Фиговые рассказы

Майла

Они называли меня Марни. Говорили - я такая птица. Птица-убийца. Я потом загуглил - нет таких птиц. Наверное, что-то перепутали. Так и не узнаю, почему они меня так называли.

Я целыми днями сижу на чердаке, выставив ружье в створ окна и жду пингвинов. Я был первым, кто заподозрил их. Мне говорили, что у меня едет крыша, грозили отвести к врачу, смеялись. Ну что, сучки, кто теперь смеется?! А?!

Теперь, когда по улицам бродят целые стада людей в черно-белых костюмах. Идиоты. То ли надеются задобрить новых хозяев, то ли поверили в слухи, что у тех плохое зрение, и издалека они не отличат человека от пингвина, если вырядиться похоже и передвигаться короткими шажками.

Уже давно доказали, что они видят куда лучше нас, но люди продолжают верить в то, что услышали первым, а остальное называют теориями заговора. И меня называли дебилом, который в них верит.

Ведь я первый понял, как опасны эти пингвины. Пусть и жили они далеко от людей - это и подозрительно. Любой зверь старается либо сожрать человека, либо подлизаться к нему. А тут целый интеллектуально развитый вид - и держится в сторонке.

Неспроста-а-а-а…

Что ж, хорошо, что послушали, когда они начали наступление. Сказали, правда, что старое вспоминать никто не будет. Ну пингвины и пингвины, Марни, что ты кипешишь, надо думать о будущем, а не о прошлом.

Теперь не знаю, как им и сказать…

Что я не Марни.

Я тоже пингвин. А опасаться надо землероек… Они давно выкопали дворцы в глубоких подземельях.

Людям всегда больно

— Две равно уважаемых семьи в Вероне, где встречают нас событья, ведут междоусобные бои и не хотят унять кровопролитья!

Сияющий изумрудными оперением князь Эскал воздвигся во все свои два с лишним метра над пестрой толпой на сцене. Он развел широкие крылья, с которых посыпалась сверкающая пыль — и повинуясь его жесту, сражающиеся между собой армии разошлись в разные стороны.

Справа собрались члены семьи Капулетти: их перья были всех оттенков багрового, алого, рубинового, розового и кораллового.

Справа, скаля зубы и угрожающе взмахивая встопорщенными крыльями бесновались Монтекки: их оперение перетекало от глубокого синего через ультрамарин, индиго и кобальт в небесно голубой.

Грохнула музыка, вспыхнул свет, одновременный взмах десятков крыльев пронесся ураганным ветром по зрительному залу…

И на сцене осталась только одна яркая птица.

Глубокий королевский синий на ее маховых перьях темнел к концам, чтобы вспыхнуть золотом по самому краю — таким же сияюще ярким, как золотое ожерелье вокруг горла.

Зал в напряженном порыве подался к сцене, чтобы рассмотреть главную героиню — все, даже я. Хотя я-то знала, что идею этих золотых акцентов Ия придумала, когда была у нас дома. Встала с любимого дивана мужа и принялась отряхивать его шерсть, налипшую на одежду. Я чуть не сгорела со стыда, а сестра вдруг замерла и в одно мгновение взвилась к высокому потолку:

— Вот! — Закричала она. — Вот чего не хватало моей Джульетте!

А Дрим оглянулся на меня с этим его выражением — мол, глянь, я не только бесполезный кусок меха, как ты говоришь. Где бы было ваше мировое искусство, если бы я вовремя вычесывал подшерсток и пылесосил после себя покрывало?

Наверное поэтому он сейчас, не отрываясь, смотрел на сцену, так переживая за героев, будто видел эту историю в первый раз. Но особенно внимательным он становился, когда из-за кулис выпархивала Ия.

По мере развития событий ее перья становились все более неряшливыми, позолота осыпалась, иногда оставляя следы на оперении других героев — особенно трагично смотрелся золотой отпечаток ладони на груди Париса. В следующей сцене он появился в одеянии, на котором этот отпечаток был вышит золотом, подобно гербу.

Но этот ее королевский синий все равно выделялся в любой толпе, делал ее благороднее, чище и сильнее окружающих.

Я с тоской покосилась на свои бирюзовые перья, по нынешней моде слегка припудренные, припыленные, бледные. И на золотую шелковую шерсть сидящего рядом мужа. Если бы у меня был такой же густой и глубокий оттенок, как у сестры, мы бы с Дримом выглядели как парочка знаменитостей, а не просто двое извращенцев, которые не нашли себе пару своего вида.

Но я выбирала оперение в юности, когда еще и не думала о том, что однажды стану изгоем. Бирюзовый казался мне таким радостным, таким счастливым цветом, удивительно подходящим моему легкому характеру. Пусть мрачная моя сестра вечно ходит черно-синей вороной, может ее и правда возьмут в театральный — монашек играть.

Мы с ней перелиняли из детского белого в один и тот же день, и даже по глазам родителей я видела, что ее выбор поставил их в тупик.

— Вы обе родились с таким детским розоватым пушком, я так обрадовалась! — Вытирая слезы кончиком платка в тысячный раз пересказывала мама семейную байку. — Думала — это хороший знак, символ нашей любви!

Они с папой оба были одинакового оттенка рубинового, как будто и правда были созданы друг для друга. И я мечтала однажды встретить такого же подходящего мужчину — для себя.

Жизнь повернулась иной стороной.

Моя сестра блистает на подмостках, и ее оттенок входит в моду — сколько я видела девчонок-подростков в таком же королевском синем оперении!

А я…

В последней песне после долгожданной встречи синяя Джульетта и алый Ромео взлетели под самый потолок, скрывшись от взглядов зрительного зала — и в тот момент, когда на сцену ворвались две армии враждующих семей, оттуда сверху в россыпи разноцветных перьев вынырнуло целых пять разноцветных пушистых птенчиков, пойманных матерями и отцами семейств — и изумрудным князем, который вновь поднялся над толпой и провозгласил последние строки пьесы:

— Друг друга любят дети главарей, и пусть судьба подстраивает козни, рожденье чуда — радужных детей! — кладет конец непримиримой розне!

Пауза — последний аккорд — финал.

Зрители повалили к сцене — толкаясь, делали селфи, заваливали актеров цветами и подарками, выражали свой восторг лично. Больше всего, конечно, доставалось Ие — и режиссеру, который и играл князя Вероны. Изумрудный красавец так нежно приобнимал мою сестру за плечи, что сомнений в их отношениях не было ни у кого.

Я мрачно следовала к выходу. Дома поздравлю.

Муж вроде бы направился за мной, но постоянно сворачивал голову туда, где она, уже снова во всем блеске своего синего оперения, переливчато хохотала и поглаживала кончиками крыльев самых симпатичных поклонников.

Зависть моя потихоньку подгрызала струны сердца. И если б это была зависть профессиональная или даже женская, я бы знала, как с ней справиться. Но это было что-то совсем глобальное, темное и нутряное — то, что я прятала от самой себя и потому сама не понимала, как бороться с ядовитым темным чувством, сжигающим изнутри.

Уже на выходе, когда Дрим застрял где-то в гардеробе, я засмотрелась на высокого красавчика с мощными литыми мускулами. Черные витые рога на его голове выныривали из густых кудрей, а темным кожистым крылом он приобнимал свою спутницу — щебечущую юную девицу, похожую на цыпленка с ее желтым канарейным пушком по всему телу и коротенькими нежными крылышками.

Вообще смешанных пар на представлении было так много, что на нас с Дримом в кои веки никто не пялился. Разногласия внутри видовых кланов уже были побеждены, о чем и рассказывала пьеса, а вот стычки между разными видами, увы, пока еще зачастую выливались в полномасштабные войны. Поэтому "противоестественные" пары вызывали неуместное внимание и даже агрессию.

Пора любовнику сестрицы переписывать вечную классику еще разок — на этот раз пусть любовь случается между красавицей-птицей и мужественным… ну вот хотя бы тем, рогатым… Я мечтательно прикусила губу, любуясь, как перекатываются мускулы под его блестящей медной кожей. Черные рога выглядели слегка шершавыми, будто стесанная песчаным ветром скала. Смотрелся он шикарно… Интересно, сколько таких пушистых цыпляток он укладывает в постель каждую неделю одним только опасным взглядом темных глаз?

Когда он выстрелил им в меня, я аж споткнулась и чуть кубарем не полетела с высоких ступеней, забыв распахнуть крылья.

К счастью, муж уже вернулся и успел меня поймать, чтобы я не пропахала носом асфальт. Но успел также и проследить за моим взглядом. Шерсть его разом встала дыбом, и я поняла, что вечер будет тяжелым…

Пока ждали такси, порция лишнего внимания нам все же досталась. Круторогий обнял свою цыпленку и свечкой взмыл в вечернее небо над городом, даже не оглянувшись. Я же усиленно делала вид, что не смотрю в ту сторону, а жду, очень терпеливо жду такси. Не будь со мной Дрим, я бы тоже долетела.

Хотя бы для того, чтобы скрыться от его шипения:

— Опять засматриваешься на мужиков! Ладно бы на своих пернатых. Так нет — на той неделе пялилась на хвостатого, на днях на чешуйчатого уродца!

— Он не уродец! — Машинально огрызнулась я, забыв прикусить язык.

— Разумеется, — ядовито фыркнул Дрим. — Тебе только покажи что-нибудь экзотическое — все перья топорщатся! Я-то думал — ты в меня так влюблена, что все равно, кто там что скажет, а дело было просто в… ксенофилии! Я тебя люблю по-настоящему, а ты просто извращенка!

— Дрим! — задохнулась я от возмущения.

В этот момент подъехало такси, но муж махнул рукой, отпуская машину, и обратился к ближайшему прохожему с неприятного вида наростами и влажной, как у лягушки, кожей:

— Закурить не будет?

— Фу! Опять вся шерсть табаком пропахнет! — Возмутилась я.

— Значит уйду спать в гостиную, — отозвался он, с наслаждениям затягиваясь. — Тебе же нравятся только чистенькие экзотические игрушки!

— Прекрати! — Попросила я. — Ну хоть не при всех…

На нас уже оглядывались.

Дрим выдохнул дым через нос и направился вдоль забора, к аллее. Слава богу, хоть в сторону дома. Идти было не меньше часа, что и дало нам достаточно времени, чтобы наругаться всласть.

— Я просто люблю все красивое… — оправдывалась я, пытаясь нагнать мужа, который шел, не примериваясь под мой семенящий шаг. — А самый красивый — все равно ты!

Даже такая грубая — лесть помогала всегда. Он постепенно замедлял ход, позволяя мне уже не бежать, а лишь иногда вспархивать.

— Ты просто выбрала самую красивую из экзотических игрушек.

— Ничего себе игрушка… — я покачала головой. — Я отказалась от шанса иметь детей ради тебя.

— Не ради меня. Это просто отмазка. Ты такая эгоистка, куда тебе еще дети?

Это было больно, но я сглотнула обиду.

— Я хотела детей! Всегда хотела, но…

Дрим развернулся и сощурился, глядя на меня сквозь сизый сигаретный дым. Шерсть его уже и правда начала попахивать застарелыми окурками, но я старалась не морщиться.

— Врешь ты все! — Сказал он вроде бы зло, но с какой-то затаенной надеждой, будто хотел, чтобы я его переубедила.

— Нет…

— Легко говорить, когда ничем не рискуешь.

Тут он был прав.

Когда я вышла замуж за мужчину другого вида — мехового, а не пернатого, я навсегда отрезала для себя возможность когда-нибудь обзавестись потомством. Мир был четко и точно разделен между разновидностями существ. И главы родов никогда не дали бы разрешение размножиться с кем-то, кто принадлежит к другому виду.

Хотя времена кровавых войн были далеко позади, способствовать расширению популяции врага не был согласен никто.

Не считая этого, пришлось бы впустить чужака в святая святых — в самое священное и самое охраняемое место каждого рода. Туда, где зачинали детей для супругов, принесших клятву верности друг другу.

В Колыбель, из которой мы все вышли когда-то.

Рассказывать о том, что там происходит, всегда считалось верхом непристойности и святости одновременно. За фильм, снятый в Колыбели одним скандальным режиссером, он был изгнан из всех клубов, ассоциаций и союзов, спустя год совершенно "случайно" попал под машину, а в больнице заразился какой-то из самых суперстойких инфекций, сожравшей его в кратчайшие сроки. Поговаривали, что и зараза случайной не была.

Однако фильм уже разлетелся по сети и так легко уничтожить его было нельзя.

Конечно, мы с Дримом его посмотрели.

Там был, конечно, и обычный сюжет — актеры играли влюбленную пару, стремящуюся быть вместе, кого-то похищали, кто-то умирал и все такое. Но не это было главным.

Смотрели его ради одной-единственной вставки: темных, мутных кадров, на которых пара пернатых, решившая завести ребенка, долго спускается вниз по гранитным ступеням винтовой лестницы, закрученной вокруг скалы. Крылья использовать запрещено, да и не получится — все пространства очень узкие. Специально,говорят, чтобы ощутить себя вновь бескрылыми, спуститься на уровень наших предков.

Не знаю, как другим, а мне сразу стало интересно, как это проходит у других видов: меховых, рогатых, чешуйчатых? Их тоже заставляют проходить путь эволюции в обратную сторону?

Но об этом запрещено рассказывать, и даже после скандала с фильмом никто не дал ни единого интервью. Наверное, я понимаю — почему. Ведь на кону судьба будущих детей.

Там, внизу, куда наконец доходит желающая стать родителями пара, есть пещера, открытая со стороны моря. И при желании туда, наверное, можно залететь и своими силами. Не спускаются же работники Колыбели каждый раз длинной дорогой?

Там, в пещере, живут эти…

Животные.

Голые.

Их кожа не покрыта ни шерстью, ни перьями, ни чешуей. У них нет ни рогов, ни хвостов, ни крыльев. У них бледные розовые языки, длинные волосы на голове и слабые бледные пальцы.

Те, из кого получаемся мы.

Венец эволюции.

Единственное, чем они нас превосходят — они могут вынашивать и рожать детей. Маленьких слабых созданий, без которых мы не можем. Кому-то мы должны передавать наши знания и любовь.

У каждого вида есть своя тайная пещера, где живет много-много таких существ. Когда пара хочет завести ребенка, она приходит туда, выбирает себе двух разнополых особей и помечает их — втыкает свое перышко в их кожу. Оно сразу приживается и отныне любой зачатый ребенок — ребенок тех, чье перо носят существа-родители.

Сам процесс зачатия показывать не стали, заверив зрителей, что он мало чем отличается от того, чем мы занимаемся в своих спальнях.

А вот то, как менялась женщина, внутри которой рос будущий птенец — это было интересно. Как он толкался сквозь тонкую стенку бледного живота, как требовал странного, и носящая его грызла то палочки мела, то смешивала в миске фрукты с мясом или с аппетитом поглощала горьковатую молодую кору кустов.

Процесс появления на свет ребенка происходил без настоящих родителей.

Сказали — это слишком шокирующее зрелище.

Они вернулись позже, когда крошечное лысое существо уже лежало в колыбельке, а перышки, отданные бледным существам были воткнуты уже в его кожу. Предстояли еще сложные процедуры в медицинском центре, чтобы ребенок в самом деле стал пернатым. Сначала — снежно-белым, чтобы только став подростком, выбрать свой цвет. Однако самое главное уже состоялось — ребенок родился!

Я предлагала мужу потихоньку узнать у женатых друзей, так ли процедура проходит и у меховых, муж не хотел спрашивать. Он всегда мечтал о пушистом медвежонке, с которым играл бы и учил рычать, будто настоящие звери.

Но на беду свою влюбился в меня. А я в него.

— Я бы рискнула, — сказала я ему грустно.

Сегодняшний день всколыхнул чувства, которые я испытала после того фильма.

Грусть. Отчаяние. Безнадежность. И может быть, самую чуточку — облегчение.

— Я не верю. — Отрезал Дрим.

Мы долго еще шли в тишине. Я думала — примут ли меня обратно, разрешат ли завести семью с другим пернатым, если муж решит меня оставить, или выбрав его, я навсегда закрыла себе возможность завести детей?

Но потом сердце сжималось в черную точку, тяжелую, страшную, сквозящую одиночеством, будто ледяным ветром из щелей заброшенного дома, и становилось ясно, что я никогда не оставлю моего большого золотого медведя.

Я догнала его и прижалась к шелковому меху. Сразу стало теплее.

Он был прав — мне нравились мужчины других видов. Такие красивые, такие странные… Но моя любовь к их чуждости была лишь почвой, на которой выросло настоящее чувство к Дриму.

— Пожалуйста… — сказала я тихо. — Пожалуйста, медвежонок. Ты знаешь, что это невозможно. Перестань меня мучить.

Он обнял меня в ответ и пошел медленнее, чтобы я успевала за его шагами.

А потом поцеловал. А потом...

И уже глубоко ночью, когда влажный мех и перья топорщились на нас неаккуратными слипшимися колтунами, но томная сладость разливалась внутри, врачуя все тревоги и разногласия, он сказал так тихо, что я едва уловила сквозь накатывающий сон:

— Что, если я скажу тебе — возможно все?..

Ответить я уже не успела, соскользнув в дремоту, укутанная его золотом и теплом.

Я была бы рада забыть о разногласиях и несбыточных мечтах, но буквально через несколько дней увидела в новостях скандальные кадры: оказывается, тот самый рогатый и крылатый с его милой пушистой цыпленкой был каким-то знаменитым актером. Только я, погруженная в свои дела и равнодушная к жизни селебрити, могла не узнать его и пялиться на великолепное тело лишь по велению души… ну или чего-то более примитивного.

И самое главное — папарацци поймали их с младенцем на руках. С маленьким рогатым, похожим на папу, малышом с кожистыми крыльями!

Но как?!

Версий было множество — украденный чужой ребенок, рожденный от тайной жены, даже кукла-подделка, которая шевелила руками и ногами благодаря специальному механизму.

Сама звездная пара упорно отказывалась от комментариев.

А мне вспомнились сказанные в полудреме слова мужа, и я еле дождалась его домой, чтобы молча прокрутить эту запись и посмотреть в его медовые глаза.

Дрим отвел взгляд.

— Ты что-то знаешь об этом, да? — Спросила я.

— Знаю. — Он не стал отрицать. — Но это все не просто незаконно. Это…

Дрим тяжело прошел на кухню, достал из шкафа бутылку с темной жидкостью, пахнущей остро и пряно. В первый раз я видела, чтобы он пил черный ром — почти наркотический напиток для меховых.

Качнула головой. Не осуждая, но удивляясь.

Я иногда вдыхала дым трав, веселящий пернатых. Но только пока не вышла замуж. Это было давно, сейчас острых ощущений мне хватало даже от обычной жизни с Дримом.

— Это отвратительно, — наконец сказал он, когда глаза его потемнели, сравнявшись цветом с жидкостью в бутылке. — Наказуемо. Противоестественно. Но это единственный способ для таких, как мы, завести ребенка.

То, как он сказал это «отвратительно» продрало меня по всем перьям так, что они встали дыбом. Я как-то сразу поверила в то, что это будет реально мерзко. Захотелось закричать: «Замолчи!»

Заткнуть уши. Никогда не слышать.

Зачем мне этот ребенок? Я просто хочу любить Дрима.

Просто.

— Расскажи, — вместо этого произнесла я слишком тихо, но он ждал этой просьбы, вслушивался в тишину ради нее.

— Не так давно одни… не очень законопослушные граждане, — начал Дрим. — Случайно наткнулись на место, где было целое поселение наших предков.

— Вот этих гладких и бледных? — Преодолевая отвращение, уточнила я.

— Не таких уж бледных, — ухмыльнулся Дрим. — На воле они живут куда свободнее. Их кожа меняет цвет под солнцем, они красят волосы…

— Это точно они? Может, просто еще один вид? — Усомнилась я.

Меняли цвет и иногда форму только мы. Предки всегда были одинаковые.

— Точно, точно… Сначала ребята хотели продать их самым богатым родам — бронированным или чешуйчатым. Поднять немеряно бабла, сама понимаешь.

— Понимаю.

Тот, у кого больше детей — правит миром.

— Но потом один из них, в прошлом довольно успешный черт из генетической лабы, изобрел этот способ.

Дрим помолчал.

Я гадала, что он может предложить. Никогда не углублялась в тему появления родов и видов.

Почему у кого-то из нас рога, а у кого-то крылья? Почему кто-то никогда не спит, а кто-то умеет отращивать конечности?

Так было всегда.

В школе что-то объясняли про генетическое разделение, но мы с Ией всегда больше интересовались искусством.

Сейчас я об этом пожалела.

И, как оказалось, не зря.

Надо было учиться. Надо. Тогда бы я поняла все намного раньше.

— У нас может быть наш с тобой ребенок. Только наш. Но вынашивать и рожать его должна ты.

— Ч-что? — Я отшатнулась. — Но к-как?!

Я положила ладонь на свой утянутый живот, покрытый перьями. Как он это представляет? И куда мне втыкать мех? Или не мех?

— Тебе полностью очистят геном. Ты… — Дрим опустил глаза и залпом допил то, что оставалось в стакане. — Станешь… Такой…

— Как они?..

— Да.

— Лысой, бледной, слабой?

— Да.

— И тогда…

— Я войду в тебя. Как обычно. Но еще в тебя вживят мой мех. Тогда ты сможешь зачать ребенка. Он будет меховым. Как я. Но и твоим тоже. Нашим.

Короткие фразы падали словно камни на дно пруда. И расходящиеся от них круги эхом звучали в моей голове.

— А я? Что будет со мной потом? Когда он... Появится?

Я свела крылья, закрыв ими себя, словно уже стеснялась своего голого бледного тела.

— Не знаю.

— Я так и останусь голой? Или выращу обратно перья? Или?..

— Не знаю.

— Но как мы будем жить?!

Я вновь распахнула крылья и порыв воздуха от них смел со стола бутыль с черным ромом, швырнул ее на пол, расколотив вдребезги.

Острый тяжелый запах наполнил кухню.

Дрим даже не вздрогнул.

— А как живем сейчас? Когда стоит выйти из нашего благополучного района, и каждая шавка рассказывает грязные подробности о твоей птичьей клоаке и моих звериных яйцах, которые ты «высиживаешь»?!

Он прошипел эти слова сквозь зубы, не поднимая на меня глаз.

Забавно. Мне всю жизнь казалось, что это я больше стесняюсь нашего союза, а на самом деле Дрима наш брак унижал сильнее…

— Думаешь, ребенок поможет? — Горько спросила я.

— Я так и думал, что ты испугаешься.

Он больше ничего не добавил. Просто встал и вышел, с хрустом ступая по осколкам.

Но все было решено.

…сначала изменились глаза. Я-то не заметила, но Дрим, который пришел навестить меня сразу же, как получил сообщение, что мы добились успеха и зачатие состоялось, долго-долго смотрел на меня и сказал:

— Они голубые. Почти того же цвета, как твои перья. Очень красиво.

Раньше были желтые. Почти того же цвета, как его шерсть.

Перья выпали сразу все — на шестой неделе. Я проснулась на бирюзовом ковре абсолютно голой. Другие живущие в том доме женщины принесли мне вязаные пледы и горячий чай, укутали и попытались остаться, но я выгнала их и долго плакала, сметая мое легкомысленное великолепие в угол и собирая в мешок для мусора. Чуть-чуть приободрилась, вспомнив обещание одного из бандитов, держащих это место в тайне, что после того, как все кончится, у меня снова отрастет белый пух, и я смогу выбрать оттенок заново. В этот раз я не ошибусь! Я выберу самые красивые перья! Я даже попросила Дрима принести мне модные журналы, чтобы посмотреть, что сейчас на пике популярности.

Из них я узнала, что Ия разошлась со своим изумрудным Эскалом и все общество гадает, кого она выберет следующим любовником. Она же таинственно отвечает, что готовится к новой, совершенно неожиданной роли. Вариантов — тьма! Кто-то считает, что ее возьмут на роль Клеопатры, кто-то, что королевы Елизаветы, иные предполагают, что пик карьеры любой актрисы — марсианка Агата. Но сестра лишь улыбается и обещает рассказать в свое время.

...Дрим приходил все реже. Я понимала его. Здесь, в темном здании с крошечными комнатушками, у нас не было никакой связи с внешним миром. Голокожие женщины разговаривали о чем-то своем, но я старалась даже не учить их язык. Зачем? Моя жизнь скоро изменится, и я вернусь домой. Хотя нахваталась то там, то тут. Но темы их бесед мне были неинтересны. Уборка, готовка немудреной еды, выращивание в маленьком патио, куда падал солнечный свет, диких цветов — вот и все заботы.

Самое интересное происходило внутри меня.

Сначала я не могла смотреть на свой раздувающийся живот. Словно там поселились какие-то паразиты или я переела сухих ягод и запила их вином. Потом я почувствовала, как под кожей, исчерченной белыми линиями растяжек и пронизанной голубоватыми венами, что-то толкнулось — изнутри, как птенец из-под скорлупы яйца. В этот момент я замерла и ощутила, что стала самой счастливой из пернатых. Да, пожалуй, и меховых, и чешуйчатых — всех. Никто из них не знал, как это — растить свое будущее дитя внутри себя. Создавать самой.

Это как… рисовать картину или писать музыку, только еще радостнее, еще ярче, еще… светлее? Еще полнее.

Дрим не понимал — я не винила его. Он-то не мог ощутить этого и не сможет никогда.

Ничего, после того, как ребенок появится на свет, мы вместе будем познавать новое, вместе держать в ладонях наше пушистое чудо.

Ночами я тайком даже от самой себя поглаживала клочок меха золотого цвета, растущий у меня за ухом. Спасибо Дриму, спасибо его сомнительным знакомствам и спасибо тому вечеру, когда я так испугалась потерять своего мужа, что пошла на эту авантюру.

Никогда не решилась бы сама.

...в ту ночь я плакала. Я часто плакала в последнее время.

Дрим не приходил уже месяц. Я так и не привыкла к виду своей голой ощипанной кожи и мне казалось, что теперь так будет всегда.

Внутри моего огромного живота ворочался будущий золотой медвежонок и иногда, когда я дремала, утомленная рыданиями, мне в полубреду начинало казаться, что его просто подселили тайком, чтобы он сожрал меня изнутри, как некоторые пауки жрут гусениц, в которых откладывают яйца. Нет и не было никакой любви между бирюзовой птицей и золотым медведем, были только галлюцинации и бред после наркотиков, которыми напичкали одну из голокожих женщин, найденных в затерянной долине. И эта голокожая женщина — я.

Но когда я просыпалась и пила чистую свежую воду, спрашивая у той, что приносила ее мне, правда ли это, она смеялась и качала головой.

«В тебе нет свободы, которая была у нас, ты не знаешь, что значит ее потерять» — так я понимала ее ответ, сложенный из слов ее и нашего языка.

Может быть, она говорила что-то другое. Они плохо знали нашу речь, а я не хотела учить их.

В ту ночь я плакала, да. Рыдания становились все сильнее, я словно пыталась вывернуться наизнанку, выпрыгнуть из самой себя, вырваться из слабого раздутого тела яркой птицей и взмыть в вышину, свободная, как и раньше. И тело мое пыталось отторгнуть меня, выплюнуть из себя, раз уж мы так не сходимся характерами и не можем быть вместе.

Но когда боль сосредоточилась в пояснице и спустилась еще ниже, я начала подозревать, что выталкивает тело вовсе не меня. На мои крики сбежались другие женщины, засуетились, усадили, уложили, подняли, поддержали, обтерли влажной губкой, напоили, снова уложили, помогли правильно дышать, выстлали чистым полотном мою постель, и в тот момент, когда я уже было обрадовалась, что умираю от этой невыносимой боли, раздирающей мое тело, я услышала недовольный писк, от которого мое сердце остановилось.

И вдруг наполнилось почти такой же любовью, какую я испытала однажды к отцу этого малыша. Только сильнее. В миллион раз сильнее.

...уже на следующий день маленький голокожий младенец покрылся легким золотистым пушком, а через неделю я зарывалась лицом в пахнущий молоком шелковый мех и смеялась от счастья.

— Спасибо! — Все, что я успела сказать Дриму, когда увидела его на пороге своей комнаты. Хотела добавить, как я рада, что мы ввязались в эту авантюру, что оно всегда стоило того, что все остальные просто не понимают, от чего отказываются, ни одни крылья не заменят этого чувства…

Но не успела.

Дрим склонился ко мне, забрал малыша из рук, развернулся и… вышел из комнаты. Не оборачиваясь. Не взглянув на меня. Не слыша моих криков.

Мне было невыносимо больно еще двигаться, но я бежала за ним, потом шла, потом ползла, а потом лежала и колотила в железную дверь, ведущую из дома наружу, запертую — как обычно.

Кричала и звала, пока не охрипла.

Одна из голокожих женщин… таких же, как и я теперь, принесла мне чашку с водой. Ледяной водой, которая пролилась сладостью и горечью одновременно, опаляя холодом сорванное горло. Помогла мне вернуться в опустевшую комнату, где больше не было моего счастья. И не было меня.

Я потянулась к мешку, где лежали мои бирюзовые перья, но едва дотронулась до него — они рассыпались в прах.

— Посмотри! — Попросила я ее в отчаянии. — Посмотри, у меня не растут новые?

Она покачала головой и только провела пальцами за моим ухом — и в ладони остался клочок золотой шерсти.

— Я теперь такая, как вы? — Спросила я саму себя. И женщина не стала отвечать. Но я требовательно посмотрела на нее: — Кто я теперь? Если не пернатая? Кто?!

— Ты стала человеком, — сказала она на нашем языке.

— Это больно, — ответила я на их.

Теперь я знала, как звучит слово «боль».

— Людям всегда больно, — отозвалась она, забирая у меня чашку и оставляя одну.

Через месяц в наш дом привели девочку, покрытую лиловыми чешуйками. Острый гребень шел от середины ее лба через весь череп, спускался по позвоночнику и заканчивался подвижным хвостом. Очень красивую девочку.

Будет больно, когда он начнет отваливаться, подумала я, относя в ее комнату одеяло. Она даже не посмотрела на меня, воркуя с пернатым иссиня-черного окраса. Я бы назвала его настоящим красавчиком там, в прошлой своей жизни.

В этой у меня больше не было слов и сравнений, чтобы понять, какой он. Пусть сначала вернется к ней. Пусть вернется.

На столике у ее кровати, среди бесполезной здесь косметики и пилочек для полировки чешуек, я заметила яркий журнал и невольно задержалась на нем взглядом.

На обложке были Ия и Дрим. Они удивительно подходили друг другу. Были самой красивой парой, что я видела в своей жизни. Перья королевского синего цвета и золотая шерсть. И на руках у моей сестры возился маленький пушистый малыш.

«По-настоящему общий ребенок» — так называлась статья.

Забыв спросить разрешения, дрожащими пальцами я открыла нужную страницу.

«Его родила моя сестра-близнец, а значит часть меня тоже живет в нем, — так сказала нам прима Первого Театра, буквально излучая бесконечную любовь, окутывающую ее мужа и сына. — Сестра была немного глуповатой, и мы надеемся, что малышу передастся лишь ум его отца», — засмеялась она.

Правительство обсуждает новый способ размножения для существ разных видов, и мы со дня на день ждем официального разрешения использовать его для межвидовых браков. Ведь это будет еще одним шагом к объединению нашего общества, каким когда-то было заключение союзов между различными кланами внутри одного вида.

Возможно, мы скоро увидим великолепную Ию в новой постановке бессмертной классики — где она будет играть Джульетту-в-перьях, влюбленную в Ромео-в-чешуе».

— Смотри, она читает журнал, как будто понимает, что там написано! — Засмеялась чешуйчатая девушка. — Милый, ты ведь будешь навещать меня каждый день?

— Конечно, буду, — и чернокрылый встопорщил перья, красуясь перед ней. — Конечно. Не оставлю же я тебя тут одну с этими… существами.

Я посмотрела на свои голые руки, на которых больше не росли бирюзовые перья — и уже не вырастут.

Я человек.

Так странно, что они никогда не произносят этого слова.

Плацкарт до Вавилона

Максим просунул распечатанное письмо в узкую щель под пуленепробиваемым стеклом кассы, подождал немного и получил красивый глянцевый билет. Поезд уже ждал на первой платформе, пришлось поторопиться.

Он давно не бывал на вокзалах, последние годы чаще всего летал, но сейчас такого варианта не было.

Знакомо, из детства, пахло мазутом и углем, память дергалась, пытаясь подсунуть что-нибудь приятно-ностальгическое. Длинный алый поезд тянулся и тянулся, Максим шел вдоль него, разыскивая свой вагон. Нумерация была какой-то нелогичной, сначала шел шестой, потом восемнадцатый, потом первый — как во сне. Сделанные по трафарету надписи «Москва-Вавилон» перекрывали какие-то старые, но прочитать их никак не удавалось.

Кончились вагоны первого класса, пошли СВ, потом Максим облизнулся на вагон-ресторан, и наконец увидел свой четвертый. Плацкартный. Поцокал языком — все-таки сэкономили на нем, чертовы бюрократы. Хотел уже вернуться и обменять билет, но до отправления оставалось слишком мало времени. Да и дернуло вдруг вспомнить молодость, догнать утекшую уже воду и залезть в нее еще раз.

Ожидал, что вагон ударит в нос запахом прелого белья и застарелыми носками, но пахло только краской. Наверное, пытались обновить перед тем, как запускать на главный нынешний маршрут и красили вообще все, включая хромированные поручни. Серая краска застыла на них шершавыми потеками, чуть резиновыми на ощупь.

У Максима уже был попутчик. Белобрысый, с квадратной какой-то мордой мужик оживился, заметив его и тут же вытащил из спортивной сумки бутылку дешевого крепленого вина. Пить не хотелось, но раз уж устроил себе ночь ностальгии — придется.

Поезд скрежетнул колесами, дернулся, и за окном поплыло назад здание вокзала. Проводница предложила чай, по проходу забегали дети, прошла продавщица с тележкой шоколадок и сэндвичей, чпокнула пробка, вывинчиваясь из бутылки.

— Наша страна, брат, самая лучшая! — После второй собутыльнику захотелось душевного тепла в виде разговоров о политике. — Мы весь мир спасаем! И заметь — не в первый раз!

— А вы кем едете? — Вежливо поинтересовался Максим в надежде, что квадратный переключится на профессиональные байки, пока весь остальной вагон не присоединился к патриотическому спичу.

— Инженер я! — Гордо ответил тот. — Инженер-практик! Там, знаешь, брат, прямо на месте надо все считать, такого раньше никогда не строили!

— Ну почему же никогда, — не удержался от усмешки Макс. — Потому и назвали Вавилонской башней, в честь той, первой.

— Да, я слышал, но то же легенды! Собрались какие-то народы, таскали камни! Небось и трех этажей не возвели, как переругались. А у нас-то уже сколько!

— Сколько? — Заинтересовался Максим. Он следил за новостями краем уха, тем более, что технические детали там обсуждались редко и вскользь.

Видимо, квадратный, так и не назвавший своего имени, тоже не знал, потому что чуть смутился, но тут же выправился:

— Небось когда доедем, сразу и узнаем. Все ж ежеминутно меняется!

— Да, конечно.

Крепленое было неплохим.

— Тесть говорит только — воруют. Даже на таком проекте, ради которого вся страна голодает, а все равно воруют!

— "Разбудите меня через сотню лет и спросите, что происходит в России…" — пробормотал Максим, закусывая квелым от жары бутербродом с сыром. Он как-то не подумал взять с собой еду, отвык. Пришлось покупать с тележки.

— Что? — Не понял мужик.

— Ничего, ничего, — он и забыл, насколько реальный мир далек от его интернетных войн, где все жонглируют цитатами, лживыми и настоящими, и понимают с полуслова мемы.

— Зато доберемся до небесной тверди! Может дадут потрогать небо-то!

За первой бутылкой появилась вторая, но вопреки опасениям Максима, на всю ночь это не затянулось. В одиннадцать выключили свет, и его попутчик, заткнув и бутылку, и фонтан, завалился на свою полку и моментально захрапел. Как и добрая половина вагона. Эту особенность плацкартов, как и торчащие по всему вагону с верхних полок заскорузлые пятки, психика милосердно стерла из памяти.

Он залез на свою верхнюю полку, где уже было постелено белье — кажется, раньше такого сервиса не было? Но раньше, вроде, и полки были пошире? Это в новых вагонах с кондиционерами стали экономить пространство, или он сам в юности был поуже в ширину?

Одеяло было жутко вонючим, как будто кто-то в него наблевал спьяну. Пришлось стащить соседское, колючее и прикрыть хотя бы ноги. Он помнил, что стук колес должен усыплять, но поезд летел в темноте почти бесшумно, и только моргали в лицо белые огни, проносясь за окном. Раз или два за ночь поезд останавливался на каких-то промежуточных станциях. Максим просыпался, не открывая глаз, шел в туалет, радуясь, что теперь их не закрывают на стоянках, снова ворочался, пытаясь уснуть, но так и приехал в утренний Вавилон в бессонной тяжелой мути.

Сначала ему показалось, что темно потому, что еще слишком рано. Но, судя по времени, давно рассвело. Просто в воздухе Вавилона висела мелкая черная пыль, превращавшая мир в сумрачную пещеру. Тяжелые темные тучи спускались низко-низко, казалось, их можно задеть головой. Но это от того, наверное, что доминанта пейзажа — бетонная башня, с основанием диаметром в несколько кварталов, постепенно сужающаяся кверху, уходила высоко за облачный покров. Если сощуриться, можно было увидеть, как ползут по внешней спирали вокруг нее вереницы грузовиков, ныряя и выныривая из серой мглы.

Самолеты сюда не летали: боялись, что один сбой в системе навигации, еще не отлаженной после внезапного появления небесного купола и изменения формы Земли, — и этот величайший проект человечества рискует погибнуть. Так-то новые условия самолетам не мешали. Разве что со спутниками была какая-то беда.

Максим не помнил, какая. Не интересовался. Вот то, что звезды на небесной тверди стали вполне доступными некрупными шарами искрящегося света — это было интересно. Несколько штук ученые уже выковыряли из их гнезд и перенесли в лаборатории для изучения. На их месте на следующий же вечер проклюнулись новые.

Огни бестеневых красноватых фонарей, россыпью раскиданных по городу, мерцали тревожно и тускло. Ни такси, ни общественного транспорта в городе не было, ему велели звонить со станции, но Максим решил пройтись пешком, поглазеть. Хотя уже было понятно, что особо не на что.

Мимо проехал автобус с рабочими ночной смены. Свет в нем был выключен и за пыльными окнами видно было, что усталые чумазые мигранты из средней Азии, которых свезли на стройку тысячелетия, спали там вповалку, похожие на несвежих мертвецов. Следом проехал второй такой же. И третий. Интересно, почему бы не устроить промежуточный лагерь там, наверху? Неужели их так и возят туда-сюда?

В администрации он только назвал свое имя, и его сразу проводили в безликий кабинет, в котором за дешевым письменным столом сидел такой же безликий человек, жестом пригласивший Максима садиться. Пластиковый стул неприятно царапнул ножками по ламинату.

— Знаете, почему вы тут? — Без предисловий начал человек.

— Потому что у меня есть навык работы с людьми? Переговоров? Подготовки документации? — Перебрал Максим те варианты, которые сумел выдумать за время прошедшее с получения письма из администрации президента, которое немало его удивило.

— Потому что вы самый высокооплачиваемый адвокат по результатам прошлого года.

— Это значит, что я... Что? — Затруднился Максим.

— Языком болтать умеете. Нам сейчас остро необходим именно такой человек. Проект близится к финалу, впереди момент истины.

— Не хотите ли вы сказать, что когда Башня будет достроена, на переговоры с… — Максим сглотнул. Он так и не научился оперировать этими понятиями свободно. Еще вчера это все было замшелой мифологией, а сегодня — практичная реальность. — …отправлюсь я?

— Нет, конечно, — человек произнес это абсолютно равнодушно, хотя в голосе послышался отголосок презрения. — Когда мы достроим Башню, туда пошлем кого положено: попов и девственниц. Для вас есть другая задача.

Грузовая клеть спускалась медленно, погромыхивая и пугая скрипом в сочленениях. Последний раз Максим с такой опаской катался на колесе обозрения семидесятых годов в своем родном сибирском городе. И лифты в старых домах были такие же монстры — с ручными дверями и лязгом механизмов.

В той же шахте по соседству ползла вниз другая клеть — дневная смена заступала на работу. Та же самая спецуниформа, что на спящих мигрантах в автобусе, те же глубоко нерусские лица, заранее усталые от тяжелой работы. Так вот почему нет промежуточного лагеря на Башне. Рабочих возят вовсе не туда.

Под Башней ее темным отражением стремилась вниз шахта — сначала широкая, потом все уже и уже, и в самом низу, там где еще работают бригады, укрепляющие стенки, оставалось место только для железной лестницы и крошечной комнаты, перед дверью которой остановились сейчас Максим с безликим функционером.

— Если бог, накрывший нас вновь куполом небесной тверди, живет там, за ним, то где живет его противоположность? — Он словно загадал Максиму детскую загадку. Но это был риторический вопрос.

— Вы верите в это? — Спросил потрясенный Максим. — В то, что глубоко под землей есть какой-то ад, а в нем хромоногий дьявол?

— Вы же верите, что когда мы достроим Башню до самой небесной тверди, мы сможем поговорить с Богом и попросить избавить мир от наказания?

— Не то чтобы… — пробормотал Максим.

— Вы ведь знакомы со знамением?

— Знаю только то, что рассказали всем, — пожал он плечами. — Раньше земля была плоской, а небо твердым, потому что человечество было подобно глупому ребенку, но потом нам открыли Вселенную и взяли на испытательный срок. Мы его не прошли, и нас снова вернули в детский манеж. Не понимаю только, что с Австралией. Куда дели Австралию на плоской Земле?

— Если люди додумались как из глобуса сделать плоскую карту, думаете, создателю мира сложно проделать то же самое с реальной круглой Землей?

— Наверное, нет. Не задумывался об этом.

— Зря, Максим Сергеевич. Думать вам предстоит о многом. Суть в том, что из полного текста знамения отчетливо понятно, что он… — безликий показал глазами вверх. — …не передумает. Еще один шанс нам никто не даст.

— Зачем тогда Башня?

— Для отвода глаз. Для того, чтобы дать народу надежду и отвести внимание от реальных переговоров. Погодите. Подпишите-ка.

Он выудил откуда-то из-за спины, как фокусник, тонкую синюю папку, открыл. Максим быстро пробежал глазами — соглашение о неразглашении. Читать полностью было бессмысленно даже ему. Ясно, что его сюда бы не привели, если бы были другие варианты. Он взял ручку с тонким пером — единственный яркий штрих в образе безликого чиновника, и подмахнул в пяти местах.

— Выходит, не воруют столько, сколько народ думает, а? — Усмехнулся Максим. — Иначе как построить такую дуру, а под шумок выкопать вот это?

Он правда тут же осекся, сообразив, что и кому ляпнул. Воздуха, что ли, здесь на глубине мозгу не хватает? Да вроде вентиляция хорошая. Что-то давит. Толща земли? Само присутствие, прости господи, ада?

Но чиновник не разозлился. Только сухо уронил:

— Да, тут нам традиционные коррупционные схемы пошли на пользу.

Максим сделал шаг к двери. Тяжесть в груди стала сильнее.

— Он там?

— Да.

— Вы его видели? — Стало любопытно.

— Только на мониторах. Никто пока не заходил.

— Почему я? У вас получше специалистов не нашлось?

Заходить не хотелось. Он как-то подспудно считал, что его позвали для работы с документами. Немного с гордостью надеялся, что для консультаций.

Быть же первым переговорщиком от человечества с… этим… ему не льстило.

Чиновник посмотрел Максиму в глаза, не мигая:

— Лучшие специалисты взращиваются среди народа.

Стало зябко и почему-то вспомнилось, что в армию его не взяли под каким-то совершенно надуманным предлогом вроде плоскостопия. Не могли же они еще тогда «взращивать»? После армии Максим в юридический бы уже не пошел. Да не, ерунда параноидальная.

— Ваша задача — перевести общение с этим господином на деловые рельсы. Мол, с высшим мы уже разошлись во взглядах, теперь хотели бы с вами многое обсудить. Здесь… — в руки Максиму упала толстая стопка листов. — Наши пожелания по преференциям для страны, запросы технологий и изменения некоторых природных особенностей, там подробно. От вас требуется узнать, что он за это хочет. Мы можем предложить многое: невинные души, девственницы, христианские младенцы — что надо, то и дадим.

Максим усилием воли сохранил покер-фейс.

«Адвокат дьявола».

Комнатка для свиданий с высшей сущностью уже выглядела облезлой. Фанерные стены, покрашенные вездесущей бюрократической зеленой краской — и царапины на них. И так во всем. Могли бы черного мрамора привезти для пафоса, что ли. Ну или хотя бы заменить пластиковые стулья на что-нибудь посолиднее.

Когда Максим вошел, его собеседник уже ждал. Сидел, развалившись на этом самом стуле с таким видом, будто это самое удобное в его жизни кресло, как умеют только кошки, пожалуй. Первыми в глаза бросились мощные серые крылья за спиной. Изломанные, с вывернутыми суставами, торчащими обломками костей и красными мышцами в незаживающих разрывах. На них было больно смотреть, но они неумолимо притягивали взгляд. Максим сглотнул горькую слюну, отозвавшуюся на приступ физиологической эмпатии. Как на чужие язвы смотреть.

Тот курил настоящие сигареты, не вейп, Максим даже закашлялся, случайно вдохнув сизый дымок, так с непривычки продрало горло. Стряхивал пепел прямо на тусклый линолеум, тушил, судя по черному пятну, прямо об стену.

Глаза были красные, воспаленные, то ли от дыма, то ли от бессонницы — только она дает такой стойкий эффект красных прожилок.

Он очень красив. Тонкий прямой нос, идеальной формы губы, черты лица настолько гармоничные, что у людей не встретишь.

А еще он слегка светился.

Стоять и рассматривать его было неприлично, но Максим ничего не мог с собой поделать. Надо думать, этот… это… эта сущность, его состояние понимала. Ухмылялся уголком рта, выпускал струю дыма в воздух.

— Я думал… — Максим попытался сосредоточиться. Что он думал? Что увидит тут рогатого краснокожего демона типа Хеллбоя?

— Ну я же не дьявол, — сощурился тот.

— А кто?

— Падший, но ангел. Да ты садись! — падший, но ангел указал Максиму на второй пластиковый стул по другую сторону стола.

— Хромой?

— Встать показать?

— Да нет, сидите, — испугался Максим.

Он неловко разложил папку, листы с требованиями, выложил зачем-то рядом телефон, хотя тот не брал здесь, под землей. Кстати, он надеялся, что про сотовую связь в документах не забыли. Сломаются спутники — надо будет чем-то заменить.

Максим никогда не отличался скромностью и стеснением, но и таких клиентов у него еще не было.

— Говорят, юристов изобрел сам дьявол, — решил он разбить лед беседы.

— Чего только не говорят… — отозвался падший, закуривая следующую сигарету.

Максим рассмеялся и поймал взглядом вздернутую бровь собеседника.

Расслабился, положил ладони на стол, глядя только на них, сделал несколько вдохов и выдохов. От того, что он будет психовать, работу он свою лучше не сделает.

Поехали. Завоевать доверие.

— Если честно, я адвокат по разводам, а разговор у нас тут сейчас будет про бизнес, поэтому я и подумал — вдруг вы умеете мановением руки менять специализацию юристов?

— Занятно, — лениво протянул собеседник. Максим никак не мог найти для него внутреннее определение. Ангел, Падший, Дьявол, как еще? Не в семинарии, чай, учился. — Может быть, в этом и есть какой-то смысл.

— Да? Какой?

— Ну, мы с ней же… — длинные пальцы с сигаретой изобразили в воздухе причудливую фигуру. Или иероглиф.

— С ней? — Удивился Максим.

Они посмотрели друг на друга сквозь дымные извивы.

— Так ты не знаешь? — Полуутвердительно сказал падший.

— Не знаю — что?

Воспаленные глаза метнулись вверх.

— Она… Ну... Она.

— Бог — женщина?! — Максим откинулся на стуле, ошарашенно глядя на откровенно веселящегося падшего.

— Уууу… Остальные ваши тоже не знают?

— Не в курсе, — пробормотал Максим. Он растерялся. Пойти сказать? А может, они знают и потому его послали? — Не поделитесь сигареткой?

Падший усмехнулся и метнул в него пачку. Максим едва успел достать сигарету, как кончик задымился.

— Прикурите от адского пламени.

Даже как-то вздрогнул.

— А вы, значит, с ней были… — он затруднился с определением. — Парой?

— Да. Нешуточный был скандал при разводе, надо сказать. Жаль, тебя еще не было.

Почему-то у них сложилась странная манера — Максим звал его на вы, тот его на ты. Но при разнице в размерах фигур это звучало логично. И вообще хорошо пошел разговор. Надо только перестать постоянно сглатывать, глядя на изломанные крылья.

— Вообще-то тут еще более неловкий момент. Я самый высокооплачиваемый адвокат, потому что беру дорого и авансом. Потому что работу свою заканчиваю редко — разводящиеся у меня слишком часто мирятся. С обычным процентом - от захваченного имущества - я бы до сих пор доширак жрал.

— Тебе не адвокатом надо быть, а медиатором. Или психотерапевтом, — дал карьерный совет дьявол.

— К психотерапевту не идут те, кто не хочет мириться.

— А ты их, значит, миришь против воли? — Сощурился падший.

— Мы тут вообще-то обсуждаем судьбу Земли, а не мою практику, — вовремя напомнил Максим.

— Что ее обсуждать, вы попали, — хмыкнул тот. — Ну, может, через десять-двадцать тысяч лет она и даст еще попытку. Слишком добрая. Но ты не доживешь.

— Вот, — Максим кончиками пальцев подтолкнул стопку бумаги к падшему. — Ознакомьтесь, подумайте. Мы обсудим это в следующий раз.

Падший потянулся к верхнему листу, неловко двинув крылом и привычным спазмом скривился, когда сломанная кость уткнулась в раздраженную плоть. Максим снова усилием воли отвел глаза.

— Да-а-а-а… — тот выдохнул огромный клуб темного дыма, лениво листая список условий. — Боюсь, она совершенно права насчет вас. Даже и двадцати тысяч мало.

— Вы же... Противоположность ее? — Удивился Максим.

Насмешливый взгляд сощуренных глаз прошелся по нему огненным бичом.

— Хочу напомнить тебе, что даже в вашей мифологии я грешников в аду — пытаю. Но знаешь, что… Давай-ка я тебя найму.

— Кем? — Оторопел Максим.

— Адвокатом по разводам, кем еще. Мы с ней имущество, знаешь, не делили. Не принято тогда было. Но если вы хотите даже одну десятую вашего списка, — он постучал ногтем по бумаге. — Вам нужно, чтобы Земля полностью отошла в мою собственность, и Она не могла ни видеть, что здесь происходит, ни влиять на это.

Сразу за дверью Максиму мгновенно полегчало. Давящее ощущение от падшего, дым в воздухе, постоянно притягивающие взгляд крылья — все вместе делало пребывание там почти невыносимым.

Дежурящий возле двери человек в военной форме, но с таким же невыразительным лицом, как у чиновника, проводил до клети. В административном корпусе дали ключ от номера и талоны на еду в служебной столовой. Борщ там был вкусный, яркий и наваристый, а вот котлеты с серыми макаронами остро напомнили одно-единственное лето в детском лагере.

Везде, куда бы Максим ни пошел, серые, невзрачные люди провожали его рыбьими глазами.

Хотел выйти прогуляться, но темная пыль все так же висела в воздухе, а солнце постапокалиптически тускло светило сквозь нее больным охряным светом. Пришлось вернуться и пойти заселяться в свой номер в гостинице. Одиночный — чтобы он не забывал об этом, вместо кровати была узкая солдатская койка, застеленная бежевым покрывалом. Максим упал на нее, закинул ноги на спинку и принялся размышлять.

А ведь падшего называли Отцом Лжи. Кто мешает ему сейчас обманывать и Максима, и всех остальных? Что это за аргумент — чтобы она не видела, что происходит на Земле? Не для того ли, чтобы превратить наш мир в филиал ада? И никто уже не спасет.

Хотя мы и сами отлично справляемся. Небесная твердь, хоть и выглядит почти как прежнее бескрайнее небо, а все равно давит на шею, гнет, накрывает крышечкой. Что толку будет от новых технологий и бесконечных ресурсов, если за пределы атмосферы уже не выйти никогда? Потерять даже слабую надежду на развитие.

— Ну что, решил, что строчка «помирил бога и дьявола» хорошо будет смотреться в твоем резюме адвоката по разводам? — Встретил его насмешкой падший. Он нисколько не изменился, словно так и просидел всю ночь на этом стуле, упершись краем спинки в стену. Но кто-то выбросил окурки и подмел пол, так что, видимо, он все-таки уходил куда-то в свои адские владения.

— То есть я правильно понял, что ваша цель — не получить в личное владение Землю и предоставить нам запрошенный список преференций, а наладить отношения с бывшей... женой, — тут Максим сбился с тона, вновь попытавшись поместить в голову мысль о супружеских отношениях высших существ. Мысль снова не поместилась. — Могу я узнать, что в этом случае будет с нами? Купол снова уберут?

— Нет, — из глаз падшего будто плеснуло кипящей лавой. — Я совершенно согласен с ее решением. Более того — буду отговаривать простить вас, если она снова задумается об подобной ерунде.

— Вы так мотивируете меня заняться вашим делом?

— Открываю тебе глаза. Всю историю этим занимаюсь, помнишь Древо Познания? И да, строчка в резюме будет отличная. А чтобы у тебя не было проблем из-за провала переговоров, я подкину вашим что-нибудь приятное. Мобильную связь, которая проникает сквозь толщу земли и не требует спутников — пойдет?

Падший усмехнулся и щелкнул пальцами. Прикурил от зажегшегося огонька.

— Ладно. Я понял, — Максим сел на стул, достал свой ежедневник, сделал несколько пометок. Бездумно перевернул несколько листов списка требований. Успел ухватить взглядом «мгновенное клонирование физически развитых особей с пониженным уровнем психики», вздрогнул и решил дальше не вникать. Поймал насмешливый взгляд дьявола. Да, для юриста он был слишком эмоциональным. — Как с… ней… связаться? Я ведь правильно понимаю, что достроенная Вавилонская башня нам ничем не поможет?

Падший вынул из кармана и положил на середину стола простую кнопочную «Нокию».

— Серьезно? — Максим уже не пытался держать лицо. Все равно этот все замечает.

Падший дернул плечом и глубоко затянулся, щурясь от дыма.

Номер в записной книжке был один. Без имени.

— Слушаю! — Прозвенел в трубке самый теплый, самый светлый, самый чистый женский голос, что Максим слышал в жизни. Захотелось улыбнуться и зажмуриться, как от солнечного зайчика. И чихнуть, как будто пыльца одуванчика попала в нос.

— Здравствуйте, госпожа… — и Максим снова затруднился с обращением.

Падший ангел беззвучно ржал, закинув ноги на стол.

На этот раз у выхода из шахты его встречал тот, первый чиновник.

— Ну что там? Рассказывайте.

— Как положено, — отчитался Максим. — Обсуждение каждого пункта в подробностях, поиск компромиссов, торговля.

Про себя подумал, что в следующий раз спросит падшего, нельзя ли что-то сделать с камерами в комнате. Странно будет смотреться переговорщик, все время висящий на телефоне. Но тот, видимо, и сам был не дурак, потому что чиновник вздохнул:

— Как только вы туда входите, камеры темнеют, в микрофонах белый шум. Мы поняли его намек, но теперь на вас, Максим Сергеевич, ответственности еще больше.

— Я осознаю, — кивнул Максим. — Самое важное уже прошли, он согласен на условия, цены обсудим чуть позже.

Он врал напропалую и только надеялся, что тут нет дистанционного детектора лжи. Хотя после встречи с дьяволом немудрено покрыться потом с головы до ног и менять температуру тела в ритме дискотеки.

— Смотрите! — Строго погрозил ему пальцем чиновник, но тут же хитро улыбнулся: — Если что — Родина вас не забудет!

Максим непроизвольно скривился, но тут же убрал любое выражение с лица.

Он не знал, сколько дней у него еще осталось. Вокруг Башни сооружали деревянные помосты, в гостиницу заселялись тучные мужчины с бородами, видимо, священники, и совсем странные люди с безумными глазами. Максим даже примерно не представлял, какую роль они могли бы выполнять в этом всепланетном перфомансе. У него была своя.

Каждое утро он спускался в железной клети на глубину, входил в маленькую комнатку, кивал падшему, открывал ежедневник со своими пометками и брал маленькую «Нокию» с бесконечным зарядом.

— Да, здравствуйте, снова я…

— По поводу того разговора…

— Как мы в прошлый раз уже обсуждали…

И звенящий нежный голос в трубке, который хочется слушать и слушать, словно обещанную когда-то в детстве сказку на ночь.

— Так значит, он хочет поделить имущество?

— Это его моральное право по тем законам, что вы установили.

— Здесь все создала я! Я!

— Но он выполнял для вас серьезную работу, поддерживал ваши решения и брал на себя самые сложные для вас функции наказания.

— Он просто тешил свою садистскую сущность!

— Тем не менее, грешники должны были быть наказаны, а вас это слишком утомляет.

— Я не могу устать!

— Не усталостью, а тяжестью злых решений. Ведь по сути, в основе своей, заложенной вами же, брак — это поддержка. То, что тяжело одному из супругов — легко другому…

Если бы не голос и не шершавый дым крепких сигарет падшего, дерущий горло, можно было бы легко вообразить себя в своем кабинете во время обычных переговоров по разводным вопросам. Треть времени обсуждаем список имущества, а потом начинаем разбирать взаимные претензии. Другие адвокаты обрывают клиентов и переводят разговор обратно в деловую плоскость, но у Максима свои методы.

Каждый вечер он вываливался из комнаты, с облегчением ощущая, как становится легче и легче бетонная плита на груди с каждым шагом по коридору к подъемнику. Делал пометки в ежедневнике, не поднимая глаз ни на конвой, ни на соседей по ползущей вверх клети. Шел в столовую, где только и отрывался от записей, но все равно продолжал размышлять, застывая с поднятой ложкой.

В первый раз он всерьез занимался разводом с целью примирить бывших супругов. Но надо было помнить, что раньше это срабатывало только на фоне попыток по-настоящему оттяпать кусок побольше для своего клиента. В ином случае переговоры бы прекратились.

Он уже шел к административному корпусу, мечтая о горячем густом борще в столовой, когда его снова вызвали «на ковер» в уже знакомую невзрачную комнату. Разговор начался без «садитесь», «ну как там?» и прочих прелюдий.

— Послезавтра мы заканчиваем Башню. Трансляция будет идти по всему миру.

— А спутники? — Почему-то спросил Максим. — Они же остались снаружи купола.

— Однажды они выйдут из строя, но пока работают. И мы запрашивали другой способ ретрансляции, вы разве не обсуждали это с… — рыбьи глаза уставились на Максима. — …ним?

Максима бросило в холодный пот. Возможно, стоило как-то продумать запасную легенду, но голова и так работала на 1000%, дополнительные схемы уже не помещались.

— Это было где-то в начале, должно быть, быстро со всем согласились… — пробормотал он, стараясь держать лицо и не слишком потеть. — Мы обсуждаем только спорные.

— Это какие? — Заинтересовался чиновник.

— Э-э-э-э… — Максиму следовало бы, конечно, хоть пролистать этот талмуд с предложениями. Но чиновник вдруг отмахнулся:

— Неважно. У нас осталось два дня. Поторопитесь.

— Вы предлагаете мне поторопить дьявола? — Изумился Максим, уже не скрывая эмоций.

— Мне показалось, что вы достаточно смелый человек. Вы и есть смелый, — с непонятным намеком продолжил чиновник. — Или просто глупый, раз спорите со мной.

Максим похолодел еще раз, вдруг поняв, что действительно забрался выше, чем думал. И теперь дорога у него есть только в одну сторону.

Заснуть так и не удалось. Подушка была слишком теплой, в окно светил холодным ртутным светом прожектор с вышки над шахтой, постоянно чудилось, что зудит комар. Хотя понятно было, что зудит его страх. Он не успевал, не справлялся. В любой момент его могли забрать оттуда, отправить другого переговорщика — тогда все пойдет по их плану. Или не пойдет, если падший откажется разговаривать. Но Максиму будет уже все равно.

Накрывший мир купол как будто мешал дышать, под ним концентрировались пары страха, угроз, безнадежности.

Словно открытая атмосфера раньше давала надежду на то, что в крайнем случае можно сбежать с этой планеты. Как синее свободное небо над концлагерем.

Утром легче не стало, к усталости от бессонницы добавилась нервная дрожь от слишком крепкого кофе. Падший молча поделился сигаретой и снова подтолкнул «Нокию».

Но расслабиться не получалось, сконцентрироваться тоже. Максим просто следовал по пунктам из записной книжки, старательно убеждая собеседницу, что раз Земля так безнадежна, то лучшим выбором будет отдать ее тому, кто накажет грешников по полной программе. Та ожидаемо жалела убогих и надеялась на исправление — ведь любой ад не вечен.

Максим нервно дергался и возражал заготовками, но так рассеянно, что в трубке наконец фыркнули:

— Максим, ты ведь не помогаешь.

— Кому? — Промямлил Максим, пытаясь собраться.

— Вот и мне интересно — кому? Кому ты хочешь помочь, Максим? Я не вижу твое сердце, когда ты рядом с ним. Зачем-то вам двоим хочется убедить меня, что от Земли мне только проблемы и беды, и никому не будет хуже, если я откажусь от нее. И мне это не нравится. Значит ли это, что я что-то могла не учесть? Как это возможно? Может быть, стоит посмотреть попристальнее? Поговорить с вашими смешными людьми, что строят башню? Дать еще шанс и понаблюдать за тем, как вы справитесь с ним? Убрать небесную твердь?

— Это… возможно?.. — У Максима вспотели ладони.

— Если ему нужна Земля, то и мне нужна!

Максима что-то словно толкнуло в спину. Вот оно. Тот момент, который он всегда видел на своих бракоразводных процессах. Точка, в которой все зависело от него.

Стоит только добавить в голос холода, а в слова упрямства — и брак разлетится на куски, обе стороны будут ненавидеть друг друга всю оставшуюся жизнь.

Но стоит заколебаться, допустить каплю личного сомнения — и они захотят обсудить вопрос лично, друг с другом. Те, кто не хотел друг друга видеть так сильно, что наняли для переговоров его.

Обычно после этого развод отменялся. Потому Максим и стал брать гонорар авансом.

— Максим, ты же хороший мальчик. В тебе есть добро и есть зло, ты способен на свободный выбор, но и можешь подчиниться своим прихотям. Я сотворила тебя, я знаю. Загляни в себя и скажи мне правду.

«Какую правду?! — Взвыл внутри себя Максим. — Что если я сейчас все сделаю правильно, то над миром снова появится безграничное небо? Или я сделаю правильно по-другому, все мироздание изменится, потому что больше не будет дьявола и бога, добра и зла — будет мир до раскола? Но звезды — навсегда останутся для нас лишь светильниками, воткнутыми в дырки на небесной тверди?»

Вот, в общем, и весь выбор. Или он помирит бога и дьявола и останется навсегда на закрытой крышкой Земле, или поссорит их окончательно, но зато снова увидит нормальное небо.

— Понимаете… — замялся Максим. — Тут у меня начинается конфликт интересов. Моя профессиональная честь не позволяет мне выступать против интересов нанимателя, даже учитывая ваш статус…

Мелодичный голос в телефонной трубке рассыпался на миллиард крошечных небесных колокольчиков.

— Спасибо за честность, Максим. Я лучше сама с ним все обсужу, нехорошо вмешивать детей.

В углу комнаты начал формироваться светящийся силуэт. Бетонная плита, всегда лежащая на груди, не полегчала, но стала как-то… Симпатичнее, что ли?

На лице падшего ангела вдруг разгладились морщины, его глаза засияли совершенно нереальной надеждой. Он быстро затушил окурок и снял ноги со стола.

Максим прикрыл глаза, запоминая это ощущение, а потом встал и вышел. Прикрыл за собой дверь. Он не был уверен, что готов к такому опыту. Достал телефон, долго смотрел на контакт «Сука-бывшая». Славный давний ритуал на удачу. Чтобы все получилось. У других, раз уж у самого не вышло.

И все получилось. Он вдруг почувствовал, что стало легче дышать. Но и радость, предвкушение радости, как перед днем рождения — тоже ушла. Максим открыл дверь и заглянул в комнату — никого. Только кучка окурков и пепла на полу, отодвинутые пластиковые стулья. Линолеум. Он долго смотрел на пол в углу, будто тот должен был как-то измениться после того, как туда спустилась… спустился Бог.

Вышел на улицу, попав как раз в пересменок. Жался в угол громыхающей клети, задавленный низкорослыми, смуглыми и усталыми. Вдохнул воздух со вкусом горькой пыли, достал вейп, но почему-то пар нихрена не помогал. Убрал его в карман и с удивлением посмотрел на пачку сигарет в руке. Только что ведь ничего не было. И прикурить не у кого.

Звякнул телефон — сообщение с незнакомого номера: «Спасибо».

Тут же смс из банка: на счет свалилась такая сумма, что пришлось заходить в онлайн-банк и несколько раз пересчитывать нули, чтобы поверить своим глазам.

И следом еще одно сообщение: «И от нее тоже».

Максим задрал голову и посмотрел на небо, отныне и навсегда ставшее твердью. Зато звезды с него действительно можно доставать.

Телефон, нагревшийся в ладони, зазвонил мелодией, которую он не слышал уже очень, очень давно.

Красивая традиция

Люди любят красивые сказки.

Говорят, старая традиция миловать приговоренного к казни, если найдется та, что согласится стать его женой, появилась, когда прекрасная невинная девушка с первого взгляда полюбила темнокудрого разбойника, увидев его на эшафоте.

Так уж вышло, что пока чувствительная красавица билась в припадке и рвалась сквозь строй охранников к своему милому, друзья его и подельники воспользовались суматохой и освободили предводителя. А спустя пару лет он возглавил мятеж и сел на трон.

На девушке он, разумеется, женился. Их первенец, по странному совпадению появившийся на свет еще до той казни, стал самым любимым и могущественным королем за всю историю страны.

Как тут не родиться прекрасной традиции?

Да вот беда — решительно никого стало невозможно казнить. Только встанет у плахи очередной темнокудрый красавец в распахнутой рубахе и романтичных кандалах, как тут же появляется очередная невинная дева, хорошо учившая историю. А ну как тут новый король пропадает? Надо спасать!

Будущих королей среди разбойников было мало. Зато казни они совершенно перестали бояться, и оттого расплодились на дорогах и в лесах лихие люди. А с эшафота катились головы стариков да женщин — тех, кого в мужья никак не взять. Такой демографический перекос стал весьма волновать короля, и он личным указом отменил старую традицию и ввел новую — теперь палач имел право жениться на своей жертве, если зажжется в его сердце огонь любви к ней.

И с тех пор закончилась эпоха красивых традиций. Но появился красивый закон.

— Первое, что я сделаю, взойдя на трон — прикажу выдавать заключенным одеяла! — проворчал обитатель одной из камер королевской темницы, увидев гостей, выступивших из тьмы у решетки его камеры.

— Ты все еще не понял? — устало спросил первый министр. — Заговор провалился окончательно.

— Но не провалились идеалы! Люди достойны справедливости! Страна достойна лучшего правителя! И я не остановлюсь, пока жив!

— Именно об этом я пришел поговорить, — первый министр закатил глаза. В полутьме собеседник этого не заметил.

— Палач! С тобой палач?! Опять пытки?! Опять нескончаемая боль, которую я терплю за свою отвагу избавить родную страну от кровавого тирана!

Стоящий рядом с первым министром палач тоже закатил глаза. Под пытками пленник имел в виду две пощечины и выплеснутую в лицо воду, когда после пощечин глава заговорщиков потерял сознание.

— Король обращается с родным братом как с последним разбойником. Это, конечно, недопустимо, — покачал головой первый министр, взглядом предостерегая палача, который уже открыл рот, чтобы что-то сказать. — Но ты не выдал ни меня, ни остальных, и это дало мне время найти выход.

— Выкладывай, — заинтересовался Ильяр, мятежный брат короля, глупец и трус, которого было невероятно сложно втянуть в заговор. Но это был единственный вариант — никого другого народ на троне не признал бы. А Ильяра от наследования отстранил родной отец, предпочтя нарушить все традиции и передать власть младшему сыну Форейну, лишь бы во главе государства не оказался дурак.

— Есть старинный закон. Если палач объявит о желании жениться на своей жертве, приговоренной к смерти, никто не может встать на пути у любви.

— А я тут при чем?

— Палач, — министр указал на своего спутника. — Жертва, — он перевел палец на заключенного.

— Чушь! Это закон для экзальтированных девиц!

Первый министр ни одним движением мускулов лица не выдал свое безмерное удивление тем, что его высочество знает такие сложные слова.

— Я проверил. В законе не слова о девицах.

— Мой брат тиран, но не идиот! Он никогда не позволит этого!

— Я буду рядом и объясню, что с точки зрения закона все верно. Уверен, король прислушается. Каждая казнь — повод для народа не только полюбоваться на кровавые фонтаны из обрубка шеи, но и помечтать о сказке, если палач холост, а на плахе девица. Именно поэтому женившихся палачей быстро меняют на свежих. Казнь — это шоу, а не просто возмездие. И мы дадим такое шоу, что король вынужден будет помиловать тебя.

— Мне придется стать женой палача? — с отвращением спросил Ильяр.

Палач откашлялся.

— Мужем, — уточнил первый министр. — Но если ты предпочитаешь, чтобы крысы пообедали в канаве твоим лицом…

— Вы не забудьте… — обеспокоенно тронул за рукав министра палач.

— А, ну разумеется, наш дорогой будущий король не забудет своего спасения и даст тебе такую должность при своем дворе, чтобы тебе не стыдно было посвататься к самой красивой девушке страны!

— Мне не надо красивой, мне нужна моя…

— Любой девушке! — раздраженно отмахнулся первый министр. Сначала палач показался ему неглупым малым, но это было, вероятно, на фоне Ильяра.

Морин боялась, что не найдет дорогу к храму, но от опушки леса в нужную сторону вела довольно нагло вытоптанная тропинка. Словно не запрещено туда ходить, словно там не опасно. Словно к храму ходят не реже, чем, скажем, к дальним ледяным родникам.

Сначала она с радостью побежала по теплой земле, ометая подолом легкого летнего платья пушистые колоски травы, но потом задумалась — а не ждет ли ее засада на этой легкой дороге? Может быть, многие туда ходят, но все ли добираются до храма?

И Морин сделала несколько шагов в сторону — лучше идти по жесткой, режущей босые ноги болотной траве, чем попасться. Но там, где она собралась идти, тоже была тропинка. Не такая хорошо вытоптанная, но отчетливая. Не она одна такая умная.

Морин перебежала на другую сторону — и там тоже нашла еле заметную стежку.

Не выдержала и рассмеялась, тут же зажав себе рот руками. К храму нужно было идти торжественно, осознавая всю тяжесть своей миссии. Его темная громада, составленная из огромных серых камней, расколотых трещинами, уже поднималась под сенью леса. Под ногами стали попадаться плоские гладкие камни — Морин уже шла по бывшему храмовому двору.

Она впервые задумалась — когда уже будет достаточно? Нужно ли коснуться босой ногой порога храма? Или надо войти? А если войти, то как далеко? Найти алтарь и — что сделать? Что сказать? Никто почему-то не уточнил, а она и не спросила. Ей не хотелось оскорблять древних богов по-настоящему, если достаточно только символически обозначить это намерение. Просто, чтобы можно было по закону посчитать это святотатством.

От темного входа веяло приятной влажной прохладой, такой волшебной после жаркого июльского дня. Морин сделала шаг, переступив порог, другой… Косые солнечные лучи ложились на грубые узоры из разноцветных камней, потревоженная пыль искрилась в них драгоценной россыпью.

Внутри было торжественно и печально. Морин даже стало немножко стыдно за то, что она и другие делали здесь.

Она прислушалась — под высокими сводами царила тишина, здесь даже птицы не гнездились, хотя крыша храма давно прохудилась и обломки окаменевших балок валялись на полу среди осколков камней и трухи. Идти дальше было боязно — вдруг она нарушит хрупкий баланс, и потолок обрушится окончательно и прямо ей на голову?

И ровно в этот момент ее накрыли две черные тени. Морин хотела обернуться, но уже не успела — руки ее грубо и резко заломили за спину, стянули толстой веревкой так, что лопатки сошлись за спиной и прозвучал глумливый голос:

— Нарушен покой храма древних богов. Наказание нарушителю — смертная казнь!

В глазах потемнело.

В темнице было холодно. Сжавшись в комочек, Морин сидела на грубо сколоченных досках, выполнявших роль лежанки, и тихо улыбалась, грея ледяной нос в сгибе локтя. Вот она и стала участницей древней традиции, через которую прошли поколения. Это было так интересно, так волнующе!

Теперь впереди была прекрасная счастливая жизнь. Платья, цветы, рука в руке, теплое счастье, горячая страсть. Теперь ни у Айвора, ни у мамы нет выхода — отсюда Морин может выйти двумя путями: или замуж, или в гроб.

Она передернула плечами и попыталась укутаться в легкое платье, но оно для кутанья совершенно не годилось. Вот об этом надо было подумать заранее, конечно. Почему же так холодно, лето ведь!

А что, если...

Да нет.

Никогда в истории палач не казнил девушку, которая виновна лишь в том, что любит его. А что вошла в запретный храм, так на то и традиция. Кажется, король не отменял древний закон о святотатстве лишь для того, чтобы девицам, желающим замуж за палача, не нужно было совершать иных ужасных преступлений, предусматривающих смертную казнь. А девиц тех во все времена было много — должность палача хорошо оплачивается, берут туда статных и сильных, чем не муж? Кто первая успеет поперед подруг на плаху, на той бедолага-палач и вынужден жениться. Впрочем, о традиции они тоже все знают, значит и учитывают, принимая ритуальный топор и колпак.

Холодно — ужас! Хоть бы одеяла давали!

Морин начала мелко дрожать. Где-то во тьме пищали и копошились крысы. Она поджала ноги. За углом коридора коптил факел, но здесь он толком ничего не освещал, и тепла само собой не давал, только вонял копотью.

Айвор любил Морин и без глупых традиций. И женился бы обязательно, если бы ее мать не уперлась — нельзя, мол, связывать жизнь с тем, кто не реже раза в луну убивает людей. Как ни клялся Айвор, что непременно найдет себе другую хорошую должность, а все равно будущая теща уперлась как та ослица — вот как найдет, пусть и приходит свататься, а пока нет, и все! Будь Айвор посмелее, он бы и против воли родителей Морин за себя взял, но он не решался.

Зато теперь Морин решила за всех — за маму, за Айвора… за себя. Выйдет на эшафот, улыбнется — чихнет, потому что уже простудилась в этой холоднющей тюрьме! — и палач, «воспылав страстью женится на жертве своей», как говорит закон.

Ни один палач еще не решился казнить такую вот добровольную жертву, все женились. А Морин и вовсе не о чем волноваться. Но все равно холодело где-то в сердце. Глубоко-глубоко.

С эхом издалека донесся лязг ключей, шаги, голоса. Веселой гурьбой, терзая стражника вопросами, в темный коридор ввалились подружки. Узница-невеста, узнав голоса, радостно вскочила, подбежала к решетке, даже подпрыгнула от радости.

Шурша платьями, девушки подбежали, принялись поздравлять ее и целовать сквозь прутья.

— Какие губы холодные! На скорей.

Одеяло передали узнице, и она мигом укуталась в него как гусеница.

— Какая ты молодец! Решилась!

— Конечно, взяла судьбу в свои руки!

— И давно пора, двадцатый годочек, хватит в девках ходить!

— Ах, какая ты счастливая!

Подружки наперебой ворковали-поздравляли. А она куталась в одеяло, согревалась постепенно и с ознобом вместе уходили и глупые страхи. Конечно, все будет хорошо. Иначе невозможно.

Ильяр покинул камеру. Даже оглянулся в последний раз — чтобы запомнить, чтобы не простить брата-тирана уже никогда. Пусть сейчас заговор провалился, пусть восторжествовало зло, самовлюбленность, высокомерие, пусть страдает пока любимая страна под гнетом нечестивого правления — но все изменится! Однажды придет час — и он спасет этот несчастный народ.

Как слеп был их отец, как околдован сладкими речами Форейна, когда вопреки традициям передал корону младшему сыну. А сам Ильяр — что ж, он верил в кровные узы и справедливость! Был так наивен…

Двое стражников подхватили его под локти и поволокли по коридору. Ильяру было лень шевелить ногами — плотный последний ужин был не хуже, чем в королевском дворце. Наверное, оттуда и принесли, что им, жалко? Он повис на своих провожатых и те вполголоса выругались, но бить не посмели — королевская кровь. К тому же грех это — приговоренного к смерти бить.

Провалившийся заговор больше не жег сердце Ильяра огнем. Он будет спасен, первый министр обещал ему. Умный мужик, явно за справедливость и доброту истинного правителя. Зачем бы ему еще помогать Ильяру? Куда он может забраться выше, чем уже есть? Значит мотив у него только один — верность. Это приятно, когда ты еще не король, а тебе уже верны. На таких подданных можно положиться.

Но кто же выдал брату их планы? Кто же? Надо будет их как-нибудь жестоко казнить. И лучше — тайно.

Впереди поднималась решетка, открывая проход на эшафот. Предателя короны уважат — казнят первым.

Ильяр выпрямился, встал на ноги, развернул плечи и поднял голову. Вот таким народ увидит своего будущего короля! А что придется сочетаться позорным браком с палачом — ничего. Это военная хитрость. Палача, конечно, придется сослать подальше, нехорошо получится, ему уже всякого наобещали. Но если он истинный патриот, он поймет, что честь короны важнее его личных обид.

Пронзительно голубое небо над головой обещало удачный денек для первого публичного выступления правителя, которого потом обязательно назовут Золотым. Или Мудрым. Или Сильным. Но лучше, конечно — Блистательным. Ильяр Блистательный!

В глаза попал солнечный зайчик, отразившийся от остро наточенного топора палача.

Палач ритмично нажимал ногой на педаль, раскручивая точильный камень. Искры бессильно жалили толстый кожаный передник. Водил лезвием по камню — не спеша, добротно. Как всегда. Быть палачом — это ремесло. Хорошо все подготовить, точно знать, что делаешь, никакой отсебятины. Острый топор, чистая плаха, ровное настроение. Просто работа.

Не нравилось Айвору то, что сейчас происходило. Ему вообще не нравилась эта традиция с женитьбой палача на жертве. Он был не из этой страны, про обычай не слыхал, приехал, освоился, да и пришел проситься на открытую должность. Предыдущий палач как раз женился — тогда его это не насторожило. Это только потом выяснилось, что Айвора не по умениям выбрали — а он был лучшим забойщиком свиней, не по характеру — а он спокойный был такой, что с ним в кости не играли — всегда твердая рука, а по внешности. Чтобы высокий, мускулистый, с синими глазами — как девкам нравится. Чтобы когда очередная явится по его душу, народу было кем любоваться.

А теперь вот — подите и женитесь на мужике. Совсем стыд потеряли. Но Айвор тоже не дурак, хоть и поздно, а понял, что его в заговор втянули именно на этот случай. Кто-то очень умный давно продумал все варианты. Ему-то какое дело, кто там на троне? Он этого на троне видит дай бог раз в луну, когда головы рубит. Заманили его хорошей должностью при новом короле. Он бы тогда на Морин женился без проволочек и без традиций этих паскудных.

Не было в нем сейчас покоя, нужного для того, чтобы голову отрубить ровно и чисто, не причиняя страданий. Слишком взбаламутили с этой женитьбой по старому закону. Не завидует он тем, кто кроме Ильяра на эшафот взойдет, плохая у них будет смерть…

Только бы Морин не прибежала. Вечно он ее отговаривает смотреть, а он все равно приходит…

Айвор подкинул топор, поймал за рукоять, да и выглянул на площадь. Там уже собралась толпа, но возле статуи короля Митиса Занудного не было видно белокурых локонов Морин. Может, хоть сегодня не увидит этого позора. А он ей потом все нормально растолкует, Морин умная, она поймет.

Ну что ж. Пора. Пусть все поскорее кончится.

Народ шумел, гоготал, топтался, грыз ногти, сплетничал, напивался, украдкой щупал чужие ягодицы, получал по морде, обсуждал урожай, подкатывал, давал в глаз, голосил, почесывался. Люди прибывали, подталкивали передних, поднимали малышню на плечи. Малышня хрустела яблоками, шмыгала, шалила и пробиралась между ног.

И разом вдруг людское море ахнуло и присмирело. Кто-то пьяно крякнул.

Айвор в алом колпаке вышел, остановился, расставив ноги и положив руки на рукоятку топора. Застыл символом неумолимого возмездия. Повернул голову и лишь слегка склонился — нынче он был не просто подданный, а сам Рок, а Року не по чину склоняться перед королем.

Зато все остальные склонились, опустили глаза в заплеванную мостовую, притихли, даже жевать перестали, хоть и не перестали распускать руки — когда еще такой повод, что обладательница пышных форм не взвизгнет, пощечину не влепит, пока король не пройдет до своего золоченого кресла на возвышении.

Король редко посещал казни, но сегодня был особенный день. И особенный гость на эшафоте.

Коротко, торжественно и мрачно протрубили фанфары.

Поднялась решетка, и на эшафот, щурясь после темноты тюремного коридора вышел Ильяр — мятежный брат короля, предатель страны, приговоренный к смерти бывший наследник престола.

Жених палача.

Но знают об этом пока только трое.

В толпе заволновались, засвистели, разлетелись шепотки. В лицо Ильяра знали немногие, но слухи о мятеже, конечно, разлетелись. Те, кто стоял поближе, облизнули губы, стали переминаться. Эх, знали бы те, кто не пришел на казнь, что сегодня такое шоу! Вот обзавидуются вечером в пивнушке! А поделиться-то хочется прямо сейчас.

Ильяр смотрел безмятежно и дерзко, не оглядываясь на брата. Много чести.

Следом вывели известного душегуба Вария. Даже скорее вытащили — в отличие от Ильяра пытали его отнюдь не пощечинами. Левый глаз не открывался, руки до локтей содраны, жилы на голенях подрезаны, так что стражники доволокли его да примостили более-менее вертикально, прислонив к позорному столбу. В темное дерево тут же ударились две алые кляксы, еще один тухлый помидор пролетел мимо. Но стражники у помоста шикнули — казнь в присутствии короля, нечего тут!

А третьей…

Третьей выходит девушка. Светлые волосы переливаются на солнце, легкое платье раздувает ветерок. В глаза у нее тревога и надежда. И совершенно неуместная здесь радость.

Народ ахает, вздыхает с воодушевлением. Шепот разлетается стаей синиц по толпе, на лицах расцветают улыбки. Не ждали уж, не ждали, не надеялись — такой красивый парень — статный, синеглазый, сразу себе девицу нашел, остальные и не совались, слишком красивая была пара. И король не искал нового палача — скучно было народу без любимой забавы. А тут!

— Урааааа! — раздалось где-то в толпе одинокое. Его зашикали, утоптали. Торжественный момент, строгий, не ярмарочные сватанья.

Все взгляды — на палача. В этот день, в этот час он главнее короля. Его устами говорит судьба, его устами говорит любовь!

А палач средь оглушающей тишины, в обостренной ясности рокового откровения, с трепещущим ужасом под грохот неумолимого сердца делает шаг и другой, пошатывается, словно ноги его не держат. Стаскивает с головы колпак — толпа трепещет. Не в колпаке же говорить о любви!

Кровь Айвора раскалилась, сейчас вскипит в щеках, в глазах, в груди, прорвет плоть, отмоет явь от ужаса, от которого не скрыться.

Беспомощно, с надеждой смотрит он на короля, ожидая, что тот скажет что-то, решит все. Но король взирает с невозмутимой улыбкой, в глазах хищное любопытство. И палач обреченно понимает: для короля тут нет проблемы. Он переводит взгляд на первого министра, что сидит рядом с королем. Лицо у того непроницаемо, строго. Палач последним усилием вырывающейся из когтей птицы всматривается в его глаза: нет ли там оттенка сострадания. Но тот лишь еле заметно кивает в сторону Ильяра.

Айвор отворачивается, потеряв надежду найти ответ вовне. Теперь придется искать его лишь внутри себя.

Да, он принес присягу, отдал кровь своего сердца новому королю. Поклялся в верности и должен сейчас исполнить клятву. Он единственный, кто может спасти Ильяра сейчас. Он — и король. Но король с облегчением избавится от последнего напоминания о том, что на трон он взошел не по божескому закону, а по человеческому выбору.

Но он отдал Ильяру лишь малую часть себя, а все остальное целиком принадлежит Морин. Нежной светлой Морин, чьи серые глаза сейчас распахиваются все шире и шире. Улыбка сползает с ее нежных губ, и выражение растерянности и боли на ее лице пронзает Айвора не хуже меча. Она не понимает, почему он еще не подошел к ней, почему не обнял и не назвал при всех своей женой.

А если бы она знала, что эта заминка означает не просто колебания мужчины перед женитьбой, а настоящий, реальный выбор между жизнью и… испачканным кровью клоком светлых волос на лезвии топора. Дикой болью — трясущимися руками не отрубить голову одним ударом.

Морин, Морин, что же ты наделала…

— Быть может, палач нам что-то желает сказать? — весомо, артикулированно, с интригующими паузами произносит первый министр.

На публику говорит. Их карнавал начался.

— Конечно! Дадим слово палачу! — король оживлен, подвижен, улыбчив.

Айвор упирает топор в доски помоста. И сам тяжело опирается на него. Славная традиция выворачивается наизнанку, показывает свое кровавое нутро. Впервые он, палач и чужеземец, задумывается — в самом ли деле все пришедшие сюда девицы ушли в обнимку с возлюбленными готовиться к свадьбе? Или однажды сострадание и любовь столкнулись с долгом и честью — и что победило?

Но пришло время выбора.

Айвор поднимает топор — когда он стал таким тяжелым? Он делает шаг и другой. Замирает перед Ильяром.

Смотрит в глаза. Молчит.

— Не собирается ли он жениться на моем брате? — с интересом спрашивает король у первого министра, склонившись к нему, но не отводя взгляда от происходящего на эшафоте.

— Букве закона это не противоречит, — сухо отвечает тот.

— В самом деле? — весело изумляется король. — А нет ли такого закона, что позволил бы королю проконтролировать был ли брак… так сказать, завершен?

— Сожалею, — качает головой первый министр. — Мне это неизвестно. Но я могу поднять архивы указов и в трехдневный срок…

— Про мужа палача ты, однако, ответил сразу, — не отвлекаясь от происходящего на эшафоте роняет король.

У первого министра холодеет сердце.

Народ глухо гомонит и перешептывается. Всем тоже странна эта пауза перед — мужчиной? В чем дело? Что за странные дела творятся?

Но Айвор уже проходит, не поднимая глаз, мимо совсем сомлевшего Вария и вот стоит напротив Морин. В ее глазах стынут слезы, но через маску горя уже несмело, как зеленая трава в середине марта, пробивается улыбка.

Толпа замолкает вмиг. Уставились, ловят каждое движение.

— Без тебя мне в этом мире все равно нечего делать, — тихо говорит Айвор, обнимает свою невесту за плечи и поворачивается к королю. — Сердце мое полно жалости и любви! — говорит он уже громче. — Я женюсь на своей жертве!

На укатившейся в подставленные полотнища ткани голове мятежного брата короля навечно застыло выражение изумления и какой-то детской обиды.

Морин кричала. Пальцы стискивали ткань простыней, комкали ее, отбрасывали. По телу проходили конвульсии. Блестела вспотевшая кожа, натянутым луком выгибался стройный стан. Горячей стрелой наслаждения выстреливал этот лук в солнце.

Тяжело дыша, она без сил упала на постель, невесомая и горячая. Запоздалая дрожь волнами пробежала от бедер к животу, заставив зажмуриться и судорожно вздохнуть.

Под шелками, укрывающими ее до пояса, зашевелилось, и из-под одеял показался довольный Форейн. Он нежно улыбнулся, подползая выше, поцеловал ее в губы и умостил белокурую головку у себя на груди.

— Наконец-то можно расслабиться и ни о чем не думать, — мечтательно сказал он. — Сколько же неприятностей было от этого дурака!

— Ты про брата? — мурлыкнула Морин. — Неужели минуту назад ты серьезно думал об Ильяре?

— Нет, ну подумать только! Подговорить оруженосца убить короля! Самого верного мне человека во всем дворце! До чего надо не понимать в людях! И в кого такой? Вот папаша наш был великолепен! Эти филигранные кружева искуснейших интриг, эти тройные заговоры, оборачивающиеся своей противоположностью, эти круги доверенных людей, которых казнят всех скопом, если ему приснится чья-то измена! Я против него не устоял бы! А этот что сумел? Да получи он чудом трон, не удержал бы никак. Первый министр холодным удавом его придушил бы.

— А не он ли стоит за заговором? — Морин задумчиво провела кончиками пальцев по груди короля. Слегка царапнула острыми коготками и довольно улыбнулась, воочию узрев, как ему это понравилось и что ей грозит в ближайшие минуты.

— Да конечно он! Что во дворце может происходить без его ведома? Старой закалки человек. И ведь ни одна ниточка к нему не ведет! Чисто работает. Вот ценю, что хочешь со мной делай! Уважаю. Умеют еще. Не перевелись! Он при папаше карьеру делал, у великих учился.

— А ты не думаешь его наказать?

— И в мыслях не было! Где я еще такого умного советника найду?

Морин вздохнула, откинулась на подушку, недовольно поджала губы. Форейн встрепенулся, приподнялся на локте, заглянул ее в глаза:

— Если ты думаешь, что я недостаточно ценю твою участие, то знай: не устану повторять, как ты великолепна и умна! Народу братец нравился, даром что идиот, и дело могло дойти и до бунта, если бы я его не помиловал. Но сентиментальная толпа осталась покорена твоей помолвкой. Как же они любят эту традицию! Так ликовали, что и забыли про Ильяра. Лучше и придумать было нельзя!

— Вот и повторяй это почаще! Не слишком приятно было стоять там под тысячей раздевающих взглядов. Платье мог бы выбрать и поскромнее, — Морин вновь обернулась теплой гибкой лианой вокруг тела короля, скользнула ладонью по его бедру, уже готовая к следующему раунду.

— Жаль, что я не могу тебя сделать своим первым министром, — льстиво выдохнул Форейн. — Но ты будешь моим тайным советником! Тем более сейчас, когда твой муж займет хорошую должность при дворе, твои визиты не будут выглядеть так подозрительно.

— А скажи… — прошептала Морин ему на ухо в последнюю секунду перед тем, как они вновь ринулись в сладостный бой. — Если бы Айвор выбрал его, ты бы меня спас?

— Конечно! — ответил Форейн после маленькой, совершенно незамеченной ею паузы.

Город дождя

Сегодня Джейк впервые задумался, что его решение было ошибкой.

Не нужно было переезжать в этот город, где восьмой день идет дождь, и он узнает прогноз погоды по тому, как ноет изувеченное плечо по утрам.

Не нужно было переезжать в этот город, где он никого не знает и никто не знает его, Джейка Найта, лучшего детектива за последние пятьдесят лет, героя, безупречного стрелка, остроумного интеллектуала. Тем более, что лучший детектив и герой он совсем для другого города. А стрелок и обаяшка теперь идут с приставкой «бывший».

Джейк пошевелил клешней — тремя оставшимися на правой руке пальцами и открыл нижний ящик стола, его преисподнюю для счетов. Где-то тут должны быть все письма из банка. Найти их в груде извещений от электрической компании и телефонной станции, среди автомобильных штрафов и квитанций от арендодателя, рекламных проспектов пузатых лаковых автомобилей и кожаных портупей. Сложить аккуратно одно к одному и проследить всю трагическую историю о том, как кругленькая сумма отступных и премиальных съеживается до трехзначной цифры.

Не нужно было переезжать в этот город, где частный детектив нужен только детям для розыска убежавшей собаки и старушкам, чтобы пить их чай, есть их печенье и слушать истории о детстве пропавшего сына. Тем более, что сын потом обнаруживается живой и здоровый на соседней улице и даже немного краснеет, бормоча, что он и правда давно не заглядывал к матери.

Не нужно было покупать эту роскошную нежно-голубую «Сьерру» с четырехцилиндровым двигателем, салоном белой кожи и панелью, отделанной мраморным дубом.

Не нужно было разоряться на кашемировое пальто, перчатки из оленьей кожи, шелковые костюмы. А вот ботинки купить стоило. Хорошие, плотные ботинки для ходьбы по залитым дождем тротуарам. А не тоненькие «конторские» туфли с картонной подошвой.

Не нужно было переходить на шотландский односолодовый виски с торфяным привкусом и медовым огнем в каждом глотке. Не так драло бы сейчас горло кукурузное пойло из оптовой лавочки.

Кстати о пойле.

Джейк задвинул ящик со счетами — слишком депрессивное зрелище. Не все ли равно, где еще он ошибся, какую из подружек Мэгги угостил вишневым коктейлем лишний разок вечером и сверкающим кулончиком наутро. Не отбирать же теперь у всех шлюх в городе золотые браслеты и шелковые платья. Он в любом случае в дерьме, и это надо отпраздновать.

Не нужно было арендовать такой большой офис, вот что. Но он заплатил сразу за год, и еще три месяца мог наслаждаться личной телефонной линией, столом для секретарши, дребезжащим кондиционером и замаскированным сейфом с отделением для оружия. Там Джейк держал свой еженедельный ящик виски.

Он подошел к гигантской картине, изображающей Геракла, поражающего мечом Лернейскую гидру, и, ухватившись за тяжелую раму, с усилием распахнул тайник. Сейф он уже давно не запирал, но код все еще помнил. Тот Самый День. Придут времена, когда он забудет и дату своего рождения, и самое имя свое, а двадцать второе февраля тринадцатого года будет помнить вечно. Впрочем, Джейк был уверен, что умрет именно в этот день. Чтобы не отставать. Его там подождут.

Сегодня была суббота, вечер, и в ящике оставалась одна бутылка. Скоротать остаток рабочего дня. Дрянного, как все рабочие дни частного детектива Джека Найта с той поры, как он отказался «подработать» и убить «плохого парня, который не выполняет своих обещаний» где-то через месяц после переезда в этот город.

С той поры больше ничей ботинок не оставлял мокрых следов на бежевом ковре перед креслом для посетителей. Даже сам Джейк, традиционно надираясь в хлам субботним вечером, предпочитал огибать этот островок надежды. Словно это могло помочь. Но у старых полицейских всегда немного не то с башкой, они предпочтут проехать лишнюю милю по складскому кварталу, чем заявиться в участок на машине с 13 на спидометре.

Джейк вернулся с бутылкой к своему столу, снова сделав кругаля вокруг бежевого ковра, плюхнулся в свое кресло, закинул ноги на стол, налил вонючего бурбона в стакан, знававший лучшие вкусы, и выдвинул средний ящик. Осталась последняя коробка «Ромео и Джульетты». Джейк позволял себе лишь одну сигару в неделю, но запас неумолимо таял. В общем-то, Джейк планировал после этого забыть о прошлом и начать новую жизнь. Ведь к тому времени он должен был стать знаменит и успешен.

Сейчас он отрезал кончик сигары, искал по карманам спички, прикуривал, откидывался на спинку кресла, выпускал густой плотный дым и не мог отделаться от мысли, что когда сигары кончатся, кончится и кое-что еще. Аренда. Деньги. Джейк собственной персоной.

Но пока об этом лучше не думать. Еще три месяца, двенадцать сигар, двенадцать ящиков бурбона, все более дешевого с каждой неделей, дождь, счета и надежда.

К тому же, что он мог изменить? Оставаться в родном городе, где каждая деталь кричала о том, что он потерял, было безумием. Даже ребята из участка не отговаривали его. Даже шеф. Даже доктор лишь поморщился, узнав название городка, и посоветовал запастись носовыми платками и аспирином.

Джейк привык уже к этому вкусу — сладковатому влажному дыму, щиплющему слизистую. Одновременно горькому и нежному, как и все его воспоминания об Аните, подарившей ему когда-то пять коробок этих сигар. Так было забавно и так глупо, что он нашел их нетленными в жестяном ящике под обломками дубового шкафа, когда разгребал пожарище. Забрал их с собой, унес, завернув в свою куртку, как последнее, что напоминало об Аните, о тех временах, когда она была еще собой. Веселой, нежной, ласковой, горькой, плотной и живой. Субботний ритуал не давал забыть о ней. Был чем-то сакральным, личной религией.

И ровно в шесть еженедельная праздничная литургия заканчивалась — Джейк топил огрызок сигары в пепельнице с дневными окурками, допивал последний глоток из стакана, ждал, пока часы над дверью клацнут, перемещая минутную стрелку на 12, и только тогда вставал. Всех сборов - достать из сейфа наградной «ворон» сорок пятого калибра с гравировкой. Там, где штампованное клеймо в виде крыла ворона переходит на рукоять, выбиты еще четыре одиночных пера. По числу невосполнимых потерь.

От конторы Джейка до бара Эрни было всего-то минут пять пешком, но за эти пять минут кашемировое пальто, оставшееся от лучших времен, успевало впитать в себя несколько литров холодного дождя, а размокшие ботинки — напомнить о том, что лучшие времена были недолгими.

Джейк снял изрядно потяжелевшее пальто, повесил шляпу и прошел в свой любимый угол на краю стойки. Там уже стоял бокал с огненным виски. Получше того добра, что покупал себе Джейк, ну так это за счет заведения.

В былые времена этим бокалом все только начиналось. И шло от простого к сложному, от резковатых ирландцев к домашним шотландцам, от огненных плясок к болотным туманам. Сейчас это был единственный бокал Джейка за вечер. Он отпивал глоток или два и докидывал кубик льда из железного ведерка на стойке, отпивал еще — и снова добавлял, пока под конец не оставалась только чистая талая вода. Иногда он уходил отлить и возвращался к вновь потемневшей жидкости — Эрни его баловал.

— Хей, детектив! — даже в субботнем наплыве хозяин бара замечал каждого посетителя. — Как твоя остросюжетная жизнь?

Он ждал ответа с искренним интересом. Эрни никогда не терял присутствия духа и густого оптимизма. Даже тогда, в первые недели Джейка на новом месте, когда спасти бар Эрни могло только чудо, он улыбался, шутил и ждал чуда. И дождался. Вряд ли Джейку так повезет.

— Перерыв на рекламу, — ответил Джейк, устраиваясь в своем углу. За спиной стена, у левого уха тихие комментарии Эрни — это было лучшее место для наблюдателя во всем баре. На потолке висело зеркало, так что Джейк видел даже то, что творилось за спинами сидящих у стойки.

Он поднял бокал — Эрни всегда подкладывал разные бирдекели, и по ним можно было гадать, что сегодня ждет Джейка, если бы почти все они не были рекламой металл-групп с черепами, розами и пистолетами — сегодня ему ухмылялся Джокер. Джейк отхлебнул виски и чуть не подавился. Однажды он пил нечто подобное - когда с вечера, бухой до невменяемости помочился в бутылку от «Джонни Уолкера», чтобы не вставать с дивана, а с утреца, начисто про это забыл, обрадовался, что за лекарством от похмелья не нужно вставать и отхлебнул. Алкоголя в его органических жидкостях было внушительное количество, но вкус здорово подкачал.

Джейк полез в карман за сигаретами, но привычной пачки «Лаки Страйк» там не оказалось. Досадно, но она осталась на столе в его конторе. Сегодняшний день катился к закату несколько стремительнее, чем он ожидал. Если придется стрелять курево, то выбор будет между самокрутками, ментоловой отравой и дешевой соломой, от которой усы фермеров желтели и сохли. Возможно, их потом брили и тоже добавляли в эти сигареты.

Джейк отхлебнул еще адского пойла и поспешно бросил в него кубик льда. К этому просто надо привыкнуть, вот и все. Эрни давно бросал на него взгляды, суетясь между заказами клиентов, и теперь выбрал время подскочить:

— Что, совсем отстой? — голос у него был виноватый.

— Радиоактивная ослиная моча, - охарактеризовал Джейк. — Политая кленовым сиропом, дружище. Не то, чтобы я смотрю в зубы дареному коню…

— Да я знаю, — поморщился Эрни. — Может и получше, чем твое кукурузное дерьмо, но не намного. Но Босс что-то совсем взбесился. Задержал на въезде всех моих поставщиков, ищет что-то в ящиках, собак приволок. Даже полицию не пускает, хотя сам знаешь, какая у нас полиция, все равно перед ним на цырлах ходит. Что-то случилось. Мой нюх меня еще не подводил.

Джейк вздохнул и сделал еще подход. Теперь виски напоминал радиоактивную мочу давно мертвого осла. Еще один кубик льда не помог. Эрни наблюдал за ним с сочувствием.

Джейк тем временем стрельнул «Мальборо» у потного прыщавого клерка, у которого эти сигареты были единственным мужским половым признаком.

— Закуски тоже твои, — хмыкнул Эрни. — Считай это компенсацией за виски.

Он вновь ринулся в жаждущую забвения толпу, и Джейк придвинул к себе миску с фисташками. Несмотря на изрядную дозу алкоголя, он был голоден, а по финансам его ждал только завтрак с утра. Сосед по стойке, мутноватый паренек с обритой головой, передвинул к Джейку еще и начос и — с некоторым отвращением на лице — поднос с беби-осьминогами на шпажках. Джейк тоже поморщился — голод голодом, но ему всегда казалось, что даже жареные щупальца присасываются к его языку, когда он их ест. Сосед понимающе хмыкнул и передвинул поднос направо.

В тот момент, когда он уже собрался завести светскую беседу, Джейк спрыгнул с табурета и направился в сортир.

Шатало. Но голова была слишком ясной для вечера субботы. Джейк для надежности оперся на стену над писсуаром и поднял голову. Эрни в шутку повесил там зеркала. Другой шутник приписал черным маркером «Взгляни в глаза своему страху», а посетителям понравилось, увы. Поэтому Джейк и взглянул. Страх выглядел как усталый мужчина лет сорока с красными глазами и серой кожей, довольно хорошо сохранившийся. Если не знать, что оригиналу едва за тридцать, можно посчитать, что зеркало льстит.

А еще страх выглядел как худой парень в слишком широких джинсах и грязной майке, подкрадывающийся сзади с ремнем в руках. И только благодаря шутке Эрни с зеркалами, привычно затуманенный мозг Джейка успел отдать правильную команду: не застегивать ширинку и не размышлять о том, что дурацкие интерьерные решения иногда приносят пользу, а отпрыгивать, чтобы подонок не успел накинуть петлю на шею.

Тот промахнулся, ткнулся головой в кафель на стене, развернулся и, не глядя, вновь бросился в сторону Джейка, уже успевшего рассмотреть и синяки на сгибах рук и шее, и пустоту во взгляде. Кровь вскипела всем выпитым сегодня ядом, глаза застлала пелена. И когда торчок снова промахнулся, Джейк прыгнул ему за спину и придал ускорения в сторону кабинки.

Кого Джейк ненавидел, так это наркош. Работай он еще в полиции, он бы уже там не работал, потому что прибил бы первого торчка, что встретил на улице. А в те времена они встречались часто. Но они с Вейном, его напарником, были гребаными гуманистами, поэтому не всегда свозили таких в участок, иногда сбрасывали у благотворительной миссии, где раздавали халявные шприцы и гондоны.

Конец гуманизму пришел слишком поздно, уже после смерти Вейна. А надо было бы — когда Анита впервые не ответила на его вопрос, продолжая смотреть очень черными глазами в стену. Надо было еще тогда хотя бы сдать ее в клинику, а не вытаскивать самому. Может, там бы ее сгноили, но был бы жив Вейн и родители…

Парень ткнулся в деревянную дверь и снова начал разворачиваться, но не успел — Джейк разбежался и вышиб его телом тонкую фанеру. Отлетевшая щепка царапнула Джейка по щеке, он отмахнулся, как от осы и, ухватив торчка за волосы на затылке, дернул к себе, а потом окунул в унитаз. Достал, дал отдышаться, шмякнул профилактически о стену и снова окунул. Капли крови рассыпались по черно-белому кафелю ярким акцентом, единственным цветом среди монохрома. Джейк приложил парня еще разок и бросил его на полу.

Бесполезно было задавать ему вопросы, и так все ясно. Не хватает на дозу, зато есть отличный план по добыче, не рассчитанный на отставного полицейского.

Джейк вымыл руки. Над раковинами зеркал, напротив, не было, поэтому только по враз изменившемуся лицу Эрни он понял, что с лицом что-то не так. Ощупал и вляпался в красное. Проклятая щепка. И вспомнил с досадой и облегчением о «вороне» в потайной кобуре. Так и не научился доставать в горячие моменты, всегда справлялся своими силами.

— Сам выползет, — буркнул Джейк на вопросительный взгляд Эрни и вернулся к своему месту. Это Эрни не успокоило. Он дернулся к сортиру, потом вернулся к требующей пива толпе, снова дернулся. Эрни тоже пока был гуманистом, таким же безнадежным как оптимистом. Джейк уважал его за это, но и забыть о том, к чему это привело, тоже не мог.

Однажды, когда традиция вечерних его посиделок в баре только зарождалась, Джейк не дождался своего виски и пошел отлить. Там он понял, что за проблемы с сервисом — Эрни валялся в кабинке примерно в том же виде, что и сегодняшний ублюдок. Тогда Джейк просто помог ему промыть раны, зашил разбитую бровь и ни о чем не спросил. А вот в следующий раз пришлось разобраться.

Эрни наконец принял решение и рванул в сортир, срывая со стены аптечку. Джейк почувствовал легкий укол вины, но тут же растворил его в дрянном вискаре. Кровь на лице засохла и неприятно стягивала кожу. Толпа у стойки начала волноваться. Во рту чувствовался кислый вкус. Джейк передернул плечами и залпом допил бокал. Настроение пропало.

Что он должен был сделать торчку? Отсосать? Нет, все было правильно. Только ему совершенно не светит встречать субботнюю ночь под упрекающие вздохи Эрни.

Джейк закинул кубик льда в рот, с треском разгрыз его и потащился за своим пальто. Оно даже не успело высохнуть. Такой вечер.

Такой вечер. Стена воды, зеленоватые огни фонарей в угольно-черных лужах, плотный туман, пахнущий болотом, в котором душно, воздуха меньше, чем в забитом битком баре. Вся новая жизнь Джейка именно такая. На миг его посетило желание закончить это все здесь и сейчас, не дожидаясь, пока кончатся сигары.

Но только на миг.

Домом ему теперь служила все та же контора с уютным ковром и кожаным диваном для ожидающих посетителей. Денег на аренду нормальной квартиры уже не было. Так что Джейк, оставляя мокрые следы, прошлепал обратно к своей двери и замер — за мутным полупрозрачным стеклом с надписью «Джейк Н. Частный Детектив» был виден свет. Джейк точно помнил, что выключал его. Точнее, он его никогда не включал, вечерами добираясь до дивана на ощупь. А вот закрывал ли он дверь?

Джейк вынул из кобуры «ворон». Он много стрелял из него в тире, но никогда еще в человека. «Ворон» даже дернулся, предвкушая новый опыт. Ну или Джейка повело от выпитого. Он подкрался, пригнувшись, чтобы его силуэт не засветился раньше времени. Резко повернул ручку. Толкнул дверь и тут же спрятался за косяк.

Ничего не случилось.

Джейк скользнул на один маленький шаг к проему и тут же выставил «ворон» перед собой. Раздался женский смех. На линии прицела в кресле для посетителей сидела стройная светловолосая дама. Рука Джейка ослабела и ствол «ворона» стал указывать прямо в соблазнительную ложбинку декольте. Грудь незнакомки была возмущена тем, как плотно ее стискивает платье и изо всех сил рвалась наружу, так что вооруженный полицейский присмотр ей бы не помешал.

С трудом оторвав взгляд от груди, Джейк попался в следующую ловушку. Не было видно, где именно заканчивается разрез очень, очень красного платья женщины, но он делал все, чтобы ее бесконечно длинные ноги тоже не оставались без надзора. Невыносимо белая кожа казалась шелковой на вид, ее хотелось погладить как истомленную кошку. А где-то там, в темноте невообразимого смыкания бедер таилось что-то притягательное и волшебное.

Незнакомка снова хихикнула, и Джейку пришлось с сожалением отказаться от разгадывания тайны. Успешно, хоть и с трудом преодолев тягу пухлых алых губ, Джейк все-таки посмотрел в глаза своей посетительницы. В них плясали лукавые черти и плескалось бирюзовое море.

— Моя имя Рита, — произнесла женщина, и Джейк снова пропал, наблюдая как смыкаются и размыкаются ее губы. — И я хочу нанять вас как частного детектива.

Джейку пришлось опереться о стол, чтобы не упасть. Это все было как-то чересчур — ее появление, ее слова, сама ситуация и «ворон» в руке. Джейк спохватился и убрал его в кобуру. Потом сосредоточенно оторвал глаза от груди Риты, куда они уже произвольно скользнули и прошел за свой стол. Снял шляпу, пальто, повесил на вешалку, стараясь не поднимать глаз. Но бирюзовый взгляд чувствовал на себе постоянно.

Наконец он уселся за стол и тут пришлось на нее все-таки взглянуть. Он боялся, что он улыбается, но она была серьезна.

— Как вы сюда попали?

— Дверь была не заперта, — повела Рита плечом. — И я решила, что вы отошли ненадолго.

— Вы давно меня ждете? — Джейк огляделся в поисках ее верхней одежды, но ее не было. Она как будто соткалась прямо в его кресле для посетителей. Со своими совершенно сухими белокурыми локонами, обтягивающим платьем и алыми туфлями на шпильке. Минуя дождь и темноту.

— О, не беспокойтесь. Я нисколько не скучала. У вас очень интересный вкус, — Рита обвела рукой комнату. — Я пыталась узнать вас раньше, чем вы придете и узнаете меня…

Джейку почудился подтекст в этом заявлении, но он всерьез сомневался, что это могло быть правдой. Рита была не из его лиги. Рита была не просто в высшей лиге, она была в национальной сборной.

— Познаю вас?

— Вы же детектив? Все детективы очень проницательны, — Рита тряхнула головой и принялась накручивать белокурый завиток на палец. Джейку стало жарковато. Ее безупречная линия шеи, тонкая ключица, серьга в виде змейки, качающаяся туда-сюда и вводящая его в транс…

— Расскажите, что привело вас сюда? — решил Джейк переключить ее фонтанирующую харизму на что-то полезное. — Особенно в столь поздний час.

Они оба одновременно бросили взгляд на часы над дверью. Было около девяти, не сказать чтобы рабочее время, но и не ночь, приличным женщинам еще можно наносить визиты.

— Ах! — вдруг вскрикнула Рита и залилась слезами. Довольно неожиданно для Джейка. Он безуспешно поискал коробку с салфетками на столе, не нашел — он не часто плакал, а других людей в кабинете не бывало очень давно. И стал выдвигать ящики один за другим — счета, сигареты, шариковые ручки, конфеты, резинки для денег. Последние особенно удручали своим оптимизмом. Салфеток не было.

Но Рита уже успокоилась, так же резко, как заплакала. У нее слегка размазалась тушь на глазах, но это сделало ее еще более сексуальной.

— Мой муж мне изменяет! — воскликнула она наконец. — У вас есть зеркало?

— Зеркало? — растерялся Джейк. Изменяющий муж — это просто отлично. В его небогатом наборе дел такого еще не было. Там были две пропавшие собаки, одна кошка на дереве, сын, не заходивший в гости к маме и дочь, убежавшая работать в бордель. Изменяющий муж — это больше походило на тот сорт дел, которыми он планировал заниматься. Конечно, на первом месте должны были быть убийства и ограбления, оказавшиеся не под силу местной полиции, на втором — политический шантаж, но время от времени слежка за увлекшимися мужьями и женами должна была разнообразить его дни.

Рита встала с кресла и утопая в бежевом ковре сделала несколько шагов туда-обратно. Зеркала в конторе, конечно, не было. Но Джейк был только рад. Теперь он мог рассмотреть безупречные бедра под алой тканью, такие крутые, такую тонкую талию, такую тяжелую на вид, но очень высокую грудь, и то, как томно, безупречно и слаженно все это двигалось, перекатываясь и переливаясь под тонкой тканью.

Он безуспешно пошарил по дну ящика стола, но вместо зеркала неожиданно нашел салфетки в полиэтиленовой пачке. Протянул их Рите, и она вновь грациозно присела на кресло.

— Мне кажется, он мне неверен, — повторила она. — Он приходит домой всегда не в настроении, кричит на меня, а потом уходит. Я жду его до ночи, но часто он так и не возвращается, уезжая сразу в свой офис.

— Может быть, у него не ладится в бизнесе? — предположил Джейк.

— Ах, но он никогда не… не кричал меня даже в самые тяжелые времена! — Рита уткнулась в бумажные платочек. — И у нас всегда было все хорошо, ну… Вы понимаете… В постели.

Она отвернулась, смутившись и даже слабый румянец пробежал по щекам.

Джейк был сражен. Такая искушенная на вид женщина — и так целомудренно рассказывает об интимной жизни.

— А сейчас?

— У нас ничего не было вот уже три месяца! — воскликнула Рита, и посмотрела Джейку прямо в глаза. Слезы придали бирюзе невообразимую яркость. — Я так больше не могу!

Где-то в паху у Джейка, уже давно тесноватом, стало еще и жарко. Он представил себе, как эта женщина ждет, раскинувшись на белоснежных простынях, едва отличаясь от них белизной, как призывно раздвинуты ее ноги, как вздымаются груди, как молят губы…

Джейк сглотнул. Но он был профессионалом, черт возьми!

— Вы кого-нибудь подозреваете? Его секретаршу? Или коллегу по работе.

— У него нет женщин-коллег, — извиняющимся тоном произнесла Рита. — Такая работа…

Джейку стало на полграмма интересно.

— Секретарша?

— Ей шестьдесят, — отмахнулась Рита. — Но…

— Что?

— Я тут подумала…

— Слушаю!

— Моя подруга Барбра стала реже заезжать ко мне, зато я пару раз встречала ее неподалеку от офиса моего мужа.

— Барбра? Вы можете дать мне ее описание, полное имя и адрес? — Джейк был благодарен муштре в полицейской академии, протокольные вопросы он мог задавать в любом состоянии.

— Да, конечно, дайте мне блокнот, я все запишу.

— И мне нужен адрес офиса вашего мужа, ваш домашний адрес и его фамилия.

— Его фамилия? — бирюзовые глаза распахнулись в неподдельном шоке.

— У вас ведь одна фамилия? — Джейк не понял, что происходит.

— Да, конечно… — пробормотала Рита и принялась писать в блокноте большими, почти детскими буквами. — Но я думала, вы меня узнали…

Теперь удивился Джейк.

— Нет.

— Я уже поняла. Я Рита Фабиани, а мой муж Корнелиус Фабиани. Имя и адрес Барбры я тоже записала.

Если она ждала от него узнавания, то не дождалась. Удивительно, но даже флер тягучей сексуальности с нее частично сполз и появилось легкое разочарование.

— Спасибо, миссис Фабиани. Давайте поговорим о гонораре.

— Оу, — Рита вновь улыбнулась так, что момент неловкости был забыт навсегда. Она взяла ручку и приписала несколько цифр. Джейк забрал у нее блокнот и присвистнул.

А Рита запустила пальцы в декольте и достала скрученную пачку долларов.

— Это на накладные расходы, — улыбнулась она. Джейк подхватил деньги и почувствовал еще не испарившееся тепло его тела.

— Пожалуй, я пойду, — мурлыкнула Рита. — А то вдруг он сегодня все-таки вернется.

Джейк кивнул и сглотнул. Провожать он ее не встал, было бы слишком… слишком понятно. По улыбке, мелькнувшей у нее на лице, когда она прикрывала за собой дверь конторы, можно было догадаться, что ей было понятно и так.

Одна за другой сигареты обращались в пепел. Одну за другой Джейк отбрасывал гипотезы как пустые бутылки. Раз за разом смотрел на часы, дожидаясь закрытия бара. Нужно было поговорить с Эрни. Джейк до отвращения мало знал об этом городе, и только сейчас он понял, насколько глупо вел себя все эти месяцы, упиваясь виной, горем, виски и своей никчемностью. Он действительно был никчемным детективом. Чтобы к нему обращались за помощью, нужно было завоевать доверие города. А он отсиживался в своей конторе и ходил только в бар и бордель.

Сейчас его ошибки были видны Джейку кристально ясно. Что оставалось непонятным — почему вдруг сейчас появилась клиентка. Да не простая. Ее внешность, поведение, стоимость этого ее — Джейк сглотнул — красного платья… И то, как она назвала своего мужа, будто и мысли не допускала, что кто-то может не знать, кто такой Корнелиус Фабиани. Она не последний человек в этом городе, и все-таки пришла к нему.

Да, тема деликатная. Но тем осторожнее стоит быть с выбором наперсника. Другой, не будь тут Джейка, уже сдавал бы всю историю таблоидам. Но может, она навела справки?

Так и не дождавшись озарения и оставив гору сигаретного пепла на столе, Джейк вылетел из конторы, едва стрелки коснулись полуночи на циферблате.

Эрни занимался традиционным делом всех барменов — протирал бокалы и стойку. Из приемника негромко играла музыка, почти неразличимая, Джейк уловил только одну строчку: «The whole world is watching when you rise…», но тут Эрни заметил Джейка, и бокалы были забыты. Да и кто тут в полутьме разглядит на них разводы?

— Послушай, я хочу извиниться… — начал Эрни и совсем сбил Джейка с толку.

— Друг, это я должен, но я не за этим…

— Я ведь должен быть тебе благодарен. Если бы не твоя нетерпимость, из-за которой все и случилось, ты бы не спас меня тогда. У всего есть свои темные стороны. А тот парнишка уже успел натаскать немало зелененьких из карманов у народа, пока они зевали. Сдал его полиции, никто даже не спросил, почему он так плохо выглядит.

— Хорошо, хорошо, — отмахнулся Джейк. Это было интересно, но его вела уже другая история. — Можешь ли ты мне помочь?

— Ты знаешь, — Эрни прижал руку к сердцу. — Я всегда помогу тебе во всем, я обещал.

— Кто такой Корнелиус Фабиани?

На лице Эрни очень быстро сменилось несколько выражений. От удивления до испуга, от гнева до смирения. Потом он опустил глаза, но тут же посмотрел прямо на Джейка:

— Бог.

Джейк воспользовался театральной паузой и забрался на барный стул. Он даже успел закурить, хотя от никотина этого вечера уже порядком драло горло.

— В этом городе ничто не делается без него, — продолжил Эрни. — Даже тараканы не бегают.

— То есть он про меня знает, а я про него нет? — усмехнулся Джейк и выпустил струю дыма в потолок. — А я крутой парень, гляжу.

— Круче бывает, но живые глаза таких не видят. Все, что у нас есть — бары, бухло, шлюхи, едальни, юные ковбои и пожилые мизантропы вроде тебя — все принадлежит Корнелиусу Фабиани, урожденному Сароникосу.

— Так это же хорошо, — выдохнул еще порцию дыма Джейк.

— Если не он тебя к себе позвал, а ты через черный ход планируешь к нему в гости — плохо.

Эрни вздохнул, стряхнул невидимые крошки со стойки, погладил ее твердое дерево, прожилки, временем и тысячами рук вытащенные на поверхность и добавил:

— Ты мой друг и я тебе благодарен.

— Да слышал уже, я помню.

— Я тебе очень благодарен. Но не лезь в это дело, в чем бы оно ни было, и меня не путай. Прошу.

— Окей, — легко согласился Джейк. Он спрыгнул с табурета и только от двери обернулся:

— А что ты знаешь о некоей Барбре?

Эрни демонстративно заткнул уши и удалился в сторону кухни. А Джейк толкнул тяжелую дверь и рассмеялся уже на улице под бесконечным колючим дождем. Ему нравился этот привкус опасности и безумия. Надо было раньше ввязаться в опасное дельце. Он посмотрел на листок с адресом Барбры, но начать решил с другого места.

С Мэгги они познакомились даже раньше, чем с Эрни. Знать все злачные места города — привычка полицейского. Знать, где бордель — привычка холостяка. А Джейк приехал в город абсолютным холостяком. Вряд ли после Аниты он захочет раскрыть свое сердце хоть кому-нибудь. Увы — девочка, которую он привел в комнатку наверху не глядя, просто ткнув наугад пальцем, так и не смогла поднять его дух. И следующая, выбранная сознательно, полная противоположность Аниты. А когда третья, уже похожая на Аниту, вылитая она, даже духи те же, вызвала в нем вместо стояка град слез, к нему пришла сама Мэгги.

Сорокалетняя мадам выглядела на усталые двадцать пять — она вовремя соскочила и замутила свой собственный бизнес. Сейчас Джейк порасспросил бы ее про покровителей подробнее и узнал о Корнелиусе раньше, но тогда он рассказывал только о себе. Всю ночь выплакивал свою боль, прижимаясь к теплой груди Мэгги, и заснул у нее на коленях, пока она пела колыбельные своей матери. Утром он ушел, и по пути ему не встретилось ни единой души. Он был благодарен ей за это.

Но пришлось встретиться еще раз. Когда ему принесли заказ, практически единственное стоящее дело за его местную карьеру частного детектива. Безутешная мать и играющий желваками отец просили только одного — чтобы не было огласки. За двойную плату Джейк должен был проникнуть в бордель и заказать девочку с определенными параметрами. А потом любыми путями обездвижить ее и пока подкупленная отцом полиция проводит проверку документов на первом этаже, сбросить бессознательное тело отцу, ожидающему под окнами.

Но Мэгги была проницательнее и умнее Джейка, как ни больно ему было это признавать хотя бы в душе. Уже по его лицу она поняла половину, а когда он стал перечислять подробности — рыженькая, с серыми глазами, помоложе, грудь поменьше и чтобы родинка на лице, отвела его в сторону и предложила отозвать обеспокоенных родителей и поговорить с девочкой втроем. Дело Джейк закрыл благодаря Мэгги. Она просто отказалась предоставлять юной дурочке место для работы, и та выбежала в слезах прямо в руки родителей. Джейк честно поделил гонорар с мадам. А потом стал захаживать к ней каждую неделю. Просто поговорить.

Сегодня она ждала его. Или ему просто так казалось. Это ее профессия — выглядеть так, будто всегда ждет именно этого мужчину. Джейк снял опостылевшее тяжелое от воды пальто, стряхнул капли с шляпы и присел на вычурную позолоченную козетку в «будуаре». Он знал, что за ширмой — круглая кровать, что в темно-красных комодах по обе стороны от наглухо занавешенного окна прячутся совсем не невинные штучки на любой вкус, что над головой зеркало, а потайная дверь ведет в коридор, откуда есть доступ к любой из «девичьих» спален. Но все равно расслабился словно на веранде у бабушки летом. И вот она уже несет лимонад и спрашивает, не хочет ли он яблочного пирога.

— Шампанского? — Мэгги усмехнулась. У нее бы нашелся и лимонад, и пирог, но что она умела, так это завораживать мужчин ровно настолько, чтобы чудо казалось им близким, лишь руку протяни, но всегда оставалось лишь чудом, а вокруг была реальность.

— Виски, если ты сегодня щедра, — прохрипел Джейк.

— Почему нет? Ты давно здесь не был. Вдруг причина — в выпивке? Это надо исправить… — улыбнувшись, Мэгги присела на краешек кресла напротив.

Из-за ширмы выскользнула девушка с подносом, на котором стоял квадратный бокал с виски. Джейк с благодарностью принял его и на секунду задержал на девушке взгляд. Что-то в ней его насторожило.

— Да, представляете, всего через полгода она вернулась сюда. Как она уговорила родителей, не спрашивай, — улыбнулась Мэгги.

— Она или ты?

— Она, представь себе.

— И конечно она теперь не просто шлюха, — поднял бровь Джейк.

— Алиса моя личная помощница. Но некоторые вещи не для ее ушей.

Рыжеволосая Алиса моментально испарилась.

— Уверен, ты знаешь всех женщин в городе, — зашел издалека Джейк.

— Только тех, у кого есть некоторые склонности, — качнула головой Мэгги.

— Что ты скажешь про двух закадычных подружек Барбру и Риту?

— Теперь мне понятно, почему ты стал захаживать реже. Ты нашел себе шлюх экстра-класса.

Джейк поморщился.

— Ну по делу, так по делу, — не стала продолжать игру Мэгги. — Две подружки — две змеи. Обе королевы класса, Инь и Янь, черное и белое, сладость и порок против ума и темперамента. Никогда не соперничали, пока в городе не остался только один король. И место при нем только для одной королевы.

— И что? — Джейк подождал, но она не продолжала.

— И все. Ждем теперь, в какой момент рванет.

— Уже рвануло… — пробормотал Джейк. Взгляд Мэгги сразу стал острым, но поза не изменилась. Казалось, только уши стараются развернуться в его сторону. — Вторая змея… Барбра в смысле, у нее есть муж? Мужчина? Хоть поклонники?

— Поклонникам на такой высоте нечем дышать, — усмехнулась Мэгги. — Не нравишься ты мне, Джейк. Будь я не бандершей, а гадалкой, сказала бы, что у тебя над головой знак гибели.

— И мне не надо идти туда, куда я иду?

— Почему же? Беги, только быстрее. Судьба ждать не любит.

Мэгги встала, и он понял, что аудиенция окончена. Не чай же им теперь пить. Субботняя ночь самое горячее время, не до отставных копов с первым делом за много месяцев.

Кстати, и самому Джейку хорошо бы не терять времени. По субботам Корнелиус возвращается домой особенно поздно, как сказала Рита между прикусыванием губы и поглаживанием своего бедра, а значит можно попробовать поймать их с Барброй.

Малышка «Сьерра» ждала его на стоянке неподалеку. Джейк соорудил ей навес, когда понял, что дожди в этом городе не просто погода, а образ жизни. Вряд ли сверкающий лак пережил был их без потерь. Ему некуда было ездить на ней кроме как в редкие солнечные дни за город, просто напомнить себе, что он жив и напомнить ей, что она жива. Ну то есть подзарядить аккумулятор.

Сейчас она заворчала как довольный пес и обрадовалась ему. Мы идем гулять, гулять, да, гулять? Ты берешь меня с собой? Джейк похлопал ее по рулю. Хорошая девочка. И девочка влилась в дождь как тень, как всплеск воды. Скользила между струй голубым проблеском, невидимой и свободной.

Дом Барбры стоял на отшибе. Но до поместья Фабиани отсюда было ближе, чем из города. Джейк никогда не встречал настолько крепкой дружбы, чтобы покупать дом поближе. Обычно соседство заканчивается дружбой. Но здесь было наоборот, и это настораживало. Если Корнелиус захотел разнообразить свою личную жизнь, то выбор был бы однозначен. Тем более, если он знал о напряженной дружбе между своей женой и Барброй.

К главному входу вела гравийная дорожка, поэтому Джейк остановился подальше, на шоссе. Лучше немного промокнуть, чем возвестить о себе скрежетом камней. Высокие кусты так близко подступали к въездной дороге, словно знали, что однажды там будет кто-нибудь прятаться, и этому кому-нибудь будет крайне важно в любой момент нырнуть в сплетение ветвей. Но никто не приезжал к темному дому и никто не окликал Джейка и тот добрался до газона у входа незамеченным.

Свет в гостиной не горел, и на втором этаже тоже, и Джейк стал крадучись обходить дом по периметру. На заднем дворе ему повезло — хозяйская спальня выходила окнами туда, и Барбра — он узнал ее по описанию, как раз готовилась ко сну. Или к свиданию. У женщин не поймешь. Вот эта кружевная туника, что скользнула на обнаженное худощавое, почти мальчишеское тело Барбры — это ночнушка или вечернее платье? Она снимает трусики, потому что спит без белья или ради того, чтобы любовнику было проще добраться до предмета вожделений? А волосы она распускает или наоборот — измучила их процедурами и ухищрениями и теперь они лежат растрепанные ровно в той мере, в какой она им позволила? После магии пышного тела Риты, тонкая и немного змеиная красота Барбры не будила в Джейке ничего кроме профессиональных чувств. Он закурил, поглядывая на освещенное окно. Барбра совершала множество мелких движений, которые он никак не мог определить. Пользовалась духами? Мазалась кремом? Надевала серьги? Красила губы? Некоторые движения и вовсе казались нечеловеческими, словно у нее отросла лишняя конечность. Но окно спальни было наполовину задернуто шторой, и он видел то театр теней, то живой театр. И чувствовал себя немного извращенцем. Успел уже отвыкнуть от полноценной слежки. А в былые времена без трепета смотрел и на более интимные занятия. Так после Бостонского дела к нему даже смущались подходить поздравить новички — украденные алмазы нашли в оболочке от тампона.

Но тут Барбра погасила свет и видимо нырнула в постель. Версия добропорядочной ночи получила решающий перевес, и Джейк уже не прячась отправился к своей машине. Впереди была еще половина ночи, можно было успеть заскочить и в поместье Фабиани, но поколебавшись, Джейк решил вернуться домой. Предварительную работу он провел, теперь надо было составить план с учетом недостатка личного состава. То есть следить за обоими подозреваемыми придется ему одному. Он немного устал, но чувствовал себя превосходно. Все это время ему не хватало его работы. Малышке «Сьерре» тоже понравилась сегодняшняя ночь. Когда он запер дверцу и пошел, насвистывая, домой, она благодарно потерлась об него лакированным боком.

Едва Джейк вошел в контору, как заверещал телефон. Это было удивительно — Джейк был уверен, что его давно отключили за неуплату. Еще более странным было то, что ему кто-то звонил. Свою визитку он дал только одному человеку, и это…

— Он меня убьет! — это была Рита. Она кричала так, что в телефоне не было нужды, он бы услышал еще и от поместья. — Он убьет меня! Убьет!

— Кто?

— Мой муж! Он все узнал!

— Что узнал? — некоторые фантазии Джейка о Рите были столь реальны, что он почти испытал чувство вины за адюльтер.

— Что я наняла детектива! Он позвонил мне и сказал это так спокойно! Так холодно!

— Успокойся, — Джейк присел на край стола и снял шляпу. — Где ты сейчас?

— В гараже! Эта чертова колымага не заводится! Не заводится!!! О, Джейк, что же мне делать? О, завелась!

Джейк услышал на заднем плане шум мотора.

— У вас есть другая дорога с холма? Где был твой муж, когда звонил?

— Нет! Но он был далеко…

— Ты успеешь проскочить? Приезжай ко мне, мы что-нибудь придумаем!

Джейк положил трубку и снял пальто. Ему стало жарко. Крайне опрометчиво вызывать ее сюда, но он же должен спасти свою клиентку!

Джейк плюхнулся на стул и выдвинул нижний ящик со счетами. Надо прикинуть, сколько у него есть наличных и сколько в банке. Они смогут расплачиваться чеками поначалу, а потом, когда свернут с большого хайвея перейти на наличные… О, черт, он правда собирается предложить ей бежать с ним? Пожалуй, у нее денег будет побольше, зато у него есть связи.

Джейк выдвинул первый ящик, порылся в нем и достал свой значок частного детектива. Выглядит бледнее полицейского, но тоже кое-чего стоит. Он вытащил «ворон», разобрал и собрал его два раза, стараясь, чтобы руки не дрожали от возбуждения, зарядил по полной, снял с предохранителя и положил рядом с собой под руку. Оставалось только ждать.

Он вскочил из-за стола и уже не избегая суеверно ковра у стула для посетителей принялся мерить шагами комнату. Если ехать с холма со скоростью семьдесят миль, она уже должна быть здесь…

— Джейк!

Рита ворвалась в контору как вихрь, даже забытые на столе старые счета взметнулись в маленьком смерче. Сегодня на ней было домашнее шерстяное платье на длинной молнии сверху донизу, и Джейк проследил каждый ее зубчик, несмотря на нервы.

— О, милый, я так боялась, что… — Рита бросилась к Джейку и повисла у него на шее. — Прости, что я… — она рыдала, тушь размазалась по всему лицу, нос покраснел, но не было ничего прекраснее этого зрелища.

Джейк собрал в кулак всю свою волю и аккуратно отстранил ее.

— Что случилось, что он сказал?

— Неважно! Его арестовали!

— Корнелиуса Фабиани?!

Рита кивнула, задохнувшись в истерическом всхлипе.

— За что?! — Джейк покосился на телефон. Ах, если бы у него были в местной полиции такие же связи, как в родном городе!

— Барбра! Они считают, что он…

— Что? — Джейк довел ее до дивана у стены и усадил. Он огляделся. Увы, в его конторе никогда не водилось безалкогольных напитков.

— Что он убил ее!

— О, господи… Так, погоди.

Джейк решительно направился к соседнему офису почтовой службы, толкнул плечом из дверь, добавил ботинком по замку и она поддалась. Он подхватил стакан и графин с водой со стола и вернулся к себе. Налил Рите и сам отхлебнул прямо из графина. Принес стакан и сел рядом. 
Рита пила долго, маленькими глотками, постепенно успокаиваясь.

— Теперь расскажи по порядку.

— Я ехала к тебе мимо дома Барбры и заметила, что там полно полиции. Думала узнать все у тебя, но тут заметила машину Корнелиуса. Я вышла и спросила у парнишки в оцеплении, что там произошло. Он ответил, что Барбра была найдена мертвой в своей спальне.

— Кем? — похолодев, спросил Джейк. Неужели убийца пришел сразу вслед за ним? Или прятался в доме?

— Я не знаю. Только мой муж приехал следом, увидел полицию и полез разбираться. Его и арестовали за нападение на полицейского и по подозрению в убийстве.

— И ты уехала?

— Конечно, я уехала! Как ты думаешь, кого станут искать первым после того, как Корнелиус расскажет о том, что я наняла детектива, чтобы следить за соперницей?

Джейк медленно кивнул. Кто-то явно хотел подставить Риту. А может быть и его самого. В эту схему идеально вписывался сам Корнелиус, но как он успел так быстро?

От мыслей его отвлекла рука, недвусмысленно гладящая его бедро. Он посмотрел на Риту и встретился с ее заплаканными глазами.

— О, Джейк… Ты ведь защитишь меня? — Рита качнулась к нему, продавленный кожаный диван очень вовремя скрипнул пружиной, и пышная грудь в расходящихся щупальцах молнии оказалась прижата к груди Джейка. Но никого это не смутило. Пальчиками другой руки Рита играла с его волосами и приоткрытые розовые губы выглядели так призывно…

Джейк зарычал и впился поцелуем в эти розовые губы, притиснул тело Риты к себе и опрокинул ее на диван. Молния шерстяного платья нашлась где-то между их отчаянно вжатыми друг в друга телами и разошлась сразу вся, открыв Джейку сияющее сокровище совершенного тела Риты. Ее тонкие пальчики меж тем проворно и профессионально управились с его ремнем и пуговицами на брюках, и уже ничто не могло помешать Джейку взять ее со всей силой, копившейся в его паху без малого год. Он вбивал себя в нее неистово, подобно какому-то безотказному механизму, ее мягкая плоть гасила его удары, но громкие стоны и вскрики «О, Джейк!» придавали ему еще и еще сил, продляли это яростное сражение.

Кончив, он откинулся на подлокотник, нащупал сигареты в кармане и закурил. Белокурая головка Риты уютно устроилась в специальной выемке на плече, особом месте, куда умещаются только головки самых прелестных женщин. Джейк прикурил ей вторую сигарету и некоторое время они оба бездумно смотрели в темноту окна, пока она не стала потихоньку сереть, предвещая рассвет нового такого же дождливого дня.

— Почему ты это сделала? — первым прервал молчание Джейк.

— Ты мне сразу понравился, я не могла перестать думать о тебе, — прошептала Рита куда-то ему в шею. — И мне нужен мужчина-защитник, ведь теперь я совсем одна.

— Это ты убила Барбру?

Рита вскочила.

Платье уже где-то затерялось, да и было непригодно для надевания, так что разъяренная блондинка в чем мать родила была не слишком угрожающей. Но она попыталась:

— Ты! Как ты можешь! Она моя лучшая подруга!

Джейк посмотрел на нее, сощурившись. Все-таки хороша! И большая стоячая грудь, и тонкая талия, и как круто она переходит в бедра. Левую грудь обвивала тату — несколько чешуйчатых голов высовывали раздвоенные языки и облизывали ими сосок. Джейк поманил Риту пальцем и указал вниз:

— Смотри, какая радость тебя ждет. М?

Рита втянула воздух сквозь сжатые зубы:

— Не боишься за свою игрушку?

— Я уверен, что ты не причинишь мне вреда. И теперь я уверен, что убийца не ты. Поверь, старому полицейскому, нет ничего лучше прямого вопроса и внимательного наблюдения.

Рита облизнула губы и опустилась на колени.

После нежного прощания Джейк принял душ, отправил Риту домой и решил навестить Эрни. Ему смертельно не хватало информации, которую в этом городе никто не собирался раздавать просто так. Только Эрни был иррационально к нему привязан из-за того случая, когда он разогнал отморозков, отжимавших у друга бар. Но Джейк считал, что Эрни давно расплатился за ту помощь. И хорошо, что Эрни считал иначе, потому что даже Рита не собиралась переводить Джейка в более доверенную зону и ловко увела все расспросы о ее муже и подруге в совершенно другую область. Очень приятную, но, в конце концов, кому больше надо, чтобы ее перестали подозревать?

В дверь постучали.

Джейку предстояло узнать, что и его интерес в этом деле тоже есть.

Вошедший полицейский был седым пузатым неприятным на вид типом. Помощника он оставил за закрытой дверью, и от этого у Джейка заныло под ложечкой. Прошелся, хозяйски и остро оглядывая кабинет, несколько секунд выбирал между местом Джейка, креслом для посетителей, столом секретарши и диваном и направился было к дивану, но чутье или, может быть, нюх в прямом смысле предупредили его, что это не самый хороший выбор. Тогда он занял кресло босса, так что самому Джейку пришлось бы стоять или все-таки сесть на место для посетителей. Утопая в густом персиковом ворсе, он на мгновение пожалел, что они с Ритой не осквернили его.

— Джейсон Джейсон, инспектор полиции.

— Удиви меня, Джейсон, — вздохнул Джейк, падая в кресло. — Удиви.

— Что вы делали у дома Барбры Омидж в ночь ее убийства. Я бы даже сказал — незадолго до него?

— Не удивил, — Джейк закурил. — Следил за своим объектом. Когда я уезжал, она была еще жива, могу назвать точное время.

Джейк врал — на время он как раз не посмотрел, но было понятно, что речь не об этом.

— Зачем вы убили Барбру Омидж?

— Если бы вы считали, что я ее убил, вы бы пришли не один и не с сигарой, — Джейсон Джейсон как раз искал взглядом на столе спички. — Гильотинка в первом ящике, инспектор.

— Понимаете ли вы, что не имеете права скрывать никакую информацию, полученную от Риты Фабиани, иначе вы окажетесь соучастником?

— При всем уважении, инспектор — имею и буду. Поверьте, я работал в полиции не меньше вас.

Джейсон Джейсон помолчал, раскуривая сигару.

Джейк откинулся в кресле, заложил ногу за ногу и наблюдал за ним. Он знал, что сейчас будет — пара раундов запугиваний и между делом упомянутые проблемы с починкой крыши. Например, в фирме «Армадилло», видел он такую напротив полицейского участка. Фирма «Армадилло» покажет счета для господина инспектора любому интересующемуся и даже случайно забудет на столе копию. Интересующийся доброхот поможет инспектору и оплатит счет. Инспектор, независимо от крыши, решит дело в нужную пользу. Крыша останется старой. Зато у инспектора появится новый телевизор, а у жены инспектора шуба.

Джейк планировал нарушить местные традиции. Например, потому что у него не было денег даже на телевизор, не говоря уж о шубе.

— И тем не менее, я вынужден буду вас задержать до выяснения всех обстоятельств, — начал комбинацию инспектор.

— У частных детективов особый статус, вам придется получить разрешение у начальника участка.

Джейсон Джейсон кивнул. Придется.

Раунд остался за Джейком. Помолчали.

— Кстати, а в курсе ли муж прекрасной Риты Фабиани, которого мы, кстати, сегодня с утра с особым уважением и извинениями выпустили из камеры предварительного заключения, что у его жены к вам такие теплые чувства?

— Игра всерьез, а, инспектор? Поднимайте ставки.

Джейсон Джейсон сощурился. Сигара дымилась в руке, забытая. Джейк время от времени бросал на нее вожделеющие взгляды.

— В ближайшие два дня весь личный состав полиции будет занят поиском улик в доме Барбры Омидж.

— То есть дадите ему меня не просто покалечить, но и убить? Принято.

Джейсон Джейсон удивленно посмотрел на Джейка, подождал, надеясь на другой ответ, и только потом встал. В его взгляде читалось: «Надо же любить деньги больше собственной жизни. Причем не такие большие деньги».

Проблема Джейка, конечно, была не в деньгах. Выкрутился бы. Но старые друзья очень удивились бы, узнав на что он просит в долг. С продажными копами в участке Джейка всегда случались мелкие, но обидные происшествия, которые сильно мешали им наслаждаться повысившимся уровнем жизни.

Инспектор протянул Джейку руку на прощание, но тут же убрал под презрительным взглядом. Улыбка у него была нехорошая. Вот теперь Джейку стало не по себе в это городе. Что ему было по-настоящему нужно — дружеский совет. И Эрни уже открылся.

От конторы Джейка до бара Эрни было всего пять минут пешком, но Джейк их так и не прошел. В машине кровь капала на кашемировое пальто, и он провожал каждую каплю взглядом, пока на голову не накинули мешок. Чисто символический жест — даже плутать не стали, сразу рванули на холм, к поместью. У Джейка появилось нехорошее предчувствие, что дней через десять Эрни выкурит с друзьями всю коробку «Ромео и Джульетты» на его поминках. Все-таки инспектор не блефовал. А жаль.


Джейк впервые был у человека такого уровня в роли жертвы. Обычно он был из тех, кто врывается здание, одетым в бронежилет с надписью «Полиция», светит мощным фонариком, хотя везде горит свет, и кричит «Ни с места!», а потом с довольным видом наблюдает, как уводят разом поникших боссов преступных синдикатов.

Почему-то хотелось курить. Гораздо больше, чем пить, хотя на столе у Фабиани стоял и прозрачный кувшин с водой, и хрустальный графин с чем-то поинтереснее. И сигара — Джейк принюхался и примерно понял, откуда у Джейсона была такая же.

Корнелиус Фабиани, казалось, нависал над ним всем своим немалым весом, хотя он всего лишь сидел за столом, положив локти на бордовое сукно на нем и курил. Даже не глядя на железный стул, к которому очень умело примотали Джейка толстыми веревками. Кабинет у Фабиани был покруче Джейковой конуры, да и честно сказать, покруче кабинетов, где заседали боссы, арестованные Джейком в прошлой жизни. Им позволяли брать рыбку поменьше. А та, что побольше, украшала свои аквариумы иранскими коврами и даже, небось, лично не возилась с такими, как Джейк. Иначе кровь испачкала бы ковры и тут давно лежало бы что-нибудь попроще. На стене за спиной босса вместо карты страны или мира, или на худой конец города, которым он владеет, почему-то была карта звездного неба. Джейк прогуливал уроки астрономии в школе, поэтому не опознал созвездия на ней, и это ему ничем не помогло.

По бокам от монументального стола стояло слишком уж много людей. По четыре с каждой стороны и еще сзади дышали перегаром человек пять или шесть. При таком скоплении народа не убивают, поэтому Джейк временно расслабился. И тут Корнелиус Фабиани на него посмотрел.

Джейк заледенел. Ему показалось, что из глаз заурядного итальянского бандита, выбившегося в люди, смотрит нечто древнее, нечеловеческое и равнодушное до жестокости. И этому существу совершенно все равно, что скажет ему Джейк, чем будет оправдываться, чем угрожать. И на иранские ковры ему тоже наплевать, в его мире нет понятий «испачкал дорогой ковер кровью», он и не замечает, лежит там что-то или нет и сколько народу вокруг смотрит. Если ему понадобится сожрать Джейка прямо тут, не сходя с места, откусывая от еще живого тела кусок за куском, оно сожрет, и не услышит ничьих воплей, не обратит внимания на стрельбу. Пожалуй, спать с женой такого существа и правда не стоило. Джейк почувствовал, как яички с усилием попытались втянуться под лобковую кость, в пренатальное свое убежище. Страх, сжавший его тело кольцами, был такой же древний, как то, что смотрело на него через глаза Фабиани.

А потом все кончилось.

— Джейк Найт? — спросил у него Фабиани с резким акцентом. — Как рыцарь или как ночь?

— Как ночь, — буркнул Джейк, думая о том, как бы проверить, не стало ли под ним мокро.

— Не так романтично, как мне казалось, — поцокал языком Фабиани. — А я уж было хотел упрекнуть тебя за нерыцарское поведение.

— Рыцари разные были.

— Ой, подумать только, он будет учить меня, потомка эквитов, как вести себя рыцарю! — всплеснул руками Фабиани.

Джейк был не готов к балагану. У него не все волосы на затылке еще улеглись по местам.

— Плохо ты себя вел!

Джейк молча опустил голову.

— Но я вижу, ты раскаиваешься! — моментально вскричал итальянец. — Мне нравится этот мальчик! Друзья, посмотрите на него! Он нарушил заповеди божьи, но стоило напомнить ему о приличном поведении, он сразу понял, что я имею в виду! Нет, друзья, вы не правы, молодые в наши времена еще способны на сильные чувства, на честность, на раскаяние!

Джейк приподнял голову, чтобы увидеть, к кому тот обращается. Подручные Корнелиуса Фабиани, мощные коротконогие мужчины с широкой грудью, все как один кучерявые брюнеты, так сильно похожие друг на друга, что Джейку стало казаться, что они клоны, стояли молча, на босса не смотрели и вид у них был скучающий. Вероятно, они слышали не одно такое выступление. Фабиани лицедействовал для одного Джейка.

— Посмотри-ка, сынок! - слова были ласковые, но тон отдавал тем самым холодом.

Джейк поднял глаза и увидел, что босс держит в руках «ворон». Он и не заметил, что его аккуратно обезоружили по пути сюда.

— Какая у тебя красивая игрушка! — Фабиани проследил за всеми оттенками ярости на лице Джейка. — Мои мальчики предпочитают не привязываться к оружию, не давать пушкам имена, не ласкать их как женщин. Для этого у них есть женщины. Но может быть, — Фабиани наклонился и уперся кулаками в стол. - Может быть, у тебя никогда не было настоящей женщины, потому ты рисовал картинки на оружии, спал с ним под подушкой? И кончил тем, что увидев первую истинную женщину в своей жизни, украл ее? Я мог бы тебя понять… — он прижал руку к сердцу и вытянул толстые красные губы словно в поцелуе. — Не отдать ее тебе, никогда, но понять и простить… Немножко!

Джейк смотрел как смуглые толстые пальцы гладят непристойным, пренебрежительным движением четыре гравированных пера на рукояти. В горле у него что-то клокотало.

— Почему же их четыре? По числу шлюх, с которыми ты изменял своему верному мальчику? — липко улыбнулся Фабиани. Джейк не выдержал:

— Ублюдочный макаронник! Твою мать выдрали свиным хером на пороге хлева, где она жила, засунули в нее свиные кишки, чтобы придушить выродка, но ты порвал…

Голова Джейка дернулась так, что он услышал хруст позвонков. Глаз моментально заплыл, скулу продрало ядовитой болью.

Фабиани смотрел на него спокойно. Уже не улыбаясь, но и без злости на лице. Он, кажется, даже ничего не произнес, подручные, расписавшие физиономию Джейка, будто прочитали его мысли.

— Ах, мой мальчик, неужели твоя матушка, несомненно, уважаемая женщина, не научила тебя приличному поведению? Или ты сиротка? Если ты сиротка, Джейк, я прощу тебе и такие злые слова! Сироток некому учить хорошим манерам, а сейчас уже поздно…

Фабиани почмокал губами, словно целуя воображаемого сиротку в щечку. Джейку хотелось блевать. То ли от зрелища, то ли от удара по голове.

— Но даже сиротки знают, что чужое брать нельзя! Сироток этому учит господь и пастыри его, — возвел очи горе Фабиани. — В перерывах между обучением другим забавам, конечно. Ты ведь учился у добрых пастырей в своем сиротском приюте Джейк? Или тебя учил забавам папочка?

На этот раз Джейк был более изобретателен, Фабиани дал ему еще больше времени высказать все, что он думал, а оплеуха даже оглушила на пару минут. Защекотала кровь, выливаясь из уха, в глазах темнело.

Сладкая улыбка Фабиани расплывалась в глазах. Ублюдок раскинулся на кресле, уже не нависая над столом, а расслабленно поигрывая «вороном». Он уже открывал рот, чтобы продолжить, но Джейк даже слышать не хотел, что этот старый извращенец еще изобрел в своих сгнивших мозгах. Таких конструкций, которые он выдавал, он не вспоминал с юности, когда любая драка грозила сроком в малолетке и дворовые компании изощрялись в оскорблениях, провоцируя врагов и подставляя их под кутузку.

Он продолжал орать, пока его били, он орал все известные ему матерные слова, пока сбрасывали на пол и пинали ногами, и даже в меркнувшем сознании он продолжал вспоминать и изобретать оскорбление за оскорблением, не понимая, что уже не кричит, а хрипит. И в последнюю секунду перед тем, как отключиться, он с усилием приоткрыл один глаз и увидел равнодушную тварь, вновь глядящую из Фабиани. Сытую.

В какой-то момент темнота отступила, оставив Джейку звон в ушах и боль во всем теле. Под щекой чувствовался неровный бетонный пол и в месте их контакта нещадно пекло. Вероятно, когда его перетаскивали сюда, не забыли от души повозить лицом.

Джейк с трудом перевернулся на спину и принялся ощупывать себя. Тело вело себя пристойно: отбитые почки ныли, под ребрами жгло, левая рука поднималась с трудом, но ничего серьезного. Даже нос не был сломан. Только шатались два зуба, да на скуле Джейк нащупал края широкого пореза. Неприятный останется шрам, если сейчас не зашить. Стало немного любопытно, чем это они его? Впрочем, сейчас речь шла о выживании, а к шрамам ему было не привыкать.

Воздух в комнате был спертый, пахло дерьмом и гнилью. В темноте было не разглядеть даже, в какой стороне дверь. Только и оставалось ориентироваться по смраду - чем дальше от параши, тем ближе к выходу. Железная дверь не оставила надежды выбраться без проблем.

Джейк присел у стены, откинув голову на приятно холодный бетон. Звенеть в ней стало чуть потише. Как он умудрился вляпаться в такое феерическое дерьмо?

Еще год назад Джейк был счастливым сукиным сыном с кольцом на пальце, милой женушкой, охренительной как на кухне, так и в койке, у него был лучший друг детства, бодрые здоровые родители и самая почетная работа в мире. Дураком он был.

Слишком любил Аниту. Не хотел ни с кем делить ее дни и ночи, поэтому и заставил бросить работу в универмаге и не согласился, когда она захотела ребенка. Говорил: «Что, тебе плохо целыми днями заниматься только своими делами? Приготовила ужин, почитала, сделала маникюр или что вы там делаете, посмотрела телевизор. Отличная жизнь! Самое лучшее для моей крошки!»

Уходил с утра после плотного завтрака: блинчики, вафли, омлет с беконом или тосты. Никаких хлопьев, Анита не позволила бы. Целовал свою красотку в вишневые губы и весь день потом на работе светился от счастья. И все подначки коллег-копов пролетали, не задевая.

Она так радовалась, когда он возвращался! Снимала с него пиджак и ботинки, подавала холодный чай или лонг-айленд, разогревала ужин и садилась рядом, глядя восторженными глазами как он ест. Надо было понять, что слишком уж она ему радовалась. Не как любимому мужу, по которому соскучилась, а как моряку, прибитому к необитаемому острову, где она томилась долгие месяцы одна.

Были б у Джейка деньги, она увлеклась бы шопингом и забыла о скуке. Был бы дом с участком побольше, развела бы садик. Не было бы совести, завела бы любовника. Но она старалась находить хорошее в любой ситуации, быть правильной хорошей женой, а он принимал это как должное.

Настолько не обращал на нее внимание, что даже не заметил, когда она села на эту дрянь. А когда заметил, то не стал никому говорить. У копа жена наркоманка. Идеальная пташка Анита сидит на том же дерьме, что и самые опустившиеся из завсегдатаев наших камер в участке. Нет, так не бывает.

Привязывал ее к кровати, обливал холодной водой, заставлял переломаться, но стоило уйти на работу, как она находила способ: перегрызала веревки, выворачивала суставы или ломала стул о стену и сбегала как дикий зверь. Чтобы вернуться уже с беспросветно-черными глазами и приклеенной улыбкой и печь блинчики до утра.

Даже Вейну он не мог признаться, хотя друг часто спрашивал, почему Анита не вышла в гостиную поздороваться. Смог только родителям. Они же и предложили подежурить рядом с ней, пока Джейк на службе. Сколько раз он проклинал себя за то, что не рассказал, какой хитрой и изворотливой бестией становится его малышка-жена, когда черная тварь внутри нее начинает требовать свое! Анита обманула их и тайком позвонила тем, кто подсадил ее на эту дрянь. Отец вышел им навстречу, попытался отбить женщин, но не смог. Джейк вернулся в разоренный дом к двум трупам.

Но погубил он не только их. Услышав о беде, дружище Вейн сказал, что напарники вместе до самого последнего свинцового гвоздя в голову. Который он и получил там, прикрывая Джейка, пока тот колебался и не мог выстрелить в улыбающуюся губами жены тварь. Они не стали его добивать, оставили валяться на улице под дождем глотать грязную воду улиц.

Джейк вернулся в пустой свой дом. Его ждал целый бар, заполненный роскошным виски, который дарили лучшему копу каждый день рожденья. А когда опустел бар - он нашел запасы кулинарного хереса у Аниты на кухне. И так продержался еще месяц. На службе ему заочно выписали отпуск для восстановления. Из которого Джейк уже не вышел. Однажды ночью, в пьяном угаре ему почудилось, что Анита вернулась, и все, что ему нужно - выгнать из нее черноглазую тварь. Она боится огня, подсказал мозг. Гони ее огнем!

Когда Джейк вышел из госпиталя, от его дома ничего не осталось, дом родителей был продан банком в уплату ипотеки, а логово наркош, говорят, два дня зачищали всеми наличными силами этого города. Аниту так и не нашли - ни живую, ни мертвую.

Джейк все равно продолжал любить ее. В этом паршивом склизском городке она родилась, потому-то он и выбрал его для своего добровольного изгнания. Просто чтобы быть ближе.

За дверью заскрежетало. Неужели они решили его навестить? Или, не дай бог, покормить? Или - повторить нежную встречу с Боссом?

Джейк с трудом поднялся на ноги: ребра болели, невозможно было глубоко вдохнуть. Трещина или даже перелом. Херово. Но за свою жизнь можно и побороться. Немного боли или много темноты там, за пределом всего.

Дверь приоткрылась и Джейк дернул ее на себя, а потом изо всех сил вломил ногой, с размаха впечатывая тяжелое железо в лоб тому, кто пытался войти. В бок словно вонзилась шестерка ножей, продирая до самых печенок. Джейк свернулся в воющий клубок боли. Но ему повезло - своего гостя он тоже пришиб.

Труднее было встать во второй раз и понадеяться, что расколовшееся ребро не проткнуло легкое. Иначе хрен он выберется из этой переделки живым.

У ног валялся без сознания довольно молодой парень, а рядом откатилась в сторону запечатанная бутылка с водой. Извини, ты пострадал за свою доброту. Джейк только надеялся, что не наградил его пожизненной мигренью.

Коридоры выглядели одинаковыми. Одинаково мерзкими, покрытыми слизью, как будто они тут выгуливают гигантских улиток и потом годами не убирают за ними. Даже думать не хотелось, что здесь на самом деле происходило.

Джейк понимал что разумный поступок сейчас только один - рвануть отсюда со всей дури, найти машину, затаиться. Что угодно, лишь бы сбежать от Фабиани. Но если бы он оставил свой «Ворон» этим ублюдкам, отсюда сбежал бы уже не Джейк, а паршивая псина с его именем. У мужчины должен быть стержень. Что-то, чего он никогда не оставит позади.

«Ворон» и…

Рита. Что же делать с Ритой?

Он даже промедлил на повороте, решая, где ее искать. Но нет, сначала «Ворон», потом малышка.

Эта проблема вылетела у него из головы, когда он все же нашел коридор, выглядевший приличней прочих. Он и привел Джейка в кабинет Фабиани.

Вот только…

Фабиани был мертв.

Его тело лежало на толстом восточном ковре, скрытое креслом, и Джейк даже не бросился выяснять причину смерти. Сначала он рванул один за другим ящики стола и в третьем по счету обнаружил заряженный "Ворон". Тот сам прыгнул ему в руку.

Вот теперь…

- Ах!

И Джейк развернулся всем корпусом, сразу целясь на голос. За одной из деревянных панелей в кабинете пряталась ванная комната, розовая как попка младенца. Дверь туда сейчас была распахнута и там стояла Рита, с ужасом глядя то на Джейка, то на тело своего мужа.

Из одежды на ней не было ничего. Из прочих предметов - узкое полотенце, которое грозило показать кое-что сладкое, если Рита как следует вдохнет полной грудью. Мокрые волосы рассыпались по плечам, а розовый ротик округлился.

- Ты убил его! - взвизгнула она. - Убил!

Она бросилась к Джейку на шею, одной рукой придерживая полотенце.

- Я не… - - Джейк не успел ничего сказать.

- Руки вверх! - это от входа. Надо было запереть за собой. Эх, Джейк, полевой агент из тебя никакой, прав был Вейн, земля ему пухом.

Джейсон Джейсон скалился знакомо и неприятно. Мягкими шагами он вошел в комнату, держа пистолет двумя руками. Скосил глаза на Фабиани, покачал головой.

- Пожалуй, сегодня у меня день рожденья. Как удачно все получилось. Макаронник сдох, начнется грызня в мутной воде. Самое время ловить крупную рыбу в мутной воде. Положу на твою могилку цветочки, ублюдок. Сделал всю грязную работу. А за тебя мне еще и отвалят нехило. Как удачно.

Джейсон Джейсон был слишком эмоциональным для полицейского. Такие быстро срываются. Такие, кстати, и начинают проворачивать незаконные делишки. Все им кажется, что им чего-то недодали.

Сейчас его эмоциональность сыграла на руку Джейку.

Продажный коп в конце своей короткой, но пафосной речи сделал шаг к Фабиани, вероятно, чтобы пнуть мертвого льва, но запнулся о ковер. Он, конечно, быстро восстановил равновесие, но Джейку хватило этой секунды, чтобы навести «Ворон» на него и выстрелить в бедро. В отличие от этих ублюдочных местных бандитов, у Джейка еще сильны были вбитые намертво принципы полицейского.

Не убивай свидетеля. Не убивай невиновного. Не убивай продажного копа, пусть это сделают в тюряге.

Он подскочил к Джейсону Джейсону и шарахнул его рукоятью «Ворона» по затылку. Отвлечет ненадолго - ему хотелось как раз пожелать пожизненных мигреней. Следующим пунктом Джейк подхватил Риту, почувствовал, как ее мягкая грудь спружинила о его тело, и ходить моментально стало неудобно. Бегать тем более. Он оглянулся по сторонам. В кабинете Фабиани было не слишком много того, что подошло бы в качестве одежды прекрасной леди. Джейк старался не задумываться о том, где Рита оставила свою настоящую одежду. Он дернул с окна штору и вручил ей:

- Завернись.

- Но Джейк! - вскричала она со слезами в голосе.

- Мы убираемся из этого дерьмового местечка. И я тебя тут не оставлю. Даже если ты против. Отец слишком крепко вбил в меня свои принципы, детка. Всегда спасай женщин, Джейк, говорил он. Сначала я тебя спасу, а потом разберемся.

Рита обернула вокруг себя пыльное полотнище и забавно чихнула. Джейку временно полегчало по всем пунктам. Он крепко схватил свою ее за запястье и выглянул в коридор. Больше сюрпризов не ожидалось.

- Давай, веди в гараж, - подтолкнул он Риту. - У твоего благоверного небось десяток хороших колымаг томится в заточении.

- Сотня, Джейк, - выдохнула своим розовым ротиком Рита. - У него их сотня.

Джейк присвистнул.

- Что ж, значит, мы сможем выбрать самую шуструю, - и он мысленно извинился перед «Сьеррой». Придет снова твоя пора, красавица. Сейчас ему надо спасать свою шкуру.

В подвальном гараже свет горел только у самого подъемника. Джейк сделал несколько шагов во тьму, и над его головой вспыхнули отвратительно белые лампы. Вот, значит, как оно работает. Но вряд ли есть время всерьез выискивать самую шуструю: «Грозу» или «Хлыст». Надо брать заправленную, и на ходу, а такие будут стоять поблизости. Например, эта желтобокая «Оса» только что не подмигивает ему своими раскосыми фарами. Китайская игрушка, побившая в прошлом году рекорд на ралли. Наверняка носится со скоростью звука. Судя по брызгам грязи, ее недавно выкатывали в большой мир.

Джейк дернул ручку изящной восточной красавицы, но так, конечно, не поддалась. Зачем Фабиани оставлять ключи в зажигании? Чтобы какие-нибудь беглые ублюдки, типа Джейка, поудобнее устроили задницы на пухлых подушках? Но и далеко ключ он вряд ли убирал. Не много удовольствия возвращаться в кабинет, когда только настроился на скоростную прогулку.

Джейк пробежался вдоль левой стены и не ошибся - там висел стенд с ячейками, как в лучших гостиницах, а в каждой ячейке стояла миниатюрная копия машины, ключи от которой в ней лежали. Пришлось хватать маленькую желтую «Осу», хотя взгляд мечтательного мальчишки, еще не погибшего в Джейке, прикипел, конечно, к «Дракону» в самом нижнем ряду. Он оглянулся, и ему показалось, что он даже увидел характерные рога, тянущиеся во тьме ввысь - там, в далеком ряду у противоположного конца гаража.

Но времени уже не было. Джейк открыл дверь для Риты, обогнул «Осу», сел в самое удобное в мире гоночное кресло, повернул ключ, и мотор зажужжал как озлобленный рой. Машина колесами наехала на скрытую педаль - распахнулись решетчатые ворота подъемника и через тридцать долгих секунд Джейк уже летел по гравийной дороге прочь от дома Фабиани, а за ним с утробным воем гнались пять или шесть толстопузых «Гиен» подручных итальянского босса. Но им было не угнаться за «Осой»!

Джейк гнал как безумный сквозь ночь и дождь. Послушная «Оса» жужжала и рвалась вперед, рядом сидела самая прекрасная женщина в мире, и в этот короткий миг между адом и адом Джейк был счастлив.

Они оторвались от погони, проскочив лабиринт полуразрушенных корпусов недостроенной больницы и притаившись в темной арке. Подручные Фабиани проехали несколько раз туда и обратно, но в глубину не сунулись.

У Джейка было всего два друга в этом городе. Один из них попросил не впутывать его в это дело. Поэтому он свернул на узкие улицы старого города, где располагался бордель Мэгги.

Неумолчный дождь стих на то короткое время, что понадобилось им, чтобы выскочить из «Осы» и забежать в сомнительное это заведение. В холле, несмотря на уже наступившие сумерки, никого не было, и Джейка кольнуло дурное предчувствие. Он не выпускал ладонь Риты из своей руки, в другой держал взведенный верный «Ворон» и шел по коридору, в который выходили двери спален.

Первая - пусто. Застеленная черным покрывалом кровать, задернутые тяжелые шторы.

Вторая - пусто. Розовые подушки свалены грудой на изящной кушетке, среди них прячется огромный алый осьминог.

Третья - пусто. Но на стуле висит шелковый халат-кимоно в серых журавлях. Джейк кивнул Рите:

- Оденься.

Она послушно скинула с себя занавеску, в которую куталась до сих пор, и Джейк сглотнул, мгновенно покрывшись испариной. Какое роскошное у нее тело! Сейчас бы забыть все заботы… Но предаваться страсти в пустом борделе, когда на них идет охота - чересчур.

Джейк взял себя в руки.

За четвертой дверью его ждал труп. Рыжие волосы, родинка на лице. Та самая девчонка. Он прикрыл ее обнаженное тело покрывалом.

И ту, что была за пятой - тоже.

Дальше он шел по коридору, лишь распахивая пинком дверь за дверью и уже не заботился о приличиях, укрывая мертвых шлюх.

Все мертвы. Ни на одной не было видимых ран, но остекленевшие глаза и восковой оттенок кожи ему, как копу, говорили многое.

Перед последней дверью, ведущей в общий зал, Джейк остановился на секунду или две, чтобы дать себе собраться перед тем, что он ожидал там увидеть. Секунды эти ему пригодились сполна.

Он распахнул дверь, загородив своей спиной вид Рите, и не зря. Зал был полон.

Там вполвалку валялись оставшиеся девочки: некоторые обнаженные, некоторые одетые в пальто и кожаные плащи - это те, кто приходил работать со стороны, а не жил здесь. Там же рядом с ними с каменными выражениями мертвых лиц валялись неестественно изломанные тела клиентов. Многих Джейк видел вечерами в баре, некоторые были ему незнакомы.

На резном кресле с пухлыми кожаными подушками сидела, склонив голову, сама Мэгги.

Мертвая. Такая же мертвая, как все здесь.

Джейк не выдержал.

Он убрал «Ворон» в кобуру и двинулся к ней, обходя безвольно откинутые тонкие руки, ноги в блестящих ботинках, переступая через головы, смотрящие в потолок мертвыми глазами.

За его спиной в проеме двери встала Рита, спокойно глядя на мертвые тела. Если бы Джейк задумался, он бы понял, что ожидал от нее нормальной женской реакции: визг, истерика, слезы. Но ему было не до этого. Он прислонил два пальца к сонной артерии Мэгги - нет. Надежды нет. Приподнял ее за подбородок, вгляделся в муть глаз.

Ничего. И ни единой причины, почему она могла бы быть мертва.

Джейк отступил на шаг, оглянулся…

И в этот момент Мэгги подняла наклоненную голову.

Глаза ее так и остались стеклянными, но рука пошарила по воздуху, нащупывая подлокотник кресла.

Только тогда Джейк обернулся.

И заорал:

- Рита, беги!

Сам он выхватил «Ворон» и всадил пулю в лоб поднимающейся на ноги мертвой Мэгги. Это ее не остановило.

Под ногами зашевелились и другие тела.

Джейк чертыхнулся и рванул из зала сам, подхватив по дороге застывшую в дверях Риту.

Джейк сжал зубы, газуя так, что жужжание «Осы» перешло в рев. Он мчался по улицам города к бару. Какая-то лютая херня тут начала твориться. Дело уже не в разборках бандитов, а значит, он не подставит Эрни. Если только Эрни сможет ему чем-нибудь помочь.

Черная ночь со всполохами фонарей неслась назад, дождь хлестал на лобовое стекло и его тут же сдувало в сторону. На соседнем кресле съежилась Рита, поблескивая на него глазами из-под намокшей челки. С момента, как они выбежали из борделя, она не издала ни звука.

- Скоро приедем к Эрни, малышка. У Эрни отличный бетонный подвал, отсидимся там. Если эта херня опасная, правительство пришлет войска.

Джейк старался не думать о том, что он мог просто свихнуться от горя и безнадеги, и оживающие трупы ему просто почудились. Тогда Рита боится вовсе не происходящего. Тогда она боится самого Джейка.

Вывеска бара не горела, хотя Эрни всегда оставлял ее на ночь. «Чтобы заблудшие путники не сверзились в ад, а дождались утра», - так он объяснял. Стало быть, теперь он желает, чтобы путники катились в преисподнюю.

Железная дверь на задворках поддалась и с диким скрежетом распахнулась. В узком коридоре не горел свет, но впереди что-то мерцало, и Джейк, крепко ухватив Риту за руку, двинулся туда. Не забыв достать «Ворон», разумеется. Он был готов увидеть мертвое тело Эрни, но тот был живее всех живых и целился в Джейка из-за стойки.

Облегчение было так велико, что физически опустились руки.

- Дружище, это я, - выдохнул Джейк, убирая «Ворон» в кобуру. - Я свой.

Эрни медленно поднялся, не отводя карабин от цели. Он долго всматривался в Джейка прищуренными глазами, но потом все-таки опустил оружие.

- Как ты прорвался? - спросил он спокойно, но руки заметно тряслись, и Джейк стал подозревать, что видел в городе не все.

- У меня была очень быстрая тачка и очень хорошая мотивация.

- Отлично. Возьми себе что-нибудь посерьезнее своей игрушки, - кивнул на «Ворон» Эрни. - Там, под стойкой.

- Что это за херня? - Джейк заглянул за стойку и присвистнул - там был целый арсенал. Глаза разбегались. Он стрелял всего из трех-четырех видов оружия, а здесь можно было остастить неплохой тир.

- Лучше тебе не знать пока.

- Мне кажется, пришло то время, когда пора и знать… - Джейк выбрал вороненый «Хас» и зарядил его по максимуму. Такой штукой в упор можно снести человеку башку. Мертвому тоже.

- Тогда давай сначала доживем до утра, а потом все расскажу, - Эрни откинул фальшивые доски на полу, под которыми обнаружился люк в подвал, где он хранил самые ценные сорта алкоголя. В этом городе, когда кто-то грабил бар, деньги даже не брали. Нормальный односолодовый виски стоил дороже всех денег мира. Он стоил здоровую психику.

Джейк пропустил вперед молчаливую Риту, сам спустился следом, и последним вниз слез Эрни, захлопнув за собой не только люк, но и фальш-доски.

В тусклом свете одинокой лампы Джейк увидел, что вся дальняя стена подвала занята стеллажами, поблескивающими темным стеклом. А вот на полу валяются довольно грязные матрасы, стоят ящики, которые явно использовались как столы, а в углу навалены размокшие картонные коробки. Их содержимое лезло из всех щелей - яркие краски, живой блеск. Джейк узнал разноцветные шелковые платья, которые продавались только в одном из магазинов города, и которые желали все женщины, которых он встречал.

Он подошел к коробкам, зачем-то подергал пеструю ткань.

- Бармен-контрабандист, как банально!

- Таких друзей ты себе выбираешь, Джейк, - усмехнулся Эрни. Он сказал это таким странным голосом, что Джейк обернулся, автоматически выставляя ствол. Но друг стоял, опустив карабин, и смотрел на него прямо, без эмоций на подвижном обычно лице.

- И таких женщин... - вдруг подала голос Рита. Она молчала так долго, что Джейк уже начал воспринимать ее как ценный груз, который надо доставить в безопасное место, не больше. Но теперь в ее голосе не было мурлыкающих интонаций и придыхания, как раньше. Она говорила почти тем же тоном, что Эрни.

- Каких? - он качнул стволом в сторону Риты, но так и не смог определиться. Чуйка копа вопила, что сейчас происходит что-то странное.

- Опасных, Джейк, - Рита повела бедром и улыбнулась. Чуть-чуть отпустило. Показалось.

Она провела пальцами по спутавшимся волосам и устало прикрыла глаза:

- Иди ко мне, Джейк. Иди сюда.

Он опустил "Хас" и подошел к Рите. Бирюзовые глаза смотрели наивно и развратно, розовые губы складывались в зовущий поцелуй. Он не мог сопротивляться. У него никогда не было такой роскошной женщины, а теперь она избрала его своим защитником, своим мужчиной. Рука сама скользнула на талию под шелком псевдо-кимоно.

- Будешь с нами, Джейк. Будешь.

Это он услышал из-за спины, где оставался Эрни. Попытался обернуться, но почувствовал, как его ноги что-то коснулось и поползло вверх по штанине. Дернулся, сбрасывая, но бедро захлестнула тугая петля, и он наконец увидел, что это - щупальца. Ползущие от Риты, которая обнимала его уже не только руками.

Джейк не заорал только потому, что захлебнулся воздухом, набранным для крика. Спина тоже ощутила упругие касания, и он рванулся в сторону, подальше и от Эрни, и от Риты.

Каким чудом он вывернулся из захвата, он не понял, но был рад, что ему удалось. Обернулся, выставляя "Хас" перед собой и увидел это.

Его друга больше не было. И его женщины больше не было.

Два существа, отдаленно похожих на людей, ползли к нему, опираясь почему-то даже не на ладони, а на локти и колени. Пучки щупалец, растущие из их спин жадно и хищно извивались над головами, словно ощупывая воздух вокруг в поисках добычи.

А существа ползли. Медленно, но неотвратимо.

В их глазах не было мути мертвецов, но и разума в них тоже больше не было.

И самое худшее - выход из подвала был за их спинами.

Джейк чувствовал, как все-все-все волосы на его теле поднимаются дыбом. Потому что «эта херня» уже не умещалась даже в рамки бреда про восставших мертвецов.

Что это за существа, настолько агрессивные, что пытаются добраться до него, но настолько странные, что не могут пользоваться оружием - иначе Джейк был бы уже мертв.

Стрелять в женщину, которую он почти любил и в человека, который стал ему почти другом, он не мог. Даже если они превратились в черт знает что!

Если подумать, то ближе них у него не осталось вообще никого.

Джейк огляделся по сторонам в тщетной надежде найти запасной выход. Кто будет делать запасные выходы из подвала бара?

И тут до него дошло. Контрабандисты!

Контрабандистам нужен запасной выход.

Джейк метнулся к коробкам с шелковыми платьями и пинками отправил их к ползущим к нему Рите и Эрни. Они замедлились, с трудом перебираясь через неожиданное препятствие, и это дало Джейку время, чтобы подумать.

Три стены подвала были бетонные и ничто не намекало на двери в них. Лишь та, где были стеллажи с бутылками, казалась самой подозрительной. Но у Джейка рука не поворачивалась разгромить полки с хорошим виски!

Он понадеялся, что выход окажется в полу.

Увы - ни под коробками, ни под ящиками, ни под матрасами не было ничего, похожего на люк. А Эрни с Ритой уже перебрались через коробки на ту сторону, где метался Джейк, и пора было делать выбор.

Он вытащил первую попавшуюся бутылку виски. Ирландский. Хорошая примета. Свинтил с его пробку и глотнул - отменно! Так и в бой идти веселее! Как давно он не пил такого хорошего пойла.

Надо запомнить на будущее… Если у него будет это будущее.

На этикетке десять змеиных голов обвивали надпись «Гидра». Никогда не слышал о таком виски.

И в следующий момент Джейк совершил самое ужасное преступление в своей жизни. Он дернул стеллаж, отдирая его от стены, качнул и обрушил десятки восхитительных темных бутылей на бетонный пол. Звон, запах алкоголя, острый нож в сердце. Но дверь была там. Обычная зеленая дверь, ведущая на свободу.

Джейк рванул ее на себя и вывалился в холодный темный коридор.

Он захлопнул дверь за собой, жонглируя «Хасом» и бутылкой, которую никак не мог выпустить из рук. И потащился вперед, гадая, куда выведет его судьба. В компании хорошего виски ему было уже все равно.

Но судьба не торопилась раскрывать карты.

Темный коридор, по которому приходилось идти, ведя стволом по стене, вывел в другой такой же темный коридор, а тот в третий, разветвившийся на два. Джейк выбрал правый. И в следующий раз тоже.

Он смутно помнил что-то про правила лабиринта. Сворачивать в одну сторону, тогда выйдешь. Но в правилах не было лестниц наверх и вниз.

Та, что вела наверх, была правой, и Джейк пошел по ней.

Он и не подозревал, что под скромным баром могут быть такие сплетения ходов. Должно быть, сеть контрабандистов была шире, чем он думал. Может быть, она охватывала вообще весь город. Может быть, этот город дождя в принципе был не тем, чем казался.

Джейку нужно было наверх. Он шкурой чуял, что там уже занимается рассвет. Бутыль быстро подходила к концу, и в голове приятно шумело.

Последний коридор закончился тупиком и железными скобами, вбитыми в стену. Слава богу, в бутылке оставалось всего несколько глотков, их можно было допить и оставить ее на полу. Подхватить «Хас» под мышку и начать карабкаться вверх.

Вверх.

Вверх.

К железному люку, распахнувшемуся на крыше трехэтажного дома.

Над головой раскинулось серое рассветное небо, и Джейк был на крыше не один.

Здесь был весь город, так ему показалось. Мэгги, Эрни, Рита, Барбра, Фабиани, Джейсон Джейсон, тот нарк из туалета, тот парень с бутылками воды, кое-кто из завсегдатаев бара, шлюха с родинкой, старушка, чьего сына он разыскивал. Все, кого он знал здесь, видел хотя бы мельком. В задних рядах мелькали и незнакомые лица, но впереди стояли сплошь те, в кого ему было нелегко выстрелить.

Хотя в некоторых уже кто-то стрелял.

По крайней мере, у Фабиани во лбу красовалась ало-черная дырка. А Джейсон Джейсон кривился на один бок, потому что нога, в которую выстрелил Джейк, постоянно подгибалась. У многих были мертвые глаза, но остальные смотрели на него с оглушающим любопытством и ожиданием.

- Джейк... - они сказали это все одновременно.

Джейк вздрогнул и попятился, но позади него была пропасть высотой в три этажа. Старых этажа, с высокими потолками.

Впрочем, ему стало почти все равно, сколько там этажей, когда все эти люди сделали разом шаг вперед, к нему. Он выставил вороненый ствол, но непонятно было, в кого стрелять, и очень сомнительно, что это помогло бы.

- Твою мать... - прошипел Джейк. Почему-то именно сейчас остро захотелось курить. И еще он подумал об оставшихся сигарах. Похоже, не судьба ему прикончить ту коробку.

Конечно, все эти мысли вертелись юркими птахами на фоне огромной туши вопроса ЧТО ЗА ХЕРНЯ ТУТ ПРОИСХОДИТ?!

- Джейк... - снова всеми голосами сразу. - Иди к нам, Джейк...

Из толпы вышла вперед Рита. Снова нормальная.

- Ты нужен нам, Джейк, - она качнула бедрами, и, несмотря на ситуацию, Джейк снова почувствовал тесноту в штанах. - Ты подходишь нам.

- Кому вам?

- Нам.

Снова хор голосов, слишком четкий, слишком слаженный. Жуть продрала Джейка холодом.

- Мне, - улыбнулась Рита.

- Мне, - кивнул Эрни.

- Мне, - скривился Фабиани.

- Кто вы? Кто ты? - Джейк отбросил "Хас". Толку от него, даже если он выстрелит один, да даже десять раз?

- Мы - одно. Присоединяйся к нам, стань нами, дай нам себя: свою честь, свою отвагу, свой жар сердца. Мы дадим тебе покой и бессмертие, Джейк, - чтобы ему было как можно комфортнее, каждое слово говорил кто-то новый из собравшейся толпы.

- Что это за дрянь? Откуда ты взялась? - Джейк задавал вопросы, постепенно отступая к краю крыши и надеясь, что его маневр не заметят. Но его спина уперлась в упругое, и он сначала сделал прыжок вбок, а потом увидел, что снизу, с тротуара, по стене дома стелятся толстые щупальца, которые оплели уже все ограждение. Не прыгнуть. Никуда не деться.

- Вливайся, и ты узнаешь ответы на все вопросы.

- Кто такой Фабиани.

- Почему Эрни стал контрабандистом.

- Кто продал Мэгги в бордель.

- Чем ты понравился Рите.

- Какую тайну прячет Барбра.

Джейк потряс головой:

- Да мне вот похер отсюда и до Бостона, кто такой Фабиани!

- Не хочешь? - разочарованно спросила Рита и сделала шаг назад. Толпа людей втянула ее в себя и одновременно склонила десятки голов к плечу, глядя на Джейка с укоризной.

Он вытащил из кобуры "Ворон" и приставил к своему виску.

- Доступный ответ?

- Джейк...

Он вздрогнул и выронил пистолет и даже не обернулся на шорох щупальца, подобравшего боевого друга.

Толпа вытолкнула вперед тонкую фигурку.

Темные волосы, темные глаза, тонкий ободок кольца на пальце. Пустота во взгляде.

Анита.

- Ты жива?! - Джейк рванулся к ней, но через два шага словно задел натянутую веревку и рухнул на колени.

- Нет, Джейк... - она сама подошла к нему и взлохматила волосы. Он уткнулся ей в живот, боясь поднять голову. - Сюда вернулось только мое тело. Аниты больше нет. Мы пытались вытащить ее обратно, но эта дрянь отсекла ее от нас. Знаешь, как это больно, Джейк? Знаешь...

Анита подняла его руку без пальцев. Сжала ладошками. Он беззвучно заплакал, содрогаясь всем телом.

- Вот так, Джейк.

- Зачем я тебе?

- Все равно тебе нет больше места нигде. Ты все потерял, Джейк. Все, что тебе дорого - здесь. Ты можешь остаться тут и быть нашим частным детективом. Будешь расследовать измены и кражи, сражаться с продажными копами и боссом мафии, покрывать делишки Эрни и вытаскивать его из передряг, тайком встречаться с Ритой, возвращаться вечерами к Аните. Ты наш, Джейк. И ты ненавидишь эту черную дрянь. Ты поможешь нам не пустить ее в город.

- Но Аниты тут нет?

- Нет, Джейк.

- А все, что я буду делать - сам с собой играть в куклы, притворяясь и говоря на разные голоса?

- Да, Джейк.

- Все ради того, чтобы не мешать тебе захватывать других людей и превращать их в свои головы?

- Нам не нужны все люди. Достаточно лишь одного города. Я так живу. Тебе будет хорошо здесь. Ты любишь чувствовать себя полезным.

- Но это лишь игра.

- Черная дрянь не игра, Джейк... - Анита взлохматила его волосы и подняла его с колен. Он цеплялся за нее так, словно не мог стоять ровно. Потянулся к ней, и она прильнула таким знакомым, привычным движением, подняла к нему лицо, и он коснулся губ.

- Если я соглашусь, это будет как целоваться с самим собой?

Анита не ответила. Отступила назад. Он едва не дернулся, чтобы удержать ее, но разжал руки. Зачем ему пустая оболочка?

- А если я откажусь?

Все, кто стоял перед ним, открыли рты и разом зашипели, словно десятки змеиных голов. И так же разом дернули головами в его сторону.

- Понял.

Джейк оглянулся туда, где выронил "Ворон". Сжимающее его щупальце поднялось выше - не достать.

- Выходит, это предложение, от которого нельзя отказаться? - горько хмыкнул он. Он сам влез в это дерьмо, своими ногами. Сентиментальный идиот.

- А что вам важнее - один глупый детектив Джейк Найт или избавиться от тех, кто продает черную дрянь? - вдруг спросил он. Он знал, что только родителям он был нужен до такой степени, чтобы отказаться от всего ради него. Даже Анита предпочла быстрый кайф, а не состариться вместе с Джейком. Сомнительно, что непонятная многоголовая штуковина так возлюбила его, что с ней нельзя поторговаться.

- Избавиться, - вперед вышел Фабиани. Дырка в его лбу затянулась, оставив ярко-красный шрам-звезду. - Но ты нам нужен именно для этого.

- Я могу сделать это и не становясь частью... чего бы то ни было, - Джейк едва сдержал гримасу отвращения. - Я хороший коп, а если вы дадите мне информацию, которой владеете сами, то я вцеплюсь в этих ублюдков зубами как бультерьер, и не разожму челюсти, пока не приволоку их в суд.

Толпа синхронно опустила головы и расслабилась. Послышался смех, разговоры, кто-то передвинулся, кто-то закурил. Рита подошла к Фабиани и повисла у него на шее, даже не оборачиваясь к Джейку. Вот так вторая его страсть и любовь оказалась всего лишь приманкой.

Он правильно выбрал. Если эта тварь не согласится, лучше уж смерть. Хотя Джейк не был уверен, что его ждет смерть - иначе ему позволили бы выстрелить себе в висок.

Позади раздался стук - щупальце выронило "Ворон". Джейк сделал несколько шагов и нагнулся за оружием. Его никто не остановил.

- Хорошо, Джейк Найт.

Это снова было сказано хором, и Джейк опять непроизвольно вздрогнул. К такому не привыкнешь.

- Отпускаете? - он не верил.

Вперед шагнул Джейсон Джейсон.

- Поехали в участок. Отберешь нужные материалы, возьмешь с собой.

И он двинулся к краю крыши, шагнул прямо на щупальце, переступил на другое - они выстроились так, что спуститься вниз можно было, не слишком напрягаясь. Джейк последовал за ним, но всякий раз, как он наступал на пружинящую плоть, ему вспоминалось, как впиваются в язык присоски бэби-осьминогов, так что мостовую он встретил с глубоким облегчением.

"Сьерра" ждала его прямо здесь, словно приехала сама, всю ночь разыскивая его в дождливом темном городе. Но, конечно, машина не могла быть частью этого странного существа. Или могла?

Джейсон Джейсон уже сидел на пассажирском месте.

Он уезжал из города на рассвете. Позади были долгие часы плотной работы - тяжелой аналитики, по которой Джейк даже немного скучал. Но гидра, или чем там эта штука была, помогала ему всеми своими мозгами, и отобрать самые важные документы, составить легенду и снабдить Джейка рекомендациями - все это уложилось в три дня. Три дня кофе и сигарет, и никакого виски.

Но сейчас в багажнике "Сьерры" болталось два ящика отменного ирландского, несколько коробок сигар и подаренный Эрни "Хас".

- Ты вернешься, Джейк, - сказал он на прощание. - Когда поймешь, что нет ничего важнее, чем быть нужным. А ты нам нужен.

Джейк почти поверил, что это говорит его друг Эрни, а не гидра. Почти.

За его спиной на фоне розовеющего неба на крышах домов появлялись жители города.

Бандиты и шлюхи, фермеры и старушки, клерки и продавщицы. Где-то там среди них была и Анита. Где-то там была Рита. Где-то там... однажды будет и он.

Но пока у него было чертовски важное дело.

Все уникальные. Но не ты

Никто никогда не поверит, что во дворе обычной пятиэтажки можно найти драгоценный камень. Именно поэтому он валялся в кустах среди прошлогодних листьев и комьев глины и никто из проходящих мимо не обращал на него внимания. Сверкает и сверкает. Любая блестяшка сверкает, если на нее посветить. Егор тоже отвернулся. Но потом его одолели сомнения. Сколько было новостей про то, что в Москве экскаватор копал яму и выкопал клад? Или остатки древних стен. Или были обнаружены залежи редких веществ прямо там, где уже пятьсот лет люди строили дома? Объяснение, что во дворе дома в Чертаново не может обнаружиться жила с драгоценными камнями, потому что этого не может быть никогда, Егора не устраивало. Он подошел к камушку поближе, пнул его на всякий случай, хотя никто за ним не следил и откатил в сторону, где можно было притвориться, что он обрывает волчью ягоду с куста. И подобрать сиреневый сверкающий камушек. Снаружи он был пыльным и серым, но на сколе сверкал и переливался оттенками от густо-ночного фиолетового до нежно-сиреневого. Друза? Это называется друза? Может, это очень ценный камень? Егор не очень интересовался камнями, он больше любил динозавров. Но мимо драгоценности могут пройти только взрослые, которые точно знают, что чудес не бывает. Так мама и сказала. Обтерла камень салфеткой, вымыла под краном и отдала Егору: — Красивый камушек. Надо у дяди Васи спросить, как называются такие переливчатые. Но он обычный, я их тоже в детстве десятками находила. Всегда приятно представить, что это настоящий клад! — Это настоящий клад! — Заупрямился Егор. — Да, мой хороший. Для тебя — настоящий. Береги этот камушек. Вырастешь и покажешь своему шестилетнему сыну, что ты тоже находил такой. — Не будет у меня никакого сына, я вырасту и стану знаменитым путешественником и исследователем динозавров! Я буду ходить по джунглям и попадать в приключения! У путешественников не бывает сыновей! Мама засмеялась и покачала головой. Про то, что драгоценные камни размером с куриное яйцо не валяются во дворах пятиэтажек она была готова ему рассказать, а про то, что он обязательно влюбится — пока нет.

*** Егор шваркнул дверью со всей силы, так что содрогнулся весь панельный дом с первого до девятого этажа. КАК. ОНИ. БЕСЯТ. «Опять выращиваешь в комнате новую цивилизацию? Видела у тебя две: в тарелке на столе и в куче мусора под кроватью. Не боишься, что они устроят войну?» «Девочкам нравятся мальчики, которые вкусно пахнут. И вкусно — это не молодым козлом перед случкой. Марш в ванную!» «Ты меня еще поблагодаришь, что я не дала тебе бросить английский!» При чем тут вообще английский, тарелка и ванная?! Такое ощущение, что они завели ребенка, чтобы было кому мусор выносить. В груди трепетало странное чувство. Словно там поселилась жгущаяся звезда, которая заставляет его куда-то бежать, что-то делать, не прекращает разбрасывать искры ни днем, ни ночью. Жжется и шипит, невыносимо, ярко. У них точно не было такой звезды, иначе непонятно, почему английский волнует сильнее стихов Егора. Чертов английский никуда не денется! А много поэтов в мире? Много, а? Черная тоска набежала так стремительно, что Егор не успел поставить щиты. Затопила беспробудным отчаниям и одиночеством, залепила глаза и уши. Непонятно, почему все живут нормально, один он должен корчиться на кровати от невыносимой душевной боли. Что с ним не так?! Что?! Дверь тихонько скрипнула, приоткрываясь, и Егор зашипел как бешеный лис, без слов, на одной ярости. — Ой! — Мама юркнула обратно в дверную щель и демонстративно постучала. — Тук-тук. Так лучше? Прости, я забываю все время. — Разумеется, кому есть дело до моих чувств! — Егор накрыл голову подушкой и уткнулся лицом в простыню. Кровать прогнулась — мама присела на край и погладила его по спине. — Котеночек… — МАМ! — Прости. Егор, я принесла тебе книжку. Сначала сама читала, а потом решила выдать тебе страшные взрослые тайны. Вот, глянь, если интересно. Егор не повернулся. Мама тяжело вздохнула. Тяжесть с матраса пропала и снова тихонько скрипнула дверь. Минут через пять Егор все-таки поднял голову и цапнул с края стола глянцевую книгу. Она называлась «Ваш подросток и вы», самое тупое название, что можно придумать. Но внутри… Там было страшно. Самая страшная книга, что он читал. Безжалостно и равнодушно его будто вывернули наизнанку и вытащили под яркий свет хирургических ламп. Там было и про то, почему он забывает мыться. И про непрерывное раздражение, кипящее в центре груди. И про то, что стихи, конечно, важнее английского. Сначала книга бесила тем, что, оказывается, про него все взрослые все понимают и знают, но не считаются с его чувствами. Но потом… Потом там стали писать про страшные и стыдные мысли об освобождении от всего, когда стоишь на краю крыши недостроенной больницы. Про жаркие и тяжелые сны о той, на кого и посмотреть страшно, чтобы не задеть своим извращенным взглядом. И о самом-самом. О том, что: «Каждый подросток считает себя уникальным, впервые переживающем подобные эмоции. Несмотря на то, что вы скорее всего не помните этот период, уверяю вас, вы чувствовали то же самое». И вторая половина книги состояла из сложных объяснений про влияние гормонов на все системы организма, из которой Егор понял только то, что его звезда в груди, его чувства, его жизнь — простая штамповка на заводе матери-природы. У всех так. У всех.

*** Когда дома орет свежий младенец, задержаться на работе не только полезно, но и приятно. Постепенно стихает офисный гул, разбегаются по кабакам одинокие, по свиданьям парные и по магазинам семейные. А ты свое уже оттарабанил — и в кабаках, и на свиданьях, и в магазинах. И младенца отработаешь на выходных, если не удастся уговорить начальство дать ключи от офиса. Все начиналось идеально, как у всех счастливых семей, что счастливы одинаково. Она сказала «да», родители подогнали первый взнос на ипотеку, двести тридцать поз во время медового месяца, мягкий животик, в которой толкается ножка, три пачки сигарет за сутки — и маленькая Алиска, сморщенная и красненькая, похожая на сердитого гнома. И вот тут началось то самое «несчастны по-разному». Потому что оказалось, что работать после ночи, в которую мелочь просыпается пять-шесть раз — невозможно. И пусть укачивает ее жена, сон все равно рваный. Приходишь с работы — вместо тарелки с борщом тебе вручают орущего гоблина со словами «я устала». А он там отдыхал, на работе, да? И непонятно почему все остальные женщины мира нормально справляются, и только единственная, самая светлая, самая нежная и сияющая любимая женщина Егора три дня ходить в одной и той же футболке с засохшим плевком цветной капусты на ней. Почему его мама была всегда аккуратной, накрашенной и вкусно пахла? Егор помнил, как играл ее яркими бусами на шее, когда был совсем маленький. Ладно мама. Тогда женщины были крепче. Но не он первый, у кого рождается ребенок. Остальные как-то справлялись? Не сидели на работе в прострации, всерьез рассматривая старый прикол со вставленными в глаза спичками. Не начинали ненавидеть выходные, соседний парк, детские колыбельные и «Джингл Беллс», которую играет мобиль и под которую Алиска согласна засыпать. Наверное, впервые в жизни Егору хотелось быть таким не единственным. Найти где-то ответы и решения его проблем. Выяснить, как справляются такие, как он. Не Игорек из соседнего отдела, который всю ночь беспробудно спит, не подрываясь от каждого писка. Не Тимур с первого этажа, который привез маму и теперь ребенка видит только переодетого в чистое и веселого. Не другие какие-то люди, каждый из которых нашел решение, которое Егору не подходит. Но все несчастные семьи несчастливы по-своему.

*** Неизвестно, зачем его понесло разбирать старый сервант, но там, в тонкостенной чашке в глубине нашелся старый потертый крестик. Дешевый, на тесемочке, вытертый до полной неразличимости. Остался от мамы. Перед похоронами его обыскались. Это ее крестильный. Хотели в нем и хоронить, но так и не смогли найти ни в ящике стола, куда годами сваливали мелкий хлам, ни в ее вещах «в гроб класть», ни в красном углу у икон. А он, оказывается, все это время пролежал тут, в сервизе, который ей подарили на свадьбу, да так ни разу и не выставили на стол. Повода не было. Егор надел крестик на себя, с трудом пропихнув голову в короткую петлю тесемке. Уши застряли, даже испугался. Его тоже крестили где-то в детстве, лет в пять, но крестик и рубашка давно потерялись за долгие десятилетия упрямого атеизма. А сейчас, когда ему вдруг захотелось вернуться туда, где все было просто и понятно и кто-то сильный и большой мог взять на руки и рассказать, как надо, вдруг начал искать. Не хотел покупать дорогой золотой крест. Хотел свой, но нашел лучше. Ее. Страшнее всего было после смерти Алиски. Жена вдруг пропала. Не физически. Просто на том месте, где сначала было его солнышко, потом смешная уточка с пузом, а потом пилящая мегера, перестал ощущаться человек. Егор иногда вздрагивал, замечая, что она тоже в комнате. Потому что даже хомячок чувствовался живым, а она нет. Тогда он часто спрашивал у несуществующего бога — почему он? Почему не сосед, который жену гонит на пятый аборт. Нужны тебе маленькие девочки — так забери у соседа, тому не пригодились. Зачем забирать любимую, золотую Алисоньку? Сколько себя помнил, он задавал этот вопрос. Почему я? Почему не я? Должен же быть в этом какой-то смысл! Почему Алиска умерла, а он нет. Почему жена выбрала не его. Почему повысили Антона. Почему его жизнь, казавшаяся в детстве такой яркой и сияющей, сейчас до стертости похожа на все остальные жизни? В чашке рядом лежал крупный серый камень, с куриное яйцо. Егор его помнил — принес тогда со двора, а мать сказала, что это не драгоценность. Он все равно настоял, чтобы она спрятала и показала дяде Игорю, ювелиру. Со временем как-то забылось, что там помнить в шесть лет. Сейчас он взял этот камень и положил в карман. Будет проходить мимо геологического музея — заглянет и спросит, что за диво такое, что все дети находят в земле и думают, что нашли сокровище. Может быть, есть специальный человек, который ходит по дворам и раскидывает яркие камушки, чтобы пробуждать в детях фантазию? Но зачем? Если потом жизнь расставляет все по местам. Чудес не бывает. Ты не уникальный. В грязи не найти алмазов. И гения из тебя не получилось. Ах да, не забудь — любви тоже нет.

*** Умирать не страшно. Страшно делать это в одиночестве. Все, что угодно страшно делать в одиночестве в первый раз. Даже идти в новый ресторан. Большую часть вещей мы и не помним, как делали впервые. И скорее всего, рядом были родители. Потом любимые. Потом дети. А под старость уже и нечего делать впервые. Только умирать. Когда Егор получил на руки свой диагноз, в котором, в нагромождении длинных терминов, все же без труда угадывались самые страшные слова, он испытал облегчение. Вот и все, можно уже перестать дергаться, изображать, что впереди еще целая жизнь, и в шестьдесят все только начинается, раз уж раньше тебя не забрал инфаркт. Дрожащие руки. Они теперь всегда дрожат. Батарея флаконов с таблетками на столе. Подписаны корявым почерком поверх наклеенного пластыря. Тонометр. Глюкометр. Телефон с огромными кнопками. Но звонить больше некому. Никого не осталось. Можно позвонить в Скорую. Пока они доберутся — не торопясь на вызов старика — как раз успеется. Егор покачал головой и прилег на волглую подушку, остро пахнущую валерьянкой. Разлил, а менять сил уже нет. Дверь он давно не запирает, так что быстро найдут и освободят квартиру. Все, что мог, он сделал. Теперь смотреть в потолок и ждать. Почему-то снова вспоминал тот камень из детства. Так и не донес до геологов, а потом потерял. Обыскал всю квартиру — нет. Глупо было думать, что он и правда мог оказаться драгоценным, но почему-то в часы бессонницы слаще всего мечталось о том, что геолог ахает, зовет руководство, приглашают профессоров и журналистов. Оказывается — это очень редкий камень, единственный в своем роде, абсолютно бесценный. Никто даже представить не может, сколько заплатить Егору за него. И он щедро отдает его просто так. Что ему теперь нужно? Даже страшную хворь с длинным названием не вылечить, ему это ясно сказали. Зато последние свои дни он проводит в правительственном санатории, в просторном номере с сиделкой, смотрит телевизор, по которому одна за другой идут передачи о необыкновенных свойствах этого камня, о поисках, которые организовали в том квартале, где он когда-то его нашел. Теперь там новые высотки по программе реновации, но жителей переселяют и сносят их, чтобы… В этот момент сильно хлопнула дверь балкона, и сердце Егора екнуло и провалилось в пустоту. Вдруг перестало хватать воздуха, словно кто-то убрал легкие, чтобы сердцу было удобнее падать и падать, и падать. Кто? Кто там? Он хотел поднять голову, но она была слишком тяжелой и одновременно легкой. В том году ограбили соседей. Залезли по толстому стволу яблони, там по решетке — и на балкон. Они по летнему времени его все открытым держали, вот и дождались. Триста тысяч унесли и все золото. А плазменный телевизор разбили молотком, должно быть, просто из злости. Не было у Егора ни трехсот тысяч, ни золота, ни даже телевизора. Сломался лет пять назад, так и продал на запчасти, слушал радио. Но увидят воры, что у него нечего брать, не разобьют ли ему голову молотком вместо телевизора? Как-то он уже привык к мысли, что отойдет в мир иной спокойно, без этого всего. В комнате как будто стало светлее. Егор скосил глаз в сторону балкона — там разливалось золотистое сияние. Фонарик? Или он вообще ошибся и сейчас к нему прилетят ангелы на НЛО и заберут отсюда? Врач обещал, что в здравом уме он будет до последнего, если не садиться на морфин. Неужто обманул? Или не увидел метастазы в мозгу?

— Не бойтесь, пожалуйста, — вдруг раздался мужской голос. — Я не ангел. Дурацкая вышла фраза, но Егор вдруг успокоился. И сердце вернулось на свое место. Точнее… он больше не чувствовал сердца. И даже привычная боль в желудке прошла, как не бывало. И спина не ныла. Вообще все потроха, что уже лет тридцать как напоминали о себе так или иначе, вдруг перестали ощущаться. Неужто помер все-таки? — Пока нет. Егор повернул-таки голову и даже сел на кровати — легко, даже не задумавшись. Насчет ангела голос все-таки соврал. Как еще можно назвать человека, будто сплошь состоящего из живого переливающегося солнечного света? Да, крыльев нет, но крылья такая условность… — Так все-таки галлюцинации? — уточнил он. — Ни то, ни другое. — А что? — Ответы. Даже сейчас, когда сердце забилось часто-часто, Егор почти не ощущал его стука, только волнение. И еще посмотрел на руки — они-то точно затряслись. Но в поле зрения все расплывалось, он никак не мог понять — это его морщинистые руки в веснушках или его со сбитыми костяшками или его — пухлые пальцы? Это все его руки, сейчас, в юности, в сорок, но почему он не может их увидеть дольше, чем на мгновение? — Есть ли бог? Что после смерти? Почему умирают дети? В чем смысл жизни? Бесконечна ли Вселенная? — Егор перестал бороться со зрением и решил смотреть на ангела. Тот выглядел куда более нормальным, чем мерцающие руки. — Есть, и не один. Смерти нет. Дети не умирают. В обмане и жалости. Да, конечно. Егор покивал, словно именно таких ответов и ожидал, хотя споткнулся на «не один», а потом распахнул глаза: — В обмане и жалости?! — Смысл твоей жизни… — ангел отступил и вдруг предложил: — Хочешь, маму позову? — Да… — Егор растерялся. Он казался себе слишком легким и тонким, дунет ветер посильнее — и улетит. И голос был мальчишечий. А с балкона… — Мам! — он хотел броситься к ней, обнять, уткнуться в живот, прикрытой этой розовой вязаной кофтой, она всегда немножко пахла такой же розовой иностранной жвачкой и чем-то химическим, особенно когда намокала. Сейчас бы кофта тоже намокла, ух как намокла! Но когда сделал шаг вперед, понял, что он выше нее. Маме двадцать пять, как на том фото, а ему… ему тоже двадцать пять, потому что вот он яркий шрам на запястье — спьяну проломил стекло подъездной двери, когда потерял ключи. — Ты не умер, хороший мой. Но ты умираешь.

Мама плакала, а Егор думал, что если это плата за смерть в одиночестве, то он не против. Он соскучился. Подошел, обнял маму. Сам прижал ее к своей груди, чтобы она уткнулась и замочила ему футболку. И замер. Потому что с балкона вышла… мама. Только ей было за тридцать. Темные круги под глазами, слишком яркая помада, слишком яркое платье. Она так часто уезжала по выходным, а он бесился. Егор не успел оглянуться, понять, какая мама настоящая и что происходит, что за безумие, как с балкона вышла еще одна. Та, которой было пятьдесят восемь. Запечатленная в тот же день, что и на фотографии на памятнике. За месяц до. На памятнике ее хорошо отретушировали, он и забыл, как она плохо выглядела уже. — Это… прощание? Егор отступил, и три мамы выстроились в ряд. Он даже не помнил, как она старела, вроде бы незаметно, но промежуточных версий не было. Так из одной в другую и переходила. Щелчком. Прыжком. Словно было у него три мамы… — Почти так, — сказала самая старшая. — У нас для тебя две новости. — Одна хорошая. — Другая… — Очень плохая, — закончила самая молодая. — Хорошо. Егор отошел и сел на стул, сложив руки между коленями. Послушный, как в двенадцать лет, в последний год перед тем, как бешеный переходный возраст взял свое. Испуганный, каким всегда был, и потому с пятнадцати нарывался везде, где мог, получив славу безбашенного. Смирившийся со всем заранее, уже подспудно зная, чем все кончится. Как последний год, когда начал нехорошо болеть желудок. — По порядку? — спросила остальных средняя, уставшая мама. — Да как хочешь… — вздохнула последняя. — Ну ладно. Они все три резко выдохнули, как всегда делала мама, прежде чем сообщить ему очень неприятные новости. Что у него будет сестренка. Что у него не будет сестренки. Что у него не будет мамы. — Ты уникальный. Это хорошая. — Помнишь, ты бесился, когда я дала тебе книгу про подростков? Орал, что неправда, никто не может знать, что ты чувствуешь? Что ты такой один, не обязан подчиняться возрастной психологии? Так вот — ты был прав. — Ты такой один. Они говорили каждая свою фразу и от этого сливались в голове Егора в одну привычную маму. Родную и теплую. По которой он соскучился. — И возрастной психологии и правда нет. Она была только для тебя. — Потому что у тебя одного в мире есть возраст. — Так вышло. — Это болезнь. — Это — плохая новость. — Что именно? — уточнил Егор. Голова начала немного кружиться от трех разных-одинаковых голосов, и он просто уперся руками в колени и не смотрел на них. — Ты умираешь. — Это старая новость, — тяжело усмехнулся он. — Ты единственный умираешь. Потому что… — Все остальные — другие. Наверное, в этот момент он должен был все понять, но почему-то никак не понимал. Уникальный? Отлично. Умирает? Да, несомненно. Остальные не умирают? — Мам… ты же тоже умерла, — напомнил он. — Нет. Они ответили хором, и он почувствовал тошноту. — Так, давайте я! — Решительно сказала первая, молодая. Подошла к нему, присела на корточки и заглянула в лицо снизу вверх: — Маленький мой, прости нас. Мы не думали, что тебе будет так больно и плохо. Мы так радовались, что можем сделать пребывание в мире для тебя чуточку легче. Помогали думать, что ты такой не один, что все на свете живут как ты. Страдают от любви и смерти, их тела меняются и становятся неповоротливыми, понимают, что их проблемы не уникальны, а чудес нет. И даже камушек не… — Где камушек? Мам?! — Вот он… — мама протянула серый камень с фиолетовым отсветом на ладони. — Этот камень можно найти только здесь, в самом безопасном месте во Вселенной. Мы поселили тебя тут, когда ты появился на свет и стало ясно, что в тебе нет… Одного очень важного вещества. Которое есть во всех нас. — Я знаю, я читал про людей, у которых нет в крови… меди? — Егор затруднился. Он не помнил, фиолетовые люди — это те, у которых медь есть или нет? Но он точно видел статьи про тех, у кого в организме совсем нет какого-то вещества. Только какого? — Да, дорогой. Ты совсем как эти люди. Только ты такой один. — Совсем один? Уникальный?! — Егору сложно было это осмыслить. Когда шестьдесят лет убеждаешь себя, что ты такой не единственный, вновь допустить, что других нет… Никак. — Твоя болезнь так и останется без названия. Мы нашли как ее лечить, и других таких больше не будет. Но тебя… уже поздно. Мы видели, как умирают звери и насекомые. Так странно и страшно. Вроде бы меняются как мы, но не по своей воле. Думали, что это как-то связано с разумом, пока не появился ты. И мы придумали концепцию возраста. Это когда меняешься в худшую сторону не по своей воле. Да, это дико представить — такого не бывает! Мама засмелась, но Егор подумал, что им дико представить совершенно разные вещи. — Возраста нет? А как же морщины? И седина. — Нет, это действует болезнь. Она меняет тебя принудительно, а ты не можешь измениться обратно как сам хочешь. — Как мы… — третья мама подошла к ним, кивнула и превратилась в первую. Та, другая, отошла и рядом с ним присела эта. Голова кружилась все сильнее. — Я могу! — Егор протянул руку — сбитые костяшки, жилистые пальцы. Ему девятнадцать. — Это временно. Болезнь отступает перед смертью. — Откуда вам знать?! Если я такой уникальный, откуда вам знать, как оно будет?! — он отбросил ладони мамы, взрываясь, вскакивая. — Что за чушь вообще?! Они отошли, все три. Стояли и смотрели, как он мечется по комнате, бьет кулаком в стену, срывает чертов лживый крест с груди. — Этого тоже нет?! — он потряс кулаком. — Бога нет?! — За концепцию бога мы взяли жизнь обычного, здорового человека… — А Алиска?! Зачем вы ее убили? Зачем нужно было показывать мне умирающих детей?! — Алиска… Егор перевел на балкон взгляд, полный надежды. Конечно, он не думал, что узнает ее. Она была слишком маленькой, когда умерла от осложнений гриппа. Но ведь маму показали, а она… — …никогда не существовала. — Но почему?! Почему вас трое, а ее нет? — Потому что ты должен был видеть, как рядом стареют, меняются. Мы менялись. — Весь мир играл ради меня? Как в «Шоу Трумана»? Зачем? — Чтобы у тебя была счастливая жизнь, мой малыш… — Я не малыш, мне шестьдесят, у меня простатит и артроз, рак желудка и порванный мениск. — Ты наш любимый малыш. Все плачут, думая о тебе. — Покажите. Покажите мне ваш мир. Егор повернулся от балкона и заметил сидящего на кровати ангела. Тот все это время присутствовал при разговоре, но молчал, словно не желая вмешиваться в семейные дела. Теперь он подумал — почему он? Первый, кто появился. Это его идея? Ангел поднял голову и посмотрел на него всем сияющим солнцем. — Как вы это лечите? — устало спросил Егор. Нет, он не надеялся, стать как они, но… — Инъекциями. Постепенно организм начинает вырабатывать это вещество сам. — И никак уже? — Нет. — Мир жесток. — Только к тебе, мой хороший.

***

- Браво, браво, маэстро! - Вы как всегда превосходны! - И ни в чем не обманули ваш главный ингредиент - он действительно вышел уникальным! - Благодаря вам! - Вот этот оттенок надежды, недоверия и острой ностальгии - он отличает все ваши блюда, но как по-разному вы его подаете! - А камень! Только вы могли додуматься использовать аметистовую соль как сквозной аккорд! - Это будет хит всех ресторанов высокой кухни в этом сезоне! - Как нам повезло, что сам основатель молекулярно-эмоционального приготовления мяса все еще практикует! И с каждым выступлением находит все новые оттенки вкуса! - А помните, мы когда-то радовались простому размягчению от самопожертвования? - Или те остренькие пальчики убийцы своих детей? - Это все придумал Маэстро, но он пошел дальше! - Как вам удается? Ваши последователи пытаются повторить успех, но раз за разом у них получаются яркие, но банальные вкусы. - Конечно, они отменно зарабатывают на них. - Но вы-то входите в историю кулинарии! - Я не буду скромничать. Дело в том, что я не стремлюсь поразить, понимаете? Вот когда он подходит к надежде на, что его могли бы спасти - тут нарастающий вкус можно закруглить чем-то шершавым и ярким, острым, без смягчающих слоев. Но я этого не делаю. Я останавливаюсь за шаг до финального взрыва. Потому что каким бы он ни был, этот взрыв, вам покажется, что он предсказуем. Я выберу из сотни вариантов всего один - и вы останетесь недовольны. А я хочу, чтобы вы каждый раз выходили с моих презентаций с ощущением, что сегодня попробовали нечто новое. - Маэстро! - Мастер! - Маэстро, а я бы сделал иначе. Понимаете, он у вас получается перекрученный несколько раз, засоленный, посахаренны и чуть-чуть с ароматом вечности, и это несомненно очень вкусно, но вот для гурманов я бы добавил чуть горчинки. Например, он умирает и слышит в последнюю секунду, что из него сделают вакцину для других детей. Оказывается, они все-таки врали, на самом деле он не уникален, но зато в его смерти есть смысл. А? Как вам? Посыпать смыслом! - Вот поэтому, мой дорогой, я вас и выгнал из своей кухни. Этот ваш банальный смысл надоел всем еще в прошлом веке. И горечь надоела. Из-за стола надо выходить чуточку голодным. - Из-за вашего стола. И идти в мой ресторан. У меня вкус ингредиентов остается четким и ясным. Я насыщаю. - Не спорю. Ваш новый дом, купленный на доходы от ресторана, также невероятно красив. Но только меня зовут Маэстро. - И сегодня лучший специалист и изобретатель гурманской ветви каннибал-эмо-кухни вновь обошел на конкурсе поваров всех своих соперников! Поаплодируем Маэстро! Что вы приготовите в следующий раз? - Я планирую начать эксперименты в области нанотехнологий. Крошечные микро-эмоции, без жизни и смерти, только локальное воздействие - сожаление об упущенном времени, бессонница июльской ночью, скомканный чек, заброшенный в урну с одной попытки. Попробуйте меня опередить! В мою лабораторию уже доставлены новые ингредиенты, им уже стирают память и моделируют реальность. Жду вас в следующем году!

Победила любовь

- И сегодня у нас сразу две новинки! На синем подиуме высокотехнологичная новейшая модель-телохранитель военной компании Honor - BishЕЌnen! Отличный выбор для тех, кому в наше суровое время еще знакомо слово честь, понятие достоинство и не чужда гордость! В полной темноте над синим круглым подиумом сверкнула ослепительная молния, выхватив из темноты детали: чуть изогнутый клинок, черную прядь волос, летящие алые капли крови. Запахло озоном. Толпа ахнула и отшатнулась. Три тяжелых аккорда и белый свет залил уже неподвижную фигуру высокого тонкого юноши с острым как клинок взглядом, в черных свободных одеждах и с катаной в отведенной в сторону руке. Под ней на краю подиума лежит обезглавленное тело предыдущего бестселлера компании Honor - загорелого лысого спецназовца, модели Veteran. Толпа взорвалась аплодисментами, криками и истерическим визгом экзальтированных поклонниц Ветерана - сегодня было объявлено о снятии модели с продаж. Но - поначалу тихо, а потом все громче и громче начала звучать другая музыка. Нежная, но плотная, наполненная неожиданными переходами и сладкими гармониями. Она казалась звучащей шепотом, вполголоса, но вскоре заглушила собой шум зала, не принося при этом ущерба слуху. И толпа как под гипнозом повернулась направо. - На розовой платформе будущий хит - мы в этом не сомневаемся! Компания Ego вновь превзошла сама себя в изготовлении игрушек, которые никогда и никому не сможешь подарить. "Все - только для тебя", говорит нам слоган компании Ego, и тут мы не смеем даже спорить. Встречайте модель-любовницу Mania! Она появилась как будто из теней. Соткалась из отблесков света, перетекла из небытия - в мир. Невысокая, с широкими бедрами и тяжелой грудью. Вся будто нарисованная изгибами и плавными линиями. Кожа как молоко, медового цвета волосы, розовые леденцовые губы. И запах теплой сливочной карамели, разошедшийся от платформы по всему залу неумолимой волной. Mania распахнула глаза теплого шоколадного цвета, и толпа снова ахнула - все, все, все, даже женщины, почувствовали, что она сейчас любит только их. И хочет быть рядом. Неважно, сколько это будет стоить. - Подруга для одинокого мужчины, женщина-мечта, способная заменить и затмить весь мир… Mania опустила глаза и буквально стекла на пол, свернувшись там как кошка. - …и верный телохранитель, партнер по спаррингам и неутомимый воин! BishЕЌnen выпрямился, вернул катану в ножны и скрестил на груди руки, позволив длинным прядям челки упасть на глаза. - Сегодня необычная презентация! Есть всего одна свободная высокотехнологичная линия для производства одной, всего одной модели андроидов. Кому она достанется?! Толпа взорвалась криками: там орали «Бисенен!», по соседству «Мания!», но четко выраженного большинства не было ни за того, ни за ту. - Мы открываем месяц предзаказов. Какая модель соберет больше предварительных покупок, та занимает линию! Когда освободится следующая? Кто знает, говорят, скоро война, линии понадобятся для суперсолдат. Как вы хотите пережить эти тяжелые времена - рядом с тем, кто защитит вас или с той, с кем вы даже не заметите невзгод?

Первая неделя. Тринадцать заказов у Honor и одиннадцать у Ego. Аналитики в панике, маркетологи готовятся к суициду, директора беспробудно пьют. Ее не покупают, потому что стыдно, его - потому что бессмысленно. Женщины ревнуют к ней и не дают покупать мужьям, мужчины ревнуют к нему и не дают покупать женам. Модели слишком хороши - и слишком узко специализированы. Топ-менеджеры еще надеются на бонус, поэтому связываются с топ-менеджерами конкурентов. И спустя две бессонные ночи, три коробки сигар и пять литров виски принимают решение. Дуэль! Пересечение рынков! Взрывная реклама! Дуэль.

- Господа и дамы, такой рекламы вы еще не видели! Таких страстей вы еще не испытывали! Вы думаете, этот безжалостный самурай годен только для драк? А эта сладкая девочка только для постели? Давайте узнаем! Сегодня у нас территория BishЕЌnen, и приносить на нее можно только то, что продается в качестве приложения к Мании. Сомневаемся, что ее сладкие игрушки помогут справиться с настоящим убийцей! На этот раз подиум был черным. Черными были полупрозрачные занавеси, спускающиеся из-под потолка зала. Искусственный ветер развевал их, переплетая друг с другом, поэтому собравшаяся публика - а ее было много, несмотря на катастрофически низкие цифры заказов - не сразу заметила, как появились противники. Бисенен замер в стойке, выставив перед собой меч, пускающий зайчики по всему залу. Мания приближалась издалека. В этот раз она не была обнаженной - ее роскошное тело скрывали - нет, напротив, открывали - часто переплетающиеся черные кожаные ремни, словно она пришла на БДСМ-сессию, а не драку. И когда Бисенен склонил голову и вздернул меч, она упала перед ним на колени, заведя руки за спину и склонив голову. Несмотря на то, что у присутствующих мужчин встало даже то, что уже давно не могло стоять, они издали разочарованный стон. Публика хотела зрелищ, а эта сцена выглядела как казнь. Или как преклонение Нижней перед Верхним. Никакого конфликта. Вероятно, боевой андроид решил закончить дуэль поскорее. Он размахнулся и опустил меч так, как опустил бы его, отрубая голову врагу. Но на этом месте Мании уже не было. В последнюю секунду, гибкая как змея, она проскользнула у него между ног, нырнула и перекатилась и уже стояла так же на коленях - но за спиной. Он мгновенно развернулся, согнул ноги, чтобы поза была устойчивей и сделал выпад в сторону строптивой секс-куклы. Она перекувырнулась через голову, развела ноги, когда он попытался ударить сверху вниз и вдруг в обеих ее руках оказалось по хлысту. Нежная улыбка скользнула по лицу, сверкнули белоснежные зубы, медовые волосы взвихрились, а хлысты ударили разом - один, обвивая рукоять меча, другой - наискосок, захлестывая шею Бисенена. Он увернулся, удержал меч и даже достал им один из ремней, лопнувший с тихим звоном, но острые шипы на конце хлыста скользнули по его лицу и распороли кожу на щеке. Зал взвыл! Первая кровь - и не у девки! Такого никто не ждал - ждали жестокой и быстрой расправы. И так узкие раскосые глаза Бисенена сузились еще сильнее, усмешка наметилась в уголке рта, быстрый язык слизнул каплю крови. Мания встряхнула волосами, закусила нижнюю пухлую губку и отвела руки с хлыстами назад. Из-под лопнувшего ремня высвободилась левая грудь, и немало зрителей в зале сглотнуло, глядя на затвердевший, алый как вишня, сосок. Бисенен метнулся молнией, проскакивая мимо, не атакуя, но заставляя ее отклониться, почти упасть - и в последний момент дернул мечом коротко и быстро. Лопнул еще один ремень, обнажая вторую грудь. Маркетологи заспорили, считать ли это все еще боевой встречей. Но раз никто не требовал возврата денег за билеты, заморачиваться не стали. Они оба стояли, глядя друг другу только в глаза. Он - с катаной, отведенной в сторону, зная, что меньше чем через мгновение эта катана может разрубить ее пополам. Она - разведя руки с хлыстами в стороны и вверх, открывая беззащитную молочную кожу, зная, что он не сможет, потому что создан настоящим мужчиной. И тут же, мгновенно, без перехода, оказались прижаты друг к другу так тесно, как бывает только во время первого соития истинно влюбленных. Его пальцы - на ее горле. Ее ладонь - у него между ног. И там, и там оставлены уязвимые точки - для безопасности людей. И сейчас лица секс-куклы и боевого телохранителя так близко, что они почти касаются друг друга. Они ничего не говорят - зачем? Они - роботы. - Убей! Убей! - кричит толпа. - Трахни сучку! - отдельные гении. Но у сучки другое мнение. Она дергает головой, не обращая внимания на то, как сжимаются на тонком горле смуглые пальцы. Потому что он отвлекается - у этой битвы есть условие не портить противника безвозвратно. И это дает ей доли секунды, чтобы сжать ладонь, вывернуться, вонзая неожиданно острый локоть под ребро, там где под кожей бьется атомное сердце андроида - оно автоматически сдвигается, чтобы не быть поврежденным, и Бисенен теряет равновесие. Мания перехватывает рукоять его меча и в одну секунду их роли меняются - он стоит перед ней на коленях, она отходит шаг за шагом, продолжая держать лезвие у его горла. А потом слегка надрезает кожу. И еще раз. Третья кровь, обезоруживание, угроза гибели - чистая победа.

Всю вторую неделю подсчитывали будущие прибыли. Несмотря на победу Мании и уныние в компании Honor, модель BishЕЌnen заказывали так же часто. Аналитики устали анализировать и просто наблюдали. Маркетологи нарезали видео битвы и часть даже продали на порносайты. Топ-менеджеры, по-прежнему объединенной командой, хоть и поглядывая друг на друга ревниво, готовили следующий экшен.

- Дамы и господа, и все-таки особенно дамы! Или особенно господа? Сегодняшний бой - необычный! И мы бы сразу могли назвать победителя - точнее, победительницу, но дуэль прошлой недели спутала нам все карты и заставила переосмыслить слишком многое! Поэтому мы просто предоставим вам возможность увидеть все самим! Надеемся, здесь нет никого младше восемнадцати лет. Белый. Подиум был белым. И занавеси, свисающие с потолка - тоже белыми. И десятки подушек, разбросанных на белом толстом ковре. Вопреки ожиданиям, Мания и сейчас не была раздета. Ее тело оплетали полупрозрачные белые ленты, широкие полоски ткани, с плечей свисали многослойные рукава. Она прошла в центр подиума, покачивая бедрами так, что кровь быстрее понеслась по жилам даже у женщин, опустилась на колени и склонила голову, опасно напомнив всем себя же на первой дуэли. А вот Бисенен пришел обнаженным. Гибкое смуглое тело, распущенные волосы и хищные звериные движения - он словно крался к добыче, которая не замечала того, что сейчас будет съедена. Только когда он оказался достаточно близко, Мания вздернула голову, заставив водопад медовых волос взметнуться и опасть и откинулась назад, опираясь на локти. И грудь ее, упругая и большая, стала видна достаточно хорошо, чтобы никто не остался равнодушным. Кажется, температура в зале поднялась на несколько градусов. Но вот этот вздох - его издали не мужчины - у них дыхание перехватило. Его издали женщины, потому что немалое достоинство Бисенена тоже… оценило… это движение. И его размер… было там на что посмотреть, в общем. И даже потрогать - но эту мечту довелось исполнить только одной женщине. Она потянула лишь за одну из лент на своей одежде - и все остальное слетело с нее лепестками отцветающей вишни. Никто даже не задумался, зачем боевому андроиду такое оснащение. Сказано же - многофункциональный партнер. Заказы на модель взлетели в секунду. Но вместо ожидаемых нежных игр, демонстрации возможностей модели Ego-Mania, сладких минетов, стонов, мурлыканья и жарких картин, публика получила второй акт боевого спарринга. То, что все происходило без оружия и одежды, только делало драку еще более зверской. Она вонзала ногти в его плечи, он перехватывал ее горло рукой, она вырывалась, он прижимал ее голову к подушкам с силой, она отталкивала его двумя ногами, он сжимал ее запястья, заводя за спину и заставляя жестоко выгибаться. Горячее тяжелое дыхание становилось все быстрее, ее вскрики уже не походили на боевые, его рычание - на угрожающее. Зрители притихли, не понимая, что происходит на подиуме, куда они пришли и зачем. Почему ярость и страсть вливаются в них равными порциями и как понять, кто победит? Но в одно мгновение все переменилось. Они сплелись теснее и крепче, чем во время боя, перетекли друг в друга так, что смуглая кожа перемешалась с молочной, не давая разобраться, где чьи плечи, голени, пальцы. И замерли, словно это и было их целью. Замерли, глядя друг другу в глаза. На бесконечно долгие пять секунд на виду у всего зала и всего мира. И только после этого Бисенен ворвался языком в ее рот, силой раздвинув розовые губы, опрокинул на спину среди подушек, прижав собой, и то, что происходило весь следующий час, заставило очень многих пересмотреть свое отношение к жизни, приоритеты и научиться кое-каким приемам из секретной военной системы воздействия на чувствительные точки тела. Тела, истекающего молоком и медом, настроенного получать удовольствие даже от самых неумелых ласк. Тела, которое не могло сопротивляться креативному применению смертельных техник. Когда система зафиксировала снижение уровня батареи Мании до половины, ее голосовой модуль пришел в негодность и мог издавать только хрипы, а нервные окончания перезагрузились не меньше десятка раз и теперь сходили с ума, посылая хаотические сигналы в мозг секс-куклы, компания Ego вынуждена была остановить дуэль. Победа воина была несомненной.

Маркетологи бились в экстазе, аналитики пили водку и заказывали долгосрочные исследования связи либидо и мортидо, директора уехали на рыбалку, потому что нервы не выдерживали. Топ-менеджеры планировали небывалый взлет продаж на четвертую неделю. На этот раз по отдельности. Они пожали руки, обменялись коробками сигар и ящиками виски и разошлись по своим фаллоподобным корпоративным башням, чтобы натаскать андроидов на последний тур дуэли. Бой без правил. До физического уничтожения или истощения потенциально вечной батареи любого из противников. Никто уже не надеялся на боевые умения модели BishЕЌnen, никто не делал ставки на неутомимость модели Mania, непредсказуемость андроидов уже стала темой для мемов. Просто надо было как-то донести, прошить, залить в мозги этим двоим, что с подиума уйдет на этот раз кто-то один. Или одна. И этому кому-то достанется честь был моделью номер ноль в новой партии. Самой успешной за всю историю компаний.

- Господа и дамы, дамы и господа! Последнее сражение! Уведите отсюда беременных, нервных и защитников искусственного интеллекта. Будет жарко! Подиум - красный. Никаких занавесей и подушек. Голое пространство, залитое безжалостным светом. Приносить можно - все. Хоть танк. Толпа не вмещается в зал, билеты продают по времени - первые десять минут, вторые десять минут и так далее. Трансляция идет по тридцати каналам. Включая уличные. Звучит музыка - в ней сплетаются две темы: резкая боевая его и нежная поглощающая - ее. Все ждут. Ждут. Ждут. Ждут. Безропотно и молча. Боясь пропустить хоть секунду. Но никто так и не выходит.

Свободную технологическую линию отдали компании Love под многофункциональную модель Kali с четырьмя руками и встроенным пылесосом. Модель оказалась самой успешной за историю производства личных андроидов и выпускалась до самой войны.

Внутренний голос

- О, эта головная боль! Всегда начинается с нее, а ведь у меня и головы-то нет.

- Тебе приходят в голову идеи? Ты считаешь их гениальными?

- В отсутствующую голову?

- У тебя есть голова, просто это наша общая голова.

- Есть ли голова у внутреннего голоса?

- Да, мне приходят в голову гениальные идеи. Когда я пьян.

- Ты пьян? У тебя же нет головы, как и всего остального.

- Он пьян. Но идеи не гениальные, они просто кажутся такими.

- Потому что ты пьян?

- Ага. Это просто алкоголь.

- А если они действительно гениальны, а ты думаешь, что это просто алкоголь и забываешь их?

- Он пытался записывать.

- А вот с записью в пьяном виде действительно проблемы.

- Не верь себе?

- Не верь своему внутреннему голосу.

- Внутренний голос говорит не верить другому внутреннему голосу?

- Другому, третьему, никому.

- Ты третий внутренний голос?

- Я нет.

- А я не знаю.

- Мы пропадаем, когда замолкаем. Каждую следующую фразу говорит новый голос.

- Нас трое?

- Нас легион.

- Ты пафосный мудак.

- О, заткнись.

- Дедушка Мороз, принеси мне на Новый Год прекращение внутреннего диалога.

Дайте чистой мне воды

Эля проснулась потому, что солнце светило прямо в левый глаз. Она не стала его открывать и повернулась на другой бок. Солнце продолжало светить в левый глаз. Спать было невозможно. Эля открыла глаза и повернулась к окну. За ним был серый ноябрьский вечер и дождь. Солнца не было. Она на всякий случай закрыла занавески и открыла обратно. Вечер. Дождь. Печаль. Тоска. Безысходность. Невыносимость бытия. Иссушенная пустыня жизни. Кстати о пустыне. Эля почувствовала, что хочет пить. Вчера было весело, а потом еще немного острых огурчиков — организм можно было понять. — Эй! — крикнула Эля куда-то в пространство. — У нас чего попить есть? — Кола под столом! — отозвалось пространство. Эля залезла рукой под стол, молясь, чтобы там была только кола. Она там была. Еще там было что-то, что ее держало, но Эля победила. Ну и зря, конечно, кола давно выдохлась. Эля допила ее, но жажда замучила только сильнее. — А кроме колы? — вопросила она пространство, но оно молчало. Эля наконец встала с дивана и доползла до холодильника. Свежая, бурлящая пузырьками кола ее тоже не удовлетворила. И рассол от острых огурчиков. Эля сглотнула и поняла, что у нее проблемы. А главное. Эля поняла, что прямо перед непонятно откуда взявшимся солнечным лучом есть снилась вода! Чистая холодная пресная вода! Вот бы ее попить! Кран! Она заметила кран и это было то, что нужно! Но кран только сипел и плевался чешуйками ржавчины. В отчаянии Эля возопила в низкий потолок: — Боже! Если ты есть, пошли мне чистой воды! Сверху упал кусок штукатурки — этажом выше жили футболисты. Эля приняла это за знак. Но она верила, что бог помогает только тем, кто сам идет к цели, поэтому натянула футболку без пятен и джинсы и открыла дверь в большой мир.

На другой стороне коридора было две двери — белая и коричневая. Эля поколебалась, но постучала в коричневую. Она открылась, будто сама собой, и Эля вошла.Перед ней распахнулся вид из четырех панорамных окон от пола до потолка, занимавших почти все пространство. За окнами был тот же дождливый ноябрь, что и у Эли, но в таком оформлении он приобретал какую-то особую четкость и значимость, словно не реальность, а 3D-фильм в IMAX. Эля остановилась и не могла оторваться, глядя как четко и точно падают капли с бесконечно серого неба, как головокружительно они проносятся мимо окна и улетают вниз. Поэтому ее похлопали по коленке, привлекая внимание. Эля опустила глаза и увидела четырех парней. Они сидели на ковре по двое друг напротив друга и восемь черных блестящих глаз смотрели на Элю. У всех была золотистая кожа, чуть раскосые глаза и блестящие атласные халаты. Перед ними стояли прозрачные графины разных форм — от обычного декантера до бутылки Клейна, а в них была жидкость разных цветов: желтая, алая, фиолетовая, салатовая, золотая, бирюзовая. Наверняка тут есть вода, решила Эля. — Здравствуйте! Парни синхронно моргнули и указали Эле на пол. Она села. — Я хочу пить! — Пей, — обвел графины рукой один из парней, а остальные кивнули. — А что это? — Это сок. Сок нони, — ей показали густую фиолетовую жидкость. — Сок лайма, — салатовая. — Сок агавы, — желто—зеленая. — Сок плодов дерева Яссиль, — алая. — Пей любую! — А вода у вас есть? — Но ты ищешь утоления истинной жажды или того, что тебе навязали как представление о жажде? Истинную жажду можно утолить подходящей жидкостью, — стал ей объяснять другой парень, — но если ты желаешь утолить представление о ней, то подойдет только идея об идеальной жидкости. Эля быстро схватила ближайший графин с золотой жидкостью и принялась пить. Сок был кисло-сладкий, очень густой и волокнистый, он наполнял энергией и радостью, но совершенно не утолял жажду. Не утолял жажду и лиловый сок, и белый. А от соленого черного захотелось пить даже сильнее. Эля отставила бутылку Клейна в сторону и вытерла губы. Надо было как-то вежливо попрощаться и убежать. Не успела она об этом подумать, как снова стояла перед двумя дверями — белой и коричневой. И теперь вошла в белую. — Держи! — в руки ей тут же попалась деревянная кружка с чем-то пенным. — Пей! Эля аккуратно отвела от себя кружку и все-таки огляделась. Здесь окон не было вообще — зато было много столов и на них горелки, на горелках реторты и котлы, между ними свечи и книги. И человек — высокий, патлатый, с очень светлыми глазами и безумием в них. Весь в черном и серебре, суетливый как терьер, прыгает вокруг Эли и приговаривает: — Пей! Пей! — Что это? — Квас! — рявкнул человек. — Пей уже! — Не хочу, — топнула ногой Эля. — Воды хочу! Простой! — Ах ты! — замахнулся на нее человек, и Эля выплеснула в него кружку с квасом. Он запузырился еще сильнее, зашипел, касаясь голой кожи, а человек завопил, когда эта кожа начала с него слезать клочьями. Эля тоже заорала на всякий случай и ломанулась, куда глаза глядят — и вывалилась почему-то на террасу.

Она огляделась — вокруг цвели и пахли деревья и кусты, их обвивали плети каких-то причудливых лиан с яркими цветами, и даже неба не было видно, вместо него сверху нависало дерево, роняющее белые лепестки на низкую кушетку, на которой раскинулся мужчина с длинными светлыми волосами, фарфоровой кожей и великолепной фигурой, наблюдать которую не мешал ни один клочок одежды. Перед кушеткой стоял кофейный столик, а на нем два бокала с темно-красной жидкостью. Дождавшись, пока Эля сполна оближет глазами его тело, мужчина сказал: — Садись. И Эля села прямо там, где стояла. Слава богу, за ней уже стояло кресло. — Не сюда. И Эля вскочила, повинуясь его медовому голосу и взгляду сияющих зеленых глаз. — Иди ко мне. И Эля подошла прямо к кушетке, куда и упала, неловко воткнувшись локтем между подушек, а другой рукой держась за край стола, чтобы не слиться с мужчиной совсем уж непристойно. — Выпьешь со мной? — спросил он и подхватил один из бокалов. — Знаешь, этому вину в два раза больше лет, чем тебе… Он поднес бокал к губам, и Эле немедленно захотелось стать куском стекла, которых они касались. У нее даже пересохло в горле. Чертовски пересохло… Она схватила бокал со столика, но так неловко, что разлила половину прямо на грудь мужчины. Он нисколько не рассердился, как она боялась. Он отставил свой бокал, откинулся на кушетку и предложил: — Слижи его с меня… Но Эля уже бежала дальше. (Может быть, сейчас у посторонней наблюдательницы возникнет вопрос НО ПОЧЕМУ? Мы ответим — согласно внутренней логике повествования) Где-то вдалеке от балкона — Эля бежала очень быстро и по сторонам не смотрела, — раздался звон стаканов и привлекательный плеск. Запыхавшаяся Эля свернула на звук и оказалась в окружении трех мужчин. Но какова была разница! Где у того эльфа было впалое — у них торчало, где у него выступало — у них втягивалось, где у него было гладко — у них волосато и наоборот. А уж как они пахли! Как пахли! Как эльф. На третьи сутки после гибели. — Пиво бушь? — спросил старший. — Да ты не беги, давай к нам! Он схватил Элю толстой волосатой рукой с выбитым на пальцах В-И-Т-Я, и Эля сразу обнаружила у себя второе дыхание. Более того, она резко пересмотрела свои мотивы и побежала обратно. К эльфу. Увы, терраса была уже пуста. Деревья над ней оголились и стало видно прозрачное белое небо. Немногочисленные листья пожухли, а вместо кушетки стояла рассохшаяся лавочка, на которой сидела дама средних лет в пижаме и с всклокоченными рыжими волосами. — Элечка, деточка, иди сюда. Элечка, по правде говоря, еще и устала как собака, поэтому пошла сюда, села сюда, взяла бокал ледяного брюта, предложенный дамой и даже отпила его, согласившись, что ничего лучше утреннего шампанского, испанцы знали толк. — А где тут был, ну… такой, — решилась спросить Эля. — Ах, деточка, дорастешь до моих лет, поймешь, что никакие эти не заменят женщине свободы выпить с утра ледяного шампанского, выкурить сигарету и почитать хорошую книгу, — заявила дама и закурила. — Тебе Агату Кристи или Роулинг? Эля вздохнула и поняла, что зря возвращалась. — Может быть, вы знаете о чистой воде? Как она хоть выглядит? — отчаянно спросила она. — Да, помню, было такое в молодости. Но я отказалась от нее — отеки, знаешь. Она такая… прозрачная, вообще без цвета. Надеюсь, что помогла. А теперь беги, играй, пока играется.

Эля встала со скамейки и под нетерпеливым взглядом дамы пошла куда глаза глядят. «Играй! — думала она. — Играй! С таким сушняком поиграешь!»

— Эй, девушка! — услышала она шепот. Огляделась и заметила мужчину в помятом светлом костюме, который прятался за автобусной остановкой. — Иди сюда. — Устала я от ваших сюда! — заявила Эля, но противиться любопытству не смогла. — Ищешь воду, говорят? — спросил мужчина. Помятым у него был не только костюм, но и лицо, особенно заметно было вблизи. — Так у меня есть. Перед Элей засияла надпись «КОНЕЦ ПОИСКОВ» и она так обрадовалась, что захлопала в ладоши. — Тише ты, — оборвал ее мужчина. — Тут за это сажают! Эля испугалась и сжала ладони в кулаки. Мужчина неодобрительно хмыкнул. Потом нагнулся и достал стакан с чем-то прозрачным. Эля принюхалась. Прозрачное не пахло. Переливалось. Было жидкостью. О, это была вода! Эля протянула руку, но мужчина отдернул стакан. — Чем заплатишь? Эля зажмурилась. — Что вы хотите? — Поцелуй! — ухмыльнулся мужчина и стало видно, что во рту у него черные зубы и из одного в другой переползает белый червяк. Но Эля так хотела пить… «Обману, — решила она». — Согласна! Мужчина тут же отдал ей стакан, она сделала глоток… — Тьфу! — жидкость была невыносимо горькой! — Ахаха, шлюха водяная! — заржал мужчина и червяк вывалился на асфальт. — Это тоник, мы вас всегда на него ловим! Твои фоточки завтра будут в интернете! Эля пыталась отплеваться от горького тоника, но он словно пропитал даже слюнные железы. Она плевалась и хныкала, хныкала и плевалась. И еще немножко плакала, потому что было очень обидно. — Девочка, ты что плачешь? — спросил ее бог с неба. Эля замерла. Ей казалось, она уже выразила свои желания небесам. Неудобно как-то спрашивать, не забыл ли господь сегодняшего послания, часа два назад. Но тут она подняла голову и поняла, что стоит под окном, а в окне торчит какая-то старушка с половником. — Пить хочу, — созналась она. — Ой, тоже мне беда! — воскликнула старушка. — Я уж думала, влюбилась! Она нырнула в темноту квартиры и вынырнула, держа половник второй рукой под чашку. — Иди-ка сюда. Эля вздохнула, но подошла. — На-ка, пей, — старушка протянула ей половник. Внутри был компот. Эля побоялась ее обидеть и начала пить. Сахара там было столько, что сложно было понять, из чего же компот сварен. И пить с каждым глотком хотелось все сильнее, зато горечь ушла. — Нравится? — спросила старушка. Эля кивнула. — Хочешь еще? — опять спросила старушка. — У меня внучка недавно под поезд попала, а ты на нее похожа. Давай вместе жить? У меня и платья ее остались. И тут Эля замотала головой, отдала старушке половник и нырнула в кусты у подъезда.

В кустах сидели и пили из огромных бокалов сладко пахнущий сидр… эльфы. У них были острые уши, мифриловые кольчуги, запретенные косицы и вышитые звезды на плащах. Эля сразу узнала сидр и знала, что пить его не будет, но с эльфами не поспоришь, поэтому через минуту она уже поцеловалась со всеми тремя, попробовала из всех бокалов и пообещала вернуться после того, как напьется воды. К счастью, им было достаточно общества друг друга и Элю они не держали. Но она совершенно уже отчаялась и брела по дороге, опустив голову, когда заметила, что вокруг становится как-то не по-доброму все — ветки цепляются за одежду, на дороге острые камни, да и домов давно не видно. Только впереди развалюха без крыши.

Эля была отважная девушка, к тому же сидр у эльфов был слишком крепким на голодный желудок. Только этим можно объяснить то, что она залезла в дом без крыши через один из оконных проемов. Внутри было грязно, на оставшихся стенах виднелись культурные слои граффити, а посреди единственной комнаты сидели мальчишки лет пятнадцати и смеялись.

— Ты кто? — спросил один. — Ты откуда? — Куда идешь? — Мою сестру видела? — Сколько времени? — Закурить есть?

— А у вас попить найдется? — отважно спросила Эля. Она знала, что если ты начала квест, лучше уж его закончить, а разгадка может быть где угодно — иногда приходится даже стрелять курицей из лука на соревнованиях. — На, попей молочка! — сказали ребята и поделились с ней кастрюлькой. От кастрюльки очень подозрительно пахло, и Эля решила, что приятных галлюцинаций сегодня было достаточно. Она порылась в карманах и отдала все свои сигареты. И даже сказала волшебные слова «отпусти меня, чудо-трава», ей было не жалко. Тогда ей показали выход — в противоположном конце дома. Эля не стала говорить, что можно вылезти через окно.

Она не успела дойти до ближайшего окна. Чьи-то руки схватили ее, сжали, перекинули и закрыли рот грязной тряпкой. — Дура! — выругался владелец рук. — Кто ж прям по блямбе напрямую ходит! Выбежала бы оттуда двумя кусочками! Эля открыла зажмуренные глаза и первым делом сдернула тряпку. Ее тут же вернули обратно. — А дышать ты радиацией будешь, идиотка? — Какой радиацией? — пролепетала Эля сквозь вонь. — Невидимой и смертельной. Она наконец оглянулась. Голос ей нравился, а вот то, что перед ней предстало — не очень. Явно существо мужского пола, но замотанное в лохмотья поверх ОЗК, в респираторе и с десятком сумок, навешанных со всех сторон. Ей бы хотелось увидеть разум в его глазах, но глаза были за очками-консервами. — Ты вообще кто такая и что тут делаешь? — Я пить хочу! — возмутилась Эля. — А жевать вонючие тряпки не хочу! — Сейчас будет тебе пить, — сказал чувак в лохмотьях и полез в одну из сумок. Эля даже привстала на цыпочках. Он достал плоскую железную фляжку, вытащил пробку и сделал глоток, а потом протянул Эле. Она понюхала горлышко и отшатнулась: — Это что?! — Спирт, конечно. — Его что — пьют? — А что еще пить, если реки заражены? — спросили ее риторически. Эля вздохнула… Она уже совсем было решилась попробовать отхлебнуть спирта — вдруг и правда реки заражены и больше ничего никогда не будет, когда раздался свист, ржание лошадей и ее подхватили и перекинули через седло так быстро, что она даже зажмуриться не успела — только флягу выпустить. — Эй, красавица! Похитил тебя! Слыхал о твоей красоте! Искал тебя! Айран пить будем! — раздался смешливый голос. Эля попыталась перевернуться, потому что вниз лицом через седло видела только укачивающую ее землю.

Она неловко вывернулась, держащие ее руки ослабли, и она покатилась кубарем, успев только заметить белоснежную улыбку на смуглом лице, а дальше покатилось — земля-небо-земля-небо, и Эля пропахала землю левым плечом. Ужасно больно.

Эля сидела в густой высокой траве и плакала. Было ужасно обидно проснуться и всего лишь захотеть водички, а закончить в каком-то диком лесу, с ободранной половиной тела, пьяной и несчастной. Еле-еле она поднялась на ноги и осмотрелась. Впереди была березовая роща, позади дикое поле, а по бокам какие-то неприятные овраги. Солнце уже припекало, поэтому Эля выбрала рощу. Тем не менее, прошло не меньше получаса, пока она доковыляла до ее опушки. К этому времени к сотрясению добавился солнечный удар, и у Эли не только кружилась голова, но и мутилось в глазах. Поэтому сначала ей показалось, что у нее галлюцинации. Впереди, прямо до сенью огромной березы стоял рыжеволосый, рыжебородый могучий богатырь и держал в огромных руках кувшин с прозрачной водой. Эля постояла, покачиваясь, но не выдержала и кинулась к нему:

— Кто ты будешь, спаситель? Можно ли отпить из твоего кувшина? — Буду я Николай. Живу здесь испокон веков. И было мне видение, что однажды свалится на нас с небес прекрасная дева и попросит отпить из кувшина. Вот, стою жду. Тебя, вестимо. — Так давай же! — На, — и Николай отдал ей кувшин и продолжил, пока она тянулась губами к спасительной влаге. - И выпьет она из нашего кувшина сладкой водицы, да и останется тут навсегда. — Хммм, — пробормотала Эля с сомнением. Но пить очень хотелось. — И женюсь я на ней. — Хмхмхм. — И станет она моей волчицей березовой, ибо березовый сок — суть скрепы духовные. — ЧТО?! — Эля принюхалась. — ТВОЮ МАТЬ! Это действительно был березовый сок. А Николай тем временем уже перекидывался и превращался в матерого волка с зелеными глазами. Со всей молодецкой дури Эля зафигачила в волка кувшином с березовым соком и уже не интересуясь их совместной судьбой рванула к оврагу. Она бежала и бежала, бежала и бежала, резала руки о травы, берегла глаза от ветвей, но голова кружилась все сильнее и наконец она свалилась в черную пустоту…

Эля очнулась от того, что что-то текло у нее по лицу. Она облизнула губы… и поняла, что у этого нет вкуса. Она открыла глаза и увидела парня, который лил на нее из сложенных ладоней что-то прозрачное. — Стой… — пробормотала она, но жидкость попала ей в рот и она поняла, что вот оно, то, чего она так долго ждала… — Еще…. — Сейчас, — парень, наклонился и снова поднес к ее губам сложенные ладони, в которых плескалась обычная пресная чистая вода. Эля пила ее и не могла напиться. Он помог ей наклониться прямо к роднику, который бил из-под камня, ледяному и прозрачному. Она пила и проходило опьянение. Пила и отступала боль. Пила и заживали раны. Пила и снисходило спокойствие. И вот она напилась и наконец посмотрела на своего спасителя. — Кто ты? — спросила она. — Макс, — пожал он плечами. — С третьего курса. — А что ты тут делаешь? — Ну как, пришел с палаткой на майские. Пошарахался чуток — то к ролевикам попал, то к реконструкторам, то к наркоманам. А в деревне тут вообще какие-то староверы ненормальные. Еле нашел свободное место, и то мимо придурки на лошадях все время скачут. Просто хотел на природе пожить, отдохнуть перед сессией. А ты чего смеешься?

Соленая вода

Однажды в Город пришло море. Оно аккуратно пересекло окружную дорогу, отделявшую Город от остального мира, не забыв посмотреть по сторонам перед тем как переходить ее по зебре. Но потом слизнуло зебру и плеснуло пенной лапой в светофор, зеленый как водоросли. Уставший от жары шершавый асфальт расслаблялся с каждым плеском. Пыльные его бока заливала соленая вода и они растягивались, разглаживались как морщины уставшего человека, приехавшего в отпуск. Темные круги под глазами люков стирала самой лучшей антивозрастной сывороткой ажурная пена. Кольцевой дороге понравилось море.

С той стороны, с которой пришло море, у Города было тяжелое детство на свалке. Это был тот край, что примыкал к Ржавому кварталу, откуда приходила чума и злые ветра, пахнущие бедами. Белые чайки, летевшие впереди моря, с разбегу ворвались в алые, циановые, сиреневые и охряные дымы из труб Ржавого квартала и сами стали красными, синими, фиолетовыми и желтыми. Но прожили недолго, и море как раз успело подхватить их маленькие тела, падающие с бурого неба, впитавшего разноцветье дыма и смешавшего из них единый грязный оттенок. Потом море похоронило их на другом конце Города, в Белых дюнах. Морю показалось, что им бы понравилось.

Море распахнуло железные ворота цвета ржавчины, наполнило старые механические фонтаны, залило гигантский домны в подвалах и обкатало острые зазубренные края разбитых окон в общежитиях. А потом море нашло Механическую церковь и вволю поиграло с разноцветными стекляшками ее витражей. Когда море пошло дальше, от Ржавого квартала осталось только кладбище затопленных заводов, на котором тут же поселились старые осьминоги и начали обустраивать там парк ужасов для самых смелых русалок.

А море шло дальше. Оно встретило по пути несколько ручьев и много луж, все они были рады присоединиться к нему, очень уж им было скучно в Городе. Потом море наткнулось на пруд и даже поколебалось немного, но пруд с радостью подарил ему все свои красно-желтые лодки и разноцветные фонарики, поэтому море примерило корону эстрады на воде и забрало пруд с собой.

Реки сопротивлялись. Они жалели свои мосты и жителей, привыкших гулять по набережным. Они просили оставить хоть немного воды для канализации и аквариумов для пресноводных рыб. Вместо этого море превратило рыб в морских, а мосты пообещало поставить между островами. Тогда и реки согласились, что с морем гораздо лучше.

Башня немного озадачила море. Она выглядела так, будто должна стоять где-нибудь на скале на пустынном берегу, чтобы к ней нужно было идти через песчаные барханы. С ее верхушки должен был открываться вид на бескрайнюю гладь песка и бескрайнюю гладь воды. С одной стороны в нее должны были заплывать светящиеся в темноте морские обитатели с длинными вуалями вместо хвостов, а с другой — забредать босые девушки в длинных платьях с заплаканными глазами. Внутри должны были храниться старинные книги, бинокли, револьверы и фотографии в разбитых рамках. Но Башня стояла посреди города и дверь в нее была заперта. Со всех сторон ее окружали узкие улочки, цветочные клумбы с тюльпанами и тележки со свежими овощами. Море кружило пену вокруг нее, принюхиваясь и опасаясь, но потом все-таки собралось с силами и выбило дверь, и поскакало по винтовой лестнице, на которой едва могли разойтись двое — рыцарь и дама, и забралось в самую далекую комнатку на вершине и нашло там погребальный костер для Короля, жившего в этом Городе. Костер уже пылал, а Король лежал на ложе из еловых ветвей и смотрел сухими глазами в потолок башни, на котором было нарисовано солнце.

Тогда море плеснуло в костер волной, и он зашипел как ядовитая змея, но сделать уже ничего не смог. И потом плеснуло волной в Короля, и он перевел взгляд на ажурную пену. И оказалось, что он живой, просто даже у Королей в этом Городе случаются плохие дни — настолько плохие, что лучше уж на костер. И море накинуло на него зеленый плащ из водорослей и надело корону из кораллов. И принесло легкую лодку из белого дерева.

Король вошел в лодку и отправился на север. А тем временем море превратило Башню в Маяк, чтобы никто не вспоминал о том, что только что произошло. И из глубин его пришел Смотритель маяка, одетый в зюйдвестку и высокие сапоги. На его лице была зашифрована карта сокровищ, но все думали, что это морщины, а он просто очень старый. Смотритель кивнул морю и оно стало уходить. Его дело было сделано.

И тут за криками чаек стал слышен чей-то плач. Море вернулось ненадолго и заглянуло в окно одного из серых домов, стоящих вдоль липовой аллеи. Там на кровати, застеленной клетчатым одеялом сидела женщина тридцати лет и плакала о том, что она видела чудо, но чудо кончается. А два чуда в жизни — не бывает. И тогда море сказало, что это чудо еще продолжается, поэтому оно подождет, пока женщина соберет свои дневники, старые зеркала, зеленые платья и засушенные розы, а потом заберет ее с собой.

— А потом? — спросила женщина тридцати лет, не забывая, впрочем, копаться в большом картонном чемодане, где она хранила свои сокровища.

А потом, ответило море, я отвезу тебя на север к королю. Или на юг к горам из чистого золота. Или на восток, где все умеют петь, даже рыбы. Или на запад, где очень страшно, но там обитают живые мечты. Или на дно к русалкам. Или в небеса, где в самой высокой точке есть зеркало, в котором ты в первый раз в жизни увидишь себя. Куда угодно, еще в тысячу мест.

Потому что море — это свобода.

Марафонцы

На последнем километре перекидываться разрешалось только в зайца или в кошку. Лена сразу стала британской голубой, презрительно сощурила желтые глаза и помчалась, задрав хвост. Яну пришлось остановиться, чтобы подумать. Ясное дело, все мимимиторы уже были нацелены на Ленку, соцсети обросли мемами, спрос на породу вырос. В области зрительских симпатий можно было не надеяться на победу. Тогда он выбрал зайца. Он совершенно ничего не знал о них. Серые, белые, бегают. Их едят лисы и волки, они едят морковку и капусту. Что они едят в зимнем лесу, где с морковкой и капустой недород, было непонятно. Еще они трусливые. Больше ничего Ян о зайцах не знал. В общем-то, это был полный провал. Первый километр марафона и то был милосерднее. К сожалению, выбегал он последним, поэтому всех приличных богов разобрали и стартовать пришлось в образе Диониса. Это только кажется, что вино, кино и домино - и ты в дамках. Остальные-то… Арес всех тупо мечом в висок, подножку - и вперед. Гермес даже не связывался. Афродита выиграла зрительское. Зевс просто встал на финальный метр и подождал для приличия. Один Дионис как дурак распевал песни и бухал. Зато на втором километре он попал в СССР, и тут ему трехлитровый рог с вином пригодился куда лучше, чем сырая рыба Посейдона или чугунные цепи Гефеста. Хотя они и пришли, не слишком от него отстав.

Ян вообще славился тем, что умел не просто перекинуться в нужную сущность и сыграть на сильных ее сторонах, но и сочетать персонажей так, чтобы один подыграл другому. Например, между двадцатым и двадцать пятым километром, когда трасса шла под землей, а им выдали сначала облака, а потом птиц, он превратился в облако метана, потом в канарейку. Это дало колоссальный проигрыш на этих двух этапах. Зато потом противники - попугаи и уточки - падали в изнеможении, пытаясь проковылять свой километр на птичьих ножках по коридору. А его клетку бегом вынесли шахтеры и для верности еще задраили ворота. Так что двадцать шестой Ян бежал в полном одиночестве, наслаждаясь чистотой и тишиной ущелья, в котором он стал ручьем, оставив противников выбирать из травы, камней, песка, огня и прочих не очень приспособленных для движения сущностей.

Еще на тридцать девятом он стал басовой струной вместо какой-нибудь ноты из свирели или звона колокола, зато на сороковом, проходящем внутри камня, за счет вибрации в принципе сумел добраться до выбора между разными цветами. От облегчения стал фиолетовым, своим любимым, совершенно не прикинув, какой спектр имеет больше шансов. Но обошлось, к тому же оказалось, что фиолетовый - цвет религиозного праздника в этот день, так что до сорок первого его донесли с комфортом. Из-под камня с ним выбралась только Ленка, бывшая барабанным стуком. Там отсеялось большинство.

И вот - сорок второй, и он заяц. Бесславный финал. Казалось бы - бегаешь быстрее. Ну, Ян был уверен, что зайцы быстрее кошек. Вот если бы противницей оказалась черепаха - вот тут он бы всерьез задумался, действовать по реальным законам или в мире абстрактных апорий. Но Ленка что-то знала.

Он бы предпочел, чтобы она действовала как настоящая девочка, выбрав кошечку за пушистую мордашку и глазки. Но с ней никогда нельзя было быть уверенным. Он хорошо помнил двенадцатый километр, где все над ней смеялись. Выбрать любовь вместо карьеры, денег, славы, таланта… даже комфорта - только девочка могла сделать такую глупость! Она, казалось, безнадежно отстала. Но на тринадцатом они передвигались по строчкам книг, и глупенькая Леночка оставила позади вообще всех. А они остались в нее влюблены аж до девятнадцатого километра. Там пошел подъем и все эмоции испарились вместе с потом.

Но уважение осталось. Ян на пит-стопе даже отложил его в поясную сумку, чтобы не выдуло из головы при очередном перекидывании. Там уже лежали некоторые неприятные поступки Веры и Кирилла, о которых он чуть не забыл, когда понадобилось разделиться на субличности на шестом километре. Некоторые потеряли свои самые юные и примитивные части. Это допускалось, но на финише обещали личностное сканирование и потери могли быть не больше двадцати процентов. Ян хотел схитрить и оставить где-нибудь на обочине Гринча, который отвечал у него за долгие бесплодные обиды. Но тот убедил остальные субличности, не рулящие, что когда бежишь марафон сущностей со старыми друзьями, любая крупинка памяти может выиграть тебе вожделенные минуты.

К счастью, терзания Яна не мешали его мохнатым серым ногам взбивать фонтанчики пыли на сельской дороге. Кошка-Лена давно юркнула в траву - поклонники прислали ей фотографии короткого пути. Ян решил проиграть с гордо поднятой головой.

Но последний километр оказался не последним. На отметке «42 км» в маленьком греческом селе они уперлись в ограничительную черту, за которой оставшиеся почти две сотни метров шли знаки запрета касаться поверхности. Лететь предлагают, что ли? Зайцу как - ушами махать? Кошке и того сложнее. Леночка ушла мяукать в ближайший курятник, махнув хвостом. Пусть хоть верхом на петухе едет. У Яна был свой план!

Британскую голубую донесла до финиша на руках дочка хозяев. Та жмурилась и урчала. Но она опоздала - на вершине пьедестала уже стояло жаркое из зайца.

Родительские права

Лететь не на чем. Нильс в отчаянии смотрел на список рейсов. Берлин-Афины-Лондон-Тель-Авив. Прага-Милан-Дели-Минск. Билетов нет. Лететь некуда. На свете есть только одна страна, куда Ольгу не пустят, но чтобы до нее добраться, нужно сделать пересадку. А до тех пор они с дочерью в опасности. Нильс еще раз посмотрел на табло. Он не брал в расчет рейсы в города, откуда нет вылета в его страну, но сейчас ему пришла в голову гениальная идея. Да, есть рейс в Ларнаку через час. Можно успеть купить билет и зарегистрироваться.

Нильс завертел головой. Раньше он любил аэропорты, даже если сам никуда не летел. Огромные шумные залы, заполненные предвкушением, тревогой, радостью, усталостью, интересом, любовью и грустью. Шумно, много людей, но никто тебя не замечает. Можно стоять посреди потока людей и придумывать, куда отправишься с этой семейной парой, у которой в переноске мечется абиссинская кошка или гадать, как зовут девушку в шлепках, шортах и короткой шубе. Полететь с ней в Таиланд или вернуться в Норильск? После регистрации, в зале ожидания, несмотря на то, что все расписано по минутам, не существует времени. Не существует ответственности. Не существует забот и дел - пишешь «у меня посадка», выключаешь телефон и отправляешься в дьюти-фри выбирать между «Курвуазье» и «Макалланом». Пока не объявили посадку, ты ни на что не можешь повлиять и ничего никому не должен. Кроме двухсот евро в кассе, но зато за них дают приятно тяжелый пакет с медовым огнем в стекле.

Сегодня Нильс чувствовал себя иначе. Ему казалось, что каждый проходящий к стойке регистрации на Лондон денди в кашемировом пальто с «Самсонайтом» на коротком поводке достает телефон, чтобы написать Ольге о том, что видел Нильса. Да-да, между «Люфтганзой» и киоском и сим-картами. Стоит с глупым видом, оглядывается. Девочки с ним нет. Нильс покрылся холодным потом. Где Маргарита? Может быть, ее уже аккуратно подхватили под руки и упаковали в черный седан, она кричала и звала Нильса, вырывалась, стучала в стекло, но за мерным шумом аэропорта он не услышал, в суете не заметил, потерял ее…

Нильс заметался, не зная, куда бежать. К выходу, чтобы перехватить там? Обежать стойки регистрации? Может быть, она зашла в туалет, не дежурить же возле него? И возле какого из них? Или она захотела есть и сидит в кафе? Он дернулся в разные стороны, раздираемый противоречивыми страхами и стремлениями, неловко шагнул, забыв опереться на трость, и нога подломилась. Нильс больно стукнулся коленом о натертый до блеска пол аэропорта. Из глаз посыпались искры от боли. - Пап, ты чего? Предложение кому-то делаешь? Сквозь пелену в глазах, Нильс разглядел ярко-красную жилетку Маргариты. В руках у дочери был стаканчик из кофейни. Она сняла с него крышку и азартно пыталась вылакать взбитые сливки с поверхности кофе. Никакого сочувствия Нильс у нее не вызывал. Как всегда, впрочем. - Марго, я же просил тебя не надевать эту жилетку! Ты светишься на весь зал! Тебя запомнят даже те, кто не собирался! - Нильс оперся на трость и тяжело поднял свое грузное тело. Боль проползла по ноге в свое обычное гнездо в позвоночнике и теперь ворочалась там, устраиваясь поудобнее. - Твои рыцарские позы привлекают больше внимания, чем моя жилетка, - фыркнула Маргарита и демонстративно нахлобучила крышку на стаканчик с кофе. - Я устала, мы летим куда-нибудь сегодня или нет? Нильс вздохнул. Она была совершенно права, к сожалению. Не она в их паре запоминалась - пятнадцатилетних девиц с густо накрашенными глазами, разноцветными прядями в волосах и в летних пуховиках всех цветов радуги только в этом аэропорту было еще несколько. А вот тучных высоких мужчин с черными тростями и в плащах - примерно один. Не самый популярный имидж в этом сезоне. Надо было брать зонтик. На него не так удобно опираться, зато пропадает яркая примета. Нильс был уверен, что таксист их точно запомнил, но это было нестрашно, это был первый отрезок пути, на нем он и не надеялся потеряться. Куда больше надежды он возлагал на то, что Ольга поведется на купленный на железнодорожном вокзале чемодан - купленный по семейной кредитке. С вокзала они уехали на метро, забыв чемодан в вагоне. Вся ветка стояла еще полчаса, пока вызывали саперов, и это дало возможность добраться до аэропорта на электричке. Один короткий перелет, потом еще один, и еще. И они вернулись в тот же аэропорт. Возможно, Нильс обхитрил сам себя, зря вымотал нервы Маргарите и попусту растревожил свой позвоночник, но с бывшей женой нельзя было перебдеть. Можно было только лажануться и смотреть, как она изо всех сил скрывает презрение за улыбкой. Хотя, пожалуй, презрение было уже потом. Сначала там таилось разочарование. И Нильса оно бесило. - Летим, Марго, летим. Где твой рюкзак? - Нильс нашел ближайший рейс и направился к кассе авиакомпании. - Давай скорее.

Очередь к стойке регистрации оказалась неприятно длинной. В это время года на Кипр летели все: отпускники, презирающие Турцию, но ленящиеся делать шенген, фрилансеры, весь год ловившие выгодные билеты по акции, стартаперы с новыми проектами и оффшорщики с проектами старыми. Перед Нильсом с Маргаритой стояло семейство с тремя детьми разного возраста. Младший сидел прямо на гигантском, выше пояса взрослому, чемодане и комментировал на своем младенческом прохожих. Позади две набожные пенсионерки по очереди читали друг другу отрывки из Библии и крестились каждый раз, как видели мусульманок и длинных юбках и платках. - Пап, у тебя ж кредитка с приорити была? Давай на бизнесе зарегимся? - Маргарита закончила чатиться с кем-то в телефоне и тоже почувствовала неуютность места. - Была, - сжав зубы, ответил Нильс. Он уже сам себя проклял, что выбросил ее после покупки отвлекающего чемодана. Поиграл в шпионов, блин! Если уж он оставил Марго ее телефон, глупо избавляться от карты, ее не отследишь. - Аааа… - Маргарита, кажется, поняла. Вздохнула и снова уткнулась в телефон. Нильсу почудилось на ее лице то же самое выражение разочарования, что у матери. - И кому ты там все пишешь? - Кому надо, - Марго отклонилась от руки Нильса и отвела телефон подальше. - Надеюсь, ты не говоришь, где мы? - Я что, совсем дура? - поинтересовалась у него дочь, даже оторвавшись от экрана. - Пап, ты с отъезда стремный какой-то. - Что с тобой? - Я не хочу, чтобы твоя мать нас нашла. - Да я поняла, поняла. А на меня зачем бросаешься? И эти пируэты у расписания… Пап, ты соберись, иначе я начну сомневаться, кто из вас с мамой более нормальный. - Ты! - Нильс задохнулся. - Твоя мать - монстр! Неужели ты мало видела? Что еще я должен доказывать? Ты хочешь вернуться к ней? Давай, вперед. Я потом в новостях посмотрю на то, что от тебя останется. - Да ладно, чего ты психуешь? - Маргарита отодвинулась от него. - Ну хочешь, сниму эту жилетку? Мне вообще жарко. - И волосы перекрасишь? - Ну могу и перекрасить, раз все так серьезно, - пожала она плечами.

На паспортном контроле очередь была еще больше. Нильс даже начал беспокоиться, что самолет улетит без них, но тут подоспело объявление, что вылет задерживается. Спина болела немилосердно, и он ничего, совершенно ничего не мог с этим сделать. Даже учитывая, что боль стала неприятной, тянущей, что грозило ему совсем нехорошими проблемами. Вот надо же было всего через год после операции повестись на уговоры Ольги и во время медового месяца попробовать парасейлинг. Сначала все было отличном - парашют вместе с Нильсом очень быстро набрали нужную высоту, с которой открывался волшебный вид на лазурную лагуну и полумесяц берега с изумрудной зеленью… а потом… Ниоткуда налетел резкий ветер, протащил Нильса ближе к берегу - и скалам, и веревка оборвалась. Он уже успел снизиться, поэтому отделался легкими ушибами. Нормальный человек вспоминал бы о происшествии только на застольях и свиданиях - похвастаться смертельной опасностью. А вот Нильс попал по полной программе. Боль от ушибов не хотела проходить, хотя гостиничный врач не нашел ничего серьезного. И даже в больнице рентген не показал переломов. МРТ Нильс запретил делать. В самолете домой позвоночник в первый раз намекнул, что так с ним обращаться не стоит. С тех пор становилось только хуже. Пять лет назад он начал хромать, но упорно не соглашался обратиться в клинику. А самое подозрительное - то чувство вины, которое демонстрировала Ольга. Намного более сильное, чем должна была как просто уговорившая его попробовать. Нильс много думал о том странном порыве ветра.

Маргарита нетерпеливо постукивала ногтями по экрану телефона. Звук был омерзительный, но все, кто к ней оборачивался, получали такое лицо подростка, что давились замечаниями. Нильс тоже начал нервничать. Если Ольга уже успела что-нибудь предпринять, то вероятнее всего их возьмут именно на паспортном контроле. Он надеялся, что время на их стороне, что Ольга не будет обращаться к своим, чтобы начать масштабную операцию по перехвату, а к тому времени, как она поймет, что дело серьезно, они с Марго будут уже далеко. - Пап. Нильс вздрогнул. Он настолько взвинтил себе нервы, замечая и фиксируя все окружающие мелочи - как пограничница в соседней кабинке потирает бровь, как поглядывает в коридор охранник на той стороне, как подозрительно тихо себя ведет группа китайцев - что обращение дочери прогремело судным гласом. - А? - Почему ты только сейчас решил уйти от мамы? Воистину судным. Потому что ты была еще мала? Потому что я надеялся, что все обойдется? Потому что я привык и мне было просто лень что-то менять? Потому что они сказали только сейчас… От необходимости отвечать его спас пограничник, махнувший ему рукой. Едва он подошел к окошку, Маргарита снова уставилась в телефон. Будем считать, пронесло.

Контроль безопасности для Нильса всегда был отдельным развлечением. Три справки - почему звенит, почему фонит, почему нельзя в большой сканер. Еще немного объяснений про трость - и пройти на личный досмотр. Десять минут унижения - и свободен, иди ищи свою пятнадцатилетнюю вертихвостку, которая опять прилепилась к какому-то парню и щебечет с ним, заняв единственную на весь зал розетку.

- Так, сейчас оторвись от телефона, пожалуйста, это очень важно, - стараясь держать на лице улыбку зашептал Нильс Маргарите на ухо. - Возьми меня за руку и не отпускай. Куда я - туда и ты. Быстро. Аккуратно. Скрытно, если можешь. - Пап? - Маргарита сонно хлопала ресницами, и на ней все еще была эта чертова красная жилетка. Совсем не вовремя сейчас ее стягивать. - Просто сделай, ладно? - он жестко стиснул ее ладонь, она ойкнула. Девушка в темно-зеленой форме, сканирующая билеты, посмотрела на них с беспокойством. Опять засветился, болван! Но он надеялся, что сейчас это сыграет им на руку. Мужчина с дочерью прошли на посадку в самолет, все хорошо. К выходу подали не телетрап, а автобусы, и это была огромная удача, просто невероятная, она повышала шансы плана на удачу процентов на пятьдесят. Нильс замешкался, якобы не находя паспорт в сумке, Маргарита ему подыграла, нетерпеливо поглядывая на улицу и беспокоясь: - Пап, ну уже автобус отходит, давай быстрее, ну пап! Он подождал, пока автобус и правда начал отходить и протянул билеты. Их просканировали, дежурно улыбнулись - Маргарите немного сочувственно - и пропустили к лестнице на улицу. Нильс задержался на нижней ступеньке, шнуруя ботинок. Маргарита замерла, готовая к любому его решению. Когда следующая группа людей даже закрыла дверь на улицу за собой, собираясь курить, у него уже не оставалось времени на благодарственные молитвы, только схватить дочь за руку и рвануть вниз, подальше и от выхода на летное поле, и от двери обратно в аэропорт, куда-то в служебные помещения. Через два пролета они остановились. Там, откуда они ушли, снова захлопали двери, затарахтел автобус, раздались голоса - вполне спокойные, хвала всем богам. Нильс прижал палец к губам, Маргарита молча кивнула. Они ждали, пока второй и даже третий автобус уедет, и служащие запрут двери. И только тогда начали спускаться. Внизу все входы были закрыты на кодовые замки. На самом нижнем уровне дверь в подвал еще и перекрыта решеткой с толстыми прутьями. - А теперь что? - поинтересовалась Марго. Она даже не запыхалась. А вот у Нильса сердце билось со скоростью ударов триста и давление еще наверняка поднялось, судя по нудной боли в затылке. Про ногу и спину можно было не упоминать. Таблетки он, разумеется, забыл захватить. Он не мог привыкнуть считать себя хронически больным. Это все временно, это пройдет. - Можно подняться на пару этажей вверх, - пытаясь отдышаться прохрипел Нильс. - А ты осилишь? - Маргарита критически осмотрела его. Позорно быть такой развалиной перед собственной юной дочерью. - Ну ты можешь сбегать туда-обратно и рассказать, есть ли там открытые двери, - предложил он. Маргарита покачала головой, но засунула телефон в карман, готовясь бежать. Но тут дверь рядом с ними пискнула и открылась, и пришлось экстренно переходить ко второй части плана - объяснять работникам аэропорта, как так вышло, что они заблудились на трех метрах от одной двери до другой.

Когда Нильс закончил оформлять все документы и наконец получил ключ от номера для опоздавших на рейс пассажиров и талоны на еду, Маргарита уже спала, кое-как, по-кошачьему, расположившись на трех креслах с подлокотниками. С момента их побега прошло уже двое суток, и ее просто срубило, несмотря на все то количество кофе и сахара, которое она влила в себя сегодня, пользуясь отсутствием матери. Нильс решил пока на эту тему не волноваться. Что ей станет от трех-четырех дней вседозволенности? Потом обратно загонит в режим. Если понадобится. А то, может быть, этим займутся совсем другие люди. Безумный план удался. Все базы сейчас показывают, что Нильс с Маргаритой летят в Ларнаку, добропорядочно зарегистрировавшись и пройдя на борт самолета. Чтобы найти их на том же месте, надо быть гениальней Шерлока Холмса. Или иметь доступ к внутренним базам, но про это Нильс решил не думать. Если Ольга задействовала эти их спецслужбы, шансов у Нильса нет, и счет его жизни идет на часы. Но Ольга не была параноиком.

Увы, прошли те времена, когда Нильс мог поднять Марго на руки, чтобы отнести из машины прямо в спальню. Сейчас она ростом практически с него, причем в основном за счет ног. Так что пришлось будить зайца, нежно отводя с лица алую прядь: - Марго… Давай, пойдем в номер, там доспишь. - Мам?.. - Марго не открывала глаза, просто попыталась натянуть воротник жилетки на лицо. - Это я, малыш. Давай просыпайся. Поднимемся в номер и спи, сколько хочешь. За двое суток тушь с ресниц уже осыпалась, и Маргарита была похожа на панду. Если у панды бывают такие опухшие красные глаза. - Кофе? - поинтересовалась она, даже не думая вставать. - Какой кофе, Марго, вставай! - начал раздражаться Нильс. - Тут три метра до лифта, минута и мы в номере. Ну! - Пап, ты чего кричишь? - Марго с трудом сфокусировалась на нем. Нильс моментально устыдился. Но если этот ребенок и сейчас не поднимется… Но ребенок собрал свои бесконечные ноги, подхватил рюкзак и действительно дополз до номера с более-менее открытыми глазами. И еще успел покивать на инструкции Нильса - если проснется и его не будет, можно заказать еду в номер и заплатить вот этими талонами. Дальше Марго снова отчалила в страну снов, а Нильс вздохнул - с нечищенными зубами и одетая. Ольгу бы удар хватил. Она три дня зудела бы и показывала статьи про то, что одна ночь с налетом на зубах может привести к кариесу. И про то, что девочкам-подросткам надо принимать душ дважды в день. Нильс принюхался. Ну явно чаще, чем раз в два дня. Кстати о душе. Спать хотелось невыносимо, но все, что Нильс мог себе позволить - полчаса подремать в кресле. Если сейчас лечь в постель, поднимется из нее он не раньше, чем через неделю, спина ясно намекала, что все плохо и расслабиться - значит сдаться. Поэтому пришлось подниматься и идти в душ, надеясь, что их бегство закончится в ближайшие сутки так или иначе. А то он просто упадет однажды где-то между холодными панорамными окнами в очередном переходе из одной части аэропорта в другую, и будет лежать, подергивая руками, суча ногами, не в силах подняться, как толстый пингвин. Зеркало в ванной безжалостно рассказывало, что в его возрасте и состоянии такие эскапады нежелательны: серая кожа, под глазами круги, лицо будто обвисло и растеклось. Воспаленные глаза и - Нильс повернулся спиной - совсем нехорошо выступающий позвоночник, будто плоть пытается его отторгнуть. И болит точно так же.

Нужно было придумать новый план. И побыстрее.

Нильс почувствовал неладное, только войдя в лифт. Что-то было в воздухе. Тревожное, страшное. Слишком живое и яростное для него. Уже в этот момент можно было догадаться, но он так привык скрывать от себя этот запах и это чувство, что и сейчас отмахнулся от него. Переел. Так всегда от переедания. Начинает тошнить от любых животных запахов. Ресторан в гостинице неплохой, он поужинал и его даже не стало клонить в сон. Жизнь прекрасна, пока висит на волоске. На этаже было тихо. И настолько спокойно, что по коже побежали мурашки. В номере было темно, горел только свет в ванной. Нильс сразу шагнул туда. На белоснежной плитке россыпью - капли крови. На унитазе, на раковине - кровавые отпечатки ладоней. В ванне наполовину налита розоватая вода. Марго на полу, уткнулась лицом в колени и трясется. Нильс устало оперся о раковину, но тут же брезгливо отдернул руку, вымазавшись кровью. Он знал, что это может случиться. Особенно на фоне стресса и недостатка сна. Особенно в этом возрасте. Он только надеялся, что успеет довезти ее до своих, чтобы это произошло там, среди людей, которые понимают, что нужно делать. А ему теперь придется все ей объяснять. - Марго. Она продолжала трястись, и Нильс присел перед ней на корточки, стараясь не вляпаться капли. Плащ все равно мазнул по полу, придется стирать, черт. - Марго, посмотри на меня. Он еще надеялся, что все обойдется. Что дочь пошла в него. Сейчас она откроет глаза и все будет хорошо. - Марго! Она вздрогнула и замерла. Нильс отвел ее руки и приподнял лицо за подбородок. Косметика размазалась от слез и она вытирала глаза окровавленными руками. Он с отвращением посмотрел на черно-красные узоры на щеках. - Марго, открой глаза! Она зажмурилась еще сильнее. - Я кому сказал, открой! - Нильс ухватил ее за плечо и с силой сжал. Маргарита разрыдалась, захлебываясь словами и воздухом: - Я не виновата, пап! Я не хотела! Я ела! И заболел живот! Я только посмотрела! А он… А он вдруг прыгнул! А потом… - Глаза открыла, быстро! - заорал Нильс ей в лицо. Он уже все понял, но капля надежды… От неожиданности Маргарита распахнула глаза. Вместо обычной светло-карей радужки у нее теперь были пронзительно-рубиновые, переливающиеся огнем кольца. Россыпь крошечных звезд в глубине зрачков вертелась по кругу, завораживая, заставляя кровь Нильса отзываться, разогреваться, бежать быстрее. Он отпрянул даже раньше, чем она зажмурилась снова. И тяжело осел на пол ванной, уже не заботясь о чистоте одежды. Итак, это случилось.

- Что ты там ела? Маргарита снова уткнулась в колени. - Курицу, - пробормотала глухо. - Ногу. - И она… - Ожила. - Обросла перьями и забегала? - Нильс уже видел подобное. Живая сила огня. Когда вырывается первый раз - и не такие чудеса случаются. - Ага. - Прям целиком, что ли? - Ага. - А потом ты на нее посмотрела и она… - Взорвалась, - она снова зарыдала. - Мне не стоит идти в комнату, да? - это он тоже видел. Огненная сила разрушения. Им прямо очень повезло, что всего лишь курица. Маргарита лишь всхлипнула. Да, хотел быть незаметным. Теперь их тут нескоро забудут. И пути назад больше нет. Она нужна его народу. Он ведь для того все и затеял, верно?

- Да, мы передумали. Поедем на поезде, - Нильс мило улыбался девушке на рецепции. В полночь они вряд ли пошлют кого-то убирать номер, а к утру они будут далеко. Он смутно помнил, что при покупке билетов на междугородние автобусы паспорт не просят. Даже если он ошибся, небольшая сумма решит проблему. До автовокзала доберутся на электричке, это вообще последнее место, где Ольга будет их ловить.

Маргарита стояла у выхода на улицу, куталась в худик и с явной завистью смотрела на женщину под табличкой «место для курения». При родителях она пока курить стеснялась, но сейчас Нильсу ее было даже немного жаль. После такого стресса ему и самому хотелось закурить. Потом к ней подошел мальчик. Кажется, тот же, что и в аэропорту. Он проследил за ее взглядом, полез в карман, но заметил Нильса. Рука вынырнула обратно пустой. Маргарита наконец заметила его и вдруг кинулась в объятья, уткнулась в плечо. Хорошо хоть не разрыдалась. Нильс почувствовал неловкость и отвернулся. - Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом? - усмехнулась девушка за стойкой. Нильс пожал плечами. Непонятно, что она имеет в виду.

- Это Грибоедов. Александр Сергеевич. «Горе от ума». Ты бы, милый, читал побольше, я тебе всегда говорила. Вот и все. Нильс даже не стал оборачиваться. За шестнадцать лет он изучил все оттенки этого голоса. Каждую модуляцию. Когда она вот так ставит точки после каждого слова - бесится. Когда пеняет на его необразованность - считает, что он опять натворил фигни. Когда называет милым - все, ему кранты.

- Мама! - Маргарита моментально отлепилась от своего мальчика и бросилась было к матери, но вдруг застыла, ахнув. Нильс повернулся. Тем более, что у девушки за стойкой тоже отвисла челюсть. Ольга была в полуформе. Огромные черные кожаные крылья вздымались за ее спиной, только чудом не перевешивая человеческое тело. Или не чудом - или помогали чешуйчатые лапы, торчащие из джинсов. Когти скребли полированный гранит гостиничного холла. Руки тоже наполовину превратились - из каждого пальца росло по серебристо-синему когтю, загибающемуся изящным полумесяцем. И черные рога, почти полноценного размера. Рога Нильса вымораживали сильнее всего, хоть он их и видел всего пару раз в жизни.

- Ты ей ничего не сказал, да? - усмехнулась Ольга. - Как это на тебя похоже. Ты всегда был трусом. - Не сказал что? - Маргарита сделала маленький шажок к матери. Она уже видела ее шипастый хвост и то, как она когтями распарывала бешеную собаку, напавшую на них на пустыре. После этого Нильсу и удалось уговорить ее сбежать от матери-монстра. Тогда получилось очень удачно. Как раз близился срок первого выброса силы, с ним впервые за пятнадцать лет, с момента рождения Маргариты связались свои - спросили, когда он собирается выполнять обязательства и везти ее. Надо было придумать повод. Ольга очень вовремя проявила свою драконью суть. Марго была в шоке, и в этом шоке Нильс убедил ее, что единственный выход - бежать подальше. - Что ты дракон, разумеется, - Ольга развернула крылья, заняв сразу весь немаленький гостиничный холл. Марго стояла потрясенная. - И что в любой момент твоя сила может проявиться. В первый момент это может испугать. Даже если знать, что происходит. Даже боюсь вообразить, как можно это пережить без предупреждения. Ты можешь убить кого-нибудь. Или наоборот… Ольга осеклась. Маргарита сплетала и расплетала пальцы и кажется снова начала дрожать. - Это уже случилось, да? Крылья взметнулись, устроив ураган в холле. Бумаги со столов разлетелись стаей голубей. Ольга наклонила голову, целясь рогами в Нильса. - Трусливый жалкий выродок! - На себя посмотри! Если бы ты была нормальной, ей бы это не грозило, - огрызнулся Нильс. Стоять стало уже тяжеловато, позвоночник выкручивало от боли, но сесть в кресло он не решался. Когда Ольга в ярости, любая мелочь может сделать все гораздо хуже. - Кстати, о нормальности. Как спина? Болит? Нильс поморщился. Ольга улыбнулась. Костяные наросты, протянувшиеся от рогов к ее скулам, сделали улыбку даже более зловещей, чем она задумывала. - Болит, - коротко ответил Нильс. Спину как раз скрутило так, словно тело пыталось отторгнуть позвоночник. - Дай я тебе помогу, - сладким голосом пропела Ольга и раньше чем Нильс успел почувствовать опасности, шагнула к нему и своим серебристым когтем провела по спине, распарывая плащ, рубашку, кожу, мышцы. Еще два взмаха - и они повалились на пол рядом - многострадальный позвоночник и его бывший хозяин Нильс. Было невыносимо больно, но еще - еще он чувствовал освобождение, как будто лопнул наконец нарыв и выплеснулась острая боль вместо тупой. Ворочаясь в темной крови, Нильс менялся. Застывшие, казалось, мышцы переплетались по некогда привычным, а теперь забытым лекалам. Выстраивались в рядок бесчисленные позвонки хорды, охлаждалась кровь, смывая утомительные эмоции. И вот наконец с пола поднял голову огромный темно-зеленый змей. - Ты знала? - просипел Нильс, уже забывший, как обращаться со своей змеиной глоткой. - Все это время знала, что я змей? Ольга ухмыльнулась. Она не удержалась и театральным жестом слизнула каплю крови с когтя. И скривилась: - Ну и гадость. Да, конечно, я знала. Примерно с рождения Марго. Операцию хорошо сделали, ты удачно притворялся. - И молчала? - Дура была, - отрезала Ольга. - Надеялась, что ты не такой как все они. Как все вы. Сначала-то все хорошо было. - Да уж хорошо, - возвел глаза к потолку Нильс. - Так хорошо, что ты мне этот позвоночник и повредила! - Ты мне теперь этого никогда не забудешь, да? Кто же знал, что ты такой… увалень, - Ольга сложила крылья. - Люди обычно попрочнее. - Я такой же как все нормальные люди. И хотел быть таким. Сколько сил я приложил, чтобы у нас была нормальная семья. - А она какой была? - Какой угодно, только не нормальной, - отрезал Нильс. - Ты уходила куда-то вечерами, возвращалась вся в порезах и царапинах. Заметь, я не спрашивал, чем ты там занималась! - Мог бы спросить, я бы ответила. - Вот именно! Ты даже не старалась скрывать, кто ты такая! Не от змея, от человека, которым ты меня считала! - Это называется доверие, милый! Марго все это время наблюдавшая за их перепалкой, закатила глаза и отошла в сторону. Ни Ольга, ни Нильс этого не заметили. У них накопилось.

- Ты просто не в состоянии быть нормальной! Думал, родишь ребенка - успокоишься. Но нет, ты вообще перестала притворяться. Ходила по дому с выпущенными когтями, с рогами этими. Когти хотя бы полезны, а рога зачем? - Красиво. - Нисколько. - Змею-то да. У вас другие идеалы. - Нормальные у нас идеалы. А ты могла бы не шокировать дочь. Странно, что она не вспомнила этого. - Да, ты меня так достал, что пришлось начать прятаться. Марго за спиной матери осторожно потрогала свою голову. Рогов там не было. И крылья почему-то не росли, она тоже проверила. - Особенно ты тогда на шашлыках пряталась, когда дохнула на мясо. - Зато это было идеально прожаренное мясо, а не сырые угольки, как у тебя. - Я просто хотел нормальную жену! - Я тоже хотела нормального мужа, а не лицемерную хладнокровную тварь, которая только и ждет момента, чтобы и принести похитить Марго! Нильс опешил. Он не ожидал, что его планы ей тоже известны. - Вы драконы, слишком эмоциональны, - пренебрежительно выплюнул он. - Раньше все было именно так, как надо - мы правим, вы подчиняетесь. Вы неспособны смирить свои страсти ради дела. - Зато ты, подколодник, способен собственную дочь обречь на рабство у своих сородичей. - Мы не можем жить без крови драконов. Это природа. Не нужно было никакого рабства, пока вы подчинялись нам и отдавали ее добровольно, - Нильс не стал говорить ей, что никакого рабства давно нет, что те немногие драконы, что еще остались у них, живут в комфорте и неге. Их кормят всем, что они только могут пожелать, у них лучшая одежда и лучшие развлечения. Что никаких клеток давно нет. Всего лишь маленькая процедура раз в месяц, всего две пробирки крови - и снова гуляй. Этих двух пробирок хватит для изготовления питательной смеси всех жителей змеиной страны. Просто старые драконы уже не годятся, поэтому его заранее послали за молодым. Кто не пожелал бы своему ребенку такой устроенной жизни? Нильсу безумно повезло.

Марго во все глаза смотрела на Нильса. Потрясение на ее лице медленно сменялось отвращением. Хорошо, что он ее не видел в этот момент, иначе узнал бы то самое выражение, которое так бесило его у жены. - Зато теперь вот так втираетесь в доверие, чтобы добыть себе новый… источник, - злость исказила черты Ольги. - И ты такой же! Шестнадцать лет планировать подлость! Шестнадцать! Притворяться, что любишь - если не меня, то хотя бы ее! И все ради того, чтобы запереть потом в клетке и высасывать кровь! - Если вашему виду недоступно стратегическое планирование, это лишний раз доказывает, что свою свободу вы получили зря. - Мы ее не получили, мы ее отвоевали! - Загнав нас в резервации. Вот так вы отплатили нам за тысячелетия заботы. Ольга осталась хватать ртом воздух, а Нильс повернулся к дочери: - Марго! Что ты там делаешь? Маргарита обнимала своего мальчика и что-то шептала ему на ухо. Он отчаянно мотал головой, но она продолжала шептать. - Ты потерял право приказывать дочери, когда предал ее. - Я ее не предал, я собирался за ней присматривать. Маргарита повернулась к родителям и взяла мальчика за руку. В распахнутых глазах переливалось рубиновое пламя. Ольга одобрительно кивнула.

- Мам. Пап. Я хочу познакомить вас с Мишей. Мы будем жить с ним вместе. - А из какого он клана? - поинтересовалась Ольга. Она все больше перетекала в форму дракона, тело уже целиком покрылось чешуей, только голова еще оставалась человеческой. - Он человек, я проверила. - Нет! - хором заорали Ольга и Нильс. Они быстро переглянулись. - Никаких людей! Ты что, с ума сошла?! - Это все ваша драконья глупость! - зашипел Нильс. - Это твоя змеиная половина в ней, захватить кого послабее, чтобы над ним издеваться! - Если б от людей была польза, была бы змеиная, а так глупость! - Драконы не выбирают слабаков! - Драконы вообще не выбирают, выбор - это результат мышления, а у вас инстинкты да чувства! - Кто-то тут недавно превозносил природу! - Природа - когда змеи устанавливают порядки и властвуют над драконами, а не над людьми! Кому нужна такая власть! - Не знаю, это ты хотел, чтобы я притворялась человеком! - Не притворялась, а вела себя по-человечески!

Вновь забытая родителями Марго уже включала телефон, чтобы вызвать такси. Было ясно, что никто никуда не летит, никакая змеиная страна и рабство ей больше не грозят. За пятнадцать лет своей жизни она хорошо изучила этих двоих. - Не бойся, - успокаивала она Мишу, который отодвигался подальше, чтобы драконий хвост Ольги его не задел. - Они нормальные. Поругаются раз в месяц и снова мур-мур-мур. - Она же… дракон! - Ну, да… Я тоже. Ты ведь не против? Миша помотал головой. - А он змей! - Выходит так, - пожала плечами Маргарита. - Они ведь убьют друг друга. - Друг друга вряд ли. А вот тебя - запросто. Но ты не волнуйся, - успокоила она враз побледневшего парня. - Я умею воскрешать взглядом! С курицей получилось.

Из полусотни тайных змеиных агентов ребенка-дракона в страну не привез никто.

Самый лучший новый год

Больше всего она любила их прощания уже после всего. Стоять в легком платье на лестнице, целовать голого Макса, прячущегося за дверью, чувствовать, как горячий ветер задирает платье и сушит влажную кожу под ним. Это было почти как в кино. Он несвободен, она несчастна, но у них есть любовь.

Это было совершенно невозможно представить тридцать лет назад в маленьком холодном городе за полярным кругом, где солнце казалось далекой голубой звездой, а загар бывал только от синей лампы, которую раз в день после тихого часа воспитатели выставляли посреди ковра и собирали вокруг нее детей. Трехлетки стояли в трусиках и темных очках как наряженные на слишком модную вечеринку по случаю Рош-ха-Шана хипстеры. Юлька как-то заглянула на такую вместе с каким-то парнем то ли с сайта знакомств, то ли очередным таксистом. Ей в ту пору казалось, что весь Израиль состоит из таксистов. А за полгода до того – из приличных мальчиков в белых рубашках и кипах.

Но тогда, в маленьком северном городе, холодном как русский ад, и представить было невозможно, что где-то есть страна, где бананы едят сколько хочется, мандарины и гранаты растут прямо на улице, а новый год празднуют в сентябре и едят хлеб с медом, а не оливье с колбасой.

Юлька любила новый год. Он как-то делил невыносимость зимних месяцев вечного мрака на две части вкусной едой, яркими огнями, шоколадными конфетами и спектаклями про зайцев и принцесс. Давал маленькую передышку, пересадку в филиале рая по пути из ада в ад.

К тому же мама у Юльки работала в школе – это было призвание. Она возвращалась декабрьскими вечерами воодушевленная, радостная, до самой ночи что-то клеила и резала, напевая новогодние песенки, а потом непригодившуюся в школе энергию, идеи и украшения применяла дома. Юлькины подружки обожали праздновать у них – на столе всегда был гусь, кролик или утка, правда часто сооруженные из запчастей курицы, но и это было удивительно. Как и запеченные в меду яблоки, необычные салаты и легкие воздушные меренги с запахом лимона на десерт. После ужина играли в шарады, дарили друг другу подарки, выбегали строить снеговиков и снежные часы, а ближе к утру уютно уткнувшись друг в друга пели песни или рассказывали истории, по очереди передавая свечку от рассказчика к рассказчику.

Потом во взрослой жизни Юльке в основном попадались мужчины, ненавидевшие новый год. Их бесил оливье и покупка елки, они пили водку, а не шампанское и называли идиотами тех, кто взрывал петарды. Убегая от гиперопекающей еврейской мамы, Юлька принимала их протест как символ правильной дороги. А попав в Израиль, только посмеялась над тем, как сложилась жизнь. Правда ее маму смена традиций не смущала. Теперь она запекала яблоки в сентябре и строила шалаши в апреле.

Юлька через все прошла одна: школа в кибуце, министерство абсорбции, корзина репатрианта, оле хадаш, работа в социальном центре, иврит, похожий больше на правила к очень запутанной настольной игре, чем на иностранный язык вроде английского или французского. И первый настоящий местный роман – с электриком Максом ниже ее на полголовы, но таким заводным в постели, что даже то, что он женат не казалось недостатком. Целиком она бы его вряд ли вынесла.

К тому же эти встречи в техническом номере гостиницы, где он работал, ветер, развевающий платье, мокрая кожа, на которую налипают песчинки, удовлетворенное томление где-то глубоко в животе – ей это нравилось. Да, в праздники как и положено хорошему еврейскому мужу, он был с семьей, но израильские праздники Юльке нравились в основном сахарными пончиками, а это было такое дело, которым лучше заниматься в одиночестве. А русский новый год здесь почти никто не праздновал.

Вышла замуж она случайно и благодаря Максу. Приехала однажды как обычно к гостинице, поднялась на третий этаж, заранее стянув трусики, чтобы ветер ласкал ее под платьем прежде, чем этим займется Макс, и вдруг дверь номера ей открыл какой-то совершенно незнакомый мужчина. Намного выше нее, в очках с тонкой металлической оправой и с огромными плечами. На нем было только наспех обмотанное вокруг бедер полотенце.

Юлька сразу поняла, что скорее всего администратор переполненной гостиницы поселил жильца в номер для персонала временно, пока не освободится нормальный. А вот Дэн ничего не понимал еще целых четыре часа, проведенных в золотистой жаре и неге номера без кондиционера, где кожа скользила по коже в соленом поту, загорелые пальцы сжимали белые бедра, а влажные длинные волосы то наматывались на кулак, то закалывались повыше.

Она не перестала ходить на третий этаж гостиницы и потом. Сначала, конечно, сделала перерыв на то, чтобы порыдать на вокзале, повиснув у Дэна на шее: «Ты никогда не вернешься, я знаю!» Потом встретила его холодно и согласилась пойти под хупу только на условиях открытого брака. Открывался брак обычно днем, в обеденный перерыв Макса, как и все три года до этого.

Прекратила ходить туда она только после того, как тихонько вернувшись раньше времени, застала Дэна в слезах. Все те часы, что она проводила в скачках на маленьком, но мощном жеребце Макса, муж плакал на балконе их маленькой квартирки. И уходил только завидев, как она возвращается. Ей было несложно хранить ему верность. Немного досадно, но несложно.

Сестра иногда звонила – сначала из северного города, потом из Москвы, потом из Эйлата. И услышав в очередной раз про Макса, про Дэна, про чистеньких мальчиков в кипах и громадных волосатых таксистов из Армении, спрашивала: «Что тебе не хватает?»

Юлька не знала. Ей казалось, это хорошая жизнь. Интересная. Как у всех. Она даже сделала ее интереснее, родив Дэну одного за другим четырех мальчишек-погодок, одинаковых как близнецы. С мальчишками пришлось научиться делать яблоки в меду на сентябрьский новый год.

Потом Дэна забрали на войну. Она знала, что это может случиться, но не думала, что отзовется такой глубинной страшной памятью, что даже в невыносимую жару она начнет мерзнуть. Фантомный холод пробирал ее в самое пекло, когда в тени было под пятьдесят градусов, и даже на вершине горы Мегидо, где жарко как в самом аду, ей хотелось надеть валенки и завернуться в шерстяной платок, хотя у нее сроду не было ни того, ни другого. И даже у ее матери не было. Но кровь – дело такое.

Она снова стала ездить в гостиницу к Максу, потому что только там согревалась об его тело, могла спрятать слезы за оргазменными всхлипами и позволить себе хоть что-то чувствовать. Макс понимал и молчал. Или не понимал, но все равно молчал. Пока однажды после самого извращенного часа в их жизни вдруг не закурил косяк и не сообщил, что завтра его тоже забирают.

Дэн писал, что он служит в совершенно безопасном месте, даже и не знал, что такие бывают, программистам вечно находится работа в тылу, так что беспокоиться не о чем. Макс ничего не писал. Сначала Юлька нервничала, потом успокоилась и стала дохаживать свою пятую беременность, даже не думая, как будет объяснять ее мужу. Подозревала, что не понадобится.

Хорошо, что увидела жену Макса только после того, как родила. Она была в трауре, уже явно не первый день – сама готовила еду, улыбалась. Юлька собиралась кормить мелкого до года, но в тот день пришлось свернуться. Стала писать Дэну почаще. Он явно и приятно удивлялся этому.

Говорили, что война все ближе. Кому-кому, а израильтянам было не привыкать. Многие выросли под тревожные сирены, и сейчас отличали репатриантов по едва заметной панике в глазах, когда равнодушный голос приглашал всех в убежище.

Раш-ха-Шану почти не праздновали. Евреи снова готовились к очередному плену и рабству, не до радостей было, хоть старики и уверяли, что даже под египтянами находилось у людей яблочко-другое. Зато на новый год к Юльке приехала сестра с дочерьми.

Они словно соревновались – кто больше народит детей одного пола. У одной были одинаковые мальчишки, у другой разные, но как на подбор красотки дочери. Старшим было уже по двенадцать, но они все равно с визгом носились по дому, почему-то называя это прятками.

Сестра еще помнила как запекать гуся. Ну или выучила заново. Реверансом пропущенному еврейскому новому году пошли яблоки в меду, которыми гуся фаршировали. Юлька готовила салаты из мидий и огурцов, из инжира и бри, из черники и чили. Сестра, чертыхаясь, училась по маминым записям делать меренги с учетом влажного климата и совершенно других яиц. Старшая дочь умудрилась испечь лимонный пирог, в который спрятали кольцо, орешек, монетку, конфету, пуговицу и зернышко кукурузы. По тому, кому что досталось, гадали на будущий год.

Юльке досталось кольцо, и это было так странно, что она с загадочной улыбкой весь вечер поглаживала его на пальце. Сестра вытащила монетку, и это было к месту – сама она не зарабатывала, а муж уже несколько месяцев был на войне. И не писал. «Плохие вести ходят быстро» - говорила она спокойно. Значит, плохих не было.

На маленьком алоэ, изображавшем елку, висели позолоченные орехи и конфеты в разноцветных фантиках. Детям разрешалось срывать и есть не больше одного угощения в час, но к полуночи «елка» все равно ужасно облысела. Юлька только тогда спохватилась, что по традиции ужинать надо было после боя курантов, а не в девять, как привыкли.

Но под бой курантов все равно чокнулись бокалами с «Советским шампанским», купленном в русском магазине, ужасной гадостью, конечно. Зато от него и мандаринов пахло настоящим новым годом. И от серебристого «дождика», которым укутали старого пса сестры. Он с громким лаем носился по комнатам, по мере сил принимая участие в празднике.

Дети разворачивали подарки – не удалось уговорить оставить на утро. Девчонкам достались конструкторы, мальчишкам – игрушечные дома, и обе стороны наотрез отказывались меняться. Потом Юлька предложила детям поразгадывать загадки ее детства, собственноручно и криво переведенные ею на иврит. Получилось нескладно и не в рифму, но ужасно весело. За каждую разгаданную загадку Юлька дарила победителю шоколадные медали, которые обещала поменять на настоящие деньги.

До историй, рассказанных под свечку дети уже не дотянули – то и дело зевали, а то и засыпали прямо на полу в окружении подушек или под боком у собаки. Младшую девочку положили под алоэ-елку и долго фотографировали. Юлька послала фотографии Дэну. Сестра не стала никому посылать.

Со свечой сидели вдвоем, баюкая младенцев на руках, и наперебой делясь общими воспоминаниями. Когда стало светлеть, вышли с чашками какао, в которых плавали розовые маленькие зефирки, во двор. С неба неслышно падали снежинки. Это было особое израильское новогоднее чудо. Снежинки не таяли, устилая подмороженную траву, а Юлька с сестрой смеялись и обнимались, и постановили решить, что это был лучший новый год с их пятилетия, когда папа с мамой увели всех в лес и там заблудились.

Утром снега уже не было. Юлька вышла на улицу и пошла туда, откуда слышались голоса – к социальному центру. Там собрался, наверное, весь их город. Она никогда не видела, чтобы у Ривки так сияли глаза. А у Мадлены, кажется, стало меньше седины в волосах. Катерина же просто плакала и смеялась, и не могла остановиться, да и не хотела.

- У тебя что было? – стали спрашивать Юльку. – Вот у меня – свадьба! – не дожидаясь ответа хвасталась Ривка. – Мы танцевали с ним до утра, а потом еще пошли в спальню, но я все равно в итоге уснула.

- У меня – папа приходил показать мне лунное затмение, - прохлюпала Катерина.

- А я учила Давида рисовать собачку.

- У меня Новый год… - ответила Юлька и тоже заплакала. Потому что было понятно, конечно же, чего ей все это время не хватало. Елки, гуся и мандаринов, конечно же. Конечно же.

- Я теперь не боюсь, - сказала Элла.

- Думаешь, будет не больно?

- Ну они же сказали, что будет анестезия, так мне теперь и анестезия не нужна после этой ночи с Натаном!

- Дура, это и была анестезия.

- Когда они тут будут?

- Да вот к полудню обещали.

- Тогда пойду еще посплю, очень уж сладкий торт был на бар-мицве моего младшенького.

- Твой младшенький…

- Тс-с-с-с!

- Новый год, говоришь?

- Новый год, - кивнула Юлька. Она знала, что скоро все кончится, пусть и «гуманно», но страшно не было. Вчерашняя ночь грела где-то внутри.

- А вы ели этот… русский салат?

- Ой, - Юлька рассмеялась. – Представляешь, его-то и забыли! Надо этим жукам сказать, как прилетят – пусть повторят, мы оливье не успели поесть на новый год.

И она смеялась и смеялась, и смеялась так еще долго. Почти до самого полудня.

Кремлевская елка

Скребницей чистил он ржавого прыгуна и про себя ворчал что-то. Никто не слушал. Здесь, в Железном оазисе никому ни до кого не было дела, и это было отлично. Пауль столько дел провернул, надеясь на равнодушие путников. Да и сам не лез в чужие дела. А поди ж ты – старик со ржавым прыгуном его чем-то зацепил. Пауль с утра чудовищно не выспался – малая не могла успокоиться до середины ночи. Сначала ревела во всю мощь, потом всхлипывала, а его подбрасывало родительской тревогой, а потом еще пару раз просыпалась и начинала хныкать, не найдя своего жуткого оранжевого медведя на месте. Медведь погиб смертью храбрых во время нашествия кислотников. Малая всю атаку просидела, уткнувшись в мамку, потому что своих защитных очков у нее не было. А мамка лупила со всей дури по кислотникам очередями. А сам Пауль метался между ремонтом защитного пояса и ящиком с гранатами. В общем, так или иначе – отбились. Вот только медведя забыли в спешке, когда отступали с открытого пространства. Пауль потом за ним вернулся, да только после кислотников даже камни сами на себя непохожи, а уж медведя только в кошмарах показывать. Малую было жалко до одури, жену было жалко до одури, себя тоже было жалко. Совершенно не жалко было весь остальной мир, с недосыпу Пауль его ненавидел. Когда-то у него хватало денег на кофе, но с тех пор кофе стал роскошью, и добрый Пауль по утрам стал роскошью тоже. Старик все шкрябал и шкрябал по ржавому боку прыгуна, и до Пауля доносилось: «занес же вражий дух… перестрелка… то ли дело… а вот в Москве!» Про Москву Пауль слышал, поэтому вяло заинтересовался. Что старик в Железном оазисе может знать про Москву? Как он вообще туда смог попасть? Так что Пауль подсел к нему и похлопал себя по правому нагрудному карману. Сигарет там не стало еще раньше, чем кофе, но жест уже много лет означал приглашение к дружеской беседе. Старик тоже похлопал себя по карману и достал – тут Пауль обалдел – настоящие фабричные сигареты! Марку он уже не узнавал, не такой был знаток роскоши. Но пачка белая с золотом, красивая. Новая. Пауль быстро заслонил старика плечом, но тот словно не заметил этого. Снял целлофан с пачки! И вытащил первую сигарету! И протянул Паулю! У Пауля даже руки задрожали. Но спрятать не посмел. Достал зажигалку, дождался, пока старик спрячет пачку в карман и поднес ему огонь. И сам затянулся. Эх, отвык. Но сигарета была вкусная как… Пауль даже поискал слово, но все слова лежали в давно забытой области. Как мороженое, во! - Ну-с, слушай… И Пауль стал слушать.

Случилось это в те далекие времена, когда Москва первый раз официально праздновала свое новый год в системе РН450. Только-только закончились гуляния по поводу новоселья, обустройство страны и столицы на новой, широкой территории. Еще не все опомнились и осознали, что произошло, но правительство уже запускало программы адаптации. Если не помнишь, а вы, молодежь, никогда историю не учите, то это случилось ровно после того, как на Землю прибыл космический амбассадор и поздравил мировое земное правительство (его роль выполняло правительство США) с окончанием домашнего ареста. Пока мировое правительство обалдело молчало, амбассадор также принес извинения по поводу случайно получившейся информационной блокады, пообещал компенсацию и заверил, что вся вселенная с нетерпением ждет, когда Земля вольется в цивилизованный мир, исправившейся и осознавшей. На деле оказалось вот что – это был даже не домашний арест, а натурально карцер, где мы сидели связанные с затекшим телом. Потому что нам принадлежал такой огромный кусок космоса, о котором никто и мечтать не смел. И оказалось, что все неудачи космических программ – всего лишь внешние ограничения. Технологии были разблокированы, территории нового места обитания по-честному поделены (реально по-честному, ровно по занимаемой на Земле площади, разве что японцам больше досталось, но наши этой системы Курил еще долго не хватились, все никак свою часть пережевать не могли), а Москве была выделена самая красивая звездная система Российской Федерации. А Кремлю – самая красивая из ее частей. Вот тут мы и подходим к тому, с чего все началось. Новоселье отпраздновали, впереди официальный новый год. Президент на фоне двойной звезды без шапки, «это был непростой год» и главная елка страны – кремлевская. Тут и притаилась коварная закавыка. Лежала, хитро глядела и ждала. Что главное в кремлевской елке? Ты лоб не морщи, это не загадка была, а риторический вопрос. Конечно, елка! Самая большая и красивая, что можно найти в стране. Давно уже их выращивали на специальном полигоне и поливали раствором радиоактивных изотопов, чтобы росла большая и светящаяся. Но Кремль теперь – не кусочек земли в центре столицы, а аж несколько планет и большая красная звезда. Значит и елка должна быть соответствующих параметров. А где ж такую взять? Не, наши прослышали про то, что у китайцев нежданно-негаданно на территории отросла пространственная аномалия, в пределах которой все росло гигантским. Они там стали бонсаи выращивать на продажу японцам. Наши шпионы доложили, что елка может получиться размером с треть хорошего астероида. А с одного астероида можно собирать до трех елок! Однако с китайцами была проблема. Если мы можем по правилам культурного и ценностного обмена вырастить у них самую большую елку, то они втихаря могут вырастить елку еще больше! А насколько мы знаем китайцев, они спать не будут, а вырастят. На такое правительство пойти не могло. Меж тем был уже сентябрь, отгремел День Города (на всей территории звездной системы было запрещено летать кораблям), а проблема с елкой оставалась на своем месте. Дело близилось к скандалу. Депутаты федеральной думы додумались, что можно обратиться к вселенскому амбассадору, нажав на то, что информационная блокада сильнее ударила именно по российским территориям. Амбассадор ответил, что эту претензию первыми уже высказали депутаты монгольского парламента, и теперь вопрос рассматривается в самых верхах. После этого будет рассматриваться аналогичная претензия чилийских депутатов, потом гаитянских… в общем, наш номер восемьдесят четвертый. Но что он готов помочь, чем может, если его уже перестанут шантажировать. Наше правительство неприятно удивилось тому, что они не попали даже в первый десяток и на всякий случай разогнало думу. Но это к делу не относится. Вернемся к елке. Тем более, амбассадор предложил на выбор несколько доступных ему вариантов. Первый – мировая черепаха. Когда-то она держала на своем панцире один симпатичный мир, но там случился конец света, и черепаха ушла на пенсию. Она тоже является чем-то вроде культурного атавизма и ее можно использовать вместо нашего культурного атавизма. Второй – наноботы системы Ганимеда. Когда-то наноботы выбрались из лаборатории одной из цивилизаций, угнали корабль и заселили отдаленную спорную систему, из которой выселяли всех разумных существ до окончания суда. Так как наноботы разумными не были, их оставили жить. Пока не обретут разум. С тех пор наноботы благоразумно остаются на самой грани его обретения, делая систему еще более спорной. Зато они умеют из себя складывать любую необходимую сущность, даже нематериальную. Кто как не они, смогут сделать настоящую кремлевскую елку? Третий – отыскать тройную или больше звезду, пригнать ее в систему Кремля и назвать елкой. Правда, жить в системе будет уже невозможно, но он вроде бы правильно понял, что Кремль в частности и Москва вообще не для жизни? По понятным причинам все три варианта были отвергнуты. Вариант с наноботами – даже с негодованием. Наш президент тогда был еще молод и горяч, не то, что сейчас, и его отповедь изобиловала нецензурной лексикой и выражениями вроде «хвост на усы намотаю» (амбассадор был инсектом-фелиноидом). Если мы правильно его поняли, он негодовал против рабства и предлагал обращаться с такими вариантами к Америке. Кстати, амбассадор сарказма не понял, и действительно обратился. Наноботы с тех пор живут на территории США и имеют даже чуть больше прав, чем обычные жители. Правда ограничены тремя законами. Когда все внешние ресурсы были исчерпаны, гарант наш обратился к внутренним. А там было, куда обращаться. После провала космической экспансии и доказанной невозможности экспансии темпоральной, лучшие умы закрытых институтов обратились к альтернативным методам. Одни пошли по пути поиска параллельных миров, другие – миров воображаемых. Я, конечно, под подпиской, но могу намекнуть, что путь параллельных миров потому и параллелен, что у них таких проблем как у нас нет. Кое-где нет открытого космоса и даже амбассадора, кое-где нового года, а кое-где – только тс-с-с-с! – вообще всей России! Так что я дошел наконец до сути своей истории. Воображаемые миры. Занималось этой темой два с половиной калеки, совершенно обалдевших от того, что теперь вся тяжесть государственной машины навалилась им на шею и начала давить. Воображаемые миры они обозначали как «неизвестное пространство, где реальность изменяется в зависимости от работы мозга испытуемого». Логику изменений или хотя бы засланного шпиона они выдавать отказались. Военные, когда надо, люди быстрые. Потому и собрались тоже быстро, где-то к ноябрю. Прошерстили весь личный состав на предмет ребят с воображением, другие там, говорят, долго не жили, в воображаемых мирах. На всю армию нашли трех человек: меня, майора Майорову и Витька. Никогда бы не подумал, что у Витька есть воображение, но прибор не обманешь. Четвертым решили послать одного из калек, что воображаемые миры открыли. Второй был нужен на их конце. Калеку мы быстро обозвали Заморышем, майор Майорова велела звать Катей, а я, стало быть, Даккыч. Потому что служил в Дакке. Не спрашивайте. Вручили нам личное наградное оружие (Заморыша наградили ради этого специально), задание к пятнадцатому декабря разыскать елку и загнали в комнату, где обещали открыть портал. Жратвы, что характерно, не дали. Я тогда так и сказал, что последний раз работаю на кого-то кроме ФСБ, там в сухпайке шоколадки Линдт дают, например. Как в воду глядел. В комнате ничего не было кроме мешка на полу. Мы вчетвером стояли и смотрели на него до тех пор, пока он не начал дымиться. В этот момент Катенька, как самая умная, включила наконец воображение и залезла в него целиком. Брать женщин в разведку – отличная идея. Через секунду мы втроем уже дрались за право стать вторым человеком, ступившим на землю воображаемого.

Наталия Семеновна с некоторой грустью смотрела на дождь за окном. Серые капли ползли по толстому неровному стеклу. Одна старалась догнать другую, но та все время скрывалась от нее, прокладывала новые русла и сворачивала под невообразимыми углами. Наталия Семеновна загадала – если до низа стекла капле удастся убежать в одиночестве, она откажет Андрею, и ей не придется день ото дня видеть одни и те же тонкие усики и залысину на макушке. Андрей как раз пил чай с ее батюшкой, Семеном Вазгановичем и хрипло, недобро смеялся. Ах, как бы Наталья Семеновна была счастлива, если бы это был истинно недобрый смех! Это разнообразило бы мутный дурной характер Андрея, придало ему демонического шарма, который с легкостью можно было бы превратить в волнение и страсть. Она и гулять ходила с Андреем в парк и на набережную только потому, что надеялась все-таки, что вот-вот откроется в нем тайная дверца, скрытая за смехом и она войдет в его порочное нутро. - А что до смеха моего, Наталия Семеновна, говорил Андрей, утирая со лба пот платочком цвета персика и вставая с колена, под которое успел подложить подушечку, специально вынутую им из кармана одновременно с коробочкой с кольцом, - так то от батюшки достался в наследство. Открыли мы завещание, а там – Нюрочке мой дом и пасеку, а Андрюшке – ахахахаха! С той поры и смеюсь как родитель мой покойный, а сестрица живет-поживает и чай с медом пьет, из окна высунувшись, чтобы я на своеобычном месте продавца сладостей ее издалека видел да завидовал. Хотите, я вам в наследство смех отпишу? Вздохнула Наталия Семеновна. Надо было сразу все рвать, но она вновь понадеялась, что это шутка такая, злая, грозовая, что сейчас сожмет он ее в своих роковых и жестоких объятьях, расхохочется злодейским смехом и уволочет в темный подвал творить всякие непотребства, желательно извращенными способами. Тут вторая капелька поднатужилась, да и догнала первую. И полетели они вместе вниз к подоконнику стремительно как жизнь Наталии Семеновны. И так же бесцельно. Матушка принесла самовар. Десять раз говорили звать сторожа, но таскает сама, никак не унять. Начала чашки расставлять, пирог крутить то так, то эдак. Да на Андрея поглядывать. Видит ли? Матушки Натальиной Андрей очень уж люб был. Наталия Семеновна даже маялась подозрениями, что после свадьбы матушка сама к нему в спальню бегать будет. А ей и в радость. Пусть бы он вовсе не приходил. Ни разврата от него, ни денег, одно кольцо на пальце. - Слышь, мать! А за елочкой мы когда пойдем? – вдруг вопросил Семен Вазганович. Причем почему-то Андрея. Андрей затравленно посмотрел на него, на Наталию Семеновну и почему-то на самовар. - Даккыч, ты, что ли? – спросили усики под носом у Андрея. – Не признала. - Катька?! – ахнул отец Наталии Семеновны, которая вдруг с интересом стала рассматривать два мягких холмика у себя на груди. Пощупала немножко, потом полезла за пазуху – смотреть. - Я! Давай-ка Заморыша отвлеки от женского своего тела, хватай Витьку и бежим, а то чье-то воображение разыгралось не в меру. - Какого Заморыша? Где он? – солидный купец Семен Вазганыч оглянулся на Андрея, на всякий случай нагнулся, чтобы посмотреть под столом и с подозрением теперь глядел на жену. - Самовар, говорю хватай! И меня! И дуру эту, которая Заморыш! Семен Вазганыч схватил самовар, дочь свою, Наталию Семеновну, Андрея и выпучив глаза уставился на жену. - А эту брать? - Дурак, что ли? – проорали усы под носом у Андрея. – Поставь идиота, отдери меня от него и побежали! Тут жена Семена Вазганыча наконец собралась, вытянулась, сформировала из себя пирамиду с глазом на вершине и пробасила: - Вы не пройдете! И все рассыпалось. Усы соскочили и оказались Катькой, Наталия Семеновна превратилась в Витька в платье с засунутой за пазуху рукой, а самовар оказался Заморышем, как Катька и говорила. А сам купец стал Даккычем, мной, то есть. Окошко с капельками, стол накрытый, дождливый московский день – все растаяло и оказалось, что стоят они у широких и высоких, до неба, ворот. И врата те приоткрыты, а возле них нервно прохаживается пирамидка с глазом. - Ну и фантазия у вас, извращенцев! Да как вы вообще дожили до своих лет! А еще военные! Честь и совесть, можно сказать, - кипятилась пирамидка. Особенно тот, кто придумал, что матушка будет с женихом дочери женихаться. Читал бы лучше классику, а не похабень всякую. - А вы кто? – выдавил из себя Заморыш, наконец наделенный даром речи. - Я Страж! – возмутилась пирамидка. – Не видно, что ли? Пирамидка вздохнула. Заморыш порылся в кармане, достал оттуда горсть котят, кубик с неравным числом граней и бумажный доллар. Пирамидка была точь-в-точь. - Это не дедушки ли вашего портрет, - поинтересовался Заморыш. - Что? Дай-ка взгляну… - повелась пирамидка. Заморыш подкинул доллар в воздух и завопил: - Ходу! Так они оказались за вратами. А пирамидка радостно прикарманила доллар. Ради него все и затевалось.

Сразу после врат Катька, Заморыш, Витек и я, Даккыч, жуть как боялись дальше фантазировать. Подозрительно косились друг на друга, вспоминая непристойные подробности первой же фантазии и шли по голой пустыне, над которой даже солнца видно не было, настолько она была голой. Хотя, конечно, Заморыш один раз хихикнул и пустыня оделась в разноцветные лифчики. Но Катька выдала ему затрещину и пустыня снова стала голой как положено.

А потом они бежали по длинному мосту. Дракон, который обещал довести до сокровищницы, где принцесса хранит свое левое ухо, дракон, певший им песни про мячики и радугу, дракон, согревавший их во время ледяного дождя, когда Витек представил себя обледеневшим крылом в Шереметьево – вдруг предал их и привел взвод спецназа со свето-шумовыми гранатами. Заморыш к тому времени уже был в средневековом доспехе с огромной эрегированной штуковиной между ног, как его называла Катенька – парадно-выходном, поэтому бежали медленно, с лязгом. И на каждый «звяк-блин» прилетал очередной фейерверк. Но что самое ценное – я тащил елочку. Она была крохотная, с ладонь длиной, но уже пила молочко из блюдечка, а не только с пальца и порывалась отрастить шарик-другой на спинке. Мы уговаривали ее не торопиться – все равно из воображаемого мира должен был выйти только кто-то один, а мы еще не решили кто. На самом деле выходить не хотелось никому. Но это была такая военная тайна. Катька отрастила себе блондинистую косу до пояса, Витек накачал мускулы, я понял, что никогда не любил устав и расписание и лучше всего мне живется вот так – когда засыпаешь на бабочке, а просыпаешься от света лампы Сталина в лицо еще до завтрака. Но все мы были связаны особой клятвой с Российской Федерацией, и пока кремлевская елка не росла на своем месте посреди Красной Площади, спать приходилось вполглаза – а то выкинет тебя какая-нибудь патриотичная тварь сквозь разлом обратно домой, и все. Так вот, дракон. К сожалению, мост этот мы знали. Его сочинил Витек еще в самом начале, когда после разоблачения привратника мы наколдовали маленькую кухоньку в хрущовке и сели обмозговать правила поведения. Очень уж опасным нам казалось дальше идти в творческом поиске. - Я предлагаю составить план по поиску елки, - предложил тогда Заморыш. Им бы все план. - А я предлагаю положиться на чутье и идти напрямую. Мы же выбрались? Значит и дальше выберемся, - отважно заявил Витек. - А почему сразу елку нужных габаритов не вообразить? – задумчиво спросила Катька. Я тоже задумался, признаться. С наскоку мы просто не успели попробовать этот вариант. Но теперь-то горизонт чист, море спокойно. Иди да думай. - Наверное, потому, что я не могу себе вообразить, как будет смотреться новогодняя елка между пятнадцатью планетами Кремля, - пожал плечами я. – И как дети будут водить хоровод? В скафандрах? - То есть нам дали нереальную задачу? – уточнила эта язва. Вот потому до сих пор и майор, а могла бы быть полковником! Вечно дерзит. - Нельзя вообразить то, что никому не известно, но при этом обладает четко заданными правительством признаками, - неожиданно поддакнул Заморыш. - Давайте начнем хоть с чего-нибудь, - сказал Витек и зажмурился. Надо думать, так он представлял себе процесс воображения. Мы тоже все зажмурились, потому что испугались, что опять окажемся в чьем-то горячечном бреду. Но ничего особенного не случилось. Просто перед окном хрущовки повис радужный мост. - Мне дедушка про Биврест читал, - сообщил Витек. – А потом мы с ним шли по нашему мосту через Волгу, и я думал, что если бы наш мост был как Биврест, он бы длился, длился и длился, и никогда не кончался, и пах леденцами, а на вкус был бы как сосулька зимой в Ленинграде. Заморыш что-то хмыкнул про сосульку в Ленинграде. Катька пнула его в голень. В общем, с тех пор мост нас преследовал. И пах леденцами. В тот раз заседание закончилось тем, что по мосту застучали копыта – слишком уж дробно для Красной Армии и Заморыш крикнул: - Оружайсь! – и сразу оказался в рыцарском доспехе. С этим вот самым. Катька сказала, что в музее такие видела, они не настоящие, на войну в таком не ходили, наверное, только в спальню для ролевых игр.

Мы легли спать в вагоне СВ «Красной стрелы» где-то на полпути между Питером и Москвой, так и не выяснив, в какую сторону едем. Пассажиры путались, называли странные остановки – то Таганрог, то Некрасово, пожимали плечами и запирали двери. В купе проводника расхлесталось во все стороны нечто с щупальцами и полутысячей глаз. Был ли у него рот, мы так и не узнали – купе мы закрыли и приперли обрезком рельсы, удачно валявшейся в тамбуре. Ночь за окнами поезда не прерывалась ни единой станцией, ни единым фонарем. Так и летела куда-то назад забором черных елей и светлыми камнями насыпи. Лампочка в купе горела одна и еле-еле. Решили ложиться на каждую койку по двое. Поспорили, кто ляжет с Катькой – она сама выбрала Заморыша, но он напрочь отказался снимать доспехи и выигрыш достался Витьку. Я плюнул и стащил запасной матрас на пол. Стук колес успокаивал и завораживал. Можно было представить себе, что мы в обычном поезде едем в обычную командировку в Питер. Или в Москву. Наверняка остальные представили себе то же самое, потому что поезд ради разнообразия не превращался ни в султанский гарем, ни в школьный сортир, ни в подводный лес. На столике позвякивали стаканы – их никто не приносил, проводник молча чавкал чем-то в своем купе, они просто появились. Тихонько бормотало поездное радио, неслись ели. Я стал задремывать; только Катька с Витьком возились над головой, да постукивал чем-то доспех на соседней койке. - Кать, а Кать… - шепот сверху. Так и знал, что его надо тоже на пол класть. - Чего тебе? - Кать, я в тебя был влюблен сначала. - Ой, да ну. Сначала – это когда? Когда я в мешок прыгала или под носом у хлыща того сопли ловила? - Кать, ну перестань. Еще там был, когда ты в наш отдел пришла. - Шифровальщиков, что ли? - Ага. - Господи, как тебя туда взяли-то. - У меня интуитивный метод, образное мышление. Я на эти закорючки смотрю и знаю, кому куда надо идти, чтобы правильно разместиться. - Мда. - Кать. - Что? - Я, наверное, до сих пор немного тебя люблю. Доспех тоже тяжело вздохнул. Но двое на соседней койке не заметили. - И что теперь? - Давай поженимся. - Тут, что ли? - Ну конечно тут. Дома у меня своя жена есть. - А-хре-неть! Катька вскочила, чуть не наступив мне на нос. - Ты предлагаешь мне тут пожениться, а там что? Твоя жена мне явится кислотой в лицо плескать? В этот момент в дверь постучали, но услышал только я. - Не, ну ты чо, она тебе ничего не сделает, она меня скорее убьет. В дверь постучали упорнее. - Заморыш, подвинься. Здесь буду спать. - Я тоже женат, - проскрипел из-под шлема заморыш. - Да вы задолбали! Я спать хочу! – Катька вскочила и распахнула дверь купе. За ней стояла жена Витька, а черный глаз ее пистолета с пушистыми ресницами целился прямо вперед. За спиной у нее маячил проводник, стараясь слиться с обоями. Катька ахнула. Я дернул ее за ногу. Витек бросился заслонить ее собой. И ему удалось. Маленькая красная дырочка появилась на его футболке прямо посередине груди. Она росла и росла как ожог на скатерти, пока не появилось небольшое окошко, в которое было видно, как трепыхается его сердце. Оно сделало два или три удара, а потом вывалилось прямо в дыру. Катька заорала. В следующий момент мы снова сидели на кухоньке хрущовки, за окном звенел Биврест, а чайник почти закипел. - Я подумал, было бы неплохо сохраниться, если что-то пойдет не так, - оправдывающимся тоном проскрипел доспех Заморыша. – Ну, как в игре. - Охренеть придумал, - заявил Витек, глядя на дыру в своей груди. – Где мне теперь новое сердце искать? - У снежной королевы, - хором произнесли две Кати, сидящие на другом конце стола. Обе курили тонкие темные сигариллы, обе отпили чай из разных чашек, переглянулись и остались довольны увиденным. Елку мы нашли где-то после этого. Заморыш с Витьком постоянно собачились из-за сердца Витька, я думал, где бы нам достать третью Катьку, за каждой дверью сначала обнаруживалась жена Витька с пистолетом и только на второй раз она открывалась куда нужно. Хотя кто из нас помнил, куда нам нужно? И нужно ли нам хоть куда-то? - Давайте сыграем в карты на то, кто пойдет относить елку, - предложил Витек. – Или запасную Катьку отправим, зря она появилась, что ли? Катька даже не отреагировала. Я предложил Заморыша. Его приятель по разработке воображаемой реальности как-нибудь найдет повод отправить его заново, а нам обратно нельзя, нас снова припашут. - Да нет там уже никакого Заморыша, - отозвалась внезапно Катька. Она постучала по шлему доспеха – звук был гулкий. Но мы раньше-то не стучали. Я подошел к нему и открыл забрало. И правда – в доспехе было пусто. Совсем пусто, только в левой ноге (мы подсветили фонариком) валялись скомканные обертки от козинаков. Больше на наши вопросы Заморыш не отвечал и не передвигался. Когда он пропал из доспеха, не знала даже Катька. Говорит – осенило ее. Витек хранил елочку вместо сердца. Говорил – не оторвать. Так мы и шли дальше, совсем как я мечтал. Только одно меня беспокоило – все в чем-то необратимо изменились, только я остался прежним. Разве что борода отросла, не хотелось бриться. Я спрашивал у Катек и Витька, не появились ли у меня странные привычки, ел и пил все непонятное в надежде на чудо, но чудо обходило меня стороной. Елочка прижилась у Витька вместо сердца. Катьки стали жить семьей. Я вечерами сидел на кухне в хрущовке, думал о Заморыше. Думал о своей стране – как она там, без кремлевской елки? Не развалилась ли? Спросишь – что дальше? Как я выбрался из воображаемого мира и что стало с детьми, которым нужно было водить хоровод вокруг тройной звезды или старой черепахи? Не знаю. Я ведь так и не выбрался.

Старик закончил. Пауль только сейчас заметил потухший окурок в пальцах. Аккуратно убрал его в пустой портсигар, который до сих пор по привычке таскал с собой. А то не поверят. Больше старик не казался Паулю потасканным и ворчливым. Он был загадочным и степенным. - Не подскажешь ли, друг, долго ли на прыгуне до Светящихся полей? – спросил он Пауля. - Если прыгун хороший, то дня три, - прикинул тот привычно. - Значит к вечеру доберемся, - ухмыльнулся старик в белые усы. – А тебе спасибо. - За что? - За то, что выслушал. Нам, старикам, много ли надо? Немного внимания от доброго человека. А человек ты добрый, я вижу. Вот возьми. Старик полез в мешок, притороченный к седлу прыгуна и достал жестяную коробку из-под стандартного рациона. В таких сейчас таскали все на свете, так что догадаться, что внутри, было невозможно. - Нет, нет, не отказывайся. Дома посмотришь, - старик прихлопнул крышку и впрыгнул в седло. – Может и увидимся когда. Легкой дороги, как у вас говорят! - Легкой дороги… - пробормотал Пауль.

За день он замотался насмерть, даже забыл о чудо-истории. Только вечером, за похлебкой из пустынных крыс, как всегда бесподобно приготовленной женой, вспомнил и попытался пересказать ей байку старика. Звучала она причудливо и скучно, как будто сон пересказываешь. Жена между делом убрала со стола и ушла к малой – та все еще хныкала, и вчерашняя трагедия грозила перед сном разразиться заново. - Давай почитаем книжечку! Давай? – в приданое жене кто-то из старших подарил несколько детских книг, и она берегла их сильнее консервов. – Смотри, кто тут? Кто на картинке? Дедушка на картинке! Что он говорит? Ведите себя хорошо, и я принесу вам подарки! Видишь? - Что? – Пауль выскочил из-за стола и первый раз в жизни присмотрелся к картинкам в детской книжке. Изображен там был седой старик с белоснежными бородой и усами, в синей меховой шапке и синем расшитом одеянии. Над ним было написано «Дед Мороз». Лицом он был один в один старик из Железного оазиса. – Вот это да! Стоп! Подарки! Пауль полез в рюкзак – коробка была на дне. Он аккуратно достал ее, стер рыжую пыль, не решаясь сразу открыть, но любопытный нос малой и вопросительный взгляд жены его поторопили. В коробке был оранжевый медведь. Малая завопила так, что заложило уши. - Миха! Миха! Миха! – она танцевала по всей комнате. Пауль уже подумал, что плакала она куда тише. - Чудеса… - только и сказала жена. А Пауль смотрел на дно коробки, где лежала упаковка кофе и пачка бело-золотых сигарет.

Выдуманное прошлое, счастливое будущее

Она открыла глаза. «Я – Милана. Я не люблю просыпаться раньше одиннадцати. Я люблю тосты с клубничным джемом и заливать фруктовые колечки апельсиновым соком. Я стесняюсь своих коленей и ношу длинные юбки. Я люблю читать в автобусе новостную ленту и слушать подкасты о дикой природе». Милана коротко зевнула и посмотрела на будильник. Восемь утра. Понедельник. Февраль. Было бы странно чувствовать себя счастливым зайчиком. За ночь комната выстудилась, и пришлось ползти в душ завернутой в одеяло. По пути она щелкнула обогреватель по боку и тот послушно загудел. Зубная паста кончилась. Деньги на счету напоминалки тоже. Поэтому вчера она не купила не только зубную пасту, но и – Милана застонала – апельсиновый сок. Пришлось есть завтрак с молоком. Милана мстительно налила молоко в миску, а потом уже высыпала туда колечки. Всю жизнь ее считают извращенкой из-за того, что она ест их с апельсиновым соком. Если нельзя шокировать воображаемую общественность этим, шокируем неправильной последовательностью. Милана опаздывала. Если сейчас автобус уйдет, придется ехать на такси, а денег не было даже продлить напоминалку. Но автобус тоже опаздывал. Так что они стали опаздывать вместе. У Миланы зато был с собой смарт, так что она успела почитать свою ленту, пока ждала и потом, стоя у заднего стекла, слушала как поют лягушки в какой-то дальней провинции Китая и смотрела на дождь, облизывающий стекло. На работу не хотелось – как всегда. Но ей нравилось это время в автобусе, когда от тебя ничего не зависит, нельзя ехать быстрее или по-другому, можно просто расслабиться и слушать про китайских лягушек, подпевающих реальному дождю. На входе в офис рамка мемриза послушно пискнула, когда Милана провела своей картой по сенсору и закрыла глаза. «Я Милана. Я старший системный аналитик. До обеда я почти не работаю, потому что сова. Зато хорошо генерю идеи в корпоративном чате. И успеваю полазить по интернет-магазинам. На обед я люблю есть пасту с вялеными помидорами, но ем салат и финские ржаные хлебцы. За это я покупаю себе десерт. От сахара у меня увеличивается продуктивность, и я работаю до вечера и еще пару часов, не отрываясь. Я нравлюсь начальнику отдела закупок. Но не отвечаю на его приглашения, хотя комплименты бодрят». В наушниках что-то раздраженно квакали лягушки. Милана выдернула провод из телефона и процокала на каблуках к лифту. К ней тут же завернул Марк и молча протянул стаканчик с кофе. Милана отпила глоток, посмотрела на наклейку – все верно, американо, дополнительный шот, ореховый сироп и нарисовала на себе улыбку в адрес Марка. Очень удобно иметь поклонника, когда у тебя по утрам паршивое настроение, а денег на кофе из «Радуги» нет и в лучшие времена. На столе ждала стопка папок с отчетами. Вчера младая поросль сидела до часу ночи, чтобы их дописать. В рабочей почте половина писем была с красными флажками. Но Милана отодвинула отчеты на край стола, свернула почту и скинула узкие туфли под столом. Ее ждала «Пещера сокровищ» – арабский сайт с духами и сладостями, который вчера подкинула новая практикантка. Девочка далеко пойдет, надо взять ее в ассистенты. До обеда, впрочем, никто из них не появится, надо все-таки отоспаться после трудовых подвигов. А все остальные знают, что Милану пока лучше не трогать. С духами вышло отлично. Милана давно хотела масляные духи, а на сайте нашлись безалкогольные реплики ее любимого «Ангела» и «Вьюги». Еще парочку запахов, помеченных как традиционные, она купила совсем за копейки и сверху добавила масло дерева уд, много про него слышала. Потянулась было поставить напоминалку, чтобы оплатить, когда будет зарплата, но увидела, что напоминалка тоже не оплачена. Без напоминалки было тяжело. О чем она вообще думает? Она – та Милана, что занимается по субботам счетами? Милана фыркнула, но сайт закрывать не стала. Завтра увидит и вспомнит. К обеду собрались практиканты. Бодрые и веселые. Им впервые разрешили не приходить утром после сверхурочных и молодые организмы отлично выспались. Иногда им стоит давать послабления. Они еще не знают, что в ближайшие три месяца выходных у них не будет, только вот такие подачки на полдня. Кто-то из молодежи на радостях заказал пиццу, приглашая всех вместо обеда предаться разврату четырех сыров, тонкой острой салями, вяленых оливок, листиков базилика и пузырьков колы. Милана хотела было отказаться и уйти в свою аскезу трех лишних килограммов, но вспомнила про состояние счета и согласилась. Тем более, что среди традиционных вариантов маячила пицца с креветками и ананасами, еще одно порицамое пищевое извращение, против которого она не могла устоять. После обеда Милана пощелкала по ссылкам, но даже картинки с котиками и совами ее не развлекали. Пришло время. Она решительно придвинула к себе стопку отчетов. Уже через две минуты из открытой двери ее кабинета раздалось: – Аля! Иди сюда! Начиналась гроза. Туфли с острыми каблуками снова были на ногах, а почта разлеталась по тематическим папкам или в корзину моментально. Милана была в боевом режиме. Ближе к восьми вечера раздался звонок. На экране было незнакомое имя «Джейк». Милана поморщилась и ответила: – Слушаю. Кто это? – Ты еще на работе, что ли? – Я на работе, а вы кто? – Ничего страшного, увидимся позже. Милана пожала плечами, нажала отбой и снова хищно нацелилась красным маркером на отчет. На выходе рамка мемриза о чем-то задумалась, пискнула два раза и послала запрос Милане на телефон: – Не загружен план дня. Выберите загрузку вручную. Ах ты блин! – Милана задумалась. Напоминалку она теперь будет оплачивать в первую очередь. – Что там у тебя… Встреча с друзьями… вряд ли, понедельник же. Культурное мероприятие… Понятия не имею. Придется пропустить. Свидание… Блин. О! Милана пролистала список звонков, нашла загадочного «Джейка» и нажала вызов. – Привет. Все-таки уточни, ты кто? – Джейк. – Это я вижу. А мне ты кто? – Не знаешь, что загружать, что ли? – удивились в телефоне. – Ну я не знаю. Свидание там есть? Или вечер с прекрасным принцем за вином и разговорами? Ну и Нетфликсом. – Ясно… – проворчала Милана, выбирая «Свидание». – Только и морочат голову. Она закрыла глаза. «Я Милана. Я люблю весну и обожаю лето. Зимой я люблю сидеть дома и смотреть сериалы. Мне нравятся высокие и темноволосые мужчины и пухлые рыжие женщины. Я пью красное сухое и брют из Испании или Италии. Я люблю морепродукты. Вечерами я слушаю джаз. Секс мне нравится острый и быстрый. Добавлено: Джейк очень милый, мне кажется, у нас с ним что-нибудь получится». У Джейка ярко-бирюзовый «жук», он всегда выделяется, на любой парковке, и Милана уже привыкла выискивать его глазами. Вот и тут он сразу притянул ее взгляд. Джейк для верности еще помахал рукой. Милана побежала через дорогу и сразу бросилась ему в объятья. Она подумала, что надо сказать напоминалке, что пора сменить статус со свидания на твердое встречаемся, но… А потом все было неважно, потому что они первые пятнадцать минут просто целовались, сидя в машине. Милана встречалась с Джейком уже полгода, и они все еще не могли оторваться друг от друга, когда встречались после разлуки даже в два-три дня. – Давай уже куда-нибудь поедем. Секс в машине у выхода с работы – не лучшая идея, – прошептала Милана, оторвавшись от губ Джейка, но все еще не в силах перестать его обнимать. – Секс на ходу тоже, – проворчал Джейк, запуская двигатель, но не делая попытки убрать ноги Миланы со своих коленей. Она сделала это сама, хотя и с некоторым сожалением. Достала зеркальце, убрала размазанную помаду – хоть напоминалку ставь стирать ее перед выходом. – Куда поедем? – спросила она. – Сразу к тебе или сначала ужинать? – У меня сегодня две бутылки риохи и паэлья с мидиями. Но мы можем рискнуть и попробовать еще один итальянский ресторан. Вдруг где-то в этом городе затерялась жемчужина, где в карбонару не льют сливки, а креветки не варят двадцать минут? Милана скривилась, а потом рассмеялась: – Умеешь ты уговаривать девушку! Давай к тебе, конечно. У нас было восемь попыток найти такое чудное место? Девять? – Одиннадцать. Я записывал впечатления от каждой, думаю продать эту статью куда-нибудь, но сначала сбегу из города. Милана откинулась на спинку, сквозняк, врывающийся сквозь открытое окно машины теребил ее волосы, февральское солнце нежными теплыми ладонями гладило по лицу и рядом был Джейк. Она была счастлива. И даже немного больше. При входе в квартиру Джейк обнял ее за плечи и удержал: – Стой-ка. Кое-что тут надо сделать… – он щелкнул выключателем на рамке мемриза. – Вот так лучше. Мне нравится твое настроение, не хочу, чтобы ты вдруг поменялась. Настроение у Миланы и правда было отличным – они чуть не остановили лифт, чтобы без промедлений заняться тем, чем хотелось. Но решили, что риоха добавит вкуса и запаха, а широкая постель Джейка – удобства. И кстати, напоминалка не работала, так что даже несмотря на поздний час, Милане не грозила замена памяти о Джейке на память о домашних делах и неоплаченных счетах. Для всего этого придет время, когда она вернется домой. Домашний мемриз не даст ей шанса – прямо на входе в квартиру навалится память о просроченном кредите, счетах за воду и электричество, банковские предупреждения, необходимость стирки, уборки, обязательства по уборке домовой территории и присутствии на собрании жильцов, тяжесть лишних – не двух-трех, а на самом деле десяти – лишних килограммов, а скоро профосмотр у стоматолога… А Джейка больше не будет в памяти. И риохи, и мидий, и прекрасного секса, и ласкового солнца на щеке, и фри-джаза, забиравшегося под кожу щекоткой, и запаха ночного неба по дороге домой от Джейка в такси. Все это было бы слишком грустно вспоминать, пока она разбиралась бы с накопившимися проблемами. Она могла бы плакать и плохо спать. Она могла бы думать о том, что вот уже полгода – а они с Джейком все еще просто встречаются. И он совсем не интересуется, почему у нее не оплачена напоминалка, вообще вещь первой необходимости. Но не будет, потому что после входа в квартиру, в ее памяти не будет никакого Джейка. Только… «Я Милана. У меня огромный долг перед банком. Мне нужно перебрать счета. И постирать зимние вещи. Шерсть стирается на низкой температуре. Средства для чистки ванной в шкафчике. Зеркало лучше мыть уксусом. Я лягу спать пораньше, потому что не высыпаюсь». Джейк посмотрел вслед уехавшему такси и достал пачку сигарет. Одна в день, сегодня – сразу, как уехала Милана. А потом домой, потому что еще полно дел. Включить рамку мемриза на входе и закрыть глаза, заходя. Режим «вечер понедельника», сообщает напоминалка. Джейк открыл глаза.

«Я Джейк. Я люблю крепкие сигареты, но курю их редко. Я каждый вечер выпиваю немного шотландского виски. Я не люблю тиканье часов в темноте. Я засыпаю под запись звуков вечернего кафе. Я люблю читать на ночь французских философов. По понедельникам я езжу на ночь в рок-клуб». Я преступник и состою в Сопротивлении. Я все помню. Запускать мемриз было просто дурной привычкой. Или необходимым элементом конспирации. Если не запускать мемриз даже дома, на улице будешь слишком выделяться. Есть, конечно, люди, которые не делят себя на рабочего и домашнего, но это покруче, чем татуировки на лице. Бывает. Но редко. Ехать на бирюзовом битле на тайную сходку партизан было бы слишком эксцентрично, поэтому Джейк взял такси и вышел за километр до нужного квартала. В целом он не сомневался в способности спецслужб найти его по спутникам, но надо было хотя бы обозначить вежливый реверанс в сторону конспирации. Сбор Сопротивления проходил медленно. Раз в десять-пятнадцать минут лязгала железная дверь подвала, где собирались заговорщики, впуская очередного, щурящегося в темноте после яркого дневного света. Джейк видел соседние помещения, которые снимали группы поддержки и книжные клубы. Там были нормальные столы и стулья. Но здесь, видимо, организаторы желали настоящего революционного антуража, так что все сидели на деревянных ящиках, в центре стоял стол из паллет, а по периметру – железные бочки. Освещали все это великолепие тусклым желтым светом две аварийные лампы в железной сетке. Еще по подвалу ходил одноглазый черно-белый кот, любивший вспрыгнуть на руки к тому, кто меньше всего этого ожидает. Каждый понедельник все члены Сопротивления приносили коту дань в виде мясных обрезков, рыбных котлет или специально купленного корма. Уже прошло два часа от начала, а еще ждали троих. Джейку даже захотелось поискать статистику, не идут ли в революционеры хронически безответственные люди. И так ведь было каждый раз. Все затягивалось до утра, а вторник, между прочим, рабочий день. И так странные визиты в злачные места именно по понедельникам должны были насторожить. Он так и не придумал, куда еще можно ездить на целую ночь раз в неделю. Началось традиционно с речи Главного. Имен не называлось, но все знали, что он Антон. Джейк всю речь пялился в телефон, играя в шарики. Всю эту риторику про «нас завоевали машины» и «давайте вернемся к природе», «люди должны быть свободными» и «что мы как не память?» он выучил в первые три раза, а сейчас только мысленно играл сам с собой в бинго. «Закулисное правительство» – чек. «Оболванивание народа» – чек. «Открыть людям глаза», «тупеющее большинство», «удобные роботы» – чек, чек, чек. По аудитории сразу было видно, кто новенький. Те, кто уже раз в восьмой слышал Главного, наперегонки приманивали к себе одноглазого кота. Кот изображал недотрогу и с удовольствием играл в эту игру. То приближался к одному, то сворачивал к другому, то прыгал на колени к внимательным слушателям, пробуждая в остальных отголоски чувства вины. Наконец он с вызывающим видом прыгнул Главному на руки и победно обвел всех желтыми глазами. Потом перешли к идеологической части. По идеологии был Важек. Важеку (не) повезло быть директором рекламного агентства, которое в начале всей истории с мемризами занималось их продвижением. Поэтому у товарищей партизанен доброй традицией было начинать идеологическую часть собрания с превращения Важека в пиньяту. Важек всегда вежливо терпел, пока ему доставалось и за первую рекламу: «Вы всегда мечтали забыть этот тяжелый развод? Или позорную работу? Вычеркнуть из памяти неудачный роман или не видеть кошмары про смерть близких?» И за вторую, более узконаправленную: «Хочешь забыть войну? Скидки на удаление памяти ветеранам», «В твоем прошлом столько грязи, что ты не можешь больше верить мужчинам? Жертвы сексуальных преступлений – бесплатно. Вы оплачиваете только пребывание в больнице». В третьей перешли к бытовым вещам – забыть, что куришь или пароль к игре. И тогда-то увлечение игрой с памятью распространилось по-настоящему. Спорить Важек начинал только когда переходили к четвертой волне. Тогда как раз придумали мемризы, которые позволяли не только убирать, но и возвращать воспоминания. И делали это настолько быстро, что не требовались никакие больницы. Тогда сам Джейк пришел зарегистрироваться в программе, привлеченный как раз рекламой Важека. Там была собака – точно как у него. Она тоже умирала от рака. И Джейк, как и хозяйка пса в рекламе, не мог сосредоточиться на работе, думая, как там Волли. Все было настолько про него, что он отдал кучу денег и получил свой чип. Тогда они были только внешние. И каждый раз перед работой и после нее заходил в маленькую кабинку мемриза, чтобы стереть или загрузить память о Волли. Когда Волли умер, Джейк сначала решил не загружать память совсем, но потом не выдержал пустоты эмоций, когда натыкался на игрушки Волли и вернул обратно. В этот момент что-то случилось и в мозгах у него перемкнуло. Больше память не стиралась. Ни о Волли, ни о расписании автобусов. Тогда Джейк подумал, что это наказание за предательство. А потом подумал, что чувства были так сильны, что протерли его мозговые клетки насквозь. И только в Сопротивлении узнал, что попал под одну из их террористических акций. Однажды кто-то случайно открыл, как можно слегка перенастроить волны мемриза, чтобы он навечно испортил механизм перезаписи в мозгу. С тех пор сопротивленцы регулярно дополняли количество неподверженных перезаписи. Всего, вместе с природно устойчивыми получалось около 0,01 процента. Очень мало. К тому же некоторые отказывались добровольно. А вот за это спасибо Важеку. Он полностью переквалифицировался и теперь разрабатывал свои информационные бомбы. – Ладно, Важек, мы верим, что ты исправился, – завершил избиение младенца Главный Антон. – Давай расскажи, что у тебя нового. С религиозными что? – Падает процент доверия, – сообщил Важек. Он даже достал планшет с презентацией. Старые навыки просто так не вытравишь. – Мы провели несколько акций в интернете с общей темой «Дьявол вкладывает в ваши мозги свои идеи», но успеха не добились. Старые темы с числом зверя и чипизацией остаются на прежнем, довольно низком уровне. Есть надежда, что посеянная в молодежной среде идея про то, что нельзя забывать об испытаниях божьих вспыхнет сама. – Ясно, там глухо. Ну хотя бы конспираторы нас не разочаровали? – У конспираторов я сам идеи ворую, – усмехнулся Важек. – Там всегда богато. В этот раз я добавил про редактирование воспоминаний. Почему-то никому в голову это не приходило. – Это технически невозможно, – тихий мальчик в углу. Джейк видел его впервые, но сейчас обратил внимание и хорошенько запомнил. Пригодится. Во время докладов о святошах и конспираторах он тоже играл в шарики, это ему было не очень интересно. – А ты откуда знаешь? – поинтересовался Главный. – Перебежчик? – Нет, я просто разбираюсь в этой технологии, она в открытую лежит в интернете. – Хм. Тогда останься на обсуждение следующей акции. Так, Важек, переходи к интересному, что ли. – Интересное у нас сегодня перспективное медицинское направление. Есть некоторые статистические данные, которые можно удачно интерпретировать. Например, вживленные чипы повышают шанс Альцгеймера. Работает, правда, только в одной части города. В остальных никакой корреляции. Я думаю, это флюктуация, но данные можно использовать для волны. – Да, хорошая мысль, молодец, – покивал Главный. – Эй, стой, а ты уверен, что это реально просто флюктуация? У Главного чип был вживлен, но потом, когда мозги у него перегрелись, как у Джейка, он его вынул. Но немного ипохондрии мешало расслабиться. – Ну или тайные ученые проводят эксперименты на носителях только в одном городе. – Подкинь конспираторам, кстати, пусть пожрут. Для нормальных людей что-нибудь есть? – Для нормальных запланировано несколько мнений в сетях о том, что мемризы никакое не зло, но увлекаться не стоит, достаточно лишь убирать травмирующие события под руководством психотерапевтов. А подчинять им жизнь – это для слабаков. – Смягчи. У нас этих слабаков большинство, – посоветовал Главный. – Эх, где ты был, когда все начиналось… – За это вы меня уже травили сегодня, – вежливо напомнил Важек. – Два раза в день я отказываюсь это терпеть. – Да я пошутил. Так, с идеологией понятно. Джейку тоже было понятно. Он выписал акцию «для нормальных» и два раза подчеркнул статистику по Альцгеймеру. Начиналось самое интересное. – Итак, друзья, сегодня у нас торжественный день. Долго мы планировали следующую акцию, и наконец-то террор-атака «Запомни навсегда» прогремит на следующей неделе. Мы нашли способ попасть в центральный хаб, покрывающий сразу три района. Во всех этих районах мемризы запишут последнее воспоминание людям так, что больше ничего стирать и записывать больше будет нельзя. По нашим расчетам это затронет около пятидесяти тысяч пользователей. – Почему такая цифра? – К сожалению, эффект продлится всего три секунды, потом системы безопасности обнаружат неисправность. Но мы планируем атаку на тот момент, когда в большинстве офисов заканчивается рабочий день, и люди выходят с работы, стирая воспоминания о деловых проблемах и записывая обратно свои домашние заботы. Вы все работали последний год для того, чтобы это стало возможно. Мы ждем пополнения в Сопротивлении после того, как многие из этих людей получат обратно свои воспоминания и поймут, что их жизнь была неполноценна. Джейк записал время акции. Его тогда очень напугало, что он больше ничего не может стереть. Он все время спрашивал техников, что же будет с воспоминаниями, которые остались в хранилище незаписанными. Техники уверили, что все они вернутся к нему. Он до сих пор не был в этом уверен. А ведь в те времена принято было стирать сущие мелочи. А сейчас – практически полжизни люди не помнят вторую половину. А потом полжизни – первую. Реабилитация пятидесяти тысяч людей с амнезией… Впрочем, это не его проблема. – У нас есть и вторая акция. Я назвал ее «Выбери сам». Она намного более мягкая, хотя по техническому воплощению была сложнее. Но она сыграет сразу на двух полях, – продолжал Главный. – Во-первых, начнется на полчаса раньше, чем основная, оттянув внимание техников и полиции от нужных нам районов. Во-вторых, мы возьмем за нее ответственность и таким образом, жертвы главной акции будут знать, что есть те, кто не смирился и им есть куда идти. И наконец – она может принести нам сторонников из тех, чьи глаза откроются. – А в чем суть акции-то? – Джейк удивился, что никто больше не спросил. То ли ему перестали доверять, то ли всем уже глубоко пофиг происходящее. Даже неизвестно, что страшнее. – Спасибо, Джейк, что спросил, – сверкнул глазами в сторону заснувшей паствы Главный. – Мы получили доступ к центральному мемризу Университета. Он включается утром, сразу перед лекциями, чтобы студенты не забыли выбрать подходящий для учебы профиль. Одновременно под воздействие попадает около тысячи человек. Они массово получат все свои воспоминания обратно. Может быть, задумаются. – А почему нельзя совместить с поломкой? – это тихий мальчик из угла, которого Джейк уже взял на карандаш. – Потому что мы не хотим пока открывать, что это мы, а не случайный сбой. – Можно было бы как раз студентам устроить поломку, – задумчиво сказал Джейк. – Они еще не привыкли все стирать и записывать, легче перенесут. – Джейк, ты у нас чем занимаешься? – ласково поинтересовался Главный. – Ну, я на подхвате… – А почему ты на подхвате, а не серьезное что-то пилишь? – Эммм… – Вот когда узнаешь, тогда отвечу, – закрыл тему Главный. Джейк выполз из подвала на улицу, где как раз светало. Хотелось курить, но сегодня он уже курил, придется пропустить. Теперь бы домой и спать, но есть еще дела. – Эй, ты, – окликнул он тихого парня. – Тебя как зовут? – Стасий. Стасий Формаджо, – тот поморгал, но Джейк как будто потерял к нему интерес. Но у того остались вопросы: – А почему вы на подхвате? – Рано еще тебе знать, – огрызнулся Джейк и вызвал такси – наплевать, что от секретного места встречи. Ему не нужен был мемриз, чтобы проговорить обычную мантру. Джейк закрыл глаза.

«Я Джейк. Я люблю просыпаться на рассвете, кофе с пенкой и никогда не завтракаю. Осенью у меня депрессия, зимой я почти все время сплю, весной и летом у меня маниакальная стадия биполярного расстройства. Я не люблю ездить на встречи психологической группы». Но мне нужно передать им детали операции «Запомни навсегда», так что отмазки не работают – сегодня встреча в «Золотой лиге». В общем, им-то скрываться было совершенно не от кого, поэтому все участники съезжались в огромный фитнес-клуб и развлекательный центр под скромным названием «Золотая лига». Еще за квартал до места на улицах уже появлялись следы лас-вегасовской роскоши. Тротуарная плитка стала желтой, а потом золотистой, витрины чистыми, вывески неоновыми, фонари частыми. У самого сияющего входа в храм здоровья и разврата было настолько чисто и богато, что Джейку всякий раз становилось неловко за грязные кроссовки и несвежие джинсы. Но швейцары и парковщики уже привыкли к новой реальности, когда самые богатые люди мира одеваются как нищие студенты и глазом не вели, когда Джейк бежал вверх по лестнице. Его, как всегда, ждал вечно закрытый VIP-лаунж «Ветка смородины». Что за история скрывается за диким названием и имеет ли она отношение к их основному занятию, Джейк не знал и спрашивать почему-то стеснялся. Цену часов на запястье собеседника не стеснялся, размер полученного наследства не стеснялся, даже имя хирурга, сотворившего новый нос взамен хорошо знакомого – тоже нет, а это почему-то да. Его день был вторник. Его бы и в среду оттуда не выгнали, но он реально не понимал, чем там можно заниматься, так что приходил только тогда, когда его докладов ждали. Сегодня он решил рассказать про основную акцию, с ошибкой запрета записи в мозг. А про вторую, студенческую, не рассказывать. От нее не было никакого вреда, наоборот – студентам полезно встряхнуться. А вот лишение людей права выбора, как когда-то лишили его самого – бесило. В лаунже была отодвинута крыша и поднят бассейн, и все власть имущие коты грелись на солнышке, лежа на роскошных креслах вокруг него. В центре крутился маленький плавучий бар с диджеем, который знал свою работу хорошо, поэтому музыка была максимально ненавязчивая. У половины были ноутбуки, вторая половина время от времени доставала смартфоны. Как всегда, народ развлекался ставками на золотом рынке. – Эй, видели, там продается путешествие в Катманду с любовной историей с местными! – сухопарый длинный мужчина, едва помещающийся даже на нескромном местном кресле, протянул Джейку руку для пожатия. – Садись, друг, сейчас Айвен подойдет, расскажешь. С другой стороны бассейна помахала рукой красотка в белом купальнике и с золотистым загаром. Если б Джейк не знал, что это глава самой богатой металлургической компании страны, он мог бы подумать, что она чья-то трофейная жена. Они с Джейком как-то провели веселую ночь, снимая девочек в городе – у красотки были ровно такие же вкусы, как у него. Он потом три дня мучился похмельем, а она уже наутро, свежа как майская роза, докладывала президенту об успехах отрасли. – У кого-нибудь есть запись воскресного концерта «Arch-Enemies»? – это какой-то телеведущий. Неизвестно, что он тут делает, но то же самое он мог бы спросить у Джейка. – Только чтобы почище, без дополнительных эмоций. Ему ответили сразу несколько: – У меня есть от фаната, но в середине там воспоминания о бывшей девушки. – Нашел почти чистую, но все время сравнивает с Энди Ангелом. Кто эту попсятницу на концерт позвал-то. – Есть совершенно чистая, с нулем воспоминаний. Знатное извращение, просто ради интереса посмотри. – Ну да, разве нормальное найдешь что-то, – проворчал собеседник Джейка, тоже роясь в предложениях золотого рынка. – Особенно сразу после. Кто будет удалять приятные воспоминания? Они ж даже не мешают. История возникновения золотого рынка воспоминаний была забавной и поучительной. Когда научились возвращать в мозг удаленные воспоминания, тут же, разумеется, попробовали их загружать другим людям и просматривать просто так. Просматривать было неинтересно, с камеры лучше, а вот проживать чужие воспоминания оказалось любопытно. Разумеется, это моментально запретили. Разумеется, тут же возникла теневая сфера. Но дальше произошло забавное. Всем, кто обладал хоть какой-то важной информацией, в их организациях удалять воспоминания запретили. Потому что проконтролировать, куда они потом утекут, возможности нет, а стоит только вспомнить во время ссоры с женой свой рабочий стол, как любая разведка, включая корпоративную, вытащит оттуда гораздо больше, чем тебе хотелось бы. Так что сильные мира сего остались без возможности работать, не вспоминая о грустном, развлекаться, не думая о работе и вообще чувствовать себя нормальными, как все. Так черный рынок воспоминаний стал золотым – это единственное доступное развлечение в этой области для тех, у кого стояли спецчипы с запретом стирания. На самом деле Джейк уже давно обдумывал авантюру, которую стоило бы обсудить с техниками. Ведь чужие воспоминания и эмоции запросто могут повлиять на решения. Так можно манипулировать некоторыми политиками и бизнесменами… Если кто-то из них узнает, что Джейк придумал, они его утопят в этом бассейне и не задумаются. – О, ну наконец-то, – длинный мужчина потянулся пожать руку довольно юному мальчику. Джейк узнал в нем тихого технаря Стасия с ночной сходки Сопротивления. По позвоночнику пополз холодок. – Доброго дня. Джейк, приятно встретиться, – он едва заметно кивнул, пожимая Джейку руку, но это не успокоило. Быть двойным агентом ему нравилось – он словно держал в руках гораздо больше ниточек, чем было позволено его местом в иерархическом спектакле. Он мог решать и проводить в жизнь свои решения. Он давал людям больше выбора и свободы, чем им доставалось по замыслам и Сопротивления и правительства… Но кажется, это время прошло. Они узнали? – Приятно. Это сюрприз для меня, – Джейк вопросительно посмотрел на длинного. Тот пока что-то набирал в телефоне и улыбался ему. По-человечески улыбался, а не так, как обычно, когда отдавал скучные приказы убрать кого-нибудь. – Что? Ах, да, Джейк, не волнуйся, мы не заменяем тебя, ты безупречен. Нам лишь нужен более технически подкованный специалист, чтобы разобраться, как они инициируют эту ошибку. Нас ждут десятки тысяч пострадавших, их надо будет как-то… – длинный пощелкал пальцами, мельком кинул взгляд на экран телефона, улыбнулся. – Починить? – Я бы тоже это так назвал, – кивнул Стасий. – Джейк, мы ведь обсуждаем только саму террористическую акцию, больше ничего? Или вы рассказываете еще и про информационные вбросы? Джейку показалось, что мальчик сигнализирует ему о том, что про студенческую часть акции говорить не стоит. Но паранойя уже подняла голову. – Обычно нас интересует только подготовка к техническому сбою, – сказал длинный. – Но если что-нибудь важное или опасное, или хотя бы интересное – с удовольствием послушаю. Джейк молчал, судорожно перебирая в голове подходящие ответы. Стоит ли срыв акции в Университете его места двойного агента? Может быть, сдать их сейчас и сохранить свое место? – Я не хочу вмешиваться в вашу политику, – быстро сказал Стасий, глядя Джейку в глаза. – Мое дело – техническая часть и больше ничего. – А ты молодец, – рассмеялся длинный, хлопая его по плечу. – Эй, девочки, принесите человеку выпить, что ли! Из ниоткуда появилась юная девица в купальнике и с пустым взглядом: – Что желаете? – Эмм… – Стасий смотрел на нее в некотором ужасе. – Пива? – Минуту, – девушка бросилась в бассейн, подплыла к бару, забрала со стойки уже открытую барменом бутылку и, неловко загребая одной рукой, приплыла обратно. Подала Стасию бутылку и вновь исчезла. Джейк не понял реакции парня, но тот пояснил: – Вы им совсем, что ли, память стираете? – Потом грузим обратно. Но нельзя же, чтобы они помнили, что тут происходит? Тут на три переворота хватит. Джейк покачал головой. Он тоже хотел пива, но еще раз видеть девушку-робота было выше его сил. Можно и потерпеть. – Пойдем, зайдем к техникам, мне кое-что спросить надо, – предложил Стасий. Джейк кивнул. Они снова пожали руку длинному, тот уже копался на золотом рынке, чтобы найти, как он выразился «что-нибудь посмотреть на вечер». Приходилось лавировать между шезлонгами по пути в комнату техников, потому что в зал с бассейном за последний час набилось довольно много людей. У всех лица «я где-то его видел» и настороженные глаза. Джейку многие кивали. – Как ты умудрился стать двойным агентом? – сразу же в коридоре перешел к делу Стасий. – И чей на самом деле ты агент? – Случайность, – пожал плечами Джейк. – Когда я попал под атаку и лишился перезаписи, ко мне по очереди пришли из Сопротивления и правительства. Вторые уже знали про первых. Первые предложили попытаться проникнуть в Золотую лигу чуть позже. – То есть все знают, что ты двойной агент? Получается тройной? – Как хочешь суди, – пожал плечами Джейк. – Прости, я к техникам не пойду, они опять начнут на мне опыты ставить. Стасий кивнул и толкнул железную дверь с табличкой «Высокое напряжение». Джейк постоял немного в коридоре, подумал и пошел в ресторан. Все еще хотелось пива, а теперь еще и голод проснулся.

«Я Стас. Я спасаю мир». «Я Ханна. Я спасаю мир». Стас выждал минуту и выскользнул из логова техников. Он там уже был и выяснил все, что ему требовалось – по правде говоря, немного. Сейчас его больше интересовал коридор технического коллектора, а в нем маленькая узкая дверца, а вот за ней уже – комната, в которой висели эти дурацкие плакаты про спасение мира. Это Ханна придумала. Она говорила, что надо настроить чипы так, чтобы каждый мемриз загружал им эту нехитрую мантру. – Привет, что принес? – Ханна сидела перед стеной мониторов и переключала их с бешеной скоростью. На каждом были виды города и окрестностей. – Познакомился с Джейком, представь, – Стас быстро переодевался из нелепой студенческой одежды в нормальный теплый свитер из натуральной шерсти. Зимой уже давно не выпадал снег, но ему чисто психологически было уютнее в зимней одежде. Он сел за свой стол. На нем было всего три монитора – один огромный, вогнутый, панорамный и два над ним, поменьше, для уведомлений. – Что у нас тут… – он щелкал значки с восклицательными знаками. Щелк – проигрывается маленький ролик. Вот идут по улице люди. На них газовые маски. По краям тротуара огромные щели, из которых сочится малиновый дым. Они почти не реагируют на него, только обходят подальше. Вдруг одна из щелей разламывается, тротуар встает дыбом, из малиновой бездны начинает бить черный масляный фонтан, а из него сыпаться куски лавы, скворчащие как сало на сковородке. Люди кричат, разбегаются в стороны. Сверху спускается серебристый диск, который поливает фонтан чем-то зеленым и тот сворачивается в упругие кольца, застывающие прямо на улице. Диск улетает. В ту же секунду все фонари моргают синим светом. Люди разом успокаиваются и идут дальше по своим делам. – Прорыв на семнадцатой смотришь? – подъехала на стуле Ханна. – Жутковато было. Я потом им еще раз вручную всем память почистила. Так что Джейк? – Джейк высказывает интересные мысли и еще больше интересных мыслей думает, – отозвался Стас. – Кстати, проверь на западе выбросы, там статистически Альцгеймер прет как рептилоиды с Нибиру, что-то плохо экранирует, что ли… – Я знаю про Альцгеймера. Там у нас слабая защитная сетка, поэтому приходится постоянно держать поле, транслирующее память о плохой дороге. Те, кто чаще ездит, получает постоянное напряжение и генерацию бета-амилоидов. – Ты не мудри, ты пальцем покажи. Нельзя на входе и выходи нормальные мемризы поставить? – Там открытое поле, никаких входов и выходов, не считай меня дурнее себя, – Ханна отъехала, всмотрелась в свои экраны и развернула один из них. На нем была университетская аудитория. Ханна подкрутила звук. Девушка взахлеб рассказывала: – Я нормальная! Я просто вышла и вижу – все в скафандрах! Думала – сплю! Ущипнула себя! Не сплю! Меня какой-то мужик затолкнул обратно и орет, чтобы надела скафандр. Смотрите! Девушка показывала на тыльную сторону рук, где постепенно разгоралась алым сыпь. Ханна набрала какую-то команду. Средний ряд ламп под потолком мигнул синим. – Фу, Алина, иди к врачу лучше, что ты всем свои болячки показываешь! – протянула какая-то из студенток. Девушка задумчиво смотрела на сыпь. – О чем я рассказывала? – Джейк, возвращаясь к теме, считает себя чуть ли не единственным властителем умов. Он ведь решает кому что передать. Считает, что нельзя насильно запрещать людям стирать и записывать воспоминания. Это лишает их свободы выбора. Мол, кто выбрал жить полегче, те в своем праве. – Ага… -рассеянно отозвалась Ханна, быстро пролистывая экраны. – Почему-то за свободу выбрать полегче всегда ратуют те, кто выбрал посложнее. Они-то хотят знать все, а остальным необязательно. Ты узнал, что у них с чипами? – Пока ковыряются в нашем коде и не разобрались. Хотя надеются начать редактировать уже вот-вот, – Стас досмотрел все ролики и теперь составлял расписание для патрульных тушителей. Он до сих пор гордился своей идеей выдать технологию людям. Так оказалось намного легче маскировать массовые вмешательства. А сколько им нервов сэкономила мода на рабочую и домашнюю память – не передать. Мемриз на входе в тамбур и мемриз на выходе – и вот никто не помнит, что надо ходить в респираторах, пока не выходит на улицу. – А что с девушкой? Наша виртуальная поломка стала реальной? Кто-то перестал поддаваться перезаписи? – Глюкнуло что-то, не парься. Да! – Ханна сверкнула глазами. – Я помню, что должна тебя восхвалять каждый день за эту идею. Зато запрет для правительства и золотой рынок придумала я. – Почти. – Ну мы с Евой, – Ханна рассмеялась. – Они такие забавные, эти толстопузые. Считают, что держат мир в своих руках. – А на самом деле его держит Джейк. – А мы? – А мы его спасаем, – Стас указал на плакаты. – Сама ж написала. Вот когда спасем, будет реально тяжело свернуть всю эту вакханалию со стиранием воспоминаний. – Оставим, – легкомысленно отозвалась Ханна. Она встала, налила себе кофе из ярко-оранжевого термоса и подошла к двери. Протянула руку и кончиками пальцев дотронулась до ребристой поверхности выключенного мемриза. Здесь некому было стирать и записывать воспоминания – ни у Ханны, ни у Стаса не было чипов. Мемриз дремал, ни разу в жизни не сожрав чью-то радость или отчаяние и не вернув энтузиазм и предвкушение. «Я Ханна. Я тихонько спасаю мир, пока мир этого не знает и не мешает мне. Я одна из немногих, кто видит его настоящим, опасным и жутким. Но я хочу сделать его снова таким, каким люди видят его в воспоминаниях, которые мы возвращаем им раз за разом. И я вряд ли это когда-нибудь забуду».

Алиса

День первый

Однажды я решила поверить в пару невозможностей прямо до завтрака. Может быть, потому что меня зовут Алиса. Нет, конечно, меня зовут Лена. Но Лена так близко к Алисе, что я думаю, что меня зовут Алиса. Я даже прошу написать это имя на стаканчике в Старбаксе. Они напишут, что угодно, хоть Лорд Волдеморт. Но я никогда так не делала, я просила только написать Алиса. Меня ни разу не спросили, настоящее ли это имя. Мою подругу Марту спрашивают через раз. Вот такая я скучная, даже воображаемое имя у меня обыкновенное. Больше никто не зовет меня Алиса. Даже я сама.

Сначала я поверила в любовь. Это было просто. Я никогда не любила. Я даже не знаю, что такое любовь. Поэтому я поверила, что она есть. Piece of cake! Следующая! Потом я поверила в себя. Я немножко схитрила - пришлось подойти к зеркалу и убедиться, что я есть. Но после завтрака (кусок сыра из холодильника, растопить в микроволновке и есть, запивая выдохшейся колой), я поняла, что сделала что-то не так. Я ведь возможна. В наказание за такое поведение мне пришлось придумать еще невозможность. Не получилось. Я честно сидела за столом и думала - что есть такого невозможного? И все казалось возможным. Я очень скучная, я же говорила. Нет, я никогда не прыгну с парашютом. Нет, я не выучу хинди. Но это возможно, просто я такая неумеха. И тут я придумала. Я буду каждый день делать одну невозможную вещь. Лично для меня. Я ведь трусиха и еще скучная. И все время повторяюсь. Я зашла в фэйсбук, чтобы наградить себя за то, что все так здорово придумала. "Вы можете их знать", сказал мне фэйсбук и показал разных незнакомых людей и чуть-чуть знакомых. Вот мой бывший психолог. Говорят, фэйсбук показывает тех, кто часто заходит к вам на страничку. Наверное, он хочет узнать, как у меня дела. А я ничего не пишу. Потому что я скучная. Зато я перепощиваю котиков. Надеюсь, ему нравятся котики. Сегодня это был маленький рыжий котенок, который подпрыгнул на полтора метра, испугавшись шарика. Это гифка, а не то, что я придумала, глядя на картинку. Я посмотрела эту гифку раз десять. Смешной котенок. Мне не разрешает заводить котят квартирная хозяйка, они дерут обои и ссут по углам. Детей она тоже не разрешает заводить, но на гифки с младенцами я не смотрю. Потому что мне не с кем заводить детей.

Еще фэйсбук показал мне одноклассницу. Мы когда-то почти дружили. Мы были такой компанией - она, еще одна моя подруга, которая всегда считала себя лучше меня, моя бывшая лучшая подруга, которую я предала в восьмом классе, когда в школьном лагере разрешила мальчишкам измазать ее зубной пастой и я. Вечный гадкий утенок, ugly friend. Я не носила лифчики, никогда еще не целовалась, у меня была бедная семья и я не считала, что мои ноги толстые. И не любила подметать. Тут надо было либо считать, что мои ноги толстые, чтобы быть как еще одна подруга, либо подметать, чтобы быть как бывшая лучшая подруга, либо целоваться, как почти подруга. Не знаю, зачем они меня взяли в свою компанию. Наверное, потому что я не отбивала их парней и не хвасталась новыми джинсами. Теперь у этой одноклассницы красивый муж - тот мальчик, с которым она целовалась, трое детей - очень красивые, как она и муж, и она рисует картины, которые покупают жены топ-менеджеров.

Следующая была очень умная женщина, с которой встречались оба моих любовника, которые у меня в друзьях на фэйсбуке. Она пишет красивые стихи и еще пособия по фитнесу. Однажды она напишет детективный роман и прославится. Мне кажется, что мой нынешний любовник тоже с ней встречался, только скрывает. Может быть, встречается и сейчас.

А вот девочка на десять лет меня младше. Мы раньше часто пили кофе вместе. Когда мы первый раз встретились, чтобы выпить кофе, ей позвонили и сказали, что ее друг умер. Наверное, если бы не это, мы бы никогда больше не увиделись. Но после того, как мы просидели с ней в баре пять часов, потому что она боялась сесть за руль, а я не знала, как попрощаться, мы стали часто встречаться и разговаривать о ее отце. Она познакомилась с ним незадолго до этого и очень им гордилась.

А вот мой бывший коллега. У нас с ним нет общих друзей, наверное, его алгоритмы фэйсбука нашли по почте. Мы с ним много переписывались, когда делали вместе проект. А может быть, он тоже заходит узнать как у меня дела. Мне кажется, я ему нравилась.

Я никогда не посылала им запрос в друзья. Потому что это неуместно или я думаю, что они меня не помнят. Но сегодня я должна совершить один невозможный поступок, поэтому я решила зафрендить кого-нибудь из этого списка. Я пытаюсь выбрать кого-нибудь безопасного, кто меня хотя бы вспомнит, но таких нет. Или я думаю, что лучше бы не вспоминали. У меня нет мужа и работы тоже нет. Не говоря уж о детях. Одноклассники будут считать меня неудачницей. А все остальные наверное не хотят со мной общаться. Я ведь у них тоже в рекомендованных, так это работает? Поэтому я выбираю девушку, с которой мы вместе ходили на рисование. Она точно не помнит, как меня зовут, а я не помню, как зовут ее, но у нее на аватаре портрет, который нарисовал наш учитель, когда мы проходили, как рисовать людей. Если она мне откажет, я просто подумаю, что она меня не узнала. А не потому, что не хочет со мной разговаривать.

Я послала запрос на дружбу и сразу захлопнула ноутбук. Мое сердце билось так громко и сильно, как будто я призналась в любви Илье в десятом классе. Я написала записку, отдала и убежала. Он даже позвонил потом. Я уверена, что он не помнил, кто я такая, но ему стало интересно. Мы сходили в дельфинарий и поели мороженого, а потом он стал от меня прятаться. В интернете от меня легче прятаться, чем в трехэтажной школе. Так что я не должна волноваться. Она просто мне откажет. Но я волнуюсь. Я хожу по комнате, грызу ногти и не смотрю на ноутбук. Я даже отправилась к холодильнику, но кроме сыра там ничего не было, а сыр я съела на завтрак, после того, как поверила в любовь и в себя. И оказалось, что в себя нельзя. Лучше бы я поверила в холодный синтез, думаю я. Черт, черт, черт!

И тут мобильник сказал ДИНЬ так громко, что я чуть не вывалилась из окна (я курила, высунувшись подальше, потому что вечером придет мой любовник, а он запрещает мне курить и чувствует даже самый слабый запах). Оказалось, что у меня на телефоне стоит приложение фэйсбука. Я его открыла и увидела, что та девушка (ее зовут Ксения) приняла мой запрос. ВАУ! У меня получилось! Я немножко потанцевала по комнате и сразу успокоилась. Сегодня Алиса поверила в одну невероятность и сделала одну невозможность.

День Второй

Мой любовник написал мне и сказал, что вечером он идет на вечеринку. Ничего особенного, сказал он. Просто старые друзья. Я вообще-то побрила с утра ноги и поменяла постельное белье. И даже немножко убралась. Поэтому я расстроилась, но не очень сильно. Я сказала ему, что буду очень ревновать, а он как всегда пошутил. Я никогда не запоминаю его шуток, потому что они странные. Я решила, что сегодня я поверю в одну невозможность до завтрака и в одну после завтрака. Только на завтрак у меня ничего не было кроме сигарет, но раз он не придет, то можно покурить и считать это завтраком. Так что до завтрака я поверила в то, что он не будет мне там изменять. Это было тяжелее, чем в первый раз. Наверное, потому что я теперь верила в любовь. Он влюбится и изменит, думала я. Нет, если уж поверить, так поверить. И я поверила в его верность. Я выкурила сигарету и вдруг вспомнила, что вчера собиралась не верить в невозможности, а делать всякие невозможности. Получается, зря мучилась. Поэтому я тут же перестала ему верить и стала думать, что мне сделать такого. Но у меня не получалось думать. Я представляла своего любовника, как он приходит в большую красивую квартиру, снимает куртку, потом ботинки. Потом его обнимает хозяйка, но это ничего, они старые друзья. Потом он пишет мне, что приехал и собирается выпить (и на этом месте я вдруг получила от него сообщение, что он уже приехал и собирается выпить). А я забыла сказать, что завтрак у меня обычно часов в семь вечера, поэтому нисколько не странно, что он совпал по времени с вечеринкой. Но я подумала, что это совпадение и сразу стала думать дальше. Как они там сначала пьют шампанское, потом мартини (девочки) или пиво (мальчики), а может и наоборот. И едят пиццу. А может быть хозяйка решила всех удивить и приготовила террин из испанской утки. И еще салат с грейпфрутом. И маленькие такие рулетики из ветчины. А может даже креветки. Точно, к пиву нужны креветки. А для тех, кто пьет мартини - оливки. Или оливки кладут прямо в него? В общем, я так расфантазировалась, что проголодалась и пошла в магазин за едой. А по пути думала, что они сидят и шутят про всякое, и снова пьют. А хозяйка показывает, какие картинки нарисовал ее сын, все шутят про невесту и одна девушка лет двадцати говорит, что выйдет за него замуж, когда он вырастет. А потом они поют под гитару или играют в мафию. А мой любовник все время оказывается с этой девушкой мафией, и они уже понимают друг друга с одного взгляда. А потом он устает от шума и уходит в спальню, чтобы позвонить мне или своему начальнику, они с ним большие друзья. А девушка приходит за ним, и они смеются и шутят. Но он помнит, что у него есть я, поэтому ничего такого себе не позволяет. Ничего особенного - просто полумрак и блестят глаза, а там где-то музыка, дурацкая, но все равно выходит как в фильме. И он берет плюшевого мишку с полки и тычет ей в лицо, а она так смешно морщит нос, что можно было бы влюбиться. Но он, конечно, не такой. Поэтому возвращается к гостям. А хозяйка говорит - а сходите за сигаретами, что-то мы такие идиоты и не купили. Ну, они собираются и идут, и по пути там на улице ночь, и пахнет то ли весной, то ли любовью. И им уже немного неловко, и он говорит все время "моя девушка", чтобы она помнила про меня. Когда они возвращаются, все уже пьют водку. Хорошую водку. И они тоже немножко пьют водку. И все пьют водку. И смеются. Наверное кто-то даже уходит на балкон покурить траву. Водки как будто мало. Хозяйка кричит, чтобы курили на кухне, там вытяжка, еще не хватало, чтобы соседи вызвали полицию. И мой любовник достает телефон и смотрит, не написала ли я ему. А уже вообще-то два часа ночи, я ложусь спать. Мы договорились не писать всех этих дурацких "спокночи", так что я не пишу. Поэтому он смотрит в фэйсбук, даже удивляется моему новому френду. А потом идет помыть руки, потому что закусывал водку колбасой, а хлеба не осталось.

В квартире давно темно, хотя никто не спит, но как-то так принято, чтобы было темно по ночам. И ребенок тоже спит, поэтому все говорят приглушенными голосами. И тут одна подруга вдруг начинает ругаться с мужем, тот орет на нее и убегает из квартиры. А она плачет в ванной. А потом говорит хозяйке, что пойдет домой. Она не отпускает, хочет вызвать такси. Да что там, говорит та, зачем такси, тут два квартала. - Проводи ее, - говорит хозяйка моему любовнику. И он конечно идет, тем более, что вечеринка ему надоела и вообще хочет проветриться. Они идут по улице и та все время жалуется на мужа. И мой любовник провожает ее до дома. Она говорит - только тихо, наша тринадцатилетняя дочь спит. И он почему-то снимает ботинки и проходит вслед на ней, а она заходит в спальню, раздевается, он тоже раздевается догола, они ложатся в постель, он ложится на нее и начинает ее ебать. А потом одевается и выходит из квартиры.

И тут стою я. Потому что я за ними следила. Я подумала, что он наверняка будет мне изменять, раз я не поверила, что не будет. Поэтому я думаю - клево как, я никогда не следила за любовниками и не устраивала сцен ревности, потому что я же интеллигентная женщина. И тут я начинаю его бить по голове и кричать на весь двор, и орать и истерить и говорить, что он мудак и скотина, моральный урод, и член у него маленький, кто на такого позарился вообще, и потом еще говорю, чтобы он убирался. И плачу и вызываю такси, чтобы рассказать таксисту, какой мой любовник мудак. А пока я еду, мне вдруг приходит сообщение в фейсбуке, от Ксении, которую я вчера добавила: "Давай затусим как-нибудь". И я отвечаю вдруг "Давай!" А она "А чего ты не спишь?" А я "Да я сова вообще и фрилансер". А она "А давай сейчас?" Я пишу "Давай" и диктую таксисту адрес клуба, где она сейчас.

День Третий

В этот день я поверила в единорогов, в то, что Джон Леннон жив, в то, что сепукку отличается от харакири, что Луна упадет на Землю через 65 миллионов лет, что Ариана Гранде верит в привидений, в то, что 16 января самый депрессивный день в году, в ведьмины круги и эльфийские холмы, в разумность вируса гриппа, в постройку египетских пирамид розенкрейцерами, в девушек-программистов, в то, что Алешка приедет к Регине до конца этого года, в розовые бриллианты, в язык токапока (или токапона?) и унтарио, в два носка, тринадцатого апостола, десятую (и одиннадцатую) планету, в дружбу на расстоянии, что мед никогда не портится, в платформу 9 и 3/4 и платформу 11 и 16/273, в синдром Саванта, в то, что Виталик больше не будет пить, что полет насквозь через Землю занимает 42 минуты, в гибель лошадиную, шахматный ребус, в то, что звезды угасают, в реальность происходящего, в эволюцию и экстрасенсов, в 1^3 + 12^3 = 9^3 + 10^3 = 1729, в полезные свойства кольраби и преамбулы, в свет в конце тоннеля, третью смену зубов, в то, что Черная Борода не умел плавать, а Синяя Борода - плакать, в наследие древних времен, улыбку Иисуса, феромоны у млекопитающих, варенье из цветной капусты, пыльцу фей и безвредность ЛСД, семь тысяч подписчиков инстаграма Маши Осиповой, которые не верят в себя, в латиноамериканскую физику, финал "Игры Престолов" и то, что Джокера зовут Джаред, в то, что мукуна выделяет серотонин, но счастливее от этого не становишься, в радужные лужи, в закат на Венере, в краску для табуреток, в яблочный запах соли тяжелых металлов, в обвитие водой сырья проспекта, в разливы рассветного гранита, в метростроевцев под козырек, в бельчатку синюшную под кроватью, в дельту аш поход за спитулой, в разгром под Яффо.

По этому списку легко понять, где я была и чем занималась.

День Шестьсот Двадцать Первый

Сегодня я сделала одну невозможную вещь. Четырнадцатый Сюрнонейм. Алиса.

Привычка к роскоши

– Где ты научилась так торговаться?

– Моя прабабушка – грузинская княжна.

– Белая кость, голубая кровь? А где она научилась?

– Только настоящий потомственный аристократ, воспитанный поколениями бездельников и лентяев, выспавшийся всласть на пуховых перинах, пахнущих солнцем и яблоками, выкормленный сладким виноградом и жирным мясом, вынеженный похвалами и поцелуями с младенчества, умеет бороться за то, что ему положено. До конца. Любыми методами.

– Любыми?

– Всякая мать знает, что за ребенка дойдет до врат ада и вывесит кишки той собачки сушиться на забор. Избалованная в десяти поколениях сделает это, танцуя и улыбаясь. Да еще и выторгует гораздо больше работной девки, потому что ей и в голову не придет, что ее ребенку положено меньше, чем было ей.

– Но ты здесь не ради ребенка.

– Времена изменились. Мы – космополиты. И немного гуманисты. Потому спасаю, кого могу.

– Звучит как лозунг.

– Он и есть. Не мой – бабушки.

– Бабушка у тебя тоже непростая?

– Еще б ей быть простой, с такой-то матерью.

– И как? Отвоевала она для дочери положенные блага?

– Что нужно было, то и отвоевала. Еще и мне досталось. А бабушка была настоящей коммунисткой.

– С матерью-княжной?

– Торговаться надо уметь.

– Уела. А твоя-то мать чем отличилась?

– А моя сделала невозможное, когда все учились торговаться и воевать.

– Что же?

– Ничего. И бабушка одобрила.

– Неудивительно, что ты сейчас сидишь здесь, с нами.

– Даже не знаю, гордиться или огорчаться.

– Знаешь ведь.

– Конечно, знаю. Зависит от того, с чем отсюда выйду.

– Выпей-ка еще чаю. Обычный «Красный халат», ничего особенного. До грузинского далеко.

– Проверяете? Никогда я не была в Грузии, даже и не знаю, вправду ли местный чай так плох или для своих всегда был отменный.

– Побываешь еще. Да ты пей, пей.

– Обещаете? Значит, живой выйду?

– Смотри-ка, не упускает случая вцепиться. Обещаем.

– А Стася?

– Не торопись. Чай еще горячий, печенье еще мягкое. Поговорим давай.

– Ой! Кто это?

– Шшшш.

– Не за себя прошу!!! Не за кровь родную!!! За чужого бескорыстно молю!!!

– Не забывают про бескорыстно добавить, а.

– Тихо ты.

– Невинная душа, всего-то восемь годочков! Когда ж успел нагрешить! Челом бью, на колени падаю!

– Да она с них и не вставала.

– Дай послушать.

– За невинную душу молю!!!

– Повторяется.

– Быстро она.

– Молю, молю о милосердии!

– Все, новенького не будет?

– Молю! Заклинаю всеми…

– Нет, это выключи.

– Можешь вслух, она нас не слышит, похоже.

– Молю!!!

– О, пропала.

– Ненадолго хватило.

– Неродная же душа.

– За родную было бы дольше, но скучнее.

– Куда уж скучнее.

– Хватит!

– А?

– Я говорю – хватит!

– Вот теперь вижу, что княжна. Смотри, как глаза горят, можно Терек поджечь.

– Вы, конечно, нелюди, но так нельзя.

– Все можно.

– Нет. Она была искренней.

– Тебе-то откуда знать?

– Сюда добралась. Без крови сердца и сильного духа не дошла бы.

– Сильный дух в тебе есть. А кровь сердца откуда? Тебе Стася вообще чужая.

– …

– Что молчишь? Не бойся.

– Не боюсь.

– А что тогда? Не знаешь, что ли?

– Может, и не знаю.

– Да ладно, не смущайся. На вот еще чаю, тот остыл уже. Давай, расскажи про бабушку.

– И тогда отдадите?

– Нет, чтобы отдали, ты после бабушки еще про маму расскажи.

– Даже не так. Давай сразу про маму. Что там с бабушкой может быть интересного, не представляю.

– А мне интересно.

– А про маму нет?

– Про маму тоже, но и про бабушку.

– На обеих ее не хватит.

– Ее-то хватит, но…

– Отойди!

– Опа!

– Почему вас больше сегодня? Кто она?

– А ты кто?

– Это важно? Я за Максима из Первого пришла. Значит так. Мои пять лет, плюс двоих рожу, плюс готова что-то отдать – печень, почки, что выберете.

– От кого ты родишь? Максим-то…

– Мы сперму заморозили перед первой химией. Может, даже трое будут.

– Будут трое – будет Максим. Нет – нет.

– Все разом?

– Ты слышала.

– Поняла.

– Кто это?

– Видишь, как торговаться надо?

– Это не торг, это торговля.

– Тебя не проведешь.

– Ей такую беду взамен, да еще с условием, а меня вы за болтовню выпускаете?

– У каждого свой метод.

– А с тем мальчиком что? Восьмилетним?

– А что с ним?

– Все будет хорошо?

– Да полежит немного и побежит снова, ничего серьезного там. Паникерша.

– А с Максимом из Первого?

– С Максимом хуже. Не потянет она троих без почки. Прибежит за третьего торговаться.

– Перекредитование!

– Вот-вот. Отдаст еще что-то, чтобы третий выжил, а третий нужен, чтобы Максим выжил, такие дела.

– Выживут?

– Все, кроме нее.

– Ох…

– Да ты сама-то сюда шла в чистом и новом.

– Можно еще чаю?

– Нет. Пора завязывать.

– Что со Стасей? И с Максимом? Я же не рассказала про маму?

– Потом расскажешь. В следующий раз. Мы ведь еще увидимся, я правильно понимаю?

– Скорее всего…

– Ты вот только за Максима этого не ходи.

– Не могу…

– Что? Плохо слышно.

– Не могу я…

– Что ж с тобой делать… Короче, давай, езжай в свою Грузию, расскажешь потом про чай.

– И про маму.

– И про маму. А за это тебе и Стасю, и пусть та за Максима всего двоих рожает. Скостим.

– Спасибо вам.

– Да никаких проблем. С тобой-то приятно поговорить, чай попить. Не спешить, не кричать.

– Так ведь все могут?

– Ну не все, не все. Только те, кто поколениями привык за хорошую жизнь сражаться. Даже чужую.

– Я пойду?

– Иди. Печенья вон возьми с собой. И собакина на выходе покорми, напугала ты его.

– Ему же вредно сладкое наверное.

– Ему вредно кишками на заборе висеть, а три печеньки переварит как-нибудь. Все, давай, до встречи. Но не забудь – сначала Грузия!

Запах какао

В городе пахло какао. Совершенно нереальный запах для Москвы. Даже если проигнорировать запахи бомжей, автомобилей и дорогих духов, в крайнем случае должно пахнуть кофе. Потому что город, который никогда не спит и все такое. Не амфетаминами же. Пусть кофе. Но нет. Пахло какао. На вокзале. Причем запах не проходил, он распространялся, растекался, игнорируя тот факт, что вокруг не было ни одного кафе. Говорят, при шизофрении чудятся запахи. Допрыгалась, подумала я и спросила своего спутника: - Тебе не кажется, что пахнет какао? Он посмотрел на меня с сомнением, но почему-то решил не спорить. Принюхался, вежливо ответил: - Да, кажется, что-то такое есть. Ни черта он не чувствовал, понятно же. Пришлось садиться в электричку. Загадка оставалась. За городом пахло осенними листьями, кострами, болотом, жареным мясом, речной водой, кошачьей шерстью, свежим хлебом, помидорами, снегом и яблоками. Какао не пахло.

Поэтому, когда через три дня я вернулась в Москву на элекричке, которая шла три часа, доползла через переходы до остановки троллейбуса и обреченно села на скамейку его ждать, было очень, очень странно вновь почувствовать этот запах. Какао. Горячее.

Я повертела головой – ну да, вон какая-то булочная, наверняка оттуда. Постарайся только не думать, что в прошлый раз ты почувствовала этот запах километрах в трех отсюда. Ну ничего страшного, мода такая пошла в московских кафе – варить какао. С зефирками.

Запах не проходил. Кстати, булочная была закрыта. И троллейбус все не шел. Мне было скучно.

Поэтому я пошла на запах. На самом деле это было просто. Когда в плюс один стоишь ночью на остановке троллейбуса у вокзала и ни черта не приходит, запах какао ведет за собой вернее дороги из желтого кирпича.

Только вел он почему-то вдаль от ярких фасадов, где хоть с какой-то вероятностью можно было наткнуться на кафешку с какао. Ну ничего. Когда человеку с фантазией скучно – умри все живое, и даже рюкзак весом в десять килограмм не мешает.

Запах вывел к переулку. В переулке все здания были темными и даже фонари горели через раз. Зато там возились дорожные рабочие в очередной раз перекладывая бордюры – мы в Москве! – бордюры. И меняя их на точно такие же. Это вообще сейчас делали по всему городу. Зачем-то. И зачем-то для этой цели выкопали яму и что-то поливали из шланга.

Я подошла поближе. Запах усилился. К нему добавились запахи булочек и орехов. Нет, у меня точно шизофрения. Они там в яме какао пьют, что ли? Ну это бы все логично объясняло…

Я уже было надумала развернуться и уйти – зачем мешать людям вкусно есть. Но тут вспомнила про запах на вокзале. Нет! Это не совпадение!

Я направилась к яме. Фонари были от нее далеко, зато внутри стояли яркие лампы. Одна беда – у них был какой-то очень странный оттенок света. Иначе почему мне кажется, что струя из толстенного шланга какая-то… не такая. Не того цвета, как бывает вода. Может канализация? Но тогда пахло бы совсем иначе! А здесь запах горячего какао просто зашкаливал!

Дальше притворяться, что я не верю своим глазам было невозможно – из шланга лилось настоящее какао! - Эээээ, - сказала я, стоя на краю ямы. – Ээээ. Усталые рабочие посмотрели на меня. - Это правда какао? - Нет, девушка, это канализация. Идите себе, - ласково ответил один из них. - Да нет же! Я ведь вижу, что какао! – настаивала я. – И запах чувствую. - А раз видите, так что же спрашиваете! – рассердился рабочий. – Шли бы себе домой, выдумали тоже. - Не пойду, - заупрямилась я. – Мне же интересно. Зачем и куда вы льете это какао? Что вообще происходит. - Дэвушк, ты иды дальшэ, - напутствовал один из рабочих, сильно нерусский. – Нэ нада тебе видеть как наш с ума сходит. - Кто наш? – тут же заинтересовалась я. – Дайте посмотреть! Я полезла в яму. Как ни странно, никто не пытался меня выпихнуть или не пустить. Наоборот – расступились. В яме виднелся проход в тоннель. Я взглядом спросила разрешения, все пожали плечами, но пошли за мной. Тоннель постепенно расширялся и в конце был виден свет, хотя и немного тускловатый. Запах какао становился еще гуще, запахи выпечки дразнили обоняние. Когда я вышла, я обалдела. Огромная пещера, ненормальных просто размеров, была вся заполнена горячим какао, огромное море какао плескалось у ног. А на нем… На нем плыли лодки – вот одна сплетена из полосок слоеного теста, просмолена кленовым сиропом и украшена пеканом. Вот другая – из сдобного, глубокая лодка с изюминками по бокам. Вот еще и еще – с шоколадными каплями, с абрикосовым джемом, выдавленным задницами сидящих в лодочке прямо в море какао.

Ба! Да это все знакомые лица! В пироге с сырными шариками сидит глава МЧС! А в кленовом пекане – премьер! А вон огромный плот из теста фило – на нем стоит трон, на котором сам президент. И хихикает еще. И зачерпывает ковшиком на длинной ручке какао и пьет, а потом отламывает куски своего плота и заедает. И так мне тоже захотелось! - Что же это такое? – спрашиваю. – Это вы море какао наполняете? А на какие деньги? И зачем? - Да вот, - отвечают работяги. – Президент наш издал тайный указ, чтобы под каждым городом в России было огромное море какао, и лодочки из булочек плавали. Вот, Москва последней осталась, очень сложно тут тайну сохранять. А деньги… Вы про нефть слышали? - А что это за проект? И тут причаливает лодочка с президентом. Он выходит на берег и жмет руки рабочим, благодарит. И ко мне обращается: - Я вижу, вы удивлены. Ничего страшного. Я не сошел с ума, как могло бы показаться. Я помотала головой – я тоже не сошла, президента в глаза обвинять. - А дело все в том, - продолжает президент, - Что запала мне в душу одна легенда. Сказание о белгородском киселе. Слышали, наверное? Я что-то читала в институте, но уже не помнила. - А суть вот в чем. Пришли однажды недруги России под стены Белгорода, прослышав, что ослабел русский народ, а правитель наш любимый Владимир, - он сделал значительную паузу. – Отправился в другие края за подмогой. Вот и стали город осаждать. И кончилась в городе еда. И хотели уже они сдаться, но тут мудрый старец велел сделать, как он говорит. А именно – спустить в колодец ведро киселя и в другой ведро меда. И позвать недругов якобы для переговоров. И на глазах у них доставать этот кисель и мед и есть. Так и сделали, как старец сказал. И недруги отступили, потому что уверились, что русских сама земля кормит. Он оглядел всех гордо. Я и сама уже вспомнила легенду. - И? – говорю. - А что? Мы вот сейчас нового американского президента привезем знакомиться, да и покажем, как у нас под каждым городом море какао, да лодки из булочек! Так Америка увидит, что со времен Великого Владимира все только лучше стало! И русских сама земля кормит. Да ты угощайся, не стесняйся.

И я налила себе какао, взяла кусок булочки от булочки с пеканом. - Да ты не стесняйся, - говорит президент. – Бери от моего плота. - Да я не стесняюсь, - говорю. – Я просто булочки с орехами и шоколадом больше люблю. - Ну тогда ладно, - говорит.

Приключения сэра Гавэйна

Жили-были король Артур с женой Гвиневерой, его племянник сэр Гавейн, первый рыцарь Ланцелот, наставлявший рога королю и еще немного массовки, которой уже не платили и имена в титры не ставили. У них был замок Камелот, в нем круглый стол, на котором все играли в покер и еще арена для турниров. На арене рыцари все время сражались и получали за это в награду деньги, вино и прекрасных дам. Только король Артур женой не делился, ему и Ланцелота хватало.

Однажды в Камелот приехал Зеленый Рыцарь. Огромный такой. Великан. Король Артур и прочие как раз за ужином сидели. А тот ни пожрать не попросил, ничего. Подайте мне, говорит, рыцаря, с которым я сражусь. А сэр Гавейн злой был, когда голодный – ужас. Он с ногой курицы в зубах прямо встал и отрубил великану голову. Ну, не знаю, на стол, может, встал. Факт. А великан поднялся, голову поднял свою и такой говорит... Ну, головой, может, говорит, черт его знает. Говорит – чтобы через год явился ты в часовню. Зеленую. Сражаться будем. И уехал. Едет сэр Гавейн и встречает он прекрасную даму. Дама пригласила его в свой шатер. Он согласился. И тут дама начала раздеваться и всячески его соблазнять. Сэр Гавейн был богобоязненным рыцарем и отказался. Собрался и дальше поехал. Приезжает к часовне, а там Зеленый Рыцарь. И как начали они биться! А тут надо заметить, что сэра Гавейна «благословило солнце». Я бы за такое благословение ему бы башку снес. Ну, средние века, тогда можно было и солнце на дуэль вызвать. В общем, сила сэра Гавейна возрастала втрое в полдень. А вот в полночь он был слабее новорожденного котенка. Такое вот солнце в крови. И когда Зеленый Рыцарь с ним стал биться, сила его была велика. Но он продержался до полуночи, отнял у сэра Гавейна меч и собрался им зарубить. Потом, правда, передумал, отдал обратно и отпустил. Потом еще была история про колдунью, которая пленила короля Артура и заставила сэра Гавейна разгадывать загадки. А последняя была – чего больше всего хочет женщина? И сэр Гавейн ответил, что распоряжаться своей жизнью. Тогда она заставила его поцеловать себя и превратилась в прекрасную девушку. Но он на ней так и не женился. Я могу еще рассказать про то, как сэр Гавейн приехал к одной прекрасной даме, а та издевалась над рыцарем, заставляя его сражаться со всеми встречными. И принимала его только раненого. Поэтому он поддавался и бедняжка был уже весь в шрамах. Сэр Гавейн пообещал помочь этому рыцарю, а сам три дня резвился в постели с этой дамой. Так говорят. На самом деле врут, конечно. Он учил ее печь меренги. Дама была на редкость тупая, а сэо Гавейн к ночи даже лопаточку для пирога поднять не мог. Вообще у сэра Гавейна с этим его благословением вечно проблемы были. Король Артур, его друг и родственник, конечно, любил назначать турниры и дуэли рано утром, чтобы сэр Гавейн всех победил в полдень, но пока рыцари водружались на коней и разбирали где чей щит, а потом еще долго кружили друг вокруг друга, наступал вечер. А то и ночь. Сэр Гавейн, конечно, выезжал на середину поля, но даже щит не брал. Все равно не поднял бы. Зато потом подкарауливал рыцарей и отрубал им голову. В полдень.

Однажды сэр Гавейн поссорился с Ланцелотом и вызвал его на поединок. Сэр Ланцелот никогда не вставал с постели раньше полудня. Вот проблема – с одной стороны, ты самый крутой рыцарь в королевстве и можешь всем надрать задницу, а с другой – если не выспаться, да еще и с Гавейном в полдень драться, можно же и слить. А если не в полдень, скажут, что сэр Ланцелот испугался. В общем, проснулся кое-как, вышел на арену и до вечера сэра Гавейна оскорблял по всякому. А вечером победил его. Потом они, правда, помирились. Сэр Ланцелот, конечно, предпочел бы более нежное примирение, но все знали, что сэр Гавейн богобоязненный и ни с дамами, ни с рыцарями ни-ни.

Короче, пока мы разобрались, что там в этом Камелоте происходит, сэр Гавейн в полдень кучу народу порубил, чуть самого Артура не укокошил. Но и сам однажды погиб, как говорят легенды. Легенды легендами, а все-таки роботов с солнечными батареями на межгалактическую историческую арену мы больше не посылали. И я бы сам отрубил башку тому идиоту, который его послал. Нормальный такой рыцарь – чуть стемнело и сразу меч роняет.

Короче, Гавейна мы забрали, зато запустили Мордреда. Нам сказали, что без ограничений нельзя, так мы не стали выеживаться и поставили ему модуль «Гавейн» с рандомайзером. Тоже, короче, меч роняет, но в случайное время. Никто никогда еще не выяснил, в какое.

А Ланцелот оказался читерским андроидом, мы потом по своим каналам пробили – он на атомном реакторе и с технологиями из будущего. Я как увидел, что они там в него напихали – у меня глаза выпали.

Гавейна мы потом пересобрали и скинули на Авалон. Хорошая арена – все время солнце светит. Он там стал первым рыцарем, но в легенды это уже не вошло.

Ах да, забыл сказать. Зеленый Рыцарь – это тоже наш был. Мы хотели Гавейна прямо на ходу переделать, перезарядить. Кто ж знал, что он такой агрессивный получится. А потом Зеленый Рыцарь сломался и так мы ничего и не сделали. А с дамами Гавейн не спал, потому что мы в роботов секс-блок не вставляем. Нечего им размножаться.

Отчего умирает любовь

Локи попинал безжизненную тушку. Ноль реакции.

- Сдохла, что ли?

Велес присел на одно колено и попытался нащупать пульс. Под длинной пушистой шерстью это получалось с трудом, но он разгреб свободное местечко где-то на шее и некоторое время сидел неподвижно, надеясь почувствовать хоть один удар сердца.

- Зеркальце приложи, - посоветовал Локи.

- Щаз, - огрызнулся тот. – Достану из косметички и приложу. Ах, нет, извини, пудреницу дома забыл. Это ты у нас в баб любишь превращаться, вот и покопайся в сумочке.

- Прости, друг, лошади сумочки не носят.

Локи плюхнулся на задницу и носком сапога поворошил тусклую белую шерстку.

- Имей уважение, животное.

- Кто еще тут животное... Что делать-то будем?

- Что… Скажем – умерла твоя любовь. И медленно, сохраняя достоинство, удалимся.

Локи нервно рассмеялся:

- Сохраняя достоинство – это ты хорошо придумал. Но я все-таки предлагаю бежать сейчас, пока Афродита не вернулась. Спрячемся пока где-нибудь. В Китае, например, или в Японии, притворимся ками…

Локи с сомнением посмотрел на Велеса – двух метров ростом, с густыми черными кудрями, рассыпавшимися по плечам, с кудрявой бородой и пронзительными синими глазами и поправился:

- Ну, я притворюсь ками, а ты будешь горным духом. Ну или бороду тебе сбреем и…

- Бороду не дам!

- Подождешь, пока ее тебе Дита вырвет?

Велес приподнял мордочку любви, вздохнул, увидев, что ее прозрачные серые глаза уже подернулись мутной пленкой.

- Мы же все делали, как она сказала. Кормили, вольер убирали, играли с ней.

- Гладили… - вздохнул Локи. – Она такая забирается ко мне на подушку ночью, выпихивает своими лапами, а я ее все равно глажу…

- Она к тебе по ночам приходила? – ревниво зыркнул Велес. – А почему не ко мне?

- Потому что я обаятельный. А ты бы ее во сне спихнул с кровати, она бы обиделась.

- Может, жива осталась бы! Ты же с любовью вообще обращаться не умеешь – то трахаешься с разными чудовищами, то мужиков бабами обзываешь. А как ты с женой себя ведешь? Разве это любовь? – Велес нежно провел ладонью по пушистому боку. – Вот была бы у меня жена, я бы ее гулять водил, в шелка закутывал, цветами убирал, стихи… гм… сочинял.

- Змеюк бы своих показывал, ага. Чем меньше женщину мы любим, тем больше времени на секс! – припечатал Локи и встал. – Давай, надо что-то решать.

Велес поднял пушистое тельце любви на руки. Мертвой она как будто стала легче. Наверное потому, что не сопротивлялась, как при попытках вывести ее погулять или отогнать от того края вольера, где он пытался сменить подстилку.

- Может используем старый проверенный с хомячками фокус? – вдруг загорелся идеей Локи. – Поедем на Птичку, купим кошака попушистее, Афродита и не заметит.

- Как был дебилом, так и остался. Это ж не просто животинка, это ж Любовь… Странно, что до сих пор никто не явился, чтобы узнать, что случилось. Не мог же мир не заметить ее пропажу?

В этот момент в дверь раздался стук. Локи с Велесом, несмотря на крепкие нервы, вздрогнули.

- Хорошая новость – это не Афродита, - нервно сказал бог лжи. – Она бы стучаться не стала.

- Она бы снесла дверь с петель.

- Плохая новость… Впрочем, сейчас узнаем и плохую. Да убери ты эту дохлятину куда-нибудь, не пались! – зло прошипел Локи, направляясь к двери.

За дверью обнаружилась Моргана. Одним глазом она смотрела в зеркальце, и Локи едва успел подавить порыв выхватить его и потащить проверять дыхание любви, другим – косилась за спину бога, туда, где Велес пытался заслонить труп своей широкой спиной.

- Привет, мальчики! А что – Афродиты нет?

- Уехала в отпуск.

- Точно-точно нет? – Моргана хитро взглянула на Локи. – А если в спальне проверить?

- Чего надо?! – гаркнул Велес, локтем прикрывая пушистый хвост, свисающий со стола.

- Фу, как грубо. Ну не любите вы красивых девушек, собрались тут вдвоем… - Моргана подмигнула опешившему Локи. – Ну так хотя бы не хамите. Я за шерстью зашла. Афродита обещала вычесать любовь и отдать мне волоски для зелий. А тут как раз, знаете, новенький Тристан смотрит на кого угодно, только не на Изольду. Представляете? С утра как возьмет меч, так и до самого вечера его не видать. А потом к Артурчику толпами приходят какие-то бродяги. Мы, мол, рыцари, побежденные великим Тристаном, велел вам кланяться и в плен сдаваться. Уже третий раз казармы расширяем, а они все прут и прут. Я любовный напиток сварю, пусть весь свой пыл на Изольду направит, что ли. А то она все гобелены сердечками вышила, тапочки купила мужские, своими аффирмациями «я – возлюбленная прекрасного рыцаря» уже весь двор достала, а сегодня тоже меч попросила. Буду, говорит, таинственным рыцарем. Если еще и она нам толпы пленных сэров начнет приводить, спать их придется уже на Круглом Столе укладывать.

- Сегодня, говоришь? – Велес и Локи переглянулись. Локи сделал большие глаза. Велес его понял и быстро начал дергать шерсть из дохлой любви, стараясь, чтобы Моргана не заметила.

- Да, сегодня вообще странный денек. Идет сэр Гавейн мимо спальни Ланцелота, смотрит – дверь открыта. Ну он и решил, что самое время застукать их с королевой. Врывается – а тот в шахматы играет! Пока Гавейн думал, за шторами или под кроватью Гвиневеру искать, Ланцелот его в комнату втащил и три раза детский мат поставил.

Локи потряс головой, пытаясь вытряхнуть всю эту лишнюю информацию, а Велес тем временем подошел, загородил собой комнату, хотя Моргана все пыталась заглянуть ему на спину, и протянул клок белой шерсти.

- На вот. Иди вари свои любовные борщи.

- Все-таки вы грубияны, - надула колдунья губки. – Вот увидите – подолью вам зелья!

- Иди, иди, - Локи закрыл дверь перед ее лицом и с ужасом посмотрел на Велеса. – Что мы наделали?! Если уж в их промискуитетном Камелоте никто больше не отбивает прекрасных дам и королев друг у друга, что же творится в мире?

Велес ходил из угла в угол, дергая себя за бороду. Пять шагов направо – клок бороды летит на пол. Пять шагов налево – еще клок. Время от времени он запускал пальцы в свою шевелюру и яростно чесал голову – пол покрывали еще несколько клочков волос. Локи с интересом наблюдал за ним, сидя по-турецки и поглаживая тушку любви.

- Ты же бог обмана! – взорвался Велес наконец. – Ты же выкручивался и не из таких передряг! Сначала сам спер ожерелье, потом сам и вернул! Наобещал всем сорок бочек арестантов и выкрутился! Придумай что-нибудь!

- А кто тебе сказал, что я не придумал? – прищурился Локи. – Мне просто интересно, каким шампунем ты пользуешься, если после каждого косяка выдергиваешь из себя все волосы, а они все еще густые. Посмотри – тут уже на парик хватит. Еще часик – и будет накладная борода. Перевоплощусь в тебя, пойду девок на Руси соблазнять.

Велес зарычал и метнулся к скандинавскому богу. Поднял его за шкирку одной рукой и отшвырнул к стене. Сделал пару широких шагов и огромной ручищей обхватил горло Локи, другой размахиваясь, чтобы вломить ему прямым дружеским.

- Если ты меня убьешь, разбираться с Афродитой будешь сам!

Это подействовало. Велес разжал пальцы и Локи свалился на пол, потирая горло.

- Говори! – нависая над ним, рявкнул громом Велес. – Говори, Отец Лжи, или, клянусь…

- Ща. Ща. Все скажу. Мне это тоже выгодно. Если любви теперь нет, как я заставлю Сигюн приносить мне передачки за пределы миров, когда асы меня наконец поймают? Угрозы и шантаж я уже пробовал.

Велес снова замахнулся. Локи выставил руки ладонями вперед:

- Тихо! Есть идейка! Короче, идем сейчас к Вулкану, там и объясню.

Меньше всего в этот солнечный денек Вулкан хотел видеть гостей. У него почти получилась оболочка для плазмы. Внутри вибраниумного контейнера металась плазменная саламандра, скалила зубы, вонзала когти в стены, но когти ломались, распадались, снова вступали в реакцию, поддерживая цикл высвобождения энергии. Саламандра была упорна и терпелива, но Вулкан был терпеливее. Он уже перевел на обеспечение вырабатываемой энергией половину своих печей, заложил еще два реактора из вибраниума и сейчас размышлял о том, как скрыть от Прометея свое изобретение. Тот ведь первым делом сунет нос в лабораторию.

Услышав стук, он испугался, что титан уже прослышал об открытии и сейчас снова придется тратить запасы хорошего вина, чтобы отвлечь друга от скрежета когтей саламандры. В какой-то момент он даже испытал облегчение, увидев на пороге Локи и Велеса. И испытывал его непозволительно долго для такого умного бога, хотя должен был насторожиться, едва увидев их умоляющие глаза.

- ЧТО-О-О?!

От его рыка вздрогнули горы. Землетрясение в Южной Америке разрушило плантации коки, спровоцировав острый дефицит на ближайшие пять лет. Цунами снесло несколько маленьких островков в Океании, лишив мир величайших открытий – там жили последние на Земле оборотни. В глубине Марианской впадины беспокойно заворочался Ктулху, но, к счастью, не проснулся. Хранитель кальдеры вулкана Санторин прислушался, надеясь, что наконец-то сможет как следует развернуться, но второго призыва не прозвучало, и он отложил выход еще на пару тысяч лет.

Локи и Велес даже не моргнули. Возвращение Афродиты близилось, а на Китай надежды уже не было – без любви люди почему-то гораздо хуже размножались, и скрываться там быстро станет неудобно.

- Ты величайший механик во Вселенной. И даже за ее пределами, - Локи решил, что немного лести не помешает. Хотя, если подумать, не так уж он и льстил, по крайней мере, навскидку он не мог назвать никого, кто сравнился бы с главным кузнецом мира. – Если кому это и под силу, то лишь тебе!

- Таксидермист я тоже величайший? Как вам вообще в голову такое пришло?

- Не знаю, мне как-то не вспоминаются другие боги, которые покровительствовали бы чучельникам, - честно признался Локи. – И в любом случае ты лучше разбираешься, что там убрать у нее внутри, что оставить…

Вулкан продолжал ворчать, но руки уже ощупывали тушку любви, сгибали лапы, вертели голову.

- Я даже спрашивать не буду, как вы ее умудрились уморить. Но ничего умнее не придумали?

- А что еще? Некроманта позвать, чтобы зомби поднял? Я думал об этом, - кивнул Локи на удивленный взгляд Велеса. – Но как-то это… дурно пахнет.

- Не смешно, - буркнул Вулкан. – К Аиду бы зашли.

- Не думаю, что у любви есть дух. Или душа. Или вообще что-то, что можно вернуть обратно. Афродите виднее, но сам понимаешь, - Велес подергал пушистый белый хвост и тут же получил по рукам от бога-кузнеца.

- Впутываете меня в свои разборки!

- Мы тебе ничего не говорили! Это наша любимая кошечка, вот и все, никаких подробностей, - взглядом Локи можно было остановить кровопролитную войну.

- Заходите через час.

- Мы здесь подождем, - Локи заинтересовался саламандрой, которая осторожно пыталась грызть контейнер из вибраниума. Кажется, у нее начинало получаться, и трикстер мог бы дать ей пару советов.

- Кыш, я сказал! – Вулкан тоже заметил его интерес.

Любовь сделала несколько шагов и накренилась. Внутри нее что-то негромко стукнуло. Локи метнулся к механическому чучелку и щедро полил сустав передней лапы маслом. Шерсть немного свалялась, да и в глазах не было искр, но издалека зверька можно было принять за живого. Только больного. И после инсульта. Но ничего лучшего придумать так и не удалось, поэтому к моменту возвращения Афродиты боги на всякий случай еще сделали уборку, помыли окна и даже приготовили ужин. Это-то ее и насторожило.

- Та-а-ак. Что натворили? – Афродита не успела поставить чемодан, а уже поняла, что дело нечисто.

Локи тихонько щелкнул пальцами, и любовь, по задумке, неторопливо прошла в проеме двери, независимо дернув хвостом.

- Мы тут чашку твою разбили любимую, - маскируй большой косяк малым. Но это не помогло.

- Кого ты пытаешься обмануть? – Афродита присела на корточки и протянула руки: - Иди ко мне, мой пушистик!

Пушистик проигнорировал ее призыв, дойдя до миски с едой, как и был запрограммирован. Афродита кинула на Локи испепеляющий взгляд, поднялась и подошла к механическому чучелу.

- Не прокатило… - прошептал Локи.

- Только такой идиот, как ты… - начал свистящим шепотом Велес.

Богиня любви тем временем ощупывала механического зверя, пытаясь понять, что с ним сделали.

- Ну разумеется, - убитым голосом сказала она. – Как я могла подумать, что вам можно что-то доверить. Лучше б Бахуса позвала, ей-богу. Дом потом три недели отчищать, зато все живы. Особенно любовь!

- А ничего нельзя сделать? – виновато спросил Велес. – Откуда ты ее взяла?

- Откуда берется любовь? – патетически воскликнула богиня.

Пока оба бога размышляли над этим философским вопросом, Афродита тихонько гладила робота. Тот пытался изображать урчание. Больше всего это походило на скрип вилки по стеклу.

- Вот такая она теперь и будет. Механическая, страшная, неживая. Представьте себе мир с такой любовью.

Локи тут же подумал о толпах андроидов-девочек, с большим энтузиазмом гоняющихся за ним. Он ведь расскажет, кто теперь создатель любви. Ему понравилось. Судя по лицу Велеса – ему не очень. Афродита же о чем-то напряженно думала, поглядывая на Отца Лжи.

- Ну-ка иди сюда.

Тот настороженно приблизился. Скрипнув шестеренками, механическая любовь попыталась об него потереться. Все удрученно вздохнули.

- Помню я, ты был хорош в превращениях…

Локи мгновенно понял, к чему она ведет, и с тоской подумал о Китае.

- Нет, нет! Ты что!

- Превращайся в нее.

- Нет!

- Я сказала – превращайся! А то отправишься за пределы мира раньше срока. А Сигюн я найду нового мужа!

- Но я не могу!

- Почему это? – подбоченилась Афродита. – Из тебя получится отличная пушистенькая любовь.

- Но я же воплощение лжи и обмана! – но Локи уже изменялся, уменьшаясь и становясь точной копией белой пушистой твари.

- А любовь и есть обман, дорогой, - нежно сказала Афродита, передавая механическую игрушку Велесу и проводя пальцами по сияющей шерсти новой любви-Локи. – Разве ты не знал?

Давай не проснемся

Вынырнула из сна, как из воды, как в детстве, на море, когда, поменяв истошно-розовый надувной круг на желтенького котика, попыталась поплыть, оперевшись на него, а он вдруг коварно ушел в зеленую глубину, утаскивая с собой и ее. Запутавшие ноги водоросли, солнечный свет, пронизывающий мутную воду «лягушатника», глухие крики, оставшиеся там, где можно было еще дышать – как и сейчас, когда голоса из соседней комнаты доносятся как сквозь вату, влажное от пота одеяло сковывает движения и декабрьский недолгий холодный свет солнца дотягивается до припухших век. Тогда еще вместе с радостно улыбающимся надувным котиком под воду ушло и ее доверие миру. И, в отличие от резиновой хрени, так и не всплыло. Только помигало сейчас из глубины, блеснуло россыпью золота с затонувшего испанского галеона – вот оно я, с тех пор тут лежу, никуда не делось. Никому твой клад не нужен. Даже тебе, дорогая. Голоса в соседней комнате, в первую секунду напугавшие, оказались звуками из какой-то телепрограммы. Они с Антоном редко включали телевизор только кино посмотреть, но свекровь без него не может. Говорит, ей одиноко, а так вроде болтает кто-то. Настя подумала, что теперь, наверное, она тоже будет включать телевизор, когда останется одна. Когда Раиса Петровна уедет в свой Краснодар-Красноярск-Краснобор, где она там живет, а? Нет, не стыдно. Даже после пяти лет брака не стыдно не запомнить, где живет семья мужа. А теперь тем более нет смысла запоминать, когда Антона больше нет. Пройдет пара месяцев, Раиса забудет, что ей наговорил любимый сыночек, потом еще пара, и соскучится, а через полгода Ирка залетит, и бывшая жена сына резко упадет в хит-параде любимых развлечений. Она осторожно ощупала себя мысленно, очень осторожно, почти не касаясь больных мест, но ожидаемой боли не встретила даже на имени Ирки. И на предполагаемой беременности. И даже – Настя отважно надавила – на грядущем одиночестве. Будем честны, это был не слишком счастливый брак, спокойный, да, то, что называется удачный, они оба были хорошими супругами, но по отдельности. И чернота, водоросли, тягучий ил, скрывающий монеты из клада ее доверия к миру – это все было не про Антона. А про выстроенную крепость, в которой было так уютно жить, а теперь она разрушена. Насте придется снова выходить на большую дорогу, встречаться там с разными людьми, расставаться, оставляя у них то кусочек сердца, то комок нервов, искать новое место для замка из красноватого кирпича, зазывать тех, кто готов строить его вместе… Настя села в кровати, откинула одеяло, не в силах оставаться в его спрутовых объятьях, и снова попыталась найти свою боль. Но там, где еще вчера вечером нестерпимо жгло, сегодня была залитая жирными сливками равнина. Сладкими. Она даже лизнула их и возмутилась – почему не взбитыми? Но для радости взбитых сливок дело еще не дошло. Она отмотала время назад – до пробуждения. Что же случилось? Легла обратно, прислонившись щекой к остывшей уже подушке, закрыла глаза, и приснившийся сон снова накатил волной, утянул в глубину. Но это была не та мутная грязная вода моря из детства, сквозь которую ей пришлось прорваться при пробуждении, а чистая, прозрачная зеленоватая вода, в которой золотые лучи солнца высвечивали что-то там, на дне, вдалеке от разбитого галеона.

Он засыпал и снова просыпался, надеясь, что морок повторяющегося кошмара уйдет, но боги не хотели давать поблажек. Лекари настаивали, приносили отвары все более крепкие, глаза от которых закрывались сами собой. «Этот яд лечится только сном, господин». Раны давно перевязали. Судя по зуду, прошло уже немало дней, и даже самые глубокие порезы затягивались. А вот яд все не хотел покидать его кровь. Джада и Алия приносили охапки цветов с луга, открывали окна, впуская весеннюю пыльцу, от которой принимались смешно чихать. Их хохот отражался от беленых стен спальни и смешивался своим звоном с тонким звоном в ушах. Жены видели его мученическую улыбку и прыгали на ложе, обнимали с двух сторон, шептали с двух сторон одновременно какие-то стишки, сплетни, напевали дурацкие песенки. Становилось легче. Ненадолго, пока тонкие пальцы не ныряли под легкие покрывала, и кровь не начинала бежать быстрее. Тогда капли яда, притаившиеся в жилах, оживали тоже, и жидкая боль не начинала пульсировать под кожей. Риман вскрикивал, и на этот звук слетались фиолетовые тени со своими отварами. Сначала засыпало желание, и светлые девочки, ловя равнодушие в его глазах, потухали и уходили. Им грустилось недолго – через несколько минут они уже вновь бежали на луг, где проводили весь день, играя в догонялки и собирая новые букеты своему легендарному супругу. Потом засыпал яд, вновь пристроившись в узких переулках вен. Бледность покидала щеки Римана, и фиолетовые птицы переглядывались, подбодряя друг друга невнятным медицинским клекотом, из которого он понимал только отдельные слова. - Если вы сможете проспать сутки, яд змея уснет навсегда, - успокаивающе говорили ему. Он прикрывал веки, чувствуя на них горячий язык солнца, молился богам, чтобы не вернуться в кошмары. Но едва с высокого потолка сходила тишина, свет и цвет пропадали, утягивая его в тот же бесконечный кошмар того густого оттенка фиолетового, что носили только высшие лекари, до визита которых, как он надеялся, дело не дойдет…

- Новенький в детском! Пошли смотреть! - Юльку разбуди! - Юль! Ну, Юль! Кто-то дергает ее за плечо, стаскивает одеяло. Перед глазами мелькают трещины на стене, но она не успевает их сосчитать. Молча вырывается из рук, которые тянут ее к двери, отбивается. Трещит ткань халата. - Да пусти ты ее, она опять… Две, три, четыре, пятая прилепилась к четвертой и у нее маленький хвостик – шестая. И точка. Надо посмотреть три секунды на точку и дотронуться до нее. Все. - Что там? Серые коридоры. Они всегда кажутся серыми, в какой бы цвет их не красили – зеленый, желтый, отвратительно розовый. Родители держат на руках белый сверток. Мать плачет. Отец смотрит внутрь свертка с растерянным видом. Юля подходит и заглядывает туда же. Действительно – квадратная шоколадка, с орешками. Кажется, лесными. - Это у вас «Риттер Спорт»? – вежливо, стараясь сделать вид, что все в порядке. Квадратный – это плохо. Еще хуже эти полукруглые выступы с облупившимся шоколадом, под которым проглядывают белые бока очищенных ядрышек. Мать поглаживает один из них и у нее на пальцах остаются следы шоколада, который она задумчиво облизывает, замирает, в ужасе глядя на пальцы и вдруг начинает рыдать. Юля осторожно отступает, разношенные тапки цепляются за порог, она чуть не падает, но почти на четвереньках выползает за пределы детского. - Ну что? – Олька дергает ее за рукав халата. - «Риттер Спорт». - Ууу, я помню, в зелененькой обертке, - Олька мечтательно смотрит в потолок. – Сто лет шоколадки не пробовала. Пошли в интенсивку? - Сегодня Марат дежурит, он шизанутый. Не даст откусить. - Марат еще не шизанутый. Помнишь, как Денис их хоронил? Девчонки смеются. Пора возвращаться в свою палату. У стены, отвернувшись от них, глядя в серый, лежит Аня. Уже третий день так лежит. Олька даже лизнула ее один раз, но та не поняла прикола и начала орать. Психованная. Все знают, что взрослые шоколадками не становятся. - Дня три понянькают, а потом съедят. Она уже лизнула. - Да ладно тебе, завидуешь просто. Юлька ложится обратно в кровать и считает трещины. Одна, две, три, квадратом как «Риттер спорт», четыре, по пятой провести пальцем и закрыть глаза, чтобы нащупать точку, дотронуться… - Что там у тебя? - Киндер. - Дура, что ли? Киндер еще вылечить можно. - Оп! Смотри, как я его вылечила. Вот поэтому меня выпустят, а вас нет. Точка шершавая, она разрастается и затаскивает палец в себя. Юлька пытается его вытащить, но внутри уже рука и голова…

Я открываю глаза и прыгаю, отталкиваясь от кончика рубиновой звезды. Навстречу мне летит копеечная монетка бассейна, она все ближе, становится больше, видно, что вода в нем черная. Позади свистит вслед ветер, сорвавшийся с Эйфелевой башни, мимо пролетают менеджеры, упавшие с Эмпайр Стейт Билдинг. Один из них машет мне, и я понимаю, что это не менеджер, а соседка из пятой квартиры, под нами, только она почему-то одета в глубоководный скафандр, а лицо у нее фиолетовое, да и не лицо это вовсе, а морда котика, почему-то резинового. - Вы уплатили по жировкам за апрель? – кричит она, откинув железное забрало шлема, сквозь которое просачивается кровь из ран на лбу. Я достаю из кармана бумажник, который кусает меня за палец, но все-таки выплевывает ярко-оранжевые бумажки. Они разлетаются впереди меня стаей маленьких мышат. Темный бассейн внизу вдруг подпрыгивает вверх, и я понимаю, что все это время там стояла ванна, наполненная листьями орхидей. Она хотела, чтобы я разбился, эта сука всегда хотела моей смерти, и теперь все так подстроила. Архангел Гавриил допивает вино из бокала, сворачивает его в трубочку и смотрит на меня, сидящего напротив. - Будем играть в молчанку? – спрашивает он голосом робота Вертера. Я ищу по карманам мелочь и вспоминаю, что бросил ее тогда, стоя на вершине Спасской башни, чтобы внизу она превратилась в бассейн, в который я сейчас нырну. На дне меня ждет сундук с золотом. Если его достать, все будет хорошо. Но два пирата уже подобрали его и уносят в чрево кита, бьющего хвостом по волнам. Цунами накрывает шахматный столик, ангел только успевает забрать моего ферзя – эндшпиль. Он закидывает мне в рот фигурку из слоновой кости и заставляет жевать. Я морщусь, чувствуя, как крошатся зубы. «Если не лететь в Доминикану зимой, то можно будет сделать три-четыре импланта на месте самых заметных, выходное пособие еще на три, значит ничего, а задние не видно, если широко не улыбаться». Но и фигурка, и зубы оказываются шоколадными. В шоколаде попадаются орешки, которые я все время принимаю за зубы, но они вкусные, я только вчера вытряс их из кедровой шишки. А мои новые острые акульи зубы крошат шоколад, как экскаватор крошит слой за слоем, добираясь до юры, до белой пастилы, в которую оказывается завернутой Ирка. Она плачет, обнимая маленькую куклу – нашу дочь. У куклы ярко-красные губы и нехорошая улыбка убийцы, она отравит меня своим ядом, от которого помогает только сон, но мне нельзя спать…

Камень за камнем, немного раствора – яйца для него нужны свежие, а вот крови девственниц не нужно, не для того строим. Камень на камень. Красноватые неровные кирпичи ложатся друг на друга так, словно родились, чтобы быть вместе в этой стене. Любой выступ находит свою выемку, можно было бы строить даже без раствора, но замешивать его – отдельное удовольствие. Только своими руками – Настя уверена, что так будет крепче, и Риман согласился с ней. Дом, построенный своими руками, с любовью – крепче всего. Стены растут быстро, словно во сне. Не прошло и недели, а у них уже готов первый этаж замка. Риман считает, что нужен непременно замок, и Настя согласилась с ним. Время от времени к ним подбегают дочери, приносят венки, в которых работается веселее. Риман хмурится, глядя на букеты в руках девочек, и вслед за ним хмурится небо, готовясь пролиться дождем. Тогда они прячутся под огромным деревом, которое будет расти в центре замкового двора, и наконец-то находят время перекусить. Младшая дочь с подозрением рассматривает горсть орехов в ладони, но старшая тут же цапает их из ее руки, и они уносятся друг за другом, не обращая внимания на дождь. Их крики разносятся далеко с холма, на котором идет строительство. - А потом мы выкопаем пруд, - говорит Риман, но Настя мотает головой, и он снова соглашается – без пруда, так без пруда. Ров тоже ни к чему. Их замок никто не будет завоевывать, потому что они так хотят. И когда они улыбаются, солнце вылезает из-за пухлой серо-синей тучи, отряхивается, разбрызгивая остатки капель, в которых рождаются радуги, и снова начинает светить. Настя проводит по руке своего мужчины и поднимает на него глаза. Он нежно целует ее, едва прикасаясь губами. - Давай не будем просыпаться? – шепчет она. - И не собирался. А ты хочешь две гостиные или три? И пока Настя думает, смешно морща нос, когда брызги с радуг мельчайшей пылью ложатся ей на лицо, где-то там, в маленькой двухкомнатной квартире подмосковного города, где-то там, в богатой спальне, заставленной букетами цветов, где-то там, в серой палате с гулом люминесцентных ламп, там, во сне, в кошмарах, в реальности рассыпаются таблетки из баночки, разливается на простыни отвар, путаются ампулы, бассейн превращается в черную дыру, закрывая дверь к несчастью тем, кто уже нашел путь. Навсегда.

Принцесса была прекрасная...

Дорога была ужасная. Королевские охотники не пользовались этим путем к лесу, поэтому процессию ждали ухабы, кочки, огромные ямы. Несущие паланкин вельможи делали это впервые в своей жизни, что тоже не добавляло комфорта. Носилки безбожно трясло и принцесса Анна судорожно сжимала деревянную раму и говорила про себя такие слова, которые ей знать совершенно не полагалось.

Хотя это было не худшим из того, что ей не полагалось, а она все равно знала. И делала. Рано созревшая дочь короля, взявшего в жены южанку, уже лет с двенадцати начала ощущать почти невыносимое томление в разных нежных местах, когда армия служанок омывала ее детское еще тело в золоченой ванне. Ловкие аккуратные руки оглаживали растущую грудь, растирали маслом едва наметившиеся бедра, скользили между ними, тщательно умащивая каждый сантиметр драгоценной кожи единственной дочери короля, пока Анна мечтала, что сейчас они все уйдут, оставив ее в спальне одну, и она сможет наконец добраться до всех этих мест своими руками и сделать так… и еще так… и… ах…

Парой лет позже некоторые из служанок стали оставаться с ней на ночь, и их умелые игривые пальцы доставляли ей гораздо больше удовольствия, чем она когда-либо доставляла себе. Понимающий взгляд матери подсказывал, что у нее в юности были те же проблемы и решались они примерно тем же способом. С той лишь разницей, что на юге на игры принцесс смотрели сквозь пальцы и просто старались пораньше выдать замуж, прежде чем горячая кровь доведет до того, что свадебное платье придется надставлять с каждым месяцем, а в женихи выбирать первого попавшегося. В северном же королевстве принцесс выдавали замуж поздно, темперамент не мешал.

Несколько разговоров с матерью – и Анна согласилась подождать, хотя налившаяся соками плоть требовала гораздо большего, чем невинные игры со служанками и подружками. Но тут отец, без памяти любивший свою маленькую девочку, задумал устроить претендентам на руку принцессы испытания. Драконов на всех не хватало еще во времена его молодости, так что принцам соседних королевств приходилось искать повод для подвига слишком долго, по мнению Анны.

В общем, к моменту, когда в Изумрудном Лесу появился единорог, существо по нынешним временам редкое, долгожданное, повод для зависти правителей всех стран, ночи в спальне принцессы стали жарче ночей в городских борделях. Увы, о состоянии ее физической невинности заботились слишком рьяно. Каждый месяц королевский лекарь проверял, осталась ли принцесса достойной девой, и той приходилось, скрипя зубами, избегать самых интересных наслаждений, лишь наблюдая, как на ее глазах им предаются любимые подруги с бардами и рыцарями, которых тайком проводили в покои. Лекарь иногда тоже присоединялся, консультируя собравшихся, как именно нужно ублажать Анну, чтобы ее страстный нрав был удовлетворен, а проверка на следующий месяц – пройдена.

Легенды и магические книги утверждали, что изловить единорога может лишь благородная девственница. У короля не возникло ни малейшего сомнения насчет того, кто будет этой девственницей. Конечно, любимая дочь, ждущая своего нареченного, в это время все еще рыскающего где-то в дальних странах в поисках достойного подвига. Принцесса, искушенная во всех видах любви, даже потратила несколько дней, вместе с архивариусом роясь в старинных талмудах, где были описаны повадки единорогов. К сожалению, процессу поимки их авторы уделяли слишком мало внимания. Им это казалось самым простым этапом: девственная красавица подходит к зверю, тот своим сверхъестественным чутьем определяет ее пригодность, после чего следует за девой в замок, где его запирают в клетку, а дальше и начинается самое сложное. Уход за шерстью и диета занимали большую часть руководств, а расшифровка понятия «девственница» не входила в интересы исследователей. Они лишь упоминали, что если дева окажется испорченной, единорог проткнет ее своим рогом, и привет, ищите следующую.

Вскрикнув, когда носилки почти вертикально наклонились и кувшины, чаши, шкатулки с украшениями, книги, изукрашенные кинжалы и прочий хлам, по мнению придворных, совершенно необходимый принцессе в дороге, посыпались на нее, Анна подумала, что еще немного – и девственность покинет ее прямо по дороге к зверюге, отобранная каким-нибудь особенно шустрым посохом с изумрудом в набалдашнике практически против ее воли. У нее даже возникло искушение ему немного помочь, но тут паланкин замер, опустился на землю, и занавеси раздвинули.

- Ваше высочество, увы, дальше нам идти нельзя. Остаток пути вы должны проделать в одиночестве, - перед принцессой склонился первый министр, запыхавшийся и красный от натуги. В его возрасте таскать половозрелых девиц на своих плечах было уже поздновато, но от такой чести отказываться можно, только если собираешься прямо завтра удалиться на покой.

- Вот сейчас по этой тропочке прямо до поляночки, а там вас будет ждать… - «единорожичек» ехидно закончила про себя Анна, но тут же сделала чопорный вид, подобрала юбки и вышла из паланкина.

К торжественной поимке единорога главную девственницу королевства нарядили в длинное белое платье, символизирующее чистоту и невинность, распустили ее золотые волосы, надели на шею единственное украшение – кулон с огромным сапфиром, оттеняющим синеву ее глаз и, к сожалению, выбрали золотистые туфельки, в которых удобнее ходить по дворцовым залам, а не по лесу. Однако выглядела наследница действительно как на картинках и гобеленах, изображающих ловлю единорога прекрасной девой.

- Ну, я пошла, - ответила Анна, но, увидев вытянувшиеся лица придворных, поправилась: - Я жду свидания с чудесным зверем, который рад будет служить нашему королевству.

Отец с матерью остались в замке, чтобы приготовить его к торжествам, на которые были приглашены все союзники и некоторые противники, ради такого случая поклявшиеся побыть союзниками хотя бы недолго, лишь бы посмотреть на диковину.

Полянку как будто специально готовили для сюжета картины «Принцесса и единорог». Зеленая травка с белыми, под цвет платья, цветочками, маленький ручеек на краю, с веселым журчанием убегающий к деревьям, зеленым пологом склоняющимся над камнями, земляничные заросли и парочка аккуратных кустов ежевики, все усыпанные ягодами. Над головой светило яркое солнце, согревая пастораль нежным теплом. Анна вытерла грязь с золотистых туфелек и закусила губу. Интересно, долго теперь ждать?

И тут единорог вышел из-за деревьев.

Никакие картины и гобелены не передавали его сияющей белизны и поистине волшебной красоты. Весь он – от тонких изящных серебряных копыт, к которым, казалось, даже не приставала грязь, до волнистой сияющей гривы, завивавшейся локонами, был воплощением света и красоты. Белоснежная шерсть на боках, казалось, состояла из всего самого чистого на свете: высокогорного снега, утренних облаков, нежных первоцветов, улыбок младенцев, первой любви, счастливого смеха, встреч после долгой разлуки, настоящей дружбы, мира и добра.

Он ступал по яркой сказочной траве легко, почти не приминая ее. Склонив голову с длинным витым жемчужного цвета рогом, приближался к принцессе робко и очень почтительно, словно заранее зная свою судьбу и принимая ее, раз уж она пришла к нему сама в облике прекрасной невинной девы.

Анна перестала дышать от восхищения. В закрытом королевском зверинце было множество волшебных существ, и она с детства играла с маленькими эльфами, чьи радужные крылья были предусмотрительно подрезаны, кормила злобных гарпий, которые, наевшись сырого мяса с кровью, становились сонными и давали погладить отливающие чернотой перья, учила язык кентавров и вела с ними беседы о далеких странах, недосягаемых и для них, и для нее самой. Но настолько восхитительно волшебного создания она еще не встречала.

Единорог приблизился к девушке и остановился в шаге от нее, еще ниже склонив голову. Принцесса протянула руку, дотронулась до кончика рога, и ей показалось, что он теплый, живой, совсем не похожий на рога оленя или быка. Чудесный зверь не двинулся с места, и Анна осмелела. Она сделала еще один маленький шажок, протягивая и другую руку, собираясь обнять его за шею и почувствовать, так ли мягка его шерсть, какой кажется с виду.

Но тут единорог отступил и угрожающе нацелился рогом ей в живот. А точнее – немного ниже. Несколько долгих секунд девушка и зверь стояли напротив друг друга. Она – гадая, чем закончится проверка. Он… Он, вероятно, проверку закончил, потому что вдруг поднял голову вверх, встал на дыбы и резко толкнул принцессу копытами. Она упала на траву, ее платье задралось, а рог единорога нацелился ей между раздвинутых ног и мощным движением зверь пронзил ее тело.

Принцесса успела подумать, что в книги стоит внести дополнения – или что-то в этом духе, но вместо ожидаемой смертельной боли она ощутила, как в ее невинное прежде лоно, единственное, что оставалось у нее невинным, входит не острый рог, несущий смерть, а нечто гораздо более приятное. Горячее, упругое, живое. Она распахнула зажмуренные от ужаса глаза, и на месте страшного зверя увидела мужчину. Его волосы были подобны вьющейся гриве единорога, тело оставалось столь же прекрасным, как и в зверином обличье, но в глазах вместо настороженности зверя светилась неприкрытая похоть.

- Кто? Кто ты? – член, в который превратился витой рог, продолжал входить в нее, заполняя истомленное слишком долгим ожиданием лоно, и думать становилось все сложнее. Мужчина тяжело навалился на принцессу, прижимая ее к себе, уверенными движениями разводя ее ноги еще шире. Он не ответил, его рот был занят ее губами, которые он терзал сначала нежными, потом все более наглыми поцелуями, сплетаясь своим языком с ее, захватывая его в плен. Руки гладили ее тело, разрывали тонкую ткань платья, чтобы добраться до груди и сжать ее сильно и властно, именно так, как нравилось принцессе.

Не было в королевстве женщины искушеннее Анны в сладких ласках, но сегодня она встретила достойного противника, который творил с ее телом поистине сказочные вещи. Забыв о глупых вопросах, наконец-то получив то, о чем она так долго мечтала, принцесса стонала под мощными ударами члена оборотня, не успевая даже подумать о том, как, должно быть, везло тем, кто в легендах приходил к единорогу, не обладая всей полнотой невинности, и получавшим то же самое. Внизу живота скручивалось в узел неведомое доселе ощущение наполненности и наслаждения этой наполненностью.

Сияющий единорог-мужчина, покровитель невинных дев, оказался так искусен в совершенно противоположных невинности вещах, что раз за разом приходя к высшей точке удовольствия, принцесса все никак не могла насытиться, жалея лишь о том, что не познала всю эту радость прежде, следуя заветам отца. Ее крики разносились над идиллической полянкой, становясь все громче и громче, пока еще одна, самая мощная волна наслаждения не вознесла ее на такую вершину блаженства, что даже кричать не оставалось сил. В этот момент напряженный член мужчины покинул ее тело, оставляя чувство опустошенности и сожаления.

А в следующий – острый витой рог легко вошел туда, где только что был член. И вместо волшебного семени, которого так и не дождалась принцесса, изумрудная трава поляны покрылась алой кровью, вытекающей из тела самой развратной девственницы королевства.

Его дочь

Сергей топтался у железных ворот училища вот уже двадцать минут и начал понемногу замерзать. Хорошо еще, что погода была безветренная, и редкие снежинки вальяжно падали в свете холодных белых прожекторов, освещавших баскетбольную площадку за забором. Она была покрыта искусственной травой, и белый снег на зеленом и хрупком выглядел особенно жестоко. Вокруг не было ни одного человека, будто не семь вечера, а далеко за полночь, лишь где-то в глубине территории светилось желтым одинокое окошко. А вот на проходной, похоже, никого не было, и даже лампочка над ступеньками не горела.

Сергей еще раз нажал кнопку звонка у ворот, снова ничего не услышал и на всякий случай подергал толстые черные прутья.

'Училище Олимпийского Резерва' - заявила глухо стукнувшая о прутья железная табличка на воротах.

'Я в курсе', - сообщил ей Сергей. Он задрал толстую дубленую куртку и полез в карман джинсов за телефоном. 19-34. Лиля должна была закончить в семь. Ну поболтала, ну кофе выпила, сколько еще-то?

Странно, что никто из других детей не выходил наружу. Может быть, у них там какое-то собрание? Надо Наташке позвонить, наверное...

Он немного волновался... к черту! Он ужасно волновался. Например, о том, что не узнает дочь. Наташка показала ему все фотографии за последние тринадцать лет, даже немножко видео с разных праздников, но там Лилька была очень по-взрослому накрашена, так он ее тем более не узнает. Но и по фотографиям он мог спутать. Они тут все, небось, тоненькие и маленькие, гимнастки-то. И волосы убраны. И щеки ввалившиеся. А в зимних куртках и шапках вообще одну от другой не отличить.

Тут до него кое-что дошло, и одновременно где-то вдалеке хлопнула дверь, и послышались разговоры - стайка девочек в шубках, куртках и дубленках вышла из здания и направлялась к воротам. Сергей судорожно стянул толстые перчатки зубами, потому что сенсорный экран не откликался на прикосновение искусственной кожи, нашел в записной книжке 'Наташа' и тыкнул в номер. Пока шли долгие гудки, он почти подпрыгивал на месте: 'Ну быстрее, ну подходи!'

- Да? - голос у нее был раздраженный.

- Наташ, это я. Слушай, а в какой она куртке?

- А я думала, догадаешься или нет... - голос стал насмешливым.

- Не трепи нервы, а.

- В оранжевой и в шапке с ушками лисьими.

- Спасибо, целую.

- В жопу себя поцелуй.

'И я тебя люблю'.

Он выключил телефон, натянул перчатки обратно, потом снова снял и запихнул в карманы. Под светом прожекторов в темноте было сложно разобрать, какого цвета куртки у девочек, но лисьи ушки там были одни. Поэтому, когда девочки открыли калитку, встроенную в ворота, которую Сергей не заметил, он подошел к этим ушкам и сказал:

- Привет, Лиль. Тебе мама должна была сказать...

Ушки запрокинулись назад, серые глаза впились в его лицо, тщательно изучая, остальная компания притихла и ждала, так же беззастенчиво его разглядывая.

- Привет... пап. Ладно, ребята, идите без меня, - махнула рукой Лилька и повернулась к компании спиной. Они еще немного поизучали Сергея, но развернулись и пошли, впрочем, время от времени оглядываясь.

Сергей еще немного потоптался на месте, не зная особо, что говорить. Лиля пошла вперед, он натянул шапку поглубже и двинулся за ней. Тема все еще не придумывалась.

- Ну как учеба? - выдавил он из себя.

Получил закономерный ответ:

- Нормально.

И умолк. Через две минуты, заполненных похрустыванием снега под ногами, шелестом шин редких автомобилей и позвякиванием снежинок, ломающих лучи о промерзший асфальт, Лилька сжалилась:

- Так вот ты какой... папа.

- Мама тебе показывала хоть фотографии?

- Неа. Сказала - ты все забрал.

Сергей закашлялся. Насколько он помнил, уходя, он оставил почти все свои вещи - рубашки, джинсы, гитару, фотоаппарат с несколькими объективами, ноутбук, распечатанные фото, в том числе и двухлетней Лильки. Интересно, куда Наташка все дела?

- А что еще она сказала?

- Вы меня в свои разборки не впутывайте! - моментально ощетинилась Лиля. - Тебя сто лет не было и еще сто не надо! - она ускорила шаг, Сергей догнал ее, взял за плечо.

- Лильк, не сердись, - секунду ему казалось, что сейчас она вырвется и убежит, и все пойдет прахом, но она опустила голову. Лисьи ушки качнулись:

- Я всю жизнь знаю, что если я накосячила, то это я в папочку, его порода. А если хорошая девочка - то мамины гены. Вот где у меня это! - Лиля вздернула голову и чиркнула ребром ладони по горлу.

- Ну мама у тебя тоже не подарок, хотя мне кажется, что все, что она приписывала мне - твоя собственная свободолюбивость и независимость.

- С чего ты взял, что они? - хмуро глянула Лилька.

- Ну я с твоей мамой познакомился раньше тебя.

Лилька помолчала, шагая сквозь усилившийся снег. Потом вдруг вытащила свою маленькую лапку в тонкой перчатке и взяла Сергея за руку. Он вздохнул. Где-то в глубине груди как будто растаяла льдинка. Лилька посопела и сказала наконец:

- Она говорила, ты уехал работать. За границу. То ли в Африку, то ли наоборот. Но ведь ты мог хотя бы звонить! Или письма присылать!

Сергей вздохнул еще раз.

- Не мог, дочь. Поверь мне - не мог. Я даже ни одного твоего фото не видел. Сегодня с утра сидел у вас и листал все альбомы с твоего младенчества. Видео смотрел.

- Правда? - из-под лисьеухой шапки высунулся любопытный нос. И голос немного потеплел.

- Конечно, правда, ты же... - Сергей замолчал. В горле стоял комок. Она была такая маленькая и хрупкая, задиристый лисенок с острой мордочкой и отважным сердцем, что дыхание перехватывало, и накатывала дикая нежность. Он помнил ее двухлетнюю - пухлощекую куклу с требовательными интонациями. Лилька-лисенок. Он так ее называл. Может быть, Наташка тоже называла, потому и ушки?

- А вот и мой дом! - слишком звонким голосом объявила Лилька. Она быстро провела ладошкой по лицу и повернулась к нему, уже улыбаясь. - Ой, ты же знаешь.

- Да, - усмехнулся он. - Давай я тебя до лифта провожу и подожду, пока доедешь.

- Хорошо, - Лилька зашла в подъезд, тыкнула в кнопку лифта, но глаза не поднимала. И только когда лифт приехал, уже заходя, обернулась и спросила тихо:

- А ты еще... приедешь?

- Конечно! - обрадовался Сергей. - А давай завтра? Встретить снова?

- Завтра у нас бассейн, это вторая смена... Хочешь, погуляем с утра, а потом ты меня до училища проводишь?

- Конечно! - и он глупо улыбался, пока закрывался лифт и скрипя полз до пятого этажа. Там двери открылись, Лилька крикнула:

- У меня все хорошо! - И затрезвонила в квартиру. Дверь открылась, закрылась и наступила тишина. А он все улыбался.

Они договорились встретиться на площади у памятника и погулять по центру, но к тому времени, как лисьи ушки возникли на горизонте, Сергея практически совсем замело - погода была скорее под стать ледяному аду. Вместе с Лилькой пришла еще одна девушка. Она представила ее Юлей, своей подругой. Юля, на взгляд Сергея, была великовата размером для спортивной гимнастики, а уж ее выражение лица... Тот случай, когда по нему сразу виден характер - избалованная и закомплексованная одновременно, много о себе мнит, во всем ищет свою выгоду.

- Она с нами погуляет, ты ведь не против? Мы встретились случайно у дома, ей тоже до бассейна делать нечего.

Сергей хмуро кивнул, а потом повел свой гарем в кофейню - гулять по такой погоде было сомнительным удовольствием, тем более, что Лилька впихивала Юлю между собой и отцом, а за шумом ветра докричаться до дочери было сложно.

Устроились в углу, девочки напротив Сергея. Он заказал себе эспрессо, а им велел не стесняться. Пока они увлеченно выбирали десерты: 'Давай этот пополам! - Да я его целиком съем! - А давай этих три, одного мало, два много. - Ой, смотри, с полосатыми палочками, хочу с полосатыми палочками! - Я мороженое не ем. - Зато там бананы. - Отдашь мне эту вишню, ты все равно не любишь?', Сергей воспользовался случаем, чтобы при свете спокойно рассмотреть Лилю.

Маленькой она была пухлой и Наталья все беспокоилась, что будет толстой, поэтому, как сказала, в пять лет и отдала ее на художественную гимнастику. У Сергея были свои мысли на счет того, какой она будет, но права голоса у отсутствующего не было. Поэтому выросла Лилька худенькой и маленькой - еще бы, с пяти лет недокармливали и тренировки каждый день. Зато лицо очень взрослое, а прозрачные серые глаза вообще сердитые, как у стариков. Темно-русые волосы убраны в строгий пучок, но на фото было видно, что они длинные, почти до лопаток. Наталья говорит - преподаватели заставляют подстричь, но характер у дочери... ну да, независимый и весь в него. Улыбается она редко, даже дурацкие названия десертов типа 'Полночь в зимнем лесу под карамелью', вызывающие хохот у подруги Юли, не заставляют разойтись сдвинутые брови. И десерт этот выбирает, как будто на всю жизнь.

Когда все уже все заказали юному официанту, обращавшемуся с девушками так, словно они английские леди, что им явно польстило, наступило самое тяжелое время. Слова снова кончились, и они сидели и молча смотрели друг на друга через столик. Юля так вообще буравила Сергея недобрым взглядом, да и Лилька все хмурилась. Он начал подозревать, что подружка ей что-то успела напеть с утра про него, но как напрямую узнать?

- Ну... Расскажите, что у вас в училище интересного, - бросил он пробный шар. Это ничем не лучше, чем 'что у тебя в школе', но он надеялся хоть на сплетни или жалобы на учителей.

- Ничего, - пожала плечами Лилька, ломая на части зубочистку. - Какие-то отчетные выступления, отборы, все такое. Тоска.

- Ну почему тоска, - вдруг вмешалась Юля. - Интриги всякие.

- Какие? Куда вас там отбирают?

- Ну я не знаю. То ли в сборную, то ли еще в какую-то элитную школу, - Лилька явно скучала.

- Каждый год у нас отбор и выступление перед комиссией. Кто проходит отбор, отправляется к олимпийским тренерам на индивидуальное обучение. Это даже важнее, чем попасть в сборную. Там ты пару раз пролетел и до свидания, а тут с тобой будут работать, пока не дойдешь до идеала.

- Понятно... - Сергею тоже было скучно, но даже кофе пока не принесли. - А в каком виде спорта отбор?

- Да во всех! И гимнастика, и борьба, и даже конный спорт!

- А у вас есть конный спорт? Он олимпийский? - но тут на счастье пришел официант и день тупых вопросов закончился. Девочки набросились на свои четыре или пять десертов, начали делить и пробовать друг у друга, а Сергей крошечными глотками пил довольно неплохой кофе и любовался дочерью. Хорошую он все-таки ей мать выбрал. Наталья была победительницей каких-то локальных конкурсов красоты, то ли мисс Урал, то ли мисс Екатеринбург и была красива именно уральской пронзительной красотой: русые волосы, светлые глаза. Ее и передала Лильке, настоящую суровую красоту Урала. В Москве она выглядела просто вызывающе свежей.

- Лиль, а ты тоже будешь выступать?

- Ну конечно, Елизавета Матвеевна сказала, что все выступают, даже неподготовленные что-то делают.

- А мне можно будет посмотреть?

- Неееееееет, - отозвалась Юля, выковыривая кусочки шоколада из растаявшего мороженого. - Это закрытое выступление, очень важное, нас нельзя отвлекать!

- Ну ладно, нельзя так нельзя, - сделал вид, что смирился, Сергей. - Тогда давайте рассчитываться и пойдем потихоньку?

- А вы надолго сюда к нам? Или опять уедете и оставите дочь одну? - вдруг спросила Юля. Она словно спохватилась и даже отодвинула креманку с сердитым видом, как будто мороженое предало ее. Наверное она и увязалась с ними ради таких вопросов, а потом растаяла и забылась. Интересно, кто ее навострил? Наталья?

- Я не знаю, - честно ответил Сергей. - Как пойдет. В ближайшее время никуда не собираюсь.

- А вы там другую дочь за столько лет не завели? - так же нагло поинтересовалась Юля. Лилька пнула ее под столом, на лице у нее была паника. Ну хоть не она подговорила.

- Нет, конечно, - рассмеялся Сергей. - Второй такой как Лиля на свете нет.

Лилька смутилась и опустила глаза, а Юля вознамерилась задать еще вопрос. Но ее прервал официант. Он принес целый пакет фруктов в качестве комплимента 'красавицам за этим столиком', пофлиртовал с девочками, пока Сергей расплачивался, и явно улучшил им настроение.

- Давайте я вас до училища провожу, - предложил он девицам, когда дверь кофейни захлопнулась за ними и ледяная крупа на улице снова принялась с энтузиазмом кидаться в лицо.

По дороге разговаривать было неудобно - стоило открыть рот, как метель заталкивала туда пригоршню снега. И пока не прожуешь, из-за стола не встанешь. Так что Сергей только и обнял на прощанье Лильку, когда она ускользала за железные ворота. Она нормально это восприняла, даже обняла его в ответ.

Как только рыжие ушки скрылись в дальнем корпусе, метель улеглась, и снег стал падать вальяжно, крупными рождественскими хлопьями, как будто не он только что устраивал тут истерику. Вот под таким снегом можно было бы погулять по центру, посмотреть на украшения и огни.

Сергей еще раз посмотрел вслед Лильке и неторопливо пошел вдоль забора училища.

Он прошел мимо плаката 'Здоровье молодежи - здоровье нации' и усмехнулся: у олимпийцев здоровье-то да-а-а...

А дальше висели фотографии, символизирующие виды спорта. Мальчик в белом трико поднимает девочку в короткой юбке над головой, мускулистый приземистый парень жмет штангу, двое борцов сплелись руками и ногами, девочка в шлеме ведет пони за узду, высокая блондинка в гетрах улыбается в камеру. Что символизирует блондинка, он так и не понял. Он прошел дальше, до угла, но его что-то продолжало беспокоить в этих фотографиях. Уже дошел до светофора, но тот переключился на красный, и Сергей внезапно решил вернуться и снова посмотреть.

Вроде ничего особенного, что же он дернулся? Ну борцы сплелись, вот этот в синем проиграет наверняка, у красного даже ухмылка на всю морду. Только... почему у него три ноги? Сергей потряс головой и перевел взгляд на мальчика с девочкой - алые шнуры, вплетенные ей в волосы, тянулись к глазам мальчика и вонзались в них, его лицо кривилось от боли. Сергей перевел взгляд на девочку с пони... почему он решил, что этот шестилапый зверь с клыками, с которых капает слюна - пони? Только потому, что на нем седло? А блондинка - у нее же по семь слишком длинных пальцев на руках! А вот эти ребята с пейнтбольными ружьями - вообще не люди, под масками синяя кожа и один глаз.

Сергей отступил на несколько шагов, потер руками лицо - может быть, пелена снега мешает? Он посмотрел снова...

Шнурок в волосах просто неудачно падает на лицо мальчика. Пони очень лохматый. У борцов двуцветная форма, поэтому он принял ногу одного за ногу другого. Блондинка действительно тонкопалая, просто тени между пальцами легли неудачно. А под масками лица искажены азартом.

Сергей взялся за прут ограды, чтобы не упасть. Сердце билось несколько быстрее, чем стоило. Нет, все в порядке. Все нормально. Просто фотографу руки оторвать.

Когда он заворачивал за угол, ему показалось, что из глаз девочки со спортивным луком стекает кровь. Но это наверняка были блики от светофора.

Вечер был совершенно свободен. Можно было поехать пожрать где-нибудь в городе, потанцевать, хотя он не был уверен, что за прошедшие годы это не вышло из моды, снять какую-нибудь красотку или просто сходить в кино. Но Сергею было лень. Он выбрался в 'Магнит' напротив дома, купил каких-то салатиков и несколько бутылок пива и теперь тупил в телевизор, даже не включая звук.

Жил он сейчас в ничейной квартире - старушка-хозяйка померла, а родственники никак не могли решить, кому принадлежит имущество. Пока они грызлись, Сергей спокойно ходил туда-сюда, аккуратно отклеивая и приклеивая обратно бумажку с печатью участкового. Соседи не замечали.

Квартира была сносной, на удивление пустой, хотя и с вездесущими коврами на стенах и невыводимым старушачьим запахом. Отчасти по этой причине он передумал ехать за красотками на одну ночь.

Сергей уже почти собрался в далекий поход на кухню за пивом, когда мобильник подпрыгнул и завибрировал, стараясь спрыгнуть со стола на пол. Сегодня его не ждали ни бывшая жена, ни дочь, потому он так удивился, увидев на экране вызов от Натальи.

- Слушаю!

- Ты на колесах? - голос у нее был нервный, срывающийся, да и на заднем фоне кто-то с кем-то ругался.

- Что случилось?

- Это Лилька...

Сердце Сергея полыхнуло тревогой. Что с ней? Неужели надо было прождать все эти годы, впервые увидеться и тут же ее потерять?

- Куда ехать?

- В училище. Ты хоть трезвый?

- Мать, да ты совсем поехала. Или ты про меня как про запойного Лильке плела?

- Прости, я психую, давай быстрее.

- Что случилось-то? - Сергей даже не стал надевать куртку. - Ногу сломала, - на заднем плане появились новые голоса и женский визг.

- Что там происходит вообще? - Сергей прогрел двигатель и счистил снег.

- Директрисса пришла. Прости, я отключаюсь.

'Очень вовремя'. Он уже выруливал на шоссе и втапливал газ. До училища минут десять, если без пробок. Но у него такое настроение, что пробок не будет. Себе дороже.

К тому моменту, как Сергей подъехал, уровень кортизола, адреналина и тестостерона в крови уже не могли измерить никакие анализы. В венах плескалась ярость пополам с огненным страхом. Те, кого он подрезал по пути, отползали к обочине, вырубали двигатель и сидели, тупо глядя перед собой. Кто послабее - нашаривал корвалол или нитроглицерин. Дверца "Ниссана" хлопнула с такой силой, что с днища машины осыпались все зимние снежно-ледяные наслоения. У Сергея не хватило терпения запирать тачку, но он сомневался, что кто-то посмеет посягнуть. Там, где он шел, плавился лед до самой земли.

Наталья сразу поняла, что происходит, она уже видела его в таком состоянии. Она пискнула, постаралась прикрыть своим тщедушным тельцем необъятную директриссу, правильно понимая направление движения Сергея, но тут же поняла свою ошибку и перехватила его за два шага до цели, направляя к банкеткам:

- Лилька там, донесешь? - у Сергея готов был пойти пар из ушей, но он моментально привел себя в чувство, едва уловил тень испуга на лице дочери.

Лилька сидела под расписанием уроков, вытянув пострадавшую лапку во всю длину. Она была бледной, под глазами круги и кажется плакала, глаза опухшие.

- Привет... пап, - эта заминка так и не уходила.

- Привет, непутевая. Ничего, если я тебя на руки возьму? А то долго ковылять.

Лилька неуверенно кивнула, и Сергей подхватил ее, стараясь не беспокоить ногу. Весила она не намного больше, чем в детстве. Он даже прикрыл на миг глаза, представляя, что несет ее, мелкую, с прогулки в лесу, где она закапризничала, отказываясь идти домой. А пока мама с папой ругались, кто больше ее избаловал, уснула прямо на скамейке. Он тогда нес свою крошечную куклу километра два и не чувствовал тяжести вообще. Как и сейчас.

В больнице сделали рентген и успокоили - не перелом, даже не вывих, легкое растяжение. Два дня в лангетке походит и свободна. Да, можно будет сразу заниматься. Да, и выступать тоже. На радостях Лилька расцеловала врача (симпатичного молодого блондина), маму и немного досталось даже Сергею. В честь такого праздника дочь позволила себя уговорить на пиццу. Уже пришло время предсоревновательной диеты, но больным можно все, заявила Лилька.

Пока они сидели в ярком, тепло светящемся кубике пиццерии, которую снаружи заносило снегом, Сергей несколько раз ловил себя на том, что немного жалеет, что у него не было и не будет уже вот этого ощущения семьи. Наталья тоже расслабилась и съела целых два куска. Остальные полторы пиццы Сергею пришлось доедать в одиночку.

Когда Наталья отошла в туалет, он серьезно посмотрел на дочь:

- Расскажешь, что случилось? Нет, нет, - он поднял руку, увидев мгновенно нарисованную на лице Лильки фальшивую улыбку. - Ту историю, что ты в больнице и матери рассказывала я уже слышал. Что там было на самом деле?

Лилька поскучнела. 'Ах, я просто забыла, что танцоры натерли пол канифолью' отлично прокатило со всеми, но не тут.

- Ну... - она подхватила из коробки корочку от пиццы и стала возить ею по столу, рисуя разлитой колой узоры. - На самом деле там была леска натянута...

- Что?!

- Ну это несерьезно! - Лилька горячо вскинулась. - Мы часто так шутим, как будто в Большом и подстраиваем друг другу подлости. На самом деле все нормально!

- Вывихнутая нога нормально?

- Ну... это случайно... - Лилька потухла и снова подобрала выкинутую корочку. - Это не мне, наверное, было. Я обычно по той лестнице редко хожу.

- И это ведь не первый раз?

- Я просто неловкая... - Лилька совсем затихла.

- Понятно.

Сергей встал и пошел к кассе расплатиться, вернулась Наталья, тут же почуяла атмосферу, но вмешиваться не стала. Обняла Лильку, собрала недоеденную пиццу с собой в коробку. Сергей молча довез их до дома. Когда Наталья уже вышла из машины, негромко сказал дочери:

- Если что - звони мне в любое время. Ругать не буду, могу даже не расспрашивать. Поняла?

Она закусила губы и кивнула. Он еще долго сидел в машине под окнами их дома и ни о чем не думал. Просто настраивался.

Поэтому был готов, когда в час ночи телефон завибрировал на тумбочке у старинной высокой кровати с пружинами и тремя перинами, на которой он спал. Первое время он немного боялся ночью с нее упасть, потом привык. На экране высветилось 'Дочь', Сергей мазанул по экрану.

- Что?

- Только маме не звони.

- Понял. Где ты?

- В общаге у нас. На балконе. Дверь закрылась.

Сергей отвел телефон от уха и длинно выругался.

- Еду.

'Надо было спортивную брать', - подумалось по пути к машине. Хотя спортивные красотки при минус двадцати могли и не завестись. Есть плюсы, есть минусы. А вот квартиру надо было снять поближе к училищу. Имеет ли смысл переехать на остаток времени?

- Лиль, ты там одета хоть?

- А мама говорит, что за рулем опасно разговаривать.

- Мне не опасно.

- Ну я в свитере и тут стекло, но холодно уже.

- Кто тебя запер?

- Не знаю, пап. Все такие психованные из-за выступления. Могли просто не заметить.

- Ну конечно... Ты там не забывай проверять все - шампуни, зубную пасту, кровать, тапочки... - Сергей пытался припомнить, какие еще подлянки могут устроить детишки. - В общем, все.

- Я проверяю, пап, - прошелестела Лилька. - Ты долго еще? Телефон на холоде садится.

- Пять минут, - он уже выскакивал из машины и не собирался тратить время на ожидание сторожа. Забор училища двухметровый, но можно уцепиться за плакаты и потом опереться на них. Ему показалось, что он видит тоненькую фигурку на седьмом этаже общаги. Быстрее было по пожарной лестнице, чтобы не разбираться с лифтами, запертыми этажами и номерами комнат. А как он до нее допрыгнул... Будем считать, отцовская злость помогла.

Выбить хлипкую балконную дверь было так легко, что Сергей чуть не спросил Лильку, почему она не сделала этого сама. Она была бледной, замерзшей, с синеватыми губами. Он хотел было отвезти ее домой, но потом решил, что истерику Натальи они оба, пожалуй, не вынесут. У него в квартире даже чайнике не было. Поэтому пришлось остаться у Лильки в комнате, греть воду кипятильником, растирать ее тоненькие лапки, рассказывать какую-то легкомысленную ерунду, не касаясь главного..

Постепенно Лилька зарозовела, и тогда Сергей сменил тему:

- По-моему, это уже не шутки.

Лилька сначала нахмурилась, не понимая, почему рассказанный им десять секунд назад анекдот не шутки, а потом поняла и сразу окрысилась:

- А что ты предлагаешь? Бросить спорт?

- Ну...

- Даже не думай! Являешься черт знает откуда и сразу командуешь! Где ты был все это время?!

- Я не могу об этом говорить, извини.

- Ну да, конечно. Стыдно небось, - Лилька фыркнула и забрызгала плед чаем.

- Не стыдно. Но мы о другом. Не бросай, просто...

- Забить на показ? Тоже не вариант. Я хочу нормально заниматься. Стать кем-то. А не разжиреть к тридцати и вспоминать, как была подающей надежды, пока сопли спиногрызам вытираю.

- Вряд ли тебе это грозит.

- Еще как грозит, если буду слушаться таких умников. 'Лилечка, побереги себя! Лилечка, ты себе навредишь! Лилечка, это сложно и не нужно! Лилечка, гимнасткам сложно рожать!' Тьфу!

- Кто это тебе наговорил?

- Тебе списком?

- Только тех, кто из училища.

- Из училища только Боречка. Он надеется доказать мне свою любовь. И заставить рожать борщи и варить детей.

Сергей хмыкнул. Его девочка, его.

- Но поберечься стоит. У вас тут странно шутят.

- Конкуренции боятся... - пожала плечами Лилька. - Идиотки.

- Почему идиотки? Тоже может не хотят рожать борщи.

- Наоборот, пап. Они твердят, что на показе олигархи себе любовниц отбирают, а не звезд спорта. Вот и убирают конкуренток.

- Это правда?

- Ну откуда я знаю? Может и да. Но мне это не интересно.

- Хорошо, я понял. Домой ты тоже не вернешься?

- До показа - нет.

- Кто твой руководитель?

- Анна Павловна. Камчинская. Расписание в холле висит. Но она родителей не любит.

- Меня полюбит, - оскаблился Сергей. - Ладно, Лиль, я пошел. А то утром будут вопросы.

- Опять по лестнице? - ахнула Лилька.

- Да ничего страшного.

Спрыгивать было проще, чем залезать. А вот то, что в спасательском кураже он забыл запереть машину, он выяснил довольно быстро. Ни магнитолы, ни кожаных перчаток, ни планшета. Интересно, кто в три часа ночи такой беспринципный мимо проходил? Сергей послал ему вслед парочку заковыристых проклятий. Ну хоть не угнали.

Проснулся он только в седьмом часу вечера. На телефоне - пять пропущенных от Натальи и один - с неизвестного номера. Перезванивать не стал никому. Завтракать - или ужинать - тоже не хотелось. Хотелось наконец разобраться, что за ерунда происходит. Душа просила начать с Боречки, здравый смысл намекал, что взрослые люди обращаются к администрации и другим взрослым людям, а не наматывают хвост на копье безмозглым подросткам. Поэтому он вымыл голову, побрился, нашел относительно немятую рубашку и снова поехал к училищу.

В этот раз у него было право туда попасть официально, без перелезания через заборы и жалобного поскуливания у ограды. Суровый сторож только переписал данные его паспорта в монументальный гроссбух и открыл турникет. Когда Сергей выходил с проходной, сторож куда-то звонил по монументальному же старинному телефонному аппарату.

Анна Павловна ждала его в пустом кабинете. Он ожидал почему-то суровую тренершу лет сорока, но она оказалась юной, не старше тридцати, довольно легкомысленной на вид. В деловом костюме с узкой длиной юбкой, тоже вопреки его представлениям о том, что в училище все ходят в спортивных костюмах. Сергей прошел, сел за первую парту, едва удержавшись от инстинктивного порыва спрятаться на задних рядах. Но учительница присела на край своего стола, задавая неформальный тон.

- Сергей... Простите, как вас по отчеству?

- Иванович, - пришлось напрячься, чтобы вспомнить, что записано в паспорте.

- Сергей Иванович, я сделала исключение ради вас, обычно мы беседуем с родителями в начале года, но у вас такая ситуация... - Анна Павловна пригладила ладонями юбку, которая попыталась задраться до колена. Сергей провел глазами от стройной щиколотки до обтянутого тканью бедра и почувствовал легкое напряжение в воздухе.

- Насколько мне известно, соревнования в начале года не обсуждались.

- Да, но родители обычно нам доверяют. И не такие это важные соревнования, у нас часто бывают представители разных спортивных школ, мы просто делаем для них что-то вроде открытого урока, - губы Анны Павловны, накрашенные темной помадой, шевелились как будто не совсем в такт словам. Сергей сосредоточился, пытаясь свести реальность слов и артикуляцию воедино, но все время что-то сбивало его с такта.

- Но дети, кажется, считают иначе.

- Дети построили грандиозную мифологическую систему, в которой эти соревнования... - Сергей оторвался от губ и попытался поймать взгляд Анны Павловны, но она все время смотрела куда-то внутрь него, минуя внешнюю оболочку. Когда он таки исхитрился заглянуть ей прямо в зрачок, его словно что-то кольнуло. - ...важные результаты, настраивают друг друга, стараются убрать конкурентов заранее.

- Что, простите? - Сергей потер лоб, но укол чувствовался глубже. - Я отвлекся на секунду.

Анна Павловна улыбнулась. Сергею показалась, что улыбка слегка несимметрична, а в уголке губ темная помада вдобавок размазалась.

- Я просто хочу, чтобы вы не волновались. Ваша дочь отличная гимнастка, есть даже шанс, что ей достанется стипендия одного из фондов.

- Я волнуюсь, потому что за эту стипендию, похоже, ее готовы убить! - сердито буркнул Сергей. Он потер шею - капли пота сползали по ней и раздражающе щекотались. Жарко тут.

- Что вы такое говорите? - Анна Павловна свела ладони вместе долгим, не соответствующим восклицанию движением и так же медленно их развела. Сергею показалось, что все вокруг замедлилось, звуки стали глуше.

- Я говорю... - это было похоже на сильное опьянение, такое же обманчивое ощущение, что стоит сосредоточиться и сможешь оттолкнуть вязкую муть, выбраться из нее. - Я говорю, что уже было несколько ин... инц...цед... цен...дентов... которые...

Казалось, что в классе потемнело. Сергей медленно перевел взгляд на окно. За ним было темно. Зато было видно, как в отражении вокруг Анны Павловны клубится темная дымка, как тянется от нее к нему.

- Мы... расследовали... каждый... случай... - в промежутках между словами Анна Павловна медленно облизывала губы черным раздвоенным языком.

- И что? - Сергей вцепился пальцами в парту, сосредоточился на ощущении дерева под пальцами. Ему показалось, что Анна Павловна уже начала отвечать на его вопрос, просто он не расслышал самые первые слова, они шелестели у него в ушах, но смысл никак не ловился, а сейчас она наклонялась к нему ближе, чтобы сказать яснее, потому что у него наверняка мутный взгляд и ясно, что он не следит за разговором.

- Дети сами знают как лучше, кому нужно набраться силы и проявить спортивную волю, ведь именно она отличает победителя от проигравшего, - Анна Павловна говорила что-то еще, но Сергей уже услышал главное - его дочь станет победителем, ее обязательно выберут! Ощущение радости разлилось по телу щемящим звоном, пропитало кожу липкой радостью, он наклонился, чтобы заглянуть Анне Павловне в глаза - 'вы меня не обманываете? правда? правда?' и тут в кармане завибрировал мобильник.

Он разом сбил дремотное состояние. Сергей вынул телефон, кивком извинился перед учительницей. Номер не определился, поэтому он нажал кнопку:

- Слушаю.

- Вы папа Лили?

- Кто это?

- Не уходите сразу, я вас буду ждать на баскетбольной площадке.

И гудки.

Анна Павловна уже стояла, дежурно улыбалась. Крутила в руках тонкую голубую папку.

- Вот возьмите. Это расписание занятий и фотографии с начала года. Передайте Наталье Андреевне, пожалуйста, вы ведь увидитесь?

Сергей заглянул ей в глаза. Обычные пустые карие глаза училки. И улыбка нормальная, не кривая.

- Спасибо.

Вставая, он погладил деревянную поверхность парты. Осина.

Надо будет об этом подумать.

К вечеру снова пошел снег, баскетбольную площадку заметало, прожектор был почему-то выключен. Сергей еле нашел бывшую тропинку и ругаясь обходил площадку по периметру. Таинственный мальчишечий голос не уточнил, где именно он будет ждать, да и стоять на месте было как-то холодно.

Парню наверняка показалось, что он таинственно появился из снежной мглы словно вестник несчастий, но Сергей увидел лишь замерзшего подростка, который пытался красться вдоль забора, чтобы зайти сзади. Внезапно включившийся прожектор, вероятно, реагировавший на движение в определенном радиусе, куда Сергей до сих пор не забредал, окончательно испортил планы таинственного незнакомца.

- Пойдем под навес, - приветствовал его Сергей. - Как тебя зовут-то?

- Борис, - попытался солидно пробасить пацан, но не до конца переломавшийся голос сорвался в фальцет.

- А, Боречка. Лилька говорила.

Сергей отвернулся и первым пошел к скамейке под козырьком, давая шанс восстановить душевное равновесие. Боречка, однако, садиться не стал:

- Я просто хочу вас предупредить. Не пускайте Лилю на показ.

- С чего бы? - Сергей привычным жестом полез в карман за сигаретами, но вспомнил, что давно не курит. Просто какая-то очень привычная ситуация - ночь, снег, тяжелый разговор, ты все понимаешь, собеседник - ни черта. Сколько раз было. Всегда закуривал в этот момент. Очень помогает услышать наконец очередную забавную версию.

- Это опасно.

- Это общие слова, - Сергей все-таки достал мобильник из кармана и стал его подкидывать на ладони, помогая Боречке расслабиться, глядя на однообразные гипнотизирующие движения. Взгляд Боречки привязался к блестящему черному корпусу.

- Ей все завидуют. Ее пытаются выбить.

- Я знаю. С этим мы справимся.

- Не справитесь. Вы не понимаете, какие там высокие ставки!

- А ты объясни. Любовница олигарха? - усмехнулся Сергей.

- Что? - опешил Боречка. - Какая любовница?

Он на несколько секунд даже вышел из транса, потряс головой.

- До показа Лиля доберется невредимой, все в порядке, - успокоил его Сергей.

- Ей нельзя на показ! - в голосе Боречки появилось просто-таки отчаяние.

- Почему? - удивился Сергей. - У тебя есть другая возлюбленная, которой нужнее? Или ты боишься, что Лильку уведет олигарх?

- Потому что это все дьявольские козни! -фальцетом взвизгнул Боречка.

- Вот как? - на этот раз Сергей удивился искренне. - Неожиданно.

- Вы не понимаете, никто мне не верит! Приходится пускать слухи про олигархов, и про бандитов, и публичные дома, и конкуренток! Натягивать лески, натирать пол, что угодно! - Боречка частил в предистерике. - Потому что, если я скажу правду, никто не поверит!

- Какую правду, Боречка? - очень спокойно спросил Сергей, но почуствовал, как напряжение сковывает тело.

- Это не отбор тренеров, это отбор демонов! Демонам нужны слуги и жертвы! Они приходят сюда за этим!

- А просто с улицы жерву взять нельзя? Только спортсменки? - усмехнулся Сергей.

- Им нужны сильные, волевые! Наши! Они потом делают из них тоже демонов! И Каминская наша тоже демон! Вы бы видели ее язык!

'Я видел, - подумал Сергей. - Язык как язык, чего кипешить'.

- Пусть Лиля все ноги лучше переломает, чем попадет в слуги ада! - разорялся Боречка.

'Ну понятно, - подумал Сергей. - Этот готов уже'.

- Я понял тебя, - он встал, положил руку Боречке на плечо. Тот вздрогнул, выходя из транса. - Я обо всем позабочусь. Ничего больше не делай.

Боречка мелко кивнул и быстро-быстро пошел к общежитию. Сергей посмотрел на прожектор. Тот погас. Он кивнул и пошел к выходу. До показа оставалось три дня и надо было подготовиться.

Пять утра - мертвое время. Закрыто метро, не ездят автобусы. Разве что изредка заблудившийся троллейбус отправляется на конечную, делая вид, что его тут нет. Заслышав свист проводов, люди в кроватях начинают беспокойно ворочаться, предчувствуя скорые звонки будильников. Некоторые уже встали. В густой синеве зимнего утра горят кухонные окна. В их желтизне есть синие штрихи - газ под чайником, джезвой или крошечной, на два яйца, кастрюлькой выжигает кислород из воздуха, одурманивает работяг. Анестезии хватит до обеда, а там уже недолго и до дома. Без этой милости жизнь тех, кто просыпается до первых поездов метро, была бы совсем невыносимой.

Людей в такой час на улице не встретишь - они появятся чуть позже. Редко-редко выгуливают собаку или возвращаются с вечеринки. Но не в четверг. В четверг в мире вообще мало людей. Даже по статистике меньше всего пассажиров метро перевозит именно в четверг. Скучный день. Страшный день.

Пять утра, особенно зимние пять утра - самое время для лихих дел. Еще часом раньше - ночь. Ночью бродят подозрительные люди, ночью пробираются в пустые дома воры. А утром никто не ждет подвоха. Лучше всего карабкаться через забор училища утром, в темноте. Сторож спит, умаявшись быть начеку. Дети спят, допив последний алкоголь и договорив последние тайны. Даже собаки спят, потому что тоже знаю, что время лихих дел - ночь. А сейчас уже утро.

Сергей оставил машину у дома и пробежался по холоду, не встретив ни одного человека по дороге. Где-то далеко прошелестел тот самый бродячий троллейбус, громыхнула мусорная машина, но в городе было так тихо, что это могло быть и кварталов за пять от него.

Пустые коридоры спортивного корпуса привели Сергея к запертой двери большого зала, где днем должен был пройти показ. Но он справился с ними так же легко, как и с внешними - там до сих пор стояли простейшие замки, которые открывались отверткой за несколько секунд и потом так же легко закрывались обратно.

Он пробрался в кладовку, свернулся в углу между мячами для баскетбола и рваными сетками и решил поспать несколько оставшихся часов. К сожалению, иным путем проникнуть на показ ему бы не удалось - он все испробовал.

Разбудил его шум. Телефон показывал два часа дня, показ был назначен на пять, но видимо уже начали готовиться. Сергею, в общем, не впервой было ждать часами, но, пожалуй, никогда еще такое ожидание не было столь комфортным. Спасибо интернету в телефоне и вообще прогрессу. Он даже музыку послушал - когда начали репетировать саундтрек показа. Такого количества жуткой попсы он был не в силах вынести.

В половине пятого зашумели сильнее - начали собираться дети. Команды преподавателей, визг девчонок, гогот парней, музыка с мобильных - обычный школьный шум. Но Сергей уже подобрался, вслушиваясь в разговоры в поисках необычных тем и звуков.

Шипение, цоканье, гул, слова гортанного языка. Почти незаметные мелочи, которые складываются в подозрительную картину. В кладовку так никто и не заглянул. Видимо, старые мячи не нужны были для украшения зала или соревнований. Поэтому Сергей выбрался из своего угла и присел на стул у двери, наблюдать сквозь щель в досках, что происходит.

Видно было плохо. Общий проход, выступление малышей, которые никого здесь не интересуют. Потом дзюдоисты. Напряжения в зале не чувствовалось, лишь запах юного пота стал проникать даже в густо провонявшую старой резиной кладовку. Вторыми вышли лучники, и вот тогда Сергей ощутил то самое замедление, которое пригрезилось ему во время встречи с Анной Павловной. Шум как будто стал глуше, изменил тональность. В щель двери не было ничего видно, только отдельные элементы: натянутая тетива, палец, прядь волос, красная полоса мишени. Почему-то казалось, что мишень установлена у кого-то на голове.

Треньканье тетивы, общий вздох, чей-то вскрик, снова гул. Он приоткрыл дверь: рядом с ней стояли старшеклассники, можно было затесаться в толпу. Только глаза у них были оловянные. Зато вообще не обратили на него внимание. Сергей воспользовался случаем, чтобы найти трибуну, на которой должны были сидеть те, кто отбирал бы детей. Но там никого не было - ни представителей спортивных школ, ни даже олигархов в поисках любовниц. Только Анна Павловна. Она почему-то стояла, поводя головой как хищная птица.

Следующими вышли борцы. Две команды - синие и красные. Они выстроились вдоль матов, по свистку сцепились по двое, одновременно вскрикнули. В зале стало жарче и запах пота усилился. Сергей ожидал коротких схваток, но борцы замерли, сплетясь в клубки. Зрители безучастно смотрели на них, не подбадривая. И не отвлекаясь. В запах пота вмешивался какой-то тягучий сладкий аромат. Сергей не мог найти его источник.

Снова раздался свисток и красно-синие пары раскатились в стороны. Вид у борцов был осоловелый. А у Анны Павловны почему-то раздосадованный. Она что-то скомандовала высокому рыжему тренеру, тот погнал борцов собирать маты. Сергею стало интересено, что будет, если он выйдет сейчас и спросит, где же высокие гости. Но он решил досмотреть до конца.

Потому что следующими были гимнастки. Анна Павловна на трибуне выпрямилась и развела руки в стороны. Пальцы ее были скрючены и напряжены как когти. Клекочущим голосом она крикнула что-то первой тройке девочек, среди которых к облегчению Сергея не было Лильки. Девочки разошлись в стороны, достали мяч, ленты и обруч и подняли глаза на тренера. Но он почему-то не смотрел на них. Он смотрел на Анну Павловну.

Черты лица ее заострились, темные волосы выбились из пучка и разметались по плечам. Руки она разводила все шире и шире. Сергей пробрался в первые ряды толпы и на всякий случай расстегнул карман толстовки. Парни вокруг него вдруг стали покачиваться в унисон и мычать на пределе слышимости.

В общем, и так было ясно, что происходит что-то не совсем похожее на отбор в лучшие спортивные школы, но когда Анна Павловна выкрикнула несколько слов на латыни и из разорвавшейся на ее спине рубашки выпростались серые крылья, это стало как-то совсем очевидно. И в тот момент, когда темные волосы Анны Павловны превратились в змей, а длинный хвост с жалом на конце щелкнул как хлыст, Сергей подумал, что пора вмешаться. Он посмотрел на Лилю - в отличие от остальных его дочь выглядела нормальной, не одурманенной, разве что слегка испуганной, но и... любопытной. Он улыбнулся и снова перевел взгляд на Анну Павловну. Или демона Анук, как ее теперь стоило называть. Раздвоенный язык мешал ясно произносить слова заклинания, так что она слегка запиналась, но послушные ее жесту, трое борцов в красном подошли к гимнасткам и одновременно перерезали им горло серпами. На пол спортзала хлынула кровь и вот тогда Лилька заорала. Одна. Среди зомбированной толпы, часть которой раскачивалась и мычала, а часть ждала своей участи.

Вокруг нее тут же образовалось кольцо, а некоторые зрители, те, что стояли подальше от трибун, даже пришли в себя.

'Мать твою!'

'Что это?!'

'АААААААА!'

Сергей ухмыльнулся и вышел вперед:

- Глупый жадный Анук. Вечно ты строишь какие-то безумные проекты не в то время и не в том месте.

Анук захлопала крыльями, хрипло каркнула и взлетела под потолок, собираясь спикировать на Сергея, но он выхватил из кармана толстовки маленький черный нож и метнул ей в горло. Туша демона грохнулась прямо на мертвых гимнасток, смешав их кровь со своей.

- Свершилось! Кровь демона и человека соединились, чтобы дать силу пробуждающейся Лилит!

Сергей развел руки в стороны и из рукавов его серой толстовки, разъедая ткань как кислотой начала выползать густая маслянистая тьма. Мазутной чернотой она заливала пол, расплескивалась, пачкая стены всего полгода как отремонтированного спортзала. Языки мрака ползли вверх по крашеным прутьям защитных решеток и многолепестковыми цветами раскрывались на потолке. Тьма бурлила и клубилась, свивалась в высокие башни и свисала с потолка сталактитами, разливалась зеркально-черными озерами и ниспадала тяжелыми занавесями. Она обтекала ноги всех присутствующих, но аккуратно заворачивалась в невысокие стены, за которые так просто не заступишь. Когда Сергей встряхнул руками, выпуская последние капли темноты, зал уже совершенно преобразился. Все в нем было окрашено в оттенки черного: пол, стены, потолок. Спортивные приборы - канаты, лестницы, сетки и корзины совершенно изменились, превратившись в канделябры и паутины, плети ядовитых черных цветов и шипы на стенах. Шторы из мрака закрывали дневной свет, у дверей воздвиглись две черные пантеры, шкура которых перетекала оттенками черного и постоянно менялась.

Но самое главное - Лилька, стоявшая в центре зала в своем сиреневом трико, теперь воздвиглась к самому потолку на троне с множеством ступеней, а полотнища мрака обвили ее стан, превращаясь в длинное черное платье, такое же живое, как шкуры пантер. Волосы ее вырвались из плена шпилек и теперь дрожали облаком вокруг головы, потрескивая электрическими разрядами. Глаза были закрыты, а руки сложены ладонью к ладони у груди, словно она собиралась молиться.

Сергей двинулся к ней с противоположного конца зала, с каждым шагом теряя человеческий облик: шаг - и прорехи на ткани толстовки расползлись еще сильнее, осыпаясь ошметками на пол, шаг - и футболка под ней запузырилась как пластик под огнем, вплавляясь в кожу, которая так и оставалась наплывами и наростами серого и черного на розовой человеческой плоти, шаг - и джинсы разлетелись с бутылочным звоном, открывая уже нечеловеческие мощные лапы с острыми гребнями по бокам, шаг - и длинный узкий хвост, похожий на хвост ящерицы заструился за ним с угрожающим шелестом, шаг - и лицо закрылось вытянутой острозубой маской, а из головы вырос кривой узловатый рог, шаг - и трехметровый рогатый демон склонился у первой ступени лестницы с именем на устах:

- Лилит, матерь демонов и повелительница трех стихий ада, приветствую тебя!

Лилька открыла глаза и уставилась на Сергея безумным взглядом. Она присела на корточки - платье растеклось так, чтобы ей не пришлось подбирать подол - и наклонившись к нему шепотом спросила:

- Пап, вот сейчас что происходит?

Сергей поднялся на несколько ступеней, чтобы ей не пришлось наклоняться еще ниже:

- Мы славим тебя. Лилит, повелительницу демонов и так далее. Там у тебя на три страницы титулов, во время официальной церемонии услышишь.

- Кого-кого повелительницу? Что это вообще такое? Ты не человек? Но хотя бы мой отец?

- Нет, конечно. Я демон-защитник, я вложил в чрево смертной огненный плод, в котором росла возрожденная Лилит, она его выносила и родила, я убедился в том, что у тебя есть тринадцать примет истинной Лилит и вернулся в ад.

- Так ты не в тюрьме был?

- Как видишь.

- Ну ладно, - Лилит поднялась. - С отцом-демоном мне смириться мне проще, чем с уголовником. И что я должна сейчас делать?

- Карать и миловать, - Сергей усмехнулся. - Да расслабься, делай, что хочешь. В этом весь смысл.

Лилит вернулась обратно к трону, села на него, положила руки на подлокотники, которых за мгновение до этого не было, но она даже не заметила, как они появились, и задумалась. Сергей с восторгом следил за тем, как меняется ее лицо. Как оно становится взрослее и в то же время спокойнее и расслабленнее, даже разглаживается морщинка между бровями. Он уже один раз присутствовал при пробуждении Лилит, и теперь предвкушал тот восторг и удовольствие, которое испытал тогда. Но его прервали. Тот мальчишка, Боречка, влюбленный, из-за которого пострадала его королева, зачем-то решил приблизиться.

'Смелый', - подумал Сергей, наблюдая, как парень идет к трону на подгибающихся ногах. Все остальные, включая мощных борцов, толпились у стены; кто-то обмочился. А этот не только смог отлипнуть, но и осмелился заговорить:

- Что вы сделали с Лилей?! Вы же...

- Я демон-защитник, - снова представился Сергей. - А ты мне ну так надоел!

Горячий шар, уже который день ворочавшийся где-то за глазами и боль в горле двинулись навстречу друг другу, соединившись в демонской глотке, и Сергей выдохнул длинный язык пламени, который растопил тьму до самого деревянного пола спортзала и огненной дорожкой рванулся к парню. Пламя и боль охватили его и сжали в красно-черных объятьях. Тот успел закричать - жутко, невыносимо, но крик перешел в бульканье, когда человеческая плоть растаяла в огне демона. Секунда-две-пять-семь - и вот уже только обугленный скелет упал на колени в первом своем и последнем преклонении перед Лилит.

Она долго смотрела на останки и даже не морщилась от запаха горелого мяса. А потом встала.

Дополнительные вопросы

На ощупь ее кожа была бархатной, как у кошки-сфинкса. Артем провел пальцами вверх, накрыл плечо девушки ладонью, едва дотронулся до тонких косточек ключиц, нащупал на шее место, где должен биться пульс и только тогда спохватился, избавляясь от наваждения. Ресницы отбрасывали тени на молочно-белую кожу, изящные ушки были слегка заострены, золотые волосы, казалось, отражали солнечный свет – она была прекрасна и похожа на эльфийку, но совершенно и абсолютно без сомнений мертва.

Их было несколько сотен – мужчин и женщин, словно уснувших на огромном поле, заросшем яркой зеленой травой. Они лежали в изломанных позах повсюду, волосы их рассыпались волнами, а руки с тонкими длинными пальцами сжимали мечи. Некоторые из этих мечей так и остались вонзенными в тела мертвых соседей. Все было понятно сразу, еще когда Артем увидел неестественные повороты головы и вывернутые под ненормальным углом руки и ноги, но красота этих… эльфов была так ошеломляюща, так природна, что они снова и снова вызывали ассоциации с кошачьими, которые могут спокойно спать в самых причудливых позах, что не хотелось верить. Дыхания и пульса не было, но трупы не коченели, тела оставались гибкими. Артем ощупывал одного за другим, но никто не подавал признаков жизни.

Комм пискнул, сообщая, что вызванная им мобильная платформа уже на подлете, но он не стал дожидаться и поднял золотоволосую девушку на руки. Из ее руки выпал тонкий узкий нож, испачканный алой кровью. И тут только Артем увидел распоротый бок тонкой легкой куртки, в которую была одета девушка, а в разрезе – длинную зигзагообразную рану. Но ни на одежде, ни на траве не было крови. Ни капли на все огромное поле, где произошла эта бойня. Раны были страшные, несовместимые с жизнью, но все красивые в своей смертельности, будто их рисовал художник для детской книги. Вообще все очень походило на иллюстрацию к сказке, а не на настоящую битву.

Платформа почтительно замерла в полуметре от Артема, и он нежно, стараясь не потревожить, сгрузил на нее свою ношу, не удержавшись от того, чтобы поправить распахнувшуюся куртку и переложить свесившуюся руку поудобнее. Никак не верилось, что девушка мертва. Может быть, это какой-то вид стазиса при получении опасных ран? Комм пискнул еще раз – пришли отчеты от уехавших раньше. Артем спохватился и быстро отстучал свои наблюдения и только потом просмотрел сводки. Юнит один – мертвые тела в горном ущелье, признаков жизни нет, в руках примитивное стрелковое оружие. Надо думать, луки. Юнит два – разбившийся парусный корабль на каменном острове. Все мертвы, оружия нет. Юнит три – поле, мечи, это его собственный отчет. Юнит четыре – город, похожий на земные X-XI века, на площадях импровизированные лазареты, на койках – мертвецы. Юнит пять подлетает к небольшому замку в горах, уже видны тела во дворе, ничто живое не шевелится. Запрос от базы: поискать любых животных, юнит шесть направлен в гущу леса.

Артем махнул рукой платформе, чтобы она плыла за ним, и отправился к катеру, обходя поле по периметру. Тела, тела, тела. Кожаные доспехи или просто куртки, мечи, щиты, кинжалы, луки, бурдюки с водой, сумки, в том числе и седельные. Коней, однако, не видно. Захватил с собой один плотно набитый холщовый мешок. Нагнулся к корням деревьев, разрыл землю – ни червей, ни насекомых. Странно стерильная планета. Странно мертвые жители, прекрасные как эльфы. Странно красивые сказочные смерти.

- Но это уже что-то! – капитан был бодр. Он-то не спускался с орбиты, он не проходил между раскиданных в стороны тонких рук, держащих мечи, в полной тишине, в которой было слышно лишь свист ветра. Он не подбирал с камней плащ, чтобы укутать мальчика лет пятнадцати, словно он мог замерзнуть, пока платформа несет его к катеру. Он не искал на телах погибших от неведомой болезни ее признаки, чтобы привезти в лабораторию «эльфа» с самыми характерными проявлениями. Он не видел истощенных юношу и девушку, обнявшись лежащих на постели в замке, где все умерли от голода после долгой осады. – По крайней мере, у нас есть образцы ДНК! Это вам не Селеста с пустыми мегаполисами!

Никто не поддержал его энтузиазма. Командиры пяти юнитов, привезшие тела на экспертизу, молча смотрели в стол или на планшеты. Все они вернулись подавленными и молчаливыми, все проводили платформы до лаборатории, напоследок дотронувшись кто до плеча лежащего на ней, кто до руки. Артем погладил девушку по волосам, шелковой волной укрывшим ее лицо. Только Сеймур, командир шестого, так и не нашедший ни одного животного ни в лесу, ни в поле, ни в морях вернулся без трофеев и теперь мучился больше от своей бесполезности, чем от тоски, заразившей остальных.

- У нас есть образцы и с Эль Кано, но, если помните, никто пока не смог придумать, как по ним восстановить даже внешний вид жителей. Похоже, правда, что ученых больше интересует, как они смогли этого добиться – довести похоронные обряды до такого совершенства, что даже в геноме зашифрованы славные деяния, а не биологическая информация.

- Медики говорят, что у наших эльфов с геномом все нормально. И да, - капитан обвел взглядом командиров юнитов, но не встретил ни одного ответного, - все они без сомнения мертвы, сохранность следствие каких-то уникальных процессов, я не вникал, но сомнений нет. И мертвы они уже около пяти тысяч лет.

«Между Фуэгой и Шумом», - подумал Артем. – «Между сожженной в пепел Фуэгой и захваченным насекомыми Шумом, планетами, которые тоже не дождались нас». Он, как и многие, играл в эту игру – расставлять найденные землянами мертвые планеты по возрасту, по классу звезды, по удаленности от Земли и центра галактики, по времени, что прошло с местного апокалипсиса. Искать закономерности, увязывать противоречия – пытаться понять, почему так произошло. Почему Земля вышла в космос, когда все остальные цивилизации в нем уже погибли. Больше тридцати планет – эта тридцать шестая – и все мертвы. Техногенные катастрофы, захват другими видами, эпидемии, тихое вымирание: первой была Лебедь, на которой остался только океан и затонувшие города, по которым передвигались только темно-фиолетовые создания с сотнями тонких щупалец, увы, неразумные, последняя пока эта, безымянная, с эльфами, поголовно умершими естественной для средних веков смертью.

- Я послал запрос с предложением назвать планету Цитаделью. Красиво, подходит, легко вспомнить, что на этот раз пошло не так.

Капитан вывел фотографии, собранные юнитами, на экран. Поле боя, где Артем подобрал свою эльфийку, тоже мелькнуло, и ему даже показалось, что он заметил ее золотистые волосы. Но только показалось – все воины были прекрасны в своем вечном сне, почти все были со светлыми волосами, которые трепал неслышный на застывших фото ветер. На кадрах с зондов были видны высокие замки, ярко-зеленые поля, километры густых лесов. Сказочное место.

- Операторы ищут аномалии. Возможно, тут есть что-нибудь любопытное. Биологи настаивают, что надо задержаться, чтобы они выяснили причины сохранности тел. Желающие могут присоединиться к любой рабочей группе или создать свою, если есть какие-то идеи. Готовьтесь провести здесь месяц или два.

Командир шестого юнита сгреб со стола свой планшет и отодвинул кресло. Остальные не пошевелились, все такими же застывшими взглядами глядя в никуда. Капитан вздохнул и добавил:

- Психологи готовы поработать с желающими. Расписание составит секретарь. Друзья, это нормально. Я сам был таким после визита на Шиву. К мертвым космическим станциям на орбите мы были готовы. Такое случалось и у нас. Это грустно, но привычно: вымороженные коридоры, высосанные вакуумом тела, следы бунтов и массовых суицидов. Тяжело, но можно пережить при соответствующей подготовке. А вот черная планета с расколовшей ее надвое трещиной, которая маячила, кажется, во всех иллюминаторах этих станций – это было действительно жутко. От черноты в глубине раскола бежали мурашки по коже. И невозможно представить, какое оружие, какая война могла довести до такого. Мы часами сидели у экранов, глядя на нее. Обычные психологи не справлялись, а подготовленных для работы с побывавшими на вымерших планетах еще не было. Нам потребовалось три года для того, чтобы прийти в себя. Вам будет легче, - капитан поколебался, но все-таки выключил экран, на котором застыл вид с высоты на маленький остров среди моря, переливавшегося всеми оттенками голубого. Райское местечко, на котором нет ни одного живого существа, и добавил: – Работа помогает.

Он вышел, а командиры юнитов, не глядя друг на друга медленно поднялись из-за стола и разошлись в разные стороны от зала совещаний.

Артем в задумчивости добрел до лаборатории. Почему бы не заглянуть? Он не мог перестать думать о девушке, подобранной на поле боя. Он вообще не мог перестать думать о странностях Цитадели. Разрушенные ядерными ударами города, под которыми сохранились убежища, заполненные мертвецами, надеявшимися спастись от войны – это понятно, эта угроза все еще слишком реальна и для Земли. Кадры с Афины (сначала планету хотели назвать Геей, настолько она была похожа на Землю, но суеверно передумали) несколько лет назад вызвали у всех просто паническое состояние. Казалось, что кто-то показал землянам, как выглядит их будущее. Жители планеты почти не отличались от людей, только специалисты могли заметить разницу. Шокировало именно то, насколько понятна была гибель этой цивилизации. Так же, как гибель Айсы у тусклой звезды, уже не согревавшей поверхность. Оттуда привезли самые лучшие образцы тканей, превосходно сохранившиеся во льдах. И судьба Удушья была такой, что можно было представить бродячий астероид, погостивший и у Земли, и отправившийся дальше, унося с собой на память всю атмосферу. Эти планеты Артем занес в список «сбывшихся кошмаров», когда придумывал очередную схему закономерностей мертвых цивилизаций.

И еще семь, погибших от всплесков излучения на своей звезде, сверхмощного извержения вулкана, пандемии и других причин из хит-парада главных страхов человечества. Еще был список «внезапных ужасов». Там был и Шум, который заполонили полчища насекомых – из космоса казалось, что на планете вздымается и дышит обширный серый океан, оказавшийся чудовищных размеров роем. Останки антропоморфных существ удалось найти только у полярных шапок. Там была и Шива, которая наверняка снится капитану в кошмарах, несмотря на психотерапию. И Лоза, похожая на Шум, с той лишь разницей, что разумную жизнь оттеснили к полюсам растения.

А вот список «неведомая фигня» Артема пугал. На Роботехе остались только заводы и дата-центры, пустые, за пять столетий, прошедших с гибели последнего живого разумного существа уже прекратившие работать. По крайней мере, все на это надеялись, до сих пор крайне осторожно спускаясь на поверхность. Была версия, что эта планета погибла как раз от сбывшегося кошмара – победы искусственного интеллекта над настоящим. Никому не хотелось быть тем, кто нажмет кнопку, возвращающую питания его злобным электронным мозгам. Как бы то ни было, узнать, кто собрал первый калькулятор на Роботехе, было легко – на планете нашелся музей, где кроме предметов культуры, выставлены были и два саркофага с большеголовыми низкими существами с зеленовато-серой кожей, огромными глазами и очень длинными пальцами, по десять штук на каждой руке.

В том же списке была пустующая Селеста (это было двадцать одну вымершую планету назад - тогда Земля еще надеялась найти, куда делись оттуда все жители), жутковатый Ничто, на котором, судя по всему, все жители в один момент упали замертво там, где были, Шелт – была версия, что на нем просто перестали размножаться и теперь вот Цитадель.

- …потому что надо смотреть все показатели, а не только самые красивые! Доброго дня, Артем, - повернулся к нему Шейн, глава биологов. – Ты тоже пришел посмотреть на свою добычу?

В ответ на удивленно поднятые брови Артема, Шейн пояснил:

- Тут уже побывали остальные четверо. Чувствую себя сторожем на кладбище во время фестиваля некрофилов, прости за цинизм.

- Вы ее уже… - Артем вытянул шею, стараясь рассмотреть лабораторный стол.

- Цела пока твоя красотка. Но вы, ребята, меня уже пугаете. А в комплекте с нашими открытиями я и вовсе начинаю думать всякую ересь.

- Какими открытиями? – Артему было совершенно неинтересно, он уже увидел в криозоне знакомые золотые локоны.

- Все дело в магии.

Шейн усмехнулся, встречая изумленный взгляд Артема.

- Ты шутишь?

- Шучу, конечно. Зато ты обратил на меня внимание. Никакой магии, просто природа, разумеется. Все образцы содержат в себе консервирующее вещество. Твоей эльфийке лет восемьсот, не меньше. Оно замедляет все процессы – разложения, распада, любой порчи. В общем, нобелевка моя.

- Вряд ли, Шейн. Есть еще Хайато и его саламандры с Фуэги.

- Огнестойкость или лекарство от энтропии. Друг мой, ты не мыслишь стратегически. Едва я сойду с трапа, меня выкрадет косметологическая индустрия, и пока я буду изобретать эликсир вечной молодости, обеспечит мне хоть пять нобелевок, у них денег хватит.

- Хайато выкрадут военные и перекупят твои нобелевки.

- Ха! – Шейн подумал немного, потом со смехом покачал головой. – Хотя ты прав. Но вообще я надеюсь, что ты пришел сюда не только любоваться мертвыми аборигенами. Придумал новую теорию?

Артем пожал плечами. Во время совещания у него мелькнула одна мысль, но он не успел поймать ее за хвост, и сейчас она только маячила на границе внимания.

- Меня давно смущало то, как красиво нам попадаются все эти планеты. Они все такие… разные. Ты же сам замечал – конец света у каждой свой.

- И что? – спросил Шейн. – Природа вообще любит разнообразие.

- Но любит и конвейер. Я еще могу понять несхожесть разумных рас, но у них развитие в одну и ту же сторону, а вот конец у каждой свой. И вот на Цитадели, когда я смотрел на поле… Это было так красиво – словно постановка. Спектакль, кино.

Артем пощелкал пальцами, и видимо попал мысли по хвосту:

- Вот оно! Еще когда ты про нобелевку начал говорить, я подумал – странно же, мы почти с каждой планеты вытащили какое-то открытие. Но только одно.

- Не с каждой, вон Шива…

- И Микс, и другие, но их мало. Новые технологии, материалы, элементы – по одной штучке на каждую мертвую цивилизацию. На красиво выложенную нам на блюдечке мертвую цивилизацию.

- Со своей уникальной причиной накрыться, - кивнул Шейн. – Я понял тебя. Ты думаешь, где-то есть кто-то…

- …кто переворачивает перед нами страницы учебника.

- Не самая безумная идея. И даже логичная, по крайней мере, я не могу найти в ней провалов. О чем ни подумаю – все укладывается в схему. Даже то, что ни одна экспедиция на этих планетах серьезно не пострадала.

Артем побарабанил пальцами по стеклянной стене. За ней лаборант загружал что-то в анализатор. Шейн проследил за его взглядом, и они разом обернулись друг к другу, открыв рот:

- Я вот чего боюсь…

- Я вот что подумал…

- Давай первый, - махнул Артем рукой.

- Если клонировать жителей этих планет – не передвинемся ли мы на следующий уровень?

- Я боюсь, что да. И еще я боюсь вот чего - чем кончается любое обучение?

- Пьянкой? – пожал плечами Шейн. – Дипломом? А! О! Ох…

- Да, Шейн, да. Экзаменом. И представь себе, что с нас могут спросить те, кто демонстрировал уничтоженные цивилизации, выдавал знания, заставлял чувствовать себя единственными живыми разумными на гигантском космическом кладбище?

- Шива… - прошептал Шейн, расширив глаза. – Микс. И Роботех. И…

- Ага, - кивнул Артем. – Невыученные билеты. И я даже не хочу думать, не из двоечников ли набирают наглядные материалы.

- И - когда начнется экзамен…

Эра белого быка

Вулкан Санторини вздохнул раз, другой... Выпустил облако красноватого пепла, чем-то похожее на гриб, длинно, протяжно выдохнул и потух. Навсегда.

Еще три недели с Крита настороженно наблюдали за Круглым островом, каждый час проверяли, не ушла ли вода из колодцев, прислушивались к земле, не ворочается ли под ней незамеченное землетрясение, но все было тихо. А потом на остров стали возвращаться птицы. Они летели целыми стаями, застилая небо белыми крыльями и отважно садились прямо в кратере. Некоторые тут же начали обустраивать гнезда, с удовольствием зарываясь в теплый пепел.

И люди поняли, что им тоже пора возвращаться. Грузить на лодки спасенные пожитки, прощаться с новыми друзьями и возвращаться к своим пустым домам, из которых месяц назад так тщательно вывозили добро.

Конца света не будет.

Прорицательницу, предупредившую о катастрофе, решили наградить Благословением Быка. Самого красивого белого быка на всем Крите. Это самое большее, что благодарный народ может сделать для той, что предупредила о беде, которая не случилась.

Не случилась.

Не выстрелил огненными ядрами камней в небеса огромный, величиной с весь остров, вулкан.

Не понеслись быстрее оленей потоки лавы по склонам.

Не взвились мельчайшие частицы пепла, закрывая солнце, как сейчас его закрывают белые крылья.

Не встала волна - выше самого высокого дворца, чтобы снести с побережья дома, рынки, театры, храмы и поля.

Не разлилось бесконечное море там, где жили, пели, любили, танцевали.

Не наступила ночь длиной три года, трехлетняя зима-ночь.

Ждать Благословения Даведу оставили в комнате с недописанными фресками. Она даже обрадовалась тому, что не придется всю ночь думать и представлять, как оно будет на рассвете. Как белый бык взойдет на холм, как ударит первый луч солнца ему в глаза, как он понесется вниз. И как сама Даведа будет ждать его у подножия. И гадать, останется ли ее кровь на белоснежной шкуре.

Лучше дорисовать куропатку.

Но совсем не думать не получалось. Снова всплывало в голове виденное во сне, но не случившееся наяву.

Не облизало море шершавым языком плодородную землю. Не унесло в глубину золотых осликов и глиняные таблички - морским конькам играться. Не разбило корабли в щепки, разом лишив царство и свободы, и богатства.

Спокойно плескалось у берегов Круглого острова, доносило на покатой спине лодки от Тиры к Фесту, от Кидонии до Миконоса. А потом дальше, дальше - к самим Афинам, к самому Египту, к Лондониуму, к Риму, Константинополю...

Нет, не было Рима. Рим остался там, в темноте под веками Даведы, где море ночь за ночью шло дальше, пожирая города, где не видели солнца ни осенью, ни зимой, и дети рождались бледные, как подземные мыши.

Никогда до того Даведа не видела таких ярких снов о будущем. Задыхаясь, ночами смотрела она картинки: льется вино из разбитых пифосов, льется кровь под бронзовыми мечами, горят дворцы. Засыпая, вновь попадала в мир, где чтили уже бога, а не богиню, где женщин продавали как быков, а вокруг каждого города была высокая стена. Ни одна ночь не проходила спокойно: вчера во сне убивали тех, кто носит на шее крест, сегодня тех, кто полумесяц. Назавтра Даведа не ложилась спать, ходила, оступаясь на низких ступенях и в полусне нарисовала странного зверя с рогом и ожерельем на шее. Послезавтра сны были такими же путаными как явь - в них появлялись колдуны, убивавшие на расстоянии, лишь указав посохом, и снова взрывался вулкан, выбрасывая облако пепла в виде гриба, но будто бы взрывали его те же колдуны. Не было уже ни богини, ни царицы, все колдуны были только мужчинами, и Даведа испугалась, что в будущем женщины вовсе исчезнут.

Она никому не говорила про свои сны. Только царица догадалась, что она грезит о будущем и спросила:

- Будет ли богат и могущественен Крит?

Даведа молча покачала головой. Больше они об этом не говорили. Царица верила ей, знала - если Даведа скажет, надо верить и делать, как говорит.

Купану принес фонарь и горшок с маслом. Тоже думает, что Даведа не будет спать всю ночь. В свете огня куропатки на непросохшей штукатурке шевелили крыльями, распускали хвосты и поворачивали голову, чтобы взглянуть Даведе в глаза острыми черными глазками. Внутри этой темноты прятались острые жала, которые вылетали и прошивали насквозь сразу по десять человек. Воздух становился ядовитым, земля уходила из-под ног и по щелчку пальцев одного человека умирали первенцы по всему миру, уже гораздо большему, чем берега одного моря.

Даведа вздрогнула и проснулась. Огонь в фонаре горел, небо было темным, куропатки на стенах притаились и больше не вертели клювами. Это был просто сон, не вещий. Вещие сны закончились, когда она рассказала царице и всему совету то, что увидела в предпоследнюю ночь.

Как низенький черноволосый человек шел по полю, тащил за собой сияющий меч, и там, где проходила борозда от него, сама плоть мира разделялась на две части, раскалывалась так глубоко, как никто и не мог вообразить, а потом рассыпалась на мириады осколков. И эти осколки висели в черноте, полной звезд, а вокруг плыли униремы, биремы и триремы, и каждый гребец там был мертв, и капитан был мертв, и все вокруг было мертво.

И потом была последняя ночь.

Ночь, о которой она умолчала.

Не было страшных и захватывающих картин. Была темнота и тишина. А в ней - голоса.

- И тогда один человек сказал: "Если я лучше всех прыгаю через быка и больше всех таскаю пифосов, почему я не могу просто прийти и взять себе и быка, и пифосы? Никого нет сильнее меня и никто не отнимет их у меня". Остальные испугались и стали думать, как спастись. Они стали строить ограды вокруг своих домов словно вокруг пастбищ. Только там ограда нужна, чтобы быки не вышли наружу, а тут, чтобы люди не попали внутрь.

- А богиня?

- А богиня смотрела на это и ждала, когда ее попросят о помощи. Тем временем те, кто был не таким сильным, но зато ловким, стали перелезать через ограды и тоже забирать себе понравившиеся вещи. Те, кто не были сильными или ловкими, зато были умными, решили использовать против них охотничьи луки. Ограды становились все выше, луки все мощнее.

- А сильные?

- А сильные сильнее. Они тоже взяли копья для охоты, чтобы направить их против людей. И все становилось хуже и хуже - стены толще, оружие смертоноснее. И вот уже люди больше убивали друг друга, чем животных, они отгораживались друг от друга и боялись враг врага. До тех пор, пока...

- Богиня всех спасла?

- Нет, богиня посмотрела на это и сказала: "Для того ли я усмиряла вулканы и успокаивала землю, чтобы вы стали смертоноснее лавы и глупее наводнения? Я отменяю ваше спасение!"

- И отменила?

- Она ушла в прошлое, где однажды остановила извержение. Тогда она любила людей. А теперь позволила ему случиться. "Все равно ничего не изменится", - вот так она сказала. Но кое-что все-таки изменилось. После извержения сильные и злые люди пришли раньше. И когда богиня снова вернулась в будущее...

- К нам?

- Да, к нам. Будущего уже не было. Всей Земли не было. Были только мы на этой маленькой станции. И богиня сказала: "Так вам и надо". И ушла от нас навсегда. И нам никак не достучаться до нее, не принести жертву, не попросить прощения.

- И мы умрем? Когда кончится еда?

- Нет, мы не умрем.

Даведа почувствовала тогда, что на нее смотрят из этой темноты сквозь сны и тысячелетия.

- Мы не умрем, потому что мы попросим нашу пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-прабабушку, настоящую провидицу, услышать нас, отправиться к богине на большом белом быке и пообещать...

- Что мы больше так не будем?

- Именно это.

Масло закончилось, и фонарь погас. Но небо уже не было таким темным. Близился рассвет и Благословение белого быка.

Даведа провела пальцами по голове нарисованной куропатки. Фреску закончит кто-нибудь другой. У нее есть дело посерьезнее - доказать богине, что люди могут пожертвовать собой ради других людей, что она согласна умереть, чтобы Земля никогда не раскололась, и что мы больше так не будем.

Хотя она знает, что все закончится хорошо - ведь Санторини уже не взорвался.

Не включай!

У темноты за окном были яркие зеленые глаза. Она смотрела сквозь стекло, скрывалась среди голых ветвей. Это были уже не ветви – это было ее тело. Гибкое, черное, состоящее из десятков щупалец, рук, хвостов, сплетенное из черных стволов деревьев. Но это днем они были деревьями, а с момента, как небо начинало меркнуть, пустоты между стволами заполнялись тьмой, ветви-руки-плети оживали, зажигались два зеленых глаза. В неосвещенной комнате становилось темно быстрее, чем на улице, и сквозь щели в рамах в нее просачивались души созданий тьмы. Они прятались в тенях от шкафа, в складках висящей на стуле рубашки, под кроватью, чтобы, когда ночь придет окончательно, и качающийся за окном фонарь оживит чудовищ за стеклом, выползти и превратиться в то, что они есть на самом деле.

Нет, малыш, это не отражение зеленого огонька твоих электронных часов в двойных рамах окна, это действительно черный зверь ждет тебя по ту сторону. Это не занавеска колыхнулась, это женщина без лица откинула длинные черные волосы на спину и рукава ее платья на миг скрыли тонкие худые руки с длинными белыми пальцами. Мрак под кроватью потянулся всем темным телом чуть дальше, чем ему должно. А рубашка на спинке стула – твой главный враг. Острые когти этого чудовища протягиваются к кровати каждый раз, как ты отворачиваешься.

Мальчик на кровати боится отвести взгляд от чудовища, которое притворяется его рубашкой, только пока он смотрит. Но это не мешает замечать краем глаза, как женщина без лица делает шаг вперед и подбирает длинную юбку. Из-за зеркала на стене выскальзывает стайка крошечных паучков, разбегается по комнате, прячась на краю зрения. Смотри на рубашку, мальчик, смотри, пока то, что прячется под кроватью сантиметр за сантиметром заползает к тебе, пятная белые простыни своей чернотой.

Он боится зажмуриться – ведь тогда то, с когтями, обязательно прыгнет на него. Он не может укрыться одеялом, чтобы спастись в его вечной уютной и безопасной темноте от темноты внешней и страшной, потому что за ту секунду, что он будет возиться, женщина без лица успеет наклониться и придержать край, не дав спрятаться в норку.

Но пока он смотрит, паучки сползаются все ближе и ближе, и серый свет от фонаря за окном превращается в совсем маленький островок не такой уж и черной темноты. Зеленоглазый зверь за окном просачивается сквозь стекло, и вот он уже в комнате.

Мальчик, почему ты не позовешь маму? Мама придет, включит свет, и все твои страхи растворятся.

Потому что в мамином голосе за дверью слышны знакомые нотки. Потому что…

Щелчок выключателя. Самый главный паук, собиравший армию, окружающую мальчика, превращается в разлапистую люстру, которая заливает комнату ярким желтым светом.

Зверь с зелеными глазами снова лишь отражение часов в оконном стекле, тьма под кроватью съеживается, вместо женщины без лица – занавески с ракетами, а рубашка клетчатая и помятая. Нет никаких пауков, нет когтей, нет чудовищ.

Кроме одного.

Мальчик зажмуривается и ныряет под одеяло, он чувствует кисловатый резкий запах, и он не хочет видеть, что сулит выражение на лице отца: будет ли на нем притворная сладкая улыбка или так же притворно будут хмуриться брови. Он не хочет знать, какой из настоящих кошмаров ждет его сегодня. Кошмаров, от которых не спасут зажмуренные глаза и теплое одеяло.

Когда все заканчивается и свет, наконец, гаснет, в комнату возвращается тьма. Женщина без лица укрывает всхлипывающего мальчика одеялом и укутывает сверху темнотой из-под кровати, подтыкая уголки. Зверь с зелеными глазами ложится рядом с ним, согревая трясущееся в ознобе тело, а паучки собираются вокруг, тихо шелестя и убаюкивая. Чудовище с острыми когтями разглаживает на себе рубашку и шикает на тонконогих тварей из-за зеркала.

***

Шелест кожи, трущейся о кожу, сбившееся дыхание, пальцы проводят по шее, очерчивают ключицы, скользят, ложась на грудь, и губы повторяют их путь. Ладонь к ладони, рука касается плеча, сжимает локоть, притягивает, обнимает. Тени листьев, рожденные фонарем за окном, накрывают лица, и когда снова отшатываются, губы уже соединяются в долгом поцелуе. Тьма улыбается.

Он встретил девушку, рыжую словно осень, во время заката, когда длинные тени деревьев дотягивались до теней фонарных столбов, а ночь подпевала песне в его наушниках. Ярко-желтые листья выцветали, свет больше не резал глаза и когда он подошел к девушке, ночь прижалась к ее спине, успокаивая, вытягивая тревогу. Они шли по темной улице, на которой еще не зажглись фонари, и тьма тихонько нашептывала ему слова, которые он повторял девушке, а та хохотала. Она смотрела в его темные глаза и отвечала «да, конечно», потом «да, пойдем», и потом «да, хочу».

- Почему ты ко мне подошел? – спрашивает девушка, рыжая словно осень, отрываясь от его губ.

«Молчи», - шепчет тьма, - «молчи и делай так» - и черные призрачные руки невесомо скользят по коже, прокладывая путь теплым и живым пальцам, а потом снова губам, и девушка больше ничего не спрашивает, лишь прерывисто выдыхает. Тени листьев трепещут на ее груди. Когда ветер отводит ветки в сторону, пропуская неяркий свет фонаря в комнату, пуговицы уже оказываются расстегнуты, и ничто не мешает пальцам пробираться дальше, к коже, лаская ее так, как нашептывает тьма.

- Сколько времени? – у девушки беспокойный голос, но тень, взявшаяся ниоткуда, упорно ложится на циферблат, а через несколько секунд вопрос уже забыт. «Вот так» - шепчет тьма, - «сделай еще вот так». Он повторяет и девушка размыкает губы, выпуская на волю прерывистый стон. Тьма улыбается.

- Я тебе нравлюсь? – странный вопрос. Он улыбается, но тьма шепчет: «Ты самая лучшая».

- Ты самая лучшая, - повторяет он вслед за тьмой. Девушка закрывает глаза, на ее тело ложатся темные призрачные пальцы, в четыре руки, в шесть рук с его живыми гладят, ласкают, сжимают, пока не добиваются новых стонов и вот уже она сама прижимает его к себе, боясь отпустить.

- Включи свет, я хочу тебя видеть, - тьма молчит, а он не знает, что ответить, занимает губы поцелуями, но это не помогает. – Ну включи, темно же!

Девушка тянется к выключателю, и десятки черных рук, тянущихся остановить ее, исчезают, когда загорается лампа. Она смотрит на того, кого встретила на закате. Оглядывается по сторонам. Маленькая убогая комната, когда-то бывшая детской. Даже занавески остались прежние, с ракетами. Снова возвращается взглядом к юноше рядом, и на лице ее недоумение, а потом страх. Взгляд на часы:

- Ой, мне пора! – он тянется к ней, проводя по руке так, как только что вел, следуя за тьмой, но девушка, рыжая словно осень, с отвращением отшатывается от этого нескладного парня. Что на нее нашло? Почему она пришла следом за ним?

- Как тебя зовут? – вдруг спрашивает она. Но тьма не дает подсказок, и странный парень, к которому ее непонятно почему занесло, молчит, опуская глаза. Он совершенно не в ее вкусе. Она застегивает кофточку, быстро надевает сапожки и натягивает куртку уже в подъезде на лестнице, быстро спускаясь вниз, выбегая на улицу.

Он встает с кровати и подходит к окну. Когда включен свет, не видно, что за стеклом. Видно только отражение сутулого юноши в очках, со слишком длинным носом, с неловкими руками, которые, конечно, не могут делать все то, что только что делали. Он ложится спать, впервые за много лет не выключая свет.

***

Жить по ночам гораздо проще, чем кажется. Круглосуточные магазины, доставка еды, удаленная работа – получая задание от заказчика, он иногда работает и днем, но занавески в старой комнате давно заменены на светонепроницаемые шторы, и темнота всегда неподалеку. На улицу он выходит только после заката. Рядом бежит зеленоглазый зверь - с некоторых пор его видят не только кошки, и люди подходят узнать, что за порода у этой огромной черной собаки. В глазах некоторых прохожих он видит отражение той же мерцающей тьмы, что показывает ему зеркало. С ними можно разговаривать. Некоторых даже приводить в гости и быть уверенным, что они не начнут нашаривать выключатель, едва войдя в комнату, в которой давно нет светильников. И даже люстра осталась только потому, что в ней живет мать-паучиха, выпускающая своих детей даже днем. Девушки с тьмой в глазах не пугаются, когда черные призрачные руки ложатся на их кожу, они приветствуют созданий тьмы как старых друзей.

В этот раз он был один. В ближайшем магазине не оказалось его сигарет, и пришлось пройтись по ярко освещенной улице до следующего круглосуточного. Фонари почти не мешали - впрочем, они почти никогда не мешали. Стоило сделать несколько шагов к переулку, и лохматый черный монстр возникал под вытянутой рукой, позволял запутаться пальцами в кудлатой шерсти, ощутить успокаивающее и надежное тело темноты.

Как назло, остановили его там, где было слишком светло. Яркий фонарь совершенно не смущал тех двоих, что стояли впереди. Он оглянулся – и один сзади. Кто еще не понял, что настоящие чудовища вовсе не те, что прячутся в темноте? Не было произнесено ни слова. Правила игры известны, к чему зря сотрясать воздух? Только старший, с самой наглой рожей дал скользнуть отсвету фонаря по лезвию ножа. Мол, не сомневайся, парень, мы с серьезными намерениями, не просто поматросить и бросить.

Тени домов тщетно тянулись к нему. Ветер нагибал деревья, но длинные черные плети не дотягивались до места действия, освещенного как театральная сцена. Двое впереди сделали несколько шагов, и уже не стесняясь достали дешевые ножи. Денег с собой было критически мало: для куража им не хватит, а значит, все очень, очень плохо. В отчаянии он оглянулся по сторонам, не надеясь уже ни на что, и вдруг заметил под ногами осколок кирпича.

Тот, что шел сзади, даже гоготнул, предвкушая забаву с этим ботаником, который надеется отбиться от троих с ножами с помощью такого мощного оружия. Тьма в глазах, обещая помочь, заставила зажмуриться и метнуть осколок в сторону света не целясь. Раздался звон, и фонарь погас. Гопники еще успели удивиться нелогичности решения – жертва должна была, наоборот, бежать к ярко освещенным витринам, к другим фонарям, спасаться среди людей, а не делать свое положение еще хуже.

А потом у него выросли десятки рук, состоящих из темноты. Сотни рук и щупалец. Тысячи рук, щупалец и плетей, соткавшихся из мрака, который больше не пытался притворяться тенями, запугивать преображением привычных вещей. Он просто пришел и взял свое. Или дал – и то, что еще секунду назад было легкой поживой, затюканным нердом, с которым можно порезвиться, даже если у него не окажется денег, превратилось в ночной кошмар, не снившийся никому из этой банды с детства. Тысячи рук-хлыстов протянулись к ним, обвивая ноги, тысячи черных плетей рванулись, опускаясь на спины, тысячи тонких щупалец сдавили тела, стиснули, ломая кости, выкручивая конечности в стороны, в которые они до этого момента гнуться не могли. Шелест маленьких лапок армии паучков заполнил темноту, их черная волна нахлынула на место бойни – он еще хотел поправиться – битвы, но честным сражением это не было ни при свете, ни в темноте. Только менялся хозяин положения.

Яркий свет прожектора заставил съежиться тысячи карающих рук, развеял темноту, из которой набегали миллионы пауков, превратил повелителя тьмы обратно в растерянного парня, стоящего над скулящими подонками, держа в руках их ножи - захваченные мраком трофеи. Кто-то очень вовремя вызвал полицию, жаль только, что патруль приехал слишком поздно.

Изломанные и растерзанные нападающие были другого мнения. В резком свете ламп полицейского участка их история про бешеного каратиста, напавшего на трех мирно гуляющих граждан, почему-то смотрелась логичнее, чем рассказ о тьме, пришедшей со всех сторон, и том пугающем до дрожи и обмоченных штанов существе, в которое превратилась легкая жертва.

- Превышение пределов необходимой самообороны.

Пронзительные вспышки фотоаппарата выжигали тьму в глазах.

***

У черного есть множество оттенков. Обсидиан, эбонит, гладкий черный мрамор, непроницаемо-черный гранит, который впитывал бы в себя свет, будь он тут. Но света в огромном зале приемов Повелителя Мрака не было. Глаза собравшихся сияли темнотой и с легкостью различали все оттенки черноты, из которых сплеталось убранство зала. Многорукие создания мрака, чьи тела состояли из теней, отбрасываемых ветвями в свете луны, когтистые твари, что ждут вас, притворившись пальто на вешалке, те самые медлительные монстры, что нападают, только если идти ночью из ванной слишком неторопливо, твари из подкроватного мрака, отращивающие руки в тот момент, когда вы задумываетесь, стоя босыми ногами на полу, призраки, живущие в серой пелене ночных зеркал, волки, что караулят в темноте кухни, пока не щелкнул выключатель – все они, да еще старые знакомые – зеленоглазый пес и женщина без лица, окруженные юным выводком паучков, собрались сегодня, чтобы поклониться своему хозяину.

Облаченный в переливающиеся шелка лунных вечеров, в бархат беззвездных ночей и парчу темноты морских глубин, сверкающую искрами жизни там, где выжить нельзя, он легким шагом, почти танцуя, обходил своих подданных и друзей. Во всем мире царила ночь, нигде не разрываемая электрическим светом. Тяжелые тучи, идею которых подсказали плотные шторы, некогда укрывавшие от света его комнату, не пропускали ни единого солнечного луча, разрешая лишь луне изредка озарять мир, наполненный живой, дышащей тьмой. В такие моменты тени устраивали пляски, призывая ветер, раскачивающий деревья, чьи ветви отбрасывали новые и новые тени. Сонмы крылатых черных тварей разлетались по всем концам земли, разнося приказы Повелителя, доставляя ему новости, напоминая всем живущим о вездесущности тьмы. Он улыбался, чувствуя, как легко дышится в этой темноте, какой силой наполнены мышцы и как ловки движения. Женщина без лица изящно поклонилась ему, протягивая чашу с черным вином.

- Четырнадцатая палата, укольчики! – щелкнул выключатель, и с противным треском зажглись люминесцентные лампы. Свет навалился на него, проникая сквозь кожу, давя на грудь, забивая собой легкие. Яркий яд просочился в кровь, вытягивая энергию из клеток тела, ослабляя и мешая дышать. Свет причинял боль снаружи и изнутри, смывал щадящую, успокаивающую темноту, раздражая нервные окончания, теребя рецепторы, пока они снова не начали передавать в мозг заунывные, давно надоевшие однообразные сигналы боли, боли, боли. Пронзительная белая пелена застилала взгляд. Он попробовал прохрипеть «Выключите свет!», но его никто не услышал.

- Врача! Срочно, в четырнадцатую!

- Какое врача, тут уже бригаду нужно.

- Ну так каталку быстро и везите!

- Свет…

- Держись, пацан, все будет в порядке, сейчас будет много-много света. Ты, главное, к тому, что вдали, не иди, оставайся с нами.

- Не откачаем!

Звон ламп дневного света нарастал в ушах, истошно пищали вокруг приборы, высокие голоса врачей становились все тоньше и пронзительнее. Его губы едва шевелились: «Выключите свет», - пока наконец кто-то не сжалился, и болезненная яркость не начала милосердно угасать. Ему даже послышался щелчок выключателя.

Мерцающие звезды в глубине черного вина в чаше были отражением звезд в глазах женщины без лица. Он почему-то никогда не замечал, насколько она красива…