Фьеры: Диссонанс

Глава 1

Я ненавижу не свой контроль – с ним у меня самой вечные проблемы. А чужой. Когда за тобой следят, каждый шаг и каждое желание – всё наперёд знают и либо подавляют, либо используют как рычаг. Когда ты не можешь просто взять и уйти.

«А вдруг это опасно?», «А вдруг кто-то увидит?», «А вдруг ты нас всех выдашь?».

Мама называет это заботой. Я называю это клеткой.

Впрочем, сегодняшний день начался достаточно безобидно. Февраль в Мичигане – отдельный вид издевательства. Серое небо, мокрый снег, который к вечеру превращается в грязную кашу, и ветер, пробирающий до костей даже сквозь три слоя одежды. Я вышла в семь утра, натянула капюшон и ускорила шаг – до кампуса пятнадцать минут. В такую погоду вечность.

– Энни! – окликнул меня знакомый голос.

Я обернулась. Мэтью догонял меня, ловко перепрыгивая через лужи. Его светлые волосы выбивались из-под вязаной шапки, а зелёные глаза щурились от ветра. Он выглядел так, будто только что выбежал из дома, даже не успев нормально застегнуть куртку.

– Ты чего так рано? – спросила я, когда он поравнялся со мной.

– Мама разбудила. Сказала, сегодня будет шторм, и лучше выйти пораньше. – Он поморщился. – Хотя, судя по погоде, шторм уже случился.

Мэтью – мой лучший друг с детства. Наши матери познакомились в месте, куда обычным людям вход заказан. Тогда я ещё не до конца понимала, что значит быть фьером. Думала, это что-то вроде врождённого таланта, как у людей, которые умеют шевелить ушами или сворачивать язык трубочкой. Только полезнее.

Фьеры – если проще, экстрасенсы. Только термин неточный. Мы можем чувствовать то, чего не видят другие. Читать эмоции с предметов, находить людей по энергетическому следу, видеть ауры. Некоторые, как я, например, способны слышать тех, кто давно перестал дышать. Духов. Призраков. Бесов.

И всё это – из-за Истока.

Если пытаться объяснить его словами – а это как объяснять слепому, что такое красный, – Исток это энергетическое поле реальности. Оно везде. Оно пронизывает всё: дома, улицы, снег, меня. Мы, фьеры, просто рождаемся с антенной, которая улавливает эти частоты. Кто-то лучше, кто-то хуже. Именно из Истока мы черпаем силу, когда касаемся чужой боли или идём по следу.

Звучит круто, но на деле – сплошная морока.

– Твоя мать снова на взводе? – спросила я, стараясь, чтобы это звучало не слишком осуждающе.

Мэтью вздохнул.

– Она всегда на взводе. Просто иногда это скрыто, а иногда нет.

Я не стала уточнять. Лэсси Брюне – женщина, которую страх сделал своим домом. Она потеряла мужа почти двадцать лет назад. Шейн, отец Мэтью, был оперативником «Серой Лиги», и «Покров Серебра» убрал его, когда Мэтью едва исполнилось два года. С тех пор Лэсси живёт в паранойе. Каждый шорох – угроза, каждый незнакомец – потенциальный убийца. Самое страшное: она передала эту паранойю сыну. Не намеренно, наверное. Просто когда вырастаешь в атмосфере страха, он въедается в кожу быстрее татуировки.

– Она права, – сказал Мэтью, словно прочитав мои мысли. – Мы не можем расслабляться. Сама знаешь.

– Знаю, – кивнула я. – Но есть разница между осторожностью и жизнью в бункере.

Он не ответил. Мы шли молча, и я чувствовала, как его аура пульсирует сдержанной тревогой. Цветовые поля дрожат вокруг каждого живого существа; мой дар в этом плане не самый сильный, но достаточно острый, чтобы различить оттенки. У Мэтью обычно золотисто-зелёные, спокойные, как летний лес. Сегодня же в них проскальзывают тёмно-серые прожилки – тревога, которую он не показывает.

– Ты после пар домой? – спросила я, меняя тему.

– Мама сказала не задерживаться. А что?

– Да так. Думала, зайдёшь к нам. Папа о тебе спрашивал.

Мэтью улыбнулся. Он всегда тепло относился к моему папе – обычному человеку, который умеет расположить к себе любого. Даже такого замкнутого парня, как Мэтью.

– Передай Алену, что завтра зайду, – сказал он. – Обязательно.

– Ага. Только не забудь, а то он потом будет расстраиваться, что ты пропал.

– Не забуду.

Мы свернули к главному корпусу, и я заметила, как Мэтью бросил быстрый взгляд через плечо.

– Чисто, – сказала я. – Никого.

– Ты не можешь знать наверняка, – возразил он.

– Могу. Моя психометрия работает отлично, спасибо.

Мэтью не ответил – он вообще редко со мной спорит, предпочитает промолчать или сменить тему. Матери свели нас ещё лет в пять, и с тех пор мы практически не расставались. Живём в пяти домах друг от друга, учимся вместе с младшей школы. Только в музыкалку я ходила одна – Мэтью никогда не тянуло к музыке. Он парень технического склада: математика, логика, схемы, всё, что можно разложить по полочкам. Как и любой фьер, он умеет всё – считывать эмоции с предметов, видеть ауры, даже говорить с духами, если как следует постарается. Просто у каждого из нас есть врождённый талант к чему-то определённому. У меня – медиумизм, у него – биолокация.

– Ладно, – сдался он. – Но ты всё равно будь осторожна.

– Я всегда осторожна, – соврала я.

Университет, в котором я учусь, – место, где я чувствую себя почти нормальной. Здесь никто не знает, что я фьер. Никто не смотрит с подозрением, не задаёт лишних вопросов. Я просто студентка, дочь преподавателя, талантливая пианистка с абсолютным слухом. Ничего необычного.

Папа работает здесь же – преподаёт теорию музыки и ведёт класс фортепиано. Человек. Обычный человек, который полюбил фьеру, женился на ней и родил полукровку. Мать говорит, что он наивный романтик, не представляющий, насколько мир жесток. Я думаю, он просто умеет любить – без условий, без страха.

После занятий я зашла к нему в кабинет. Он сидел за столом, перебирая ноты, и, когда я вошла, поднял голову и улыбнулся.

– Как прошёл день?

– Скучно, – ответила я, плюхнувшись на стул напротив. – Если я ещё раз услышу про параллельные квинты, честное слово, кого-нибудь ударю.

– Не ударю, – мягко поправил он. – Ударять нехорошо.

– Не ударю, – повторила я. – Но очень захочу.

Отец рассмеялся. Обычно он устало улыбается, но сегодня был в хорошем настроении.

– Мэтью, кстати, сегодня не придёт, – сказала я. – У него дела с матерью.

Папа покачал головой, но ничего не сказал. Он вообще редко комментирует Лэсси. Не потому, что ему всё равно, а потому, что слишком хорошо её знает: бесполезно советовать человеку, который двадцать лет живёт в состоянии осады.

– Завтра обещал зайти, – добавила я.

– Передай, что я жду, – ответил папа. – Ты домой?

– Сейчас. Мать уже звонила, напомнила, чтобы не задерживалась.

– Шерри сегодня нервная, – заметил папа. – Ничего не случилось?

Я пожала плечами.

– Когда она не нервная?

Моя мать – такой же параноик, даже хуже Лэсси, если такое вообще возможно. Иногда мне кажется, что из «Серой Лиги» все выходят параноиками. Просто у кого-то это в активной фазе, как у моей матери, а у кого-то – в фоновом режиме, как у Лэсси. Или наоборот. Или никакой разницы нет, а есть только два типа людей: те, кто уже потерял всё, и те, кто ещё не понял, что потеряет. Я не хочу становиться ни тем, ни другим.

Моя мать – полукровка второго поколения, дочь чистокровной, сбежавшая из культа «Отражённых» ради любви к человеку. Она знает, что такое настоящая угроза, потому что выросла в ней. И теперь её главная миссия – защитить семью. Ценой любого контроля.

Я попрощалась с отцом и вышла на улицу. Ветер усилился, мелкий снег бил в лицо, словно иголки. Я натянула капюшон и зашагала домой, стараясь не думать о том, что меня ждёт очередной разговор с матерью.

Обычный двухэтажный дом с небольшим садом, белым забором и гаражом на две машины. Ничего примечательного. Именно таким должно быть убежище – незаметным, сливающимся с окружающей средой.

Мать выбрала этот дом пятнадцать лет назад. Мы тогда в очередной раз скрывались с насиженного места – очередной локальный конфликт между «Серой Лигой» и «Отражёнными». Я была слишком маленькой, чтобы помнить детали, но мамино лицо в те дни запомнила на всю жизнь. Будто мы убегаем не от соседских разборок, а от ядерного взрыва.

– Здесь нас никто не найдёт, – сказала она, когда мы впервые зашли в дом.

И пока что она права.

Я открыла дверь. В доме пахло чем-то травяным.

– Энни, иди сюда, – раздался голос матери с кухни.

Я скинула куртку и прошлёпала на голос. Мама сидела за столом, перед ней дымилась чашка.

– Что случилось? – спросила я, садясь напротив.

– Поговорить нужно.

Вот оно. Началось.

Мать привычно усталая, но собранная. Тёмно-каштановые волосы с проседью, карие глаза. Ей сорок два, но выглядит на все пятьдесят.

– Ты слышала про пожар? – спросила она без предисловий.

Я нахмурилась.

– Где?

– На другом конце города. Ночью. – Мать сделала глоток чая, но чашку не отставила, продолжала держать в руках. – Дом Вудс.

У меня внутри всё похолодело.

– Тех самых? – Я не была с ними знакома, но в нашем городе на фьер не нападали два года.

– Да. Трое детей. – Она поставила чашку. – Все сгорели. Официальная версия – проводка. Неофициальная, и скорее всего правдивая – «Покров».

Я молчала. Слова застряли в горле. Чужие фьеры – тоже наши. Это мог быть кто угодно. Я. Мэтью. Старушка из дома напротив, которая даже не знает, кто были её предки.

– Откуда ты знаешь, что это они? – спросила я.

– Старые контакты, – сказала она после паузы. Значит, «Серая Лига». – «Покров» не просто патрулирует, – продолжила мать. – Они охотятся. Если вышли на Вудс, у них есть наводка.

– И что нам делать?

Мать посмотрела на меня долгим взглядом. Её аура дёрнулась. Обычно она у неё спокойная, серо-светлая, с редкими вспышками тревоги по краям. Но сейчас в области груди она моргнула багровым – почти чёрным. Сожаление? Нет. Скорее, горечь. Или вина. Или всё и сразу, сбитое в один тугой ком.

– Ты знаешь, что делать. – Мать откинулась на спинку стула. – Мы готовимся к худшему.

Я машинально коснулась пальцами ключицы, нащупав под свитером шнурок. Монета. Старая, тёмная, с едва различимыми символами. Она висит на мне столько лет, что я почти не замечаю её.

– Я думала, это просто… на всякий случай, – сказала я.

– Теперь не «на всякий случай».

Мать пододвинула ко мне чашку – не допила, просто освободила место на столе для чего-то важного.

– Ты помнишь, что это?

– Пропуск к твоему старому коллеге. – Я сжала монету через ткань свитера. – «Тихий Уголок». Если всё пойдёт совсем плохо.

– Именно. – Она смотрела на меня не мигая. – Рюкзак под кроватью проверяешь?

– Ага.

– Сегодня обязательно проверь. Документы, деньги, одежда. Всё по списку.

– Мам, мне двадцать один. Я в курсе, что класть в тревожный рюкзак.

– Тогда повтори.

Я вздохнула, но повторила. Потому что спорить бесполезно – мать сейчас было не переспорить. В её ауре всё ещё пульсировало то багровое, и только сейчас я чётко поняла: она не просто нервничает. Она боится. По-настоящему.

– Нападение. Хватаю рюкзак. Гараж. Ты задерживаешь. Я не возвращаюсь, не звоню. Бегу к Лэсси. Она выведет на твоего коллегу. Монета – пропуск.

– Ладно.

Она закрыла глаза на секунду. Открыла – и из них исчезла та мягкая усталость. Только сталь.

– Я знаю, что ты считаешь меня параноиком, – сказала она тихо. – Но поверь, Энни, всё, что я делаю, – чтобы защитить тебя. Вудс тоже считали себя в безопасности.

– Я знаю, мам.

– Ты думаешь, что знаешь. А потом приходят люди с серебряными иглами и сжигают твой дом.

Она сказала это без истерики. Спокойно – будто читала прогноз погоды. Это страшнее любых криков.

Я не нашла, что ответить.

– Иди к себе, – сказала мать. – И проверь рюкзак. Не откладывай.

Я встала, поднялась на второй этаж, закрыла дверь в комнату. Стены здесь увешаны постерами, на столе – папка с нотами, в углу – старенькое пианино.

Я села на кровать и уставилась в потолок.

Мысль о переезде не даёт мне покоя уже несколько месяцев. После университета я хочу уехать – в другой город, в другой штат. Подальше. Туда, где никто не будет говорить мне, что можно, а что нельзя.

Но с каждым разговором с матерью я понимаю: это почти невозможно. Она никогда не отпустит. Слишком боится. Слишком много знает.

И, чёрт возьми, после новости о Вудс… может, она и права.

Глава 2

Моя мать называет это «работой с населением». Я называю это охотой. Разница только в том, что дичь даже не понимает, что за ней уже вышли.

Сегодняшняя цель – парень лет девятнадцати, пятое поколение. Вудсы держались особняком, обычные нейтралы, не принадлежавшие ни нам, «Отражённым», ни «Серой Лиге».

Их дом сожгли прошлой ночью. «Покров» постарался. Три жертвы, по официальной версии – «короткое замыкание». После такого каждая живая душа на счету. «Отражённые» не могут позволить себе терять материал.

– Шеф, один? – голос Райна в наушнике спокойный, без паники. Он знает, что я делаю, и не лезет с глупыми вопросами.

– Один, – подтверждаю я. – След слабый, но свежий. Он не умеет скрываться.

– Понял. Я в машине, держу периметр. Если что – дай знак.

– Не придётся. Но окей.

Я отключаю микрофон. Райн свою работу знает: прикрыть тылы, если кто-то посторонний вздумает сунуться. А моя работа – забрать очередное пушечное мясо. Хотя в этот раз полезное мясо.

Ветер сегодня мерзкий. Февраль в Мичигане – это не погода, это персональный ад. Снег с дождём, температура около нуля, ветер такой, что пробирает даже через кожаную куртку на подкладке.

Я иду вдоль стены. След, который я веду, слабый, но устойчивый. В биолокации я не силён, но для такого уровня тренированности хватает. Парень словно наступил в лужу с мазутом – его энергетический отпечаток прилип к грязи. Любитель. Никто из нормальных фьер не оставляет таких следов.

Склад выглядит так, будто его не трогали лет двадцать. Ржавые ворота, выбитые окна, запах сырости и крысиного помёта. Я протягиваю руку к ржавой двери – не касаюсь, просто провожу ладонью в паре сантиметров.

Страх. Горький, липкий, как дёготь. Он сочился изнутри здания. Чужой страх всегда отвратительный на вкус, но этот ещё и с привкусом гари.

– Значит, ты всё-таки видел пожар, – шепчу я.

Судя по силе эмоции, он был рядом, когда горел дом Вудс. Может, даже внутри. Чудом спасся.

Я толкаю дверь – петли скрипят. Внутри темно, но мои глаза быстро привыкают. Сразу вижу съёжившуюся фигуру в углу, за ящиками. Он дрожит.

– Выходи, – мой голос звучит ровно, хотя внутри всё сжалось от холода. – Серьёзно, я не хочу возиться. На улице минус пять, и если ты заставишь меня заходить в эту вонючую дыру, я буду в очень плохом настроении.

Тишина. Он надеется, что я уйду. Глупый.

Я делаю шаг внутрь. В нос бьёт запах сырости и мазута. Парень забился в угол за ящиками. Его тень подрагивает – боится, значит, будет послушным.

– Я не уйду, – говорю я. – И чем дольше ты прячешься, тем больнее будет.

Тишина. Я вздыхаю. Всегда одно и то же. Никто не верит, пока не покажешь.

Я делаю шаг, второй. Он резко вскакивает – они всегда дёргаются в последний момент. Бросается к разбитому окну, но я быстрее: подсечка, удар в корпус, и он на полу.

– Не надо, пожалуйста, – хрипит он. – Я ничего не сделал.

– Дело не в том, что ты сделал. А в том, что ты есть.

Он поднимает голову. Мальчишка. Глаза красные от слёз, на щеке засохшая кровь. Похож на щенка из приюта. Жалко? Нет. Просто предсказуемо. Каждый раз одно и то же: слёзы, мольбы, бесполезная попытка бежать. Сколько таких уже прошло через мои руки? Счёт потерял смысл.

– Ты Вудс? – спрашиваю я, присаживаясь перед парнем на корточки.

Он кивает – не в силах говорить.

– Кто ещё выжил?

– Я не знаю. Я убежал, когда начался пожар. – Он судорожно втягивает воздух. – Они пришли ночью. Сказали, что мы отродья…

– «Покров», – киваю я. – Интересно.

Я знал, что они вернулись после проблем с финансированием. И я в этом почти невольно поучаствовал.

Семья Вудс были нейтралами – ни к «Серой Лиге», ни к «Отражённым» отношения не имели. Обычные фьеры, хотели тихо жить и не воевать. «Покров» нашёл их. Это уже не разведка – это охота.

Парень смотрит на меня снизу. В глазах надежда.

– Ты меня отпустишь?

– Нет, – честно. – Ты нужен нам. «Отражённым».

– Но я не хочу…

– Никто не хочет. – Я делаю шаг к нему, и он инстинктивно вжимается в стену. – У тебя два варианта. Первый: ты встаёшь и идёшь со мной. Сам. Второй: я ломаю тебе колено, и ты ползёшь. Выбирай.

Парень сглатывает. Его глаза бегают, задерживаются на выходе, оценивают расстояние. Шанса на побег нет – он уже видел, что я могу.

– Что вы со мной сделаете?

– Поговорим. Зададим пару вопросов. – Я наклоняюсь, смотрю прямо в лицо. – Обещаю без игл. Пока что.

Он медлит. Секунду. Две.

– Вставай, – говорю я тихо.

Он встаёт. Дрожит, ноги подкашиваются, но держится. Я отступаю на шаг, давая пространство.

– Иди к выходу. И не вздумай бежать.

Парень кивает. Я следую за ним в двух метрах.

На улице ветер бьёт в лицо. Он щурится, но не останавливается. Молодец.

– Чисто, – говорю я в наушник. – Транспорт готов?

– Жду у восточного выезда, – отвечает Райн.

Фургон в ста метрах. Подталкиваю парня в спину, открываю заднюю дверцу, жестом приказываю залезть. Парень послушно забирается внутрь, садится на пол, обхватывает колени руками. Классика.

– Умный мальчик, – бросаю я, захлопывая дверь.

Обхожу машину, открываю переднюю пассажирскую.

– Погнали, – говорю Райну, падая на сиденье.

Фургон мягко трогается. Парень молчит всю дорогу – только слишком частые вздохи слышны. Трясётся в зеркале заднего вида. Райн бросает быстрый взгляд на меня, но ничего не спрашивает.

– Не бойся, – говорю, не оборачиваясь. – Если ты нам подходишь – пойдёшь в особую программу. Если нет – тоже пригодишься. Мы просто так не выбрасываем. – Делаю паузу, смотрю в зеркало на его трясущуюся фигуру. – Живым ты явно нужнее. Так что расслабься.

Парень не отвечает. И правильно – что тут скажешь.

Райн ведёт машину ровно, без рывков. Профессионал.

– На базу? – уточняет Райн.

– Ага. – Откидываюсь на сиденье. – Мария хочет взглянуть на него лично.

Райн кивает, вжимает педаль. Фургон ускоряется, выезжая с промзоны. Дождь усиливается, барабанит по крыше.

– Думаешь, он нам пригодится? – спрашивает он без любопытства.

– Не нам. Ей. – Закрываю глаза. – Но в любом случае он теперь наш. А значит, живой и относительно целый – уже плюс.

До базы пятнадцать минут. Открываю глаза, смотрю в окно на мокрые фонари, тянущиеся вдоль шоссе.

– Райн, после того как сдадим парня, займись машиной. Завтра снова на выезд.

– Понял, – кивает он.

Больше мы не говорим. Фургон едет в ночь, увозя очередную душу туда, откуда возвращаются не все.

База «Отражённых» – это бывший завод на окраине, в сторону юга. Целый комплекс зданий: административный корпус, три жилых здания для наших людей, столовая, пара складов и старый цех, переделанный под место силы для связи с дочерним измерением. Территория обнесена высоким забором с колючей проволокой, камеры по периметру, пропускная система. Никто из посторонних не сунется.

Сдаю парня встречающим – двум крепким парням в чёрном. Они ведут его в приёмный корпус. Оформят документы, проверят способности, определят в жилую секцию. Если окажется толковым – пройдёт подготовку и поднимется по карьерной лестнице. Если нет – будет работать на подсобке. Но в любом случае останется с нами. Живой и, насколько это возможно, целый.

– Добро пожаловать домой, – бросаю я ему вслед. Парень даже не оборачивается. И правильно – ему сейчас не до иронии.

Иду к матери.

Её кабинет в административном корпусе, на третьем этаже, угловая комната с панорамными окнами, из которых видна вся территория. Чёрная мебель, минимум деталей. На стене – символ «Отражённых»: перевёрнутая серебряная маска. Мать сидит за столом, в наушнике, что-то читает в планшете.

– Присаживайся, – говорит она, не поднимая головы.

Сажусь напротив. Жду.

Она откладывает планшет, снимает наушник. Смотрит в упор. Тёмные глаза, в которых нет ничего, кроме холода и расчёта. В свои тридцать девять выглядит на пятьдесят. Чёрные волосы с обильной сединой, лицо человека, который слишком долго ждёт и ненавидит.

– Парень видел пожар? – спрашивает она без предисловий.

– Да.

– Кто-то ещё выжил?

– Не знает. Убежал сразу. – Делаю паузу. – Это «Покров Серебра», так что, думаю, только начало.

Мать кивает.

– «Покров» вернулся, – говорит она. – Проблема. Тем более что охота началась. И похоже, ищут они всех.

– Нейтралов?

– В первую очередь. Нейтралы – самые лёгкие цели. У них нет защиты, нет связей. – Мать встаёт, подходит к окну. – Мы должны понять, кого они уже вычислили. И кого следующего возьмут.

– У нас есть списки. – Напомнил я. Я сам их составил.

– Да. И я хочу, чтобы ты их освежил. – Она оборачивается. – Проверь, кто въехал в город, кто уехал. Кто из нейтралов вообще остался на месте. «Покров» не дураки – они не бьют наугад. Им нужна наводка. А значит, где-то есть слабое звено.

– Ты думаешь, кто-то из наших сдаёт?

– Не из наших. Из тех, кто хочет выжить любой ценой. – Мать садится обратно. – В городе около сотни фьер, Даниэль. Больше половины – с нами. Меньше всего – «Серой Лиги». Нейтралов приличное количество. И если «Покров» начал охоту, нам нужно знать, кто следующий в их списке.

– Понял. Обновлю данные.

– Не просто обнови. Поезжай сам. Посмотри, кто ещё остался в своих домах, кто снялся с места. «Покров» мог уже ударить по другим. Мы просто ещё не в курсе.

– Ты хочешь завербовать их.

– Я хочу получить информацию. – Её голос становится жёстче. – О тех, кто когда-то был в «Серой Лиге», особенно. У них есть связи. Если мы сможем перетянуть кого-то из них – это будет полезно.

– А если откажутся?

– Тогда они останутся нейтралами. Но нейтралы сейчас – мишени. Рано или поздно они поймут, что выбор только между нами и «Покровом». – Она делает паузу и смотрит на меня в упор. – К тому же Фелиса недовольна – слишком мало сильных полукровок. Ей нужны результаты. А бывшие агенты – это связи и информация. Всё пригодится.

Фелиса Де Ла Мар. Чистокровная королева в изгнании, в «Дочернем Измерении». Мать подчиняется ей безоговорочно. Я тоже, по факту.

– Есть несколько семей, – говорю я. – Квоны. Брюне. Старшие, обе состояли в «Серой Лиге». Если «Покров» начал охоту, они могут быть в списке.

– Возможно. – Мать не подтверждает и не опровергает.

– Я помню их. – Это я говорю больше себе, но вслух. Школа. Музыкалка. Энни за пианино, Мэтью смотрит на неё как на икону. Два дурака, которые верили, что если не высовываться – не заметят.

Заметили. Всех рано или поздно замечают. Просто сначала приходят за теми, кто громче всех пел про «нормальную жизнь».

– В городе около сотни фьер, – говорю я, возвращаясь к делу. – Больше половины – наши. Остальные – нейтралы или «Серая Лига». Если «Покров» начнёт зачистку…

– Если начнёт, мы должны быть готовы. – Мать достаёт папку, кладёт на стол. – Список нейтралов. Изучи. Особенно тех, кто живёт вблизи Вудсов. «Покров» не просто так их выбрал. Им кто-то указал.

– Шпион?

– Или просто случайность. Но мы не можем полагаться на случай.

Я забираю папку. Пролистываю. Большая часть фамилий знакомы. Достаю пару листов, сразу откладывая как безнадёжный случай.

– И ещё, – мать смотрит на меня долгим взглядом, – будь осторожней. «Покров» не глуп. У них есть свои методы слежки. Если они поймут, что мы интересуемся теми же целями, будет конфликт.

– Я знаю.

– Тогда иди. И возьми кого-нибудь на подхват. Одному нечего там делать.

Встаю, направляюсь к двери.

– Даниэль, – останавливает мать. – Ты помнишь, зачем мы это делаем?

Замираю. Оборачиваюсь.

– Помню, – говорю я. – Чтобы мир, который нас не принял, узнал, кто мы на самом деле.

Мать кивает, довольная. Ей лишь бы слышать то, что она хочет.

Вечером сижу в своей квартире. Небольшая студия в центре, с видом на крыши. За окном моросит дождь. Наливаю виски, но не пью – просто смотрю на янтарную жидкость, отражающую тусклый свет лампы.

На столе ноутбук с картой. Пролистываю списки, отмечаю точки, где живут нейтралы. Десятки адресов, сотни имён. Одному не объехать, но можно хотя бы прикинуть, кто где.

Одно место я знаю точно – «Тихий Уголок». Бар на окраине, возле реки. Хозяин – бывший оперативник «Серой Лиги». Человек, но с понятиями. Нейтральная территория. Никто не смеет трогать тех, кто там отсиживается.

За хорошие деньги там могут продать информацию. О том, кто приезжал, кто уезжал, кто из нейтральных до сих пор по домам, а кто сбежал.

Давно я туда не заходил.

Пишу матери сообщение: «Завтра проверю один адрес».

Она не отвечает. Просто ждёт результатов.

Закрываю ноутбук. Откидываюсь на спинку стула.

Дождь стучит по стеклу монотонно, как пульс.

Энни. Интересно, где она сейчас? В безопасности? Или уже бежит, сама не зная от кого?

Впрочем, какая разница. Рано или поздно наши дороги пересекутся. И тогда я выберу себя. Как всегда.

«Покров» активировался. Это проблема. И чем больше я думаю о списках нейтралов, тем отчётливее понимаю – кто-то обязательно станет следующей целью.

Вопрос только – кто?

Сажусь за пианино. Расстроенное, чёрт возьми. Пальцы сами находят клавиши – мышечная память.

Мелодия выходит скомканной, чужой. Не та, что Энни играла на отчётнике. Просто набор нот, который должен меня успокоить.

На минуту притворяюсь, что я не тот, кто я есть.

А потом открываю глаза.

Завтра охота. Без крови, без добычи. Только информация.

Но охота есть охота – и дичь не выбирает, кем ей стать.

Глава 3

Я не сплю — уже который час ворочаюсь, смотрю в потолок. Где-то внизу скрипнула половица. Мать. Тоже не спит. После её слов про Вудс у меня внутри всё скрутилось в тугой узел, который не развяжешь. Хорошо не будет — я это чувствую, мурашками по коже.

Рюкзак стоит под кроватью. Я проверила его трижды вечером.

Часы на тумбочке показывают 2:43. Ветер воет, где-то далеко лает собака — обычные звуки. Но мне кажется, что даже они звучат иначе сегодня.

Я закрываю глаза, пытаюсь снова заснуть.

– Энни.

Мать говорит шёпотом, но таким резким, что я подскакиваю на кровати, как ужаленная.

– Вставай. Тихо.

Она стоит в дверях — без света я вижу только её силуэт. Спина прямая, руки опущены, но в правой что-то блестит. Нож. Сердце уходит в пятки.

– Что…

– Тихо. Бери рюкзак и спускайся. Разбуди отца.

Она уже разворачивается, но я хватаю её за запястье. Пальцы скользят по холодной коже.

– Мам, что происходит?

Ответа нет. Она вырывает руку и исчезает в коридоре. Я слышу, как скрипят ступени под её шагами — быстрыми, лёгкими, почти кошачьими. Совсем не так, как она ходила днём.

Я срываюсь с места, нашариваю рюкзак, натягиваю толстовку. Кроссовки надеваю на ходу, не развязывая шнурков. Отец спит в соседней комнате. Влетаю к нему без стука.

– Папа. Подъём!

Он открывает глаза мгновенно, будто и не спал.

– Что?

– Мама сказала… я не знаю. Надо вниз.

Он не задаёт лишних вопросов. Скидывает одеяло, натягивает джинсы.

В коридоре уже пахнет дымом. Или мне кажется? Нет, точно — горелой проводкой или ещё чем-то сладковатым, приторным. Химия.

– Быстро, – шепчет мать откуда-то снизу, из прихожей. – Они на заднем дворе.

Папа берёт меня за руку. В темноте мы спускаемся по лестнице. На пятой ступеньке стекло в гостиной взрывается. Я не слышу звука — только чувствую, как воздух толкает меня в грудь. Осколки впиваются в стену рядом с моей головой. Чёрный цилиндр падает на ковёр, и я смотрю на него как заворожённая. Что-то щёлкает в голове, но не сразу. Светошумовая. Видела такие на видеоуроках из «Серой Лиги». Только там они были маленькими и безопасными. А эта — большая. И она дымится у моих ног.

– Граната! – орёт мать, но я уже падаю. Не успеваю закрыть голову — просто валюсь, как мешок, и в следующую секунду мир исчезает в белой вспышке. Грохот закладывает уши.

Я ничего не слышу. Только звон, высокий и противный. Мать что-то кричит — я вижу, как двигаются её губы, но слова тонут в белом шуме. Потом доходит.

– Через гараж! Бегом!

Отец уже тянет меня за капюшон. Я ползу на четвереньках, руками нащупывая дорогу. Осколки впиваются в ладони, но боли почти нет.

В гостиную врываются люди.

Их трое. В чёрной униформе без опознавательных знаков, лица скрыты балаклавами. «Покров Серебра». Зачищающая группа, судя по рассказам матери. У обычных оперативников на форме их знак — рука, сжимающая сердце. У этих — щиты и какие-то дубины. Не огнестрел, чтобы не шуметь. Или чтобы не убить сразу? Хотят взять живьём.

Мать встречает их первой. Я вижу, как она выходит из тени — не бежит, а скользит. Её движения резкие, но неточные. Она не та, кем была двадцать лет назад. Но она знает, как надо.

Первый боец замахивается дубиной. Мать уходит вниз, но слишком медленно — дубина задевает её плечо. Она шипит сквозь зубы, но не останавливается. Её нож входит ему в бедро, и он орёт, падая. Она не добивает его — просто отталкивает ногой и разворачивается ко второму.

Тот уже поднимает щит. Мать бьёт по нему, но удар слабый — она сбивает дыхание, не больше. Второй боец делает шаг вперёд. Она отступает, натыкаясь спиной на стену. Я вижу, как её рука тянется к ножу на поясе, но третий уже заходит сбоку. Он кричит что-то в рацию, и я слышу в ответ: «Все на вход!».

Мать не успевает. Она бросает нож, но тот летит мимо. Третий боец хватает её за руку, и я слышу, как она кричит. За окном мелькают тени. Их больше — ещё двое. Нет, трое. Они перелезают через подоконник, и у меня сердце пропускает удар.

– Бегите! – кричит мать, и на этот раз я слышу.

Отец не двигается. Он смотрит на неё, и в его ауре что-то, чего я никогда не видела. Ярость. Тяжёлая, холодная, которую он, оказывается, тоже умеет прятать.

– Ален! – мать блокирует удар щитом, отлетает к стене. – Уводи её!

Папа рывком толкает меня к двери в подвал, сам разворачивается и хватает настольную лампу — металлическую, тяжёлую, с богемским стеклом. Он не колеблется ни секунды.

Один из нападающих заходит сбоку, целясь в меня. Папа перехватывает его удар предплечьем. Я слышу глухой стук кости о пластик. Он бьёт лампой снизу в челюсть — стекло разлетается, и мужчина падает как подкошенный.

– Папа!

– Живо!

Он не смотрит на меня — уже замахивается снова, на того же, кто встаёт с пола. Ещё удар остатками лампы.

Я бегу.

Только сейчас понимаю, что значит «План Б»: не просто рюкзак и гараж, а то, что мать остаётся. И папа, если не успеет, — тоже.

Влетаю в подвал. Темно, как в могиле. Нащупываю выключатель — не работает. Отключили электричество. Пальцы дрожат, пока я нашариваю фонарик в боковом кармане. Молния не поддаётся, дёргаю сильнее — ломаю ноготь, но фонарик в руке. Свет выхватывает ступени, ведущие в гараж.

Наверху грохот — падает что-то тяжёлое. Мебель. Может, кто-то из них. Я не знаю. Не хочу знать.

Дверь в гараж не заперта. Мать всегда держит её закрытой на два замка, но сегодня оставила открытой. Она знала.

Захожу внутрь. Здесь пахнет бензином и старыми шинами. Я должна завести машину отца, выехать, встретиться с Мэтью. Но в голове пустота.

Ступени скрипят. Оборачиваюсь — папа. Лицо в чём-то чёрном, скула рассечена, но он держится прямо.

– Заводи, – говорит он, будто мы собрались на пикник.

– А мама?

– С ней всё будет. Заводи.

Я смотрю ему в глаза — и вижу, что он врёт. Потому что надеется. И эта надежда — его единственное топливо.

Ключи в замке зажигания — мать точно знала. Я поворачиваю, мотор чихает, кашляет, но заводится. Фары выхватывают ворота гаража.

Переключаю передачу, давлю на газ. Машина дёргается, рычит, но не едет — забыла снять ручник. Пальцы скользят по рычагу, я дёргаю его вниз с таким усилием, что трещит пластик.

– Поехали, – уговариваю я машину.

Грохот сзади. Не оборачиваюсь, не хочу знать, что там. Но в зеркале вижу: в гараж влетает ещё один. Крупный, в чёрном. Он бежит к воротам. Папа уже там — навалился плечом на левую створку, пытается сдвинуть её.

– Дёргай правую! – орёт он.

Я не соображаю, что он имеет в виду. Смотрю на него пустыми глазами. Он ругается сквозь зубы — я читаю по губам, не слышу. Хватает правую створку, рвёт на себя, и ворота распахиваются, ударяясь о стены. Холодный воздух врывается внутрь, разгоняет бензиновый смрад.

Тот, в чёрном, уже близко. Бежит напрямик, и я вижу в его руке шокер — дубинка с разрядом на конце. Он не стреляет, хочет взять живьём.

Папа уже рядом с пассажирской стороны.

– Жми! – орёт он.

Я вдавливаю педаль в пол. Машина рвётся вперёд. И в этот момент я вижу его — он возникает в проёме ворот, чёрная фигура на фоне ночного неба. Я не успеваю закричать. Не успеваю нажать на тормоз. Просто смотрю, как он пытается отскочить, и понимаю, что он не успевает.

Удар. Глухой, тяжёлый, будто я въехала в бетонную стену. Тело перелетает через капот, я слышу хруст, который не забуду никогда. Кровь остаётся на стекле. Машина подпрыгивает, и я вылетаю из гаража на улицу.

Я не могу дышать. Руки трясутся так, что я с трудом удерживаю руль. В зеркале заднего вида вижу, как наш дом горит, но я смотрю не на огонь. Я смотрю на пятно на асфальте, которое быстро увеличивается. Человек. Я переехала человека.

– Энни! – голос отца прорывается сквозь шум в ушах. – Смотри на дорогу!

Я смотрю. Но вижу только кровь на стекле. Вжимаюсь в сиденье, снова кошусь в зеркало.

Наш дом горит — уже не гостиная, огонь добрался до второго этажа. Моя комната. Языки пламени за разбитым окном, там, где висели мои плакаты, где стояло пианино. Всё стало пеплом.

Мать всё ещё там. Я чувствую её в Истоке — не её саму, а её ярость. Обжигающий шлейф, который она оставила за собой. Он бьёт по моим рецепторам, и я хочу верить: это значит, она ещё там. Но не знаю наверняка. Просто цепляюсь за это тепло, как за спасательный круг.

– Она жива, – говорю я. – Я чувствую её.

– Жми, – говорит папа. – Жми, Энни.

Я вдавливаю педаль в пол. Машина вылетает на улицу. И в этот момент в зеркале вижу, как дом проседает — крыша рушится внутрь.

– Она была жива, – шепчу я. – Она была…

– Смотри на дорогу, – говорит папа.

Я смотрю: мокрый асфальт, фонари, тёмные дома. Я не плачу. Пока не могу — хотя ком в горле вырывается наружу.

Из соседних домов уже выбегают люди. Кто-то кричит, кто-то звонит, кто-то просто стоит и смотрит на огонь, разинув рот. Мужчина из дома напротив хватает за руку женщину, которая пытается бежать к нашему дому.

– Там стреляли! – орёт он. – Не лезь!

Она сопротивляется, но он держит её крепко. Я вижу их лица — белые, как бумага. Они нас видели. Видели, как мы уезжали.

Я отворачиваюсь. Нельзя смотреть. Надо ехать.

Автоматически вспоминаю дорогу до старой квартиры, хотя голова — пустой сосуд, в который только что плеснули кипяток. Папа сидит рядом, смотрит в зеркало, проверяет хвост. Пока пусто. Но я знаю: это не надолго.

Руки трясутся. Ногти сломаны, пальцы в крови — даже не помню, когда поранилась. Рюкзак ещё за спиной. Монета на шее. Я сжимаю её, чувствую холод металла, и это немного успокаивает.

– Ты ранен? – спрашиваю я, не глядя на папу.

– Нет. Просто царапины.

Мы замолкаем. Сворачиваю на Третью улицу, потом направо, потом через парк — там путь короче. Дорога пустая, фонари горят, город спит. Чёртов город, в котором только что сгорел мой дом.

– Папа, я его… я его переехала. – Голос срывается, я сглатываю, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

– Да, – коротко говорит он.

– Он мёртв? – я не хотела это спрашивать, но слова вылетели сами.

– Не знаю. Может быть.

– Я видела кровь, пап. Машина подпрыгнула… – замолкаю, потому что если бы продолжила, меня бы вырвало на руль.

Он не отвечает. Челюсть сжата так, что желваки выпирают. Я вспоминаю, как он ударил лампой — не колеблясь, будто всю жизнь только этим и занимался.

Мы выезжаем из парка к старым пятиэтажкам. Наша квартира — третья от угла. Я паркуюсь прямо у входа, глушу мотор.

Тишина. Гулкая, как удар по пустому барабану.

– Выходим.

Я выхожу. Ноги подкашиваются, но держусь, хватаясь за дверцу. Рюкзак почти не чувствую — он просто есть. Из него отец достаёт ключи.

Заходим в подъезд. Поднимаемся на третий этаж, ключ поворачивается в замке с лёгким щелчком.

Квартира маленькая, пустая, пахнет пылью и старыми обоями. Мебель под простынями, на подоконнике сгнивший кактус.

Папа закрывает дверь, задвигает замки, цепочку, проверяет окна, задёргивает шторы. Я опускаюсь на пол, прислоняюсь спиной к стене. Рюкзак падает рядом.

Внутри пустота. Но она медленно заполняется — как вода в дырявое ведро. Я вижу глаза того, кого переехала, чувствую, как машина подпрыгивает на его теле. И слышу, как отдаляется связь с матерью.

Папа садится напротив. Берёт рюкзак, достаёт телефон. Набирает номер.

– Лэсси, это Ален. Да, мы живы. На квартире. Только Энни. – Голос у него ровный, но в нём проскальзывает припотца.

Я слышу, как на том конце что-то падает, потом её голос — сдавленный, быстрый. Папа слушает, не перебивая.

– Нет, я проверил, хвоста нет. Шторы задёрнуты. Да, я понимаю. Никуда не выходим и ждём тебя.

Он сбрасывает вызов. Садится рядом со мной, кладёт руку на плечо.

– Они уже едут. Лэсси сказала, что видела всё.

Я смотрю на свои руки. Кровь уже засохла, стала цвета ржавчины. Сломанные ногти саднят.

– Папа, а тот, которого ты ударил лампой… он умер?

Папа долго молчит, глядя в стену. Его руки трясутся.

– Не знаю, – выдыхает он наконец. – Я ударил… один раз. Не смотрел, жив ли он.

– Если выжил, он тоже будет нас искать.

– Он и так будет искать. Они все. Мы теперь цель.

Я сжимаю монету на шее. Пропуск на следующую точку.

– Мы завтра к нему?

– Как Лэсси решит. Она за главную теперь.

Я закрываю глаза. За веками — белая вспышка. Где-то слышу голос матери, но слов не могу разобрать.

Где-то вдалеке воет сирена. Пожарные. Слишком поздно.

Тишина, в которой я слышу только собственное дыхание. Мы вступили в войну, даже не поняв этого. И мне почему-то кажется, что назад дороги уже нет. Ни у кого из нас.