Фиолетовый цвет радуги

Глава 1

В ее объятьях было тепло и влажно. Она лелеяла и грела как мать дорогое дитя, но однажды я осознал свое существование и мне стало тесно, захотелось вырасти, тянуться вверх к чему-то, что я пока не понимал.

Вода подбадривала меня и напитывала силами. И вот я появился на поверхности.

Земля больше не обнимала. Вместо тесных объятий меня встретил воздушный простор, горячие касания солнца и игривые капли дождя.

Я впервые узнал, что такое ветер, его дразнящие поцелуи на собственных листьях. Я осознал, что у меня есть листья. Они весело шелестели под порывами ветра, пели, а иногда даже ссорились, пытаясь получить больше влаги, простора и тепла.

У моих корней кто-то копошился, щекоча лапами, усами и гладкими телами. Эти мелкие создания освобождали меня от слишком тесных объятий матушки-земли. И я жадно пил ключевую воду, которая заставляла расти ввысь и вширь к ласкающему своим теплом и светом солнцу.

Я листьями ощущал его яркость и живительную силу. Солнечные лучи прыгали на поверхность моих листьев и отталкивались с веселым смехом. А листья веселились в ответ, включались в игру, не опускали игривый луч, поглощали горячие солнечные поцелуи, вдыхали сладкий запах неба и возвращали в благодарность чистый кислород.

Я помню, как впервые не ощутил прикосновения солнца и испугался. Жалобно зашелестел листьями в поисках живительного друга света. Но соседние взрослые деревья передали вместе с ветром:

— Это ночь! Спи, глупый!

И я понял, что ночь — это время, когда на моих листьях не резвятся солнечные лучики.

В тот год я впервые услышал пение птиц. Предрассветную трель жаворонка, ночное уханье совы, карканье ворон и стрекотание сорок. Надо мной жужжали пчелы и их мохнатые лапки и тельца иногда опускались на листья в поисках отдыха. По моим корням и стволу будто ручеек перемещались муравьи. Мне все время хотелось хихикать, когда они маршировали, щекоча своими лапками.

Я узнал, что такое осень. Моим листьям не хватало ласки солнца, мне пришлось сбросить их на землю, укрывая будто покрывалом корни. А следом пришел холод. Колючие снежинки обжигали своими холодными прикосновениями. Воздух стал кристально чистым и звенящим. Потянуло в сон.

Я долго рос. Мои тонкие стебли превращались в толстые ветви, на которых с каждым годом раскрывалось все больше листьев, мои корни крепли, прорезали землю в поисках холодных источников. Я стремился вверх, к солнцу, к свету.

Теперь по моим ветвям скакали белочки, иногда прилетал вредный дятел и стучал, стучал, стучал… Мне было больно, я хотел стряхнуть надоедливую птицу, сердито шевелил листьями. Но дятел находил очередную спрятавшуюся под корой букашку. Обычно я не ощущал постоянного зуда от копошения мелких насекомых под моей кожей, но без них становилось спокойно, исчезало постоянное раздражающее беспокойство.

На моих ветвях вили гнезда птицы. И я приветствовал их как старых друзей, ласкового оберегая писклявых детенышей, отращивая листья, чтобы защитить их от палящего солнца. Я уже успел понять, что и оно бывает жестоким. Жжет и сушит иногда.

Птицы рассказывали мне о дальних странах и о других деревьях, о людях.

Их я опознал сразу. Эмоции этих разумных перехлестывали через край и заставляли мои соки течь быстрее. Их смех отдавался на моей коре легкой вибрацией, будто поцелуи солнечных лучиков. Гнев пробегал дрожью, заставляя испуганно шептаться листья. Но сильнее всего ощущалась их любовь друг к друг. От поцелуев влюбленных мне казалось, что древесные соки превращаются в сладкий сироп и мне как никогда хотелось цвести, хотя я никогда этого не делал.

Иногда я ощущал объятия людей. Они обращались ко мне, шептали о своих желаниях и я отвечал им, шелестя листьями, но они вряд ли понимали меня. Я терпел, когда их детеныши качались на моих ветвях, плотно стянув их веревкой. Я не возражал, когда острое лезвие однажды на закате вспороло мою кору, оставляя на стволе сочащийся соками шрам. Нет! Он не болит больше, хотя никогда не затянется, но я понял, что люди могут причинять и боль.

В тот день не было людей, не резвились в моих ветвях птицы, не жужжали насекомые. Мир будто застыл в ожидании. Воздух наполнился влагой, мои листья жадно поглощали ее, хоть и не касались их поверхности веселые лучики. Поднялся ветер. Он пригибал к земле мои ветви, я стонал под его сильными порывами, изо всех сил цепляясь корнями за землю. Моя крона уже слишком широка, чтобы выдержать резкие и сильные порывы стихии. Пришлось попрощаться с десятками оборванных листьев, перетерпеть боль от сломанных ветвей, но я удержался.

А затем ветер стих. В воздухе пронесся долгий и сильный раскат грома. Первые тяжелые капли упали на мои листья, разбиваясь. Дождь становился сильнее, стуча по моей кроне быстрее, чаще, сильнее. Я пил влагу и слушал музыку стихии. Хотелось встряхнуться и петь. И я во всю шелестел листьями, включаясь в общую симфонию стихии.

Ливень медленно сменялся легким дождиком. И вот на мои листья упали последние капли. Я стоял умытый и счастливый. Первые лучи солнца выглянули, лаская меня, запели птицы. Я был рад и вместе с ними приветствовал солнце.

Птицы пели о жизни, тепле и радуге. Это слово я слышал впервые.

— Что такое радуга? — спросил я птиц.

— Солнечные лучики целуют капли и раскрашивают небо, — пропела иволга.

— Красным.

— Оранжевым.

— Желтым.

— Зеленым.

— Голубым.

— Синим.

— Фиолетовым.

Защебетали вокруг другие птицы, обрушивая на меня поток новых непонятных слов.

Я долго думал о радуге. Мне очень хотелось увидеть разноцветное небо. Или хотя бы представить его, почувствовать. Несколько ночей сменилось прежде чем я решился спросить:

— Какой он «красный»?

— Безумный и горячий... опасный и защищающий… капризный и сладкий… стыдливый и влюбленный, — донеслось со всех сторон.

Безумный и горячий— огонь! Я тут же вспомнил его болезненные укусы. Я слышал как стенали деревья в соседнем лесу, погибая в пламени лесного пожара. Меня от той же участи спасли люди, щедро залив водой уже подбирающийся к стволу и кроне огонь. Да, огонь определенно красный.

А еще красной должна быть моя подружка божья коровка. Опасная для моих вредителей и защищающая мою кору.

Капризный розовый куст, который любил хвастаться своим великолепием, скорее всего красный. И ягоды земляники. Я помнил, как люди лакомились ими и приговаривали: «Сладко!».

А еще любовь красная, как сладкие поцелуи, стыд от первого соития под моей кроной и соленая влага, впитавшаяся в землю у моих корней.

Я представил первый цвет радуги, но совсем потерялся во времени, размышляя.

— Какой он «оранжевый»? — задал очередной вопрос.

— Теплый и целующий… сухой и осенний… озорной и суетливый… тягучий и липкий… жужжащий и жалящий, — получил очередной ответ.

Наверное, солнце оранжевое, ведь его лучи такие теплые. Особенно осенью. Когда мои листья становятся сухими и в итоге покидают ветви. Может и листья осенью оранжевые?

И скорее всего оранжевая и белочка, которая так озорно скачет по моим ветвям и часто ворует желуди. И смола, которая затягивает раны на теле, наверняка оранжевая. Обволакивает порезы, прилипает навечно, превращаясь со временем в каменный янтарь.

И дикие пчелы, которым я любезно разрешил свить с своих ветвях гнездо просто обязаны быть оранжевыми, потому что они постоянно жужжат и больно ранят своих обидчиков.

Теперь я чувствовал второй цвет радуги.

— Какой он «желтый»? — повторил я вопрос.

— Рыхлый и рассыпчатый… звонкий и громкий… щебечущий и поющий… дружелюбный и активный… веселый и счастливый… — донеслось в ответ.

Значит, песок, который помогает моим корням добраться до влаги желтый, тут же решил я. А еще птенчики, которые вылуплялись у моих подружек птиц. Они просто обязаны быть хоть немножко желтыми так громко и звонко они пищат. Поющая неподалеку иволга так же должна быть желтой, как и моя зимняя подружка синичка — очень уж звонко и громко она щебечет. А может человеческие детеныши желтые? Они льнут частенько к стволу, качаются на ветвях и суетятся вокруг. А еще смеются, звонко и счастливо. Смех уж желтый несомненно.

Теперь я осознал и третий цвет радуги.

— Какой он «зеленый»? — спросил наконец.

— Сочный и живой… молодой и растущий… ревнивый и скандальный… шелковый и обновляющийся…

Я знал, что наступает такое время года, когда земля напитывается соками и все вокруг наполняется жизнью. Это была весна. И теперь я знаю, что она зеленая. Как и молодые побеги, вырастающие из моих корней, как травы, шепчущие мне тайны далеких земель. И мои ревнивые и скандалящие за каждый лучик солнца листья зеленые. И скользящие по моим ветвям шелковыми мягкими тельцами гусеницы. Они больно кусают листья. Но я обычно разрешаю им, так как они потом закутываются и засыпают, чтобы выскользнуть в мир порхающими бабочками.

Четвертый цвет радуги больше не был для меня секретом.

— Какой он «голубой»? — спросил я снова, чтобы поразмышлять перед зимним сном.

— Высокий и ясный… холодный и колючий… влажный и освежающий… спокойный и затихший…

Я всегда тянулся вверх к высокому небу. Теперь я знал, что эта высь голубая. И воздух скорее всего голубой. Особенно зимой, когда он холодный и колючий. Снег… снег наверняка голубой. Он холодит и освежает мои ветви своей влагой, укрывает корни. И я успокаиваюсь, затихаю, засыпаю… Наверное и зима голубая.

Теперь я осознал пятый цвет радуги.

— Какой он «синий»? — спросил я очередной раз, проснувшись ото сна.

— Стремительный и спокойный… журчащий и безумный… дающий силы и освежающий… сильный и шумный….

В этот раз птицы задали мне задачку. Я долго думал, что это за цвет такой. Но ответ пришел во время очередной весенней грозы, когда веселые капли застучали по моим молодым листьям. Да, конечно, вода должна быть синей. Она именно такая: иногда стремительная, размывающая землю, а бывает и спокойная. Она может бить журчащим ключом или сносить безумным потоком паводка. Она всегда давала мне силы и освежала после долгой засухи. И весенние ливни всегда такие сильные и шумные. Определенно синий — это вода.

И я вздохнул облегченно. Шестой цвет радуги не секрет больше. И спросил я тогда в предвкушении разгадки:

— Какой он «фиолетовый»?

— Темный и сонный… волшебный и таинственный… бесконечный и древний… бессмертный и мудрый…

Я долго размышлял о природе этого цвета. Осень сменяла лето, потом приходил черед зимы и весны. Я думал, пытался найти разгадку, но никак не мог постичь суть фиолетового цвета радуги. Годы нарастали на моем стволе кольцами. Их количество уже перевалило за несколько сотен. Вокруг моей жизни мелькали цвета, которые я успел постичь, но фиолетовый не желал поддаваться.

Все приходит к своем концу. Однажды я перестал расти. Мои ветви иссохли, у меня больше не было сил пробудиться от зимней спячки. Я понимал, что мой путь закончен. Я не боялся смерти. Она приходила медленно как долгий и очень темный сон. Будто вечная ночь окутала мои ветви. Оторвала мое сознание от иссохшего тела и поманила за собой, обещая волшебство и тайну. Я летел, навсегда покидая землю. В бескрайнее голубое небо, которое теперь скорее всего стало совершенно другого цвета, сменившись холодным бесконечным и древним космосом. Наконец я осознал, что у меня есть душа: бессмертная и мудрая, пережившая тысячи воплощений.

Я понял, что именно она — моя душа, тот последний таинственный цвет радуги, фиолетовый.

Купаясь в объятиях космоса перед новым воплощением, я вспомнил другие свои жизни. Я был красной божьей коровкой, оранжевой белочкой, желтой иволгой, зеленой гусеницей, голубой бабочкой, синим китом, но душа моя была человеческой, фиолетовой.

Я вспомнил, как смотрел на этот мир. Теперь я не только чувствовал — я видел: опасный красный, озорной оранжевый, веселый желтый, молодой зеленый, ясный голубой, глубокий синий и таинственный фиолетовый.

Наконец-то я осознал, что такое радуга!