноценностью картина мира. Я буду светом. Мне незачем быть мраком.

Я хочу выбраться из шкафа.

Тянусь за щелью света и расширяю её. Свет не холодный, он тёплый. Он есть не мрак, он есть всё ему противоположное.

Я есть свет. И свет – это я.

А выбора нет.

Всё так. Его нет. Ну просто не существует. Каждое утро ты думаешь, что выбираешь чай или кофе, полежать подольше или встать по первому будильнику. Ты думаешь. Но выбора нет. Его нет сейчас. Когда-то ты решил, что будешь пить только чай, допустим. Но это решение не могло зародиться в тебе из ничего. Из ничего вообще не может зародиться хотя бы что-то.

Оно возникло оттого, что ты попробовал чай, и он тебе понравился. Но он нравится не всем, так ведь? Если бы чай был невероятным напитком, идеальным, лучшим, даже тогда бы его пили не все. У тебя есть врождённые предпочтения, то, что тебе понравится, что не понравится. Я не могу терпеть селёдку, хоть убей. А кто-то её обожает. Выбор?

Очевидно, нет.

Если кто-то говорит, что селёдка это прекрасно, почему бы мне не решить её есть? Сделать выбор.

Выбор. Выбор. Выбор.

Не о чае или селёдке речь.

Мы не выбираем, кем, с кем, где, когда и при каких обстоятельствах родиться. Не выбираем семью, являясь ангелами, хотя эта мысль кажется приятной. «Я их выбрал, значит было, почему». Может тешить чувство контроля над ситуацией.

Но нет! Всё не так. Мы не выбираем себе веснушки, не выбираем, где появятся родинки, на что у нас будет аллергия, в кого мы впервые влюбимся. Вообще в кого влюбимся. Влюбимся ли.

Мы не выбираем чай по утрам. Мы знаем, что он нам нравится и полагаем, что делаем выбор. У нас же стоит несколько разных вкусов. Иллюзия. Они нравятся тебе все. И какие-то обстоятельства: рассвет за окном, приятный ветерок, смешное видео, объятья в постели. Что угодно ведёт к тому, что ты «выберешь» один из них.

А выбора нет. И я нахожу в этом прелесть.

Ты не можешь вытянуть перед собой руки, придумать заранее несколько жестов и выбрать тот, который воспроизведёшь в этот момент времени в этой точке вселенной.

И не думаю, что делаешь их все одновременно, просто в параллельно лежащих слоях вселенных. Нет альтернативы. Ты сделаешь что-то одно. Возможно, удивишь даже себя. Но если ты сделал что-то, значит по-другому не мог.

И почему я вижу в этом прелесть? Это лишает меня сомнений. Мне не приходится тревожиться о том, что я сделал шаг не в ту сторону, что опоздал на важную встречу зазря. Мир един и линеен, если так размышлять. Нет ветвлений, твой путь уже как бы тобой пройден. В любую секунду ты ещё в люльке и уже на закате жизни. Ты, по сути своей, есть путь. Не его начало, не его конец, а всё сразу. Больше, чем всё, что раньше считал собой.

И если знать, что ты – путь, становится ясно, что не можешь попасть не туда. Ты существуешь – а значит ты уже «туда». Ты уже там, где должен быть. Ты не ошибся, сделав неверный выбор. Неверного в тебе нет ничего. Ведь ты уже есть, и вселенная следует по твоим тропам.

Остановка

Мелкие капли дождя плясали по серым лужам. Редко, но звучно. Их плеск пытался сотворить какую-то мелодию, но редкие шаги прохожих мешали услышать её.

Не особо и хотелось, если честно.

Не хотелось ничего. Вообще. Абсолютно.

Я сидел и смотрел на свои ладони, будто они могли мне чем-то помочь. Будто что-то вообще могло мне помочь. Когда что-то прекращает своё существование, останавливается, а ты продолжаешь идти… и если это что-то было таким важным, а оно было, то и самому хочется навечно замереть. Остановиться.

Символично, что я пришёл именно на автобусную остановку. Место, где люди сидят и ждут. Вот и я сижу, но больше ничего не жду. Никакой маршрут не вернёт меня туда, куда надо. Этого места больше нет. Улица Счастливой Жизни закрыта на ремонт, пожалуйста, не ждите его завершения.

Один человек, пять лет, общая квартира, планы на будущее, столько воспоминаний… И всё это теперь не со мной. У этого не будет продолжения. Оно остановилось навсегда.

И ведь не только для меня, и ведь ей было больно. Больнее, чем мне. Думаю, умирать всегда тяжело. Не хочу знать. Но жить тоже больно. А может это уже не жизнь? Может я уже мёртв?

Умереть в один день. Остановиться навсегда. Прям мечта.

Ну а чего ещё желать? Когда всё – тлен, и смысла больше нет. Но умереть я не смогу. Рука на себя не поднимется. Она бы этого не хотела.

А своей смерти хотела прямо?

Нет.

Никто не хотел. Она была прекрасным человеком. И это ужасно. Лучших забирают раньше всех.

Почему она, а не я? Просто… почему?

Сколько всего могло произойти. Сколько всего произошло. Неужели всё вело вот к такому финалу? К такому несостоявшемуся концу, полному драмы и слёз?

Подъехал автобус, забрал нескольких людей и помчал дальше, разбрасывая лужи по асфальту. Я остался один на остановке. Да и не только на ней, будем честны.

Смысла нет. Ни в ком-либо, ни во мне теперь. Всё пыль, прибиваемая каплями дождя. Всё ничтожно и бессмысленно. И обречено когда-нибудь остановиться.

Остановился и я. Но опередило меня сердце. Его отзвуки перестали гудеть в ушах, а после стихло вообще всё.

Вот и моя остановка.

Расставание

Только представьте: мне семнадцать, жизнь полна событий и драмы, каждый день происходит что-то, что меняет всё. Моё видение мира преобразуется каждое мгновение, что-то меняется, что-то только укореняется, но неизменно одно – это всё ещё я, и вокруг происходит чересчур много всего.

В школе у меня была компания друзей, человек пять. Мы постоянно гуляли и устраивали какие-то посиделки в беседке или у кого-то дома. Сплетни были нашим хлебом, им и остаются.

В общем, самые обычные ребята, и добавить, казалось бы, нечего.

Увы… О нас тоже любили пускать всякие слухи. И когда я начал встречаться со своей первой девушкой, «новости» о наших постельных делах быстро разлетелись по школьным группам и пабликам.

Кто-то начал придумывать, будто она у меня уже семнадцатая, другие утверждали, что моя девушка пристаёт к одноклассникам на переменах. В общем, не те вещи, которые хотелось бы о себе слышать из каждого утюга.

И тот случай изменил всё.

Помню этот день с удивительной точностью, хотя в моменте всё вокруг растворялось в тумане. Вторник. Прошло три урока, впереди ещё четыре, за окном моросит дождь по правилам смазливых фильмов. И мобильный снова вибрирует от очередного вброса о наших отношениях, что уже давно превратились в общественное достояние.

Только на этот раз парень, писавший гадости про мою любимую, забыл скрыть своё имя. Как назло, им оказался наш одноклассник, который тогда стоял прямо передо мной, облокачиваясь о подоконник и надрывно смеясь о чём-то со своей компанией.

Понеслось. С этого самого места мир покачнулся – когда я подскочил с диванчика и прямо рывком всадил этому типу в живот. Никогда прежде не дрался, а агрессию сдерживал в себе, но на этот раз ярость копилась слишком долго, потому она вырвалась при первом удобном случае.

Сейчас я и не жалею, что впутал себя в это: не случись этого эпичного сражения – почти сразу мы свалились на пол и напоминали собой две тряпки, возившиеся по полу, – я бы не очутился там, где очутился, в таких обстоятельствах.

Я и не думал, что могу причинить кому-то боль, но нас с одноклассником везли в одной скорой. Да. Я сильно ударился о пол, а у него что-то с органами случилось после моего удара.

Возможно, я надеялся, что после всего этого о нас перестанут писать, но видео с нашей дракой лишь подогрело интерес публики. Обо мне начали писать ужасные вещи, родителей вызывали в школу, с нами разговаривал участковый…

Случилось много неприятного дерьма. Жизнь на месяц полностью изменилась. Не буду преувеличивать, если скажу, что навсегда.

Или буду. Не мне судить.

Случилось ещё кое-что.

Хм, «кое-что», буквально самое важное, о чём я хотел бы рассказать. Случилась первая ночь за последние годы, когда я проронил слёзы. Ещё и так нелепо: пялясь в стену с телефоном у уха, и стараясь не шуметь, чтобы не привлечь внимание родителей.

Мне позвонила моя первая девушка. Совсем спонтанно. Почти в десять часов ночи. Не написала, никак не предупредила, просто позвонила. Уже тогда я насторожился, ведь, должен признаться, уже долгое время чувствовал нарастающее между нами напряжение.

Случился очередной выброс эмоций, но теперь его начала моя девушка. Плача, она рассказывала мне о том, как ей всё надоело, как она ненавидит школу и всех, кого там видит, как она ненавидит просыпаться по утрам с мыслями об очередном учебном дне.

Ненавидит всё.

– И меня? – срывается почти шёпотом с губ. А в ответ тишина, наполненная замешательством. Слишком долгая тишина, такая не становится отрицанием.

Она начинает плакать ещё сильнее и уже в истерике продолжает рассказывать о том, что всё сложилось совсем не так, как она представляла. Она говорила, что злилась на меня за ту драку, за то видео. Будто я его снимал. Говорила, что после того дня всё стало только хуже, и, если прежде у неё оставались какие-то надежды на то, что всё наладится, то теперь – нет.

Её мир тоже треснул. Может раскрошился, как и мой в ту злосчастную ночь. Нет, ночь не была ни в чём виновата. Думаю, и мы сами тоже не были. Ни один из нас. Не хотелось искать виновных, нет.

Я тогда просто не мог смириться с тем, к чему она клонила, но о чём так и не сказала.

Мы плакали друг другу в трубки и тяжело дышали. Даже не помню, как это прекратилось, как мы заснули и закончили связь. Это просто исчезло из моей памяти.

«Мы» тоже пропали. Как будто и не было нас. И компания наша тоже распалась.

Моя первая девушка больше не разговаривала со мной, даже почти не смотрела в мою сторону. Но когда я успевал перехватить её вдумчивый взгляд серых глаз, те кричали и печали.

Нас не стало, и мой мир навсегда изменился. Нас сломали. Но жизнь продолжалась. Поэтому приходилось чинить себя на ходу.

Я сдал экзамены и поступил. Первым делом на последнем звонке отправил всех одноклассников в чёрный список. Всех, кроме одной девушки. Пускай я и знаю, что она мне больше не напишет.

Я слишком долго тяну, знаю. У меня нет оправдания. Она не виновата. И я не виноват. Но почему-то мы не стали сражаться за свою любовь, отчего во мне зарождаются сомнения в том, что она когда-то была.

Всё случилось так, как должно, пускай скомкано и рвано, тихо, но раздирающе громко. Мы больше не вместе, и теперь это новая картина мира. Теперь это так.

Я стараюсь отпустить это, стараюсь не проиграть хотя бы борьбу за себя и не стать заложником воспоминаний из прошлого. Кажется, с каждым днём становится всё легче.