Фехтовальные этюды

Исследования.

Исследования.

Небольшой полутёмный зал освещался лишь огромным матовым экраном на пол стены. Перед экраном в креслах сидели двое – мужчина и женщина: он постарше с полуседой шевелюрой и бородой, она помладше с короткими каштановыми волосами. На гербовой коте[1] мужчины вздымался на дыбы чёрный жеребец, на коте женщины на цепях висел таран в виде бараньей головы. Она просто сидела, прикрыв глаза, он дымил сигаретой.

Позади сидящих открылась дверь, осветив зал на несколько секунд, и в зал вошёл мужчина – по виду ровесник женщины, но тоже с сединой в бороде и волосах. Его коту украшал вытянутый щит, закрывающий собой четырёхконечный крест.

– Магистр, маршал… – Вошедший слегка поклонился. Причём сначала женщине, а потом мужчине.

– Входи, архивариус. – Проговорил маршал, выпуская очередные клубы табачного дыма. – Располагайся. Кстати, что у нас там сегодня?

Опираясь на трость, архивариус подошёл к сидящим, устроился в третьем кресле, достал откуда-то сигарету, секунду посветил огоньком зажигалки, несколько раз затянулся и, лишь потом ответил.

– Да так, подборка из книг очередного древнего автора. Плодовитый он был, нужно сказать, ну и кое-где его герои фехтуют.

– А зачем же его выбрали, если фехтуют только кое-где? – Спросила магистр. – Для исследований нужно как можно больше материала. И разнообразного материала.

– А вот для разнообразия и выбрал, – улыбнулся архивариус, – ну и для интереса. Фехтуют же, вдруг найдётся что-то стоящее для нашей боевой системы.

– Слушайте, джентльмены, а может не нужно нам рассматривать всю эту писательскую братию? Вспомните, что в прошлый раз получилось? Сплошные статические моменты, ни приёмов, ни техники, ничего не пригодилось.

– Ну–у–у–у, – протянул маршал, – мэтр, со своими неграми, оказался отличным писателем, но, похоже, что оружие никто из них никогда в руках не держал. Вот и не смогла машина ничего найти в его книгах. Да и что делать? Все реально сохранившиеся трактаты мы уже проанализировали, и взяли из них всё, что только смогли, но материала недостаточно. Да и вспомни удар де Невера. По крупицам, из пяти книг вытаскивали, но ведь смогли воссоздать.

– Ну ладно. – Согласилась магистр. – Давайте смотреть, что там нашёл наш архивариус, и что из этого сможет выжать машина.

Архивариус затянулся сигаретным дымом, отколупнул ногтем на подлокотнике кресла небольшую крышечку, и опустил в открывшуюся щель блестящий диск размером с ноготь большого пальца, который извлёк откуда-то из-под коты. На матовом экране появился логотип в виде синего щита с белым, вставшим на дыбы, единорогом, побежали строчки с какими-то символами, промелькнули несколько человеческих силуэтов, и только после этого на экране началось действие…

***

Сегодняшний день выдался очень странным. Во-первых, из всех обитателей посёлка с рассветом проснулся только Крас – все остальные беспробудно спали. Как Крас их не тормошил, ничего добиться не смог – спят, безмятежно, сладко, ровно дышат и улыбаются во сне. Что ж, один – значит один. Может быть, сегодня именно его день, и боги решили, что он один должен защищать посёлок. Во-вторых, от молочной дымки Барьера очистился только один Путь – южный, а остальные два Пути, на восток и север, так и остались затянутыми белой мглой. К этому самому южному пути Крас и вышел, положил меч у ног, и стал ждать.

Ждать долго не пришлось. Крас не поверил глазам. По Пути шёл лишь один человек! Мужчина лет тридцати пяти, в сильно потрёпанной одежде, с каким-то непонятным мешком за плечами. Над его левым плечом торчала длинная рукоять меча. Всё же боги что-то изменили – обычно соседи не нападали числом меньшим, чем десять-пятнадцать человек. Подняв меч, Крас пошёл навстречу незнакомцу. Они встретились как раз под деревянной рамой, означающей выход на южный Путь.

Мужчина как-то устало взглянул на Краса и проговорил:

– Это моя тропа, не преграждай её, Повелитель.

– Я не… – Крас несколько оторопел от такого обращения, но продолжил. – Ты не сможешь войти в наш посёлок. Ты же знаешь правила?

– Опять ты со своими правилами, Повелитель. Ты уже много раз пытался мне помешать на тропах, но ничего не добился. Не надоело тебе ещё? Дай пройти. Я очень устал, утро только началось, а отдохнуть смогу лишь вечером, ты же знаешь.

«Сумасшедший, что ли?» – Подумалось Красу.

– Ты что, не понимаешь? Я не могу пропустить тебя. – Он направил меч в грудь незнакомца.

– Попробуешь меня остановить мечом? – Ухмыльнулся тот, и уверенно положил правую руку на рукоять своего меча. – Ты уже много раз пробовал и ничего у тебя не получалось. А вот я убивал тебя уже десятки раз.

– Значит, сегодня я убью тебя впервые. – Ухмыльнулся в ответ Крас, и бросился вперёд.

– Не убьёшь.

Клинки соприкоснулись. Крас решил подождать действий незнакомца, и тот ждать себя не заставил. Резко сбив клинок Краса в сторону, тот попытался ударить в горло. Быстро, очень быстро, но недостаточно. Крас блокировал и ударил сам. Незнакомец отскочил, разорвав дистанцию. Клинки опять встретились, и незнакомец повторил приём, теперь целя в живот. Крас опять блокировал, но теперь в атаку не пошёл. Незнакомец повторил приём ещё трижды, целя каждый раз в новые места, но безуспешно. «Да знает ли этот странный человек ещё хоть один приём?!» – подумалось Красу. На четвёртый, как только меч незнакомца дернулся, начиная сбив, Крас обвёл его клинок своим, добавил свою силу в начавшееся движение, увёл далеко в сторону, и обратным движением чиркнул самым кончиком острия по горлу незнакомца.

Незнакомец сначала ничего не заметил, поднял меч для удара, но тоненькая чёрточка, перечеркнувшая его шею, вдруг обросла багровой бахромой, и он упал лицом в пыль Пути. Крас замер рядом, опустив меч. В очередной раз враг не смог войти в посёлок. Но почему нападающий был сейчас один, и защитник тоже был один?

***

Аварийная кнопка поддалась пальцу с чуть слышным щелчком, и сознание заволокло туманом.

– Аварийный перенос актив… – Послышался бесцветный голос, но пропал, недоговорив фразу.

Когда туман рассеялся, и нормальное зрение вернулось, то первое, что бросилось в глаза, было обилие обтёсанного камня, из которого были сложены и стены, и потолок, и пол. Какой-то зал, похожий на залы старинных рыцарских замков. Я стоял ближе к одной из стен, украшенных разноцветными картинками, изображавшими батальные сцены. Надо признать, что рисунки были выполнены весьма искусно. Второе, что бросалось в глаза, была девушка. Невысокая, можно сказать, хрупкого телосложения, и… будто сошедшая с картины Валеджо или Ройо, которые я так любил в юности и собирал, где только было возможно. Высокие кожаные сапоги на шнуровке, длинный коричневый плащ, в руках длинный узкий меч, а под плащом… Нет, под плащом что-то было, но это что–то…

– Бронебикини, – не выдержав, проговорил я вслух.

На девушке действительно было подобие кольчужного бикини, сплетённое из мелких колец, с вставками маленьких металлическихпластин. Точно, будто эротико–фентезийных картинок сошла. Правда, трусики отличались наличием широкого кожаного пояса с большой пряжкой и металлическими бляхами. И точно такой же широкий ремень поддерживал бюстгальтер под грудью. И как же она глупенькая это носит? Присмотревшись, я понял, что девочка не такая и глупенькая – кольчуга оказалась нашита на коричневую, как у плаща, ткань.

Блин, да где это я вообще? Техника что ли намудрила?

– Кто ты? – Голос девушки был приятен, и не выражал ни испуга, ни удивления.

– Сергей, – ответил я.

– Сер Гей?

– Нет, слитно, Сергей. – Она что, издевается?

– Ты человек или демон?

– Человек.

– Я не видела у людей такой кожи. Только у демонов.

Ах, ну да, на мне же маскировочный комбинезон, обтягивающий тело, как вторая кожа, и сейчас расцвеченный всеми цветами радуги – похоже, что во время переноса блок мимикрии полностью расстроился.

– Это просто такая одежда. А как тебя зовут?

– Айна, хранительница этого дома по праву крови. Как ты сюда попал? Никто не может проникнуть сюда без моей воли. – Проговорила она и добавила чуть тише. – Никто из людей.

– Я не могу тебе объяснить, того, что не знаю сам, – только и оставалось ответить мне.

Куда же меня всё-таки занесло? И надолго ли? Блок аварийного переноса точно сработал, но он должен был просто вернуть меня на ближайшую обитаемую Базу, в безопасность. Так должно было быть, а тут этот замок, эта девушка Айна… М-да…

– У тебя странный меч. – Голос Айны вывел меня из раздумий.

– Это энергетический меч. – Я вытащил клинок из ножен.

Как всегда, клинок покинул ножны с небольшим сопротивлением. Он был практически невесом, белого цвета, с лёгким голубоватым свечением, чёрная рифлёная рукоять и серо-стальная чашеобразная гарда. Я слегка повернул клинок, и в глазах Айны появилось удивление – ну да, ведь толщина энергетического клинка всего лишь несколько атомов, и с ребра он становится почти невидимым.

– Толщина этого меча всего несколько ато… – Начал я, но поправился. – Этот меч тоньше людского волоса и состоит не из металла, а из энергии… ну, молнии, если тебе угодно. Он способен рассечь любой предмет, будь он даже из стали или камня. Смотри.

Айна испугано смотрела на меч.

– Ты все-таки демон, – прошептала она, и меч в её руках взлетел.

Удар пришёлся слева по рёбрам. Я хотел улыбнуться – сейчас девочка увидит, что комбинезон не пробит, и её вера в мою демоничность усилится. Но вместо улыбки получилась гримаса боли – меч пробил защиту комбинезона. Защитные свойства ткани сработали, но не полностью, и клинок прорубил мой бок, судя по ощущениям, на глубину пары пальцев. Больно, но не смертельно – сейчас ткань выбросит струйки кровоостанавливающего состава и активизируется регенерационное поле. По тем же ощущениям, не будь комбинезона меч вошёл бы на глубину пары ладоней. Испуг на лице Айны сменился яростью, и её меч пошёл на новый замах. Она стояла слишком близко, парировать было не очень удобно и пришлось уклоняться. Это было похоже на танец – я уклонялся, отшатывался, отпрыгивал, удары же сыпались один за другим очень быстро, не давая возможности на контратаку. Да и атаковать мне не хотелось, один удар энергетика поставит точку и на мече Айны, и на ней самой, а убивать девушку мне не хотелось. Впрочем, это нежелание исчезло после того, как острие её меча чиркнуло по моей правой щеке. Я отскочил и бросил свой энергетик навстречу её клинку. Но вместо ожидаемого звона падения обрубленного клинка и возможного изумления на лице Айны, я увидел её радостный оскал и короткую вспышку, с которой исчез клинок моего энергетического меча. Последнее, что я смог заметить, это рушащийся на мою голову тонкий и длинный клинок девушки.

– …ирован. Вы в безопасности на базе Альфа-3. – Бесцветный голос продолжил неоконченную фразу. – Добро пожаловать, капитан.

***

Оли с улыбкой расправилась с оставшейся парой полицейских. Труда это не составляло – те размахивали мечами, будто дубинами, и через пару мгновений уже стояли безоружными, упираясь спинами в стену дома.

– Ну что ж, господа... – Начала Оли, пряча свой меч в ножны, но договорить не успела.

По глазам резанула ослепительная белая вспышка, исходящая от каждого окружающего предмета. «Разлом! Будь он неладен! И так не вовремя» – подумала Оли.

Она огляделась. Площадка, примерно пять на десять метров, похоже, на склоне скалы. Самая узкая часть площадки упиралась в отвесную стену, которая заканчивалась острым зубцом вершины на высоте метров семи. Оли прошлась по периметру – действительно скала, не высокая, склоны не очень крутые – можно спуститься и без верёвки. Хотя и не придётся, около стены, начиналась тропинка, похоже, искусственная, спускавшаяся широким зигзагом к подножью. Кстати, только сейчас Оли поняла, что вокруг очень темно, но она видит всё весьма отчётливо. Точнее, не всё, а всё где–то метров на двадцать пять от себя, видела площадку, скалу, её склоны с тропинкой, а вот земля у подножья скалы и небо терялось в сплошной чернильной тьме.

Стоять на скале показалось Оли совсем правильной идеей, и она направилась к тропинке. Оли решила ещё раз осмотреться – та же скала, теряющаяся во тьме поверхность земли и тёмное небо. Но что-то в небе стало не так. Было такое ощущение, что в темноте появилось что-то более светлое, которое увеличивалось. Кто-то, или что-то, подлетало к скале. Оли, положила руку на рукоять меча и стала ждать.

Светлое пятно приближалось, и, как только оно попало в поле «нормального зрения», стало понятно, что это кто-то полностью молочно-белого цвета, человекообразный, но с крыльями, который явно собирался приземляться на площадку. Когда летуну до посадки оставалось пара метров, он сложил крылья и практически рухнул на площадку, приседая, гася тем самым инерцию. Летун посмотрел на Оли, выпрямился и направился к ней, закидывая правую руку за голову, доставая тонкий недлинный меч. Оли вздохнула и потянула меч из ножен. И тут, неизвестно, кстати, где, драться приходится.

Противники встретились посередине площадки. Не сказав ни слова, летун атаковал. Действовал он как-то методично, размеренно нанося удары в разные области тела, не очень быстро, чтоб Оли не могла найти мгновение на контратаку. Блокировал её удары летун так же размерено. Это походило на тренировку, когда противники по очереди обмениваются ударами-защитами, постепенно перемещаясь по залу. Летуну, похоже, это надоело, и он начал увеличивать темп. Теперь времени на контратаки у Оли уже не оставалось. А ещё через какое-то время пришлось начать уклоняться и отступать, под ударами летуна. А отступление могло окончиться или упиранием в стену, или падением с края скалы. Летун ещё усилил напор, и Оли поняла, что долго она не выдержит. Она постаралась найти в себе второе дыханье, как говорили давно, и закрутила веерную защиту. Её меч слился в один сплошной стальной круг. Это помогло, но очень ненадолго, потому что через четверть минуты меч летуна тоже превратился с вихрь. Их мечи столкнулись ещё трижды, и на четвёртый раз Оли почувствовала, как её меч вырывается из руки, а чужой меч направляется прямо к её сердцу.

По глазам опять резанула ослепительная вспышка – «Разлом! Слава богу!» – подумала Оли улыбаясь.

По экрану опять промелькнули какие-то фигуры, строчки символов, на несколько секунд появился сине-белый логотип, и экран погас. В зале зажегся неяркий свет.

Магистр поднялась с кресла, потянулась, тряхнула головой и произнесла, глядя на архивариуса:

– И что же из этого может нам пригодиться?

– Ничего, – улыбнулся архивариус, доставая новую сигарету.

– Надеюсь, это был последний автор? – Спросил маршал, тоже закуривая.

– Ещё нет, – ответил архивариус. – Есть ещё несколько авторов, у которых даже в космосе в рукопашной только шпагами, саблями да мечами пользуются. Постепенно и их творения в машину заброшу. Должно очень интересно получиться. А ещё… Недавно кадеты нашли древнее хранилище фильмов. Я краем глаза глянул кое на что – исторических картин там хватает. А значит, и боевых сцен с оружием полно. Представляете, какой там материал для исследований!

Архивариус тяжело встал и пошёл к двери.

– Хольгер, – спросила магистр, – тебе ещё не надоело этой ерундой заниматься? Лучше бы приводил в порядок то, что действительно нужно и пригодно для исследования и создания нашей боевой системы.

– Нет, Эдит, не надоело. Чем мне ещё заниматься? – Ответил архивариус, выразительно покачивая в руке трость. – Тем более что всё нужное и полезное уже вводится в нашу машину, и система уже создаётся. И проверяется на практике. А это так… Я сохраняю все эти боевые моменты из книг, сгенерированные машиной, а потом добавлю сцены из фильмов. А потом склею из них эдакий гигантский фильм «Фехтование словами писателей и глазами режиссеров», и организую Ордену вечер смеха. Уверен, ты тоже посмеёшься. Или вообще развлечение устрою, пусть машина просчитает все персонажи и их возможности, и сгенерирует турнир между ними. Посмотрим, кто из персонажей, точнее авторов, больше понимает в фехтовании. Можно будет тотализатор устроить и ставки брать.

– Что, и персонажей Грасси, Агриппы, Хаттона и прочих тоже в него вставишь? – Спросил маршал.

– Нет, Кенет, их персонажи безличны, просто фигуры, показывающие стойки и движения, ни личности, ни характера, ни каких–то особенностей. С их помощью я уже делаю нормальный учебный фильм для Ордена.

[1] Кота – накидка, часто одеваемая рыцарем поверх доспеха, на которой изображался или его личный герб, или герб ордена, в котором рыцарь состоял.

Мэтр.

Мэтр.

Воскресный базар был, как всегда, шумным и суетливым. Толкались около лотков и прилавков покупатели, кричали торговцы, пытаясь всучить покупателям свои товары. Где-то вдруг истошно завопили: «Держи вора!», и какой-то мелкий чумазый паренёк вовсю заработал ногами и локтями, пробираясь через толпу, стараясь одновременно не выронить не то украденную булку, не то кусок сыра. В общем, базар – он везде и всегда базар. Но в этом пространстве суеты и громких разговоров был небольшой островок тишины и порядка. Но этот островок как-то странно не оставался на одном месте, около какого-нибудь прилавка, а медленно, можно сказать с достоинством, перемещался вдоль торговых рядов, иногда останавливаясь на несколько минут, то тут, то там.

Центром этого островка спокойствия был невысокий плотный мужчина уже немного в летах, одетый в тона от серого до чёрного, который медленно и с достоинством проходил мимо торговцев, иногда застывая не две-три минуты, чтобы обменять мелкие монеты на какой-то товар. С появлением мужчины все как-то замолкали и смотрели… Нет, не со страхом, а с каким-то непонятным уважением. Кое-кто слегка кивал приветственно головой и бросал короткое: «Мэтр». Хотя среди людей нашлись несколько человек, которые при появлении мужчины опускали глаза и старались уйти, поскорее закончив свои дела. Таким с непонятной полуулыбкой слегка кивал сам мужчина.

– Мэтр, – кивнула полноватая торговка зеленью. – Вам как всегда?

– Да, – кивнул мужчина в ответ и выложил на прилавок несколько медных монеток, получив взамен пучок зелёного лука, петрушки и укропа. – Спасибо.

Зелень переместилась в корзинку, которую мужчина поставил около ног.

– Кстати. Микстура для вашей матери готова, можете зайти и забрать. Зайдёте?

– Не обижайтесь, мэтр, но я пришлю сына. – Слегка смутилась торговка.

– Хорошо. – Мужчина равнодушно кивнул и ушёл, подхватив корзинку с покупками.

Многолюдные центральные улицы и площади остались позади. Тихие улицы окраины радовали глаз частными садиками за невысокими оградами и редкими прохожими. По этим тихим местам мужчина шёл ещё медленнее, чем по базару. Что поделать, он любил свой город, и всегда старался получить всё возможное удовольствие от прогулок, не обращая внимания на летнюю жару или зимний снег. Но улица закончилась, и мужчина шагнул к воротам последнего на ней дома. Он не постучал, ключа тоже не доставал, а просто толкнул левую створку и вошёл. Пройдя через миниатюрный садик с несколькими деревьями и парой коротких рядов кустов, точно так же поступил с входной дверью.

Дом встретил мужчину пустотой и тишиной. А чем ещё прикажете встречать гостей дому, состоящему из миниатюрной прихожей и одной огромной комнаты? А из живых существ, в котором только серая кошка, греющаяся около едва тлеющих углей в камине. Дом действительно был необычным. В маленькой прихожей едва хватило места для вешалки, на которую мужчина повесил шляпу и короткий плащ. А комната могла, не глядя на свой размер, похвастаться только кроватью у одной стены, письменным столом и креслом у другой, и большим столом с парой-тройкой табуретов около камина. Камин, кстати, похоже, играл роль кухонного очага, судя по аккуратным стопкам всякой посуды на нескольких полках рядом с ним. И вот ещё одно… Книги. Много книг на полках по всем стенам. Нет, не как в библиотеках – от пола и до самого потолка, а от высоты пояса и до высоты вытянутой руки, но всё равно много.

Мужчина подошёл к камину, оставил корзинку с покупками прямо на столе, протянул руку кошке, и та с готовностью потёрлась головой о ладонь. Мужчина улыбнулся, почесал кошку за ушами и прошёл к письменному столу. Кресло скрипнуло, принимая вес человеческого тела, стукнул открываемый ящик стола, являя на свет чернильницу, пучок перьев и книгу. Потом мужчина вытащил из кармана что-то похожее на короткий пистолет без ствола, несколько раз взвёл и спустил курок, и, когда на странном устройстве затрепетал маленький язычок огня, зажёг от него несколько свечей, что стояли на столе, хотя три окна в комнате давали ещё достаточно света. Книга и чернильница открылись, перо погрузилось в чернила и начало скрипеть, оставляя на чистых страницах ровные строки.

Время шло, постепенно за окнами стемнело, кошка успела несколько раз прогуляться в сад и полакать из плошки, а мужчина всё писал и писал, иногда откидываясь на спинку кресла и замирая на несколько секунд.

Утро застало мужчину в том же кресле. Но теперь он спал, свесив голову на грудь и тихо посапывая. Кошка уютно расположилась на столе, положив голову на недописанную страницу. Через окна начали долетать шаги и голоса первых редких прохожих, и скрип колёс и стук копыт ещё более редких телег, карет и лошадей.

Прошло ещё какое-то время, и в двери дома постучали. Кошка и человек одновременно встрепенулись, открывая глаза, так же одновременно потянулись, провели по лицу и мордочке рукой и лапой соответственно, и пошли к дверям. За ними переминался с ноги на ногу мальчик лет тринадцати. Белобрысый, в простой и неновой, но целой и ухоженной одежде и башмаках. Глаза мальчик опустил, возможно, из-за стеснения – всё же в этом саду и доме он не был ни разу, поэтому первым увидел не человека, а кошку.

– Ой, киска! – Воскликнул мальчик и присел, чтобы погладить зверька.

– Её зовут Мрявка. – Раздалось сверху, и мальчик резко встал.

– Мрявка?!

– Да, – улыбнулся мужчина. – Запомни, если хочешь правильно назвать кошку или кота, послушай, как они мяукают, а мяукают они, поверь, все по-разному, и что чаще всего произносят. Мрявка чаще всего говорит «мряв». Кстати, меня зовут мэтр Ксавье. А ты у нас?..

– Ой, простите, мэтр! – Мальчик стянул с головы вязаную шапочку и попробовал поклониться. – Меня зовут Миклай. Мама, вы её знаете, прислала меня за микстурой для бабушки.

– Ага, помню. – Кивнул головой мэтр Ксавье и посторонился, освобождая проход. – Заходи в дом, если не боишься.

– Ну, вы же не разбойник. – Попытался пошутить Миклай, заходя в дом. – Да и мама вас знает.

– Ну-ну, – опять улыбнулся мэтр. – Так. Ты подожди в комнате, а я сейчас.

Оказалось, что в доме всё же не одна единственная комната. Мэтр Ксавье прошёл в угол комнаты, открыл неприметную дверь и шагнул через неё. Из дверного проёма пахнуло смесью ароматов специй и цветов, послышался звон стекла. Миклай же начал проходиться вдоль стен, рассматривая книги.

– Интересно? – Услышал он голос мэтра, который, похоже, видел его через открытую дверь.

– Да, очень, – ответил мальчик.

– А читать ты умеешь?

– Да. Писать и считать тоже. Мама хочет, чтобы я выбился в люди, как она говорит. А без грамоты… Ух ты!

– Что там? – Спросил мэтр, шагая в большую комнату. – А, понятно.

Миклай застыл в противоположном углу комнаты, и, не отрываясь, смотрел на, висящий на стене, меч. Мэтр Ксавье подошёл и стал рядом.

– Ты знаешь, что это? – Спросил он.

– Конечно! – восторженно ответил мальчик. – Меч. Впервые так близко вижу.

– Да… – Как-то задумчиво протянул мэтр. – Не многие люди видят его так близко.

– Простите, мэтр. – Опомнился мальчик. – Я, наверное, не должен был… Но я очень люблю мечи! Стараюсь у стражи, у солдат гарнизона рассмотреть. Но они мальчишек и близко к себе не подпускают. А этот так близко, рядом и всё рассмотреть можно. Ой, а что это на нём написано?

– Извини, Миклай, но это не тот меч, который нужно и можно рассматривать. Не обижайся.

– Понимаю. – Вздохнул мальчик. – Меч какой-то редкий и особенный?

– Не очень редкий, но особенный. – Проговорил мэтр и протянул мальчику небольшую бутылочку с чем-то тёмным. – Вот. Отдашь маме. Она знает, как это бабушке давать. И скажи, что я мёда добавил – оно теперь не такое горькое.

– Спасибо, мэтр. – Мальчик опять попробовал поклониться и выскочил за дверь.

Мэтр Ксавье проследил через окно, как Миклай пробежал сквозь маленький садик и исчез за воротами, и повернулся к мечу. Несколько минут смотрел на него, потом протянул руку и медленно снял меч со стены. Подойдя к столу, мэтр отодвинул в сторону книгу и чернильницу, положил на стол меч и сел в кресло. Меч был около трёх локтей[1] длиной и, наверное, стоя на полу, касался бы навершием рукояти середины груди мэтра. Чуть больше двух локтей приходились на клинок с ладонь шириной, и с выраженными ребрами на каждой стороне. Острия у клинка не было, его конец плавно закруглялся, а около самого конца было проделано три небольших отверстия – с помощью центрального из них меч и висел на стене, зацепившись за крюк. Простая прямая рукоять из дерева была обёрнута коричневой кожей, и поверх неё обвита медной проволокой. Концы прямой гарды оканчивались утолщениями в виде капелек, и такая же, только гораздо большая, капля венчала конец рукояти. А ещё, к гарде был прикреплён круглый лоскут толстой чёрной кожи, украшенный маленькими медными заклёпками в виде крестиков. Крестиков было двадцать пять. И надпись на клинке: «Jam noli peccare, et non occurrit[2]».

Мэтр положил правую руку на рукоять и начал поочерёдно касаться каждой заклёпки на кожаном лоскуте. При каждом прикосновении его губы что-то беззвучно произносили. В тот самый момент, когда палец мэтра оторвался от последней заклёпки, в дверь опять постучали.

На этот раз за дверью оказался высокий худой старик с окладистой бородой, одетый в такой же серо-чёрной гамме, как и мэтр Ксавье.

– Мэтр Ксавье? – Спросил старик.

– Да. А вы?..

– Меня называют мастер Гош. Я новый глава гильдии.

Мэтр Ксавье низко поклонился и пропустил старика в дом.

Хотя хозяин дома и любезно указал гостю на кресло, но тот выбрал табурет около обеденного стола. Мэтр Ксавье присел на другой табурет.

– Возможно, вина? – Спросил он.

– Нет, благодарю вас.

– Если вы – новый глава гильдии, значит ли это, что старый мастер Роже…

– Да, – кивнул головой мастер Гош, – месяц, как он представился. Я же, по обычаю, решил лично познакомиться со всеми мэтрами. Вот, решил начать с вас. Это ничего не значит, просто мой родной город всего-то в трёх днях пути от вашего, и, начав именно с вас, моё путешествие будет короче чуть ли не на неделю. А мы, палачи, очень не любим надолго покидать свои города.

При слове «палач» мэтр Ксавье заметно поморщился. И мастер это заметил.

– Вам не нравится это слово?

– Мне не нравиться всё, буквально всё, что с этим словом связано.

– Но, тем не менее, вы уже десять лет являетесь рукой правосудия этого города. И вы не наследовали делу своего отца. Тогда почему?

– Причина одна, – опустил глаза мэтр Ксавье, – я очень хотел жить.

В то утро почти всех заключённых вывели во двор тюрьмы. Было их, если честно, всего-то полтора десятка. Троих из них сразу отвели в сторону, а перед остальными встал главный тюремщик.

– Так, отродья. – Начал он громко. – Вас никто не звал в наш город, и, уж тем более, не заставлял нарушать его законы. Но вы, скоты, их нарушили, и теперь извольте искупать вину в полной мере. Вы, – тюремщик обвёл рукой двенадцать человек, – свою вину отработаете. Слышите, скоты? Работать будете до самой своей смерти, и не думайте, что она будет скорой. Хотя думаю, что все из вас будут очень желать, чтобы смерть пришла за ними побыстрее. А вот эти трое ответят своими головами. Прямо здесь и сейчас!

Главный тюремщик немного помолчал и продолжил гораздо тише и спокойнее.

– Наш палач, старый мэтр Роф, уже очень стар. Поднять меч ему уже не по силам. И наследника он не оставил. Члены городского совета решили предложить место палача кому-то из вас. Это будет означать полное прощение, дом и содержание на всю жизнь. Но и эту должность выбравший будет занимать всю жизнь. Ну, кто?

Заключённые молчали. Те, кто мог бы без зазрения совести лишить жизни другого, сами сейчас ожидали казни. А среди остальных убийц не было – хоть и была у всех нечистая совесть, но не настолько же.

Вдруг один из заключённых шагнул вперёд.

– Я.

Главный тюремщик встрепенулся.

– Ксавье? Что ж, силы тебе вроде бы хватит, крепок. А! Ты же лекарь! Значит, знаешь кой-чего, да и к трупам не привыкать. Как там ваша братия говорит? У каждого лекаря должно быть своё маленькое кладбище? Ха-ха-ха! Скажи, сколько уже на тот свет людей отправил, а? Ну, да какая разница, сколько, лишь бы сам ещё пожил. А ведь жить ты ой как хочешь, правда?

– Хочу. – Ответил Ксавье. – Жить, а не медленно и долго подыхать на ваших работах.

– И как всё прошло в первый раз? – Спросил мастер Гош.

– Не сложнее, и гораздо быстрее, ампутации ноги в бедре. – Мрачно ответил мэтр Ксавье. – Мышц меньше и кости тоньше.

– Кстати, а за что вас?..

– Я помог уйти из жизни нескольким безнадёжным больным. – Ещё мрачнее ответил мэтр. – Родственникам одного из них это не понравилось. Добиться смертного приговора они не смогли, а на вечные работы на благо города их влияния хватило.

– С точки зрения закона, это было убийство.

– Эти люди умирали. Долго и мучительно. Так что, с моей точки зрения, это было милосердие.

– Ну, – протянул мастер Гош, – такие споры можно вести очень долго. Кстати, я заметил у вас хорошая библиотека. Любите читать?

– У нас очень тихий и спокойный город, работы у меня не много. Надо же чем-то заниматься в свободное время. – Ответил мэтр Ксавье.

– Ну, книги по истории ещё понятно, сам люблю почитать о минувших днях, а медицина?

– А я продолжаю лечить людей.

– Палач и врач одновременно? Мне говорили, что вы не совсем обычный человек.

– Да. Если умеешь хорошо причинять боль, то почему бы и не уметь её изгонять?

Мастер Гош встал и прошёлся по комнате туда-сюда. Потом подошёл к письменному столу и заметил лежащий на нём меч.

– Вы позволите, мэтр Ксавье?

– Пожалуйста, мастер Гош.

Мастер склонился над столом. Меча он не коснулся даже пальцем, но осмотрел очень внимательно. Чуть шевеля губами, пересчитал заклёпки на коже.

– Всего двадцать пять человек за десять лет. Такими темпами этому мечу жить ещё лет тридцать.[3]

– Я же вам говорил, что у нас тихий и спокойный город. А вам доводилось хоронить меч?

– Хотите узнать, как происходят эти похороны или сколько человек я казнил? – Улыбнулся мастер. – Хоронят мечи, примерно, также как и людей, только гробы для них не сколачивают. И я похоронил два меча за всю свою долгую палаческую жизнь – мой город тоже не отличался буйством преступников.

Собеседники помолчали, думая каждый о чём-то своём.

– Ну что же, – наконец проговорил мастер Гош, – я был рад познакомиться с вами, мэтр Ксавье. Хочу сказать, что никаких нареканий или чего-то подобного у вас нет. Продолжайте жить и трудиться. И лечить людей. Наверное, вы правы, и тот, кто умеет причинять боль, вполне может помогать людям избавляться от неё.

Мэтр поклонился.

– Если позволите, то я задам последний вопрос, прежде чем покину вас. – Попросил мастер.

– Пожалуйста, прошу вас, задавайте, – ответил мэтр.

– Вы не женаты. Почему? Да, вы уже не молоды, но вполне крепки и здоровы, да и раньше, думаю, вы отличались статью. Неужели за десять лет не познакомились с какой-нибудь дочерью члена нашей гильдии? Или не встретили одинокую молодую женщину или вдову.

– Я не хочу, чтобы мой сын, если бы он был, унаследовал моё ремесло. Я выбрал осознано, а вот у него выбора не было бы.

– Понимаю. Что ж, прощайте, мэтр Ксавье.

– Прощайте, мастер Гош.

Мэтр забежал немного вперёд, чтобы открыть дверь мастеру и проводить его до ворот. Когда двери открылись, и мастер Гош шагнул к порогу, оба палача замерли – на пороге дома лежала чёрная шёлковая перчатка[4]. Женская.

На следующий день на центральной городской площади перед ратушей было на удивление многолюдно. Люди собрались вокруг высокого эшафота, оживлённо о чем-то переговариваясь, кто-то жевал, прихваченное из дому, съестное. Туда-сюда сновали немногочисленные дети постарше, детей помладше держали на руках. Послышался слаженный топот, и на площадь с ближайшей улицы ступила колонна солдат. Люди раздались в стороны, освобождая проход к эшафоту. Солдаты споро окружили эшафот тройным кольцом, оставив неширокий проход, сквозь который худая чалая лошадка протащила простую открытую повозку. В повозке, на пуке соломы, сидела женщина лет пятидесяти, с обеих сторон её придерживали двое плечистых парней, рядом стоял на коленях священник, что-то шептал, не отрывая взгляд от Библии, иногда осеняя крестом то себя, то женщину. Над ними стоял мэтр Ксавье, держа на сгибе руки широкий меч в чёрных ножнах.

Первой на эшафот ввели женщину, потом поднялся священник. Мэтр поднялся последним, на пару мгновений остановившись около офицера и что-то ему сказав. Офицер кивнул, что-то шепнул одному из солдат, тот шепнул соседу справа, сосед своему соседу, и так какой-то приказ передался всем по цепочке. Внешнее кольцо солдат сделало несколько шагов вперёд, оттесняя людей, а потом солдаты прошлись по толпе, словами, а иногда и несильными подзатыльниками и пинками, гоня с площади детей, и тех взрослых, кто держал детей на руках. Мэтр Ксавье оглядел толпу, удовлетворённо кивнул и замер в одном из углов эшафота.

Он стоял неподвижно, всё так же держа меч на сгибе руки, пока зачитывали обвинение и приговор, и пока священник творил последний обряд. Шагнув вперёд лишь, когда плечистые парни поставили женщину на колени в центре эшафота и отошли в сторону. Мэтр сделал три широких шага: на первом шаге его меч покинул ножны; на втором шаге он высоко взлетел над правым плечом, удерживаемый двумя руками; третий шаг окончился косым ударом сверху вниз. Чуть слышно свистнул под клинком воздух, слаженно ахнула толпа, и со сдвоенным стуком отдельно упали голова и тело.

Правосудие свершилось.

Ещё никогда Миклай не возвращался домой так поздно. Как-то незаметно пролетело время во всяческих играх, и вот пришлось бежать домой уже в темноте. Бежать, чтобы побыстрее попасть домой и поесть, чтобы мама меньше волновалась, да и страшновато было. А тут ещё, как назло, никого из прохожих. Будь хоть кто-то на улице – всё не так страшно бы было. Хорошо хоть фонари горят.

Миклай почти обрадовался, когда за углом послышались голоса, но чем ближе он подходил, тем больше понимал, что разговор прохожих был не мирный. Мальчик тихенько подошёл к углу дома и глянул. Трое здоровяков, одетых весьма разнообразно, нависали над невысоким крепким человеком, одетым в тёмное. Где-то Миклай его точно видел, но пока не мог вспомнить.

– Ты её убил! – Орал один из здоровяков.

– Я не убиваю никого, – спокойно ответил невысокий, – я казню. Вершу правосудие.

«Да это же тот странный человек, мэтр Ксавье, к которому меня мама посылала, тот, с необычным мечом» – узнал Миклай.

– Ну, тогда и мы свершим правосудие! Казним палача, братцы?

Двое других заржали и начали обходить мэтра с боков. В руках троицы появились мечи.

– Уверены? – Спросил мэтр, на мгновение оборачиваясь назад.

– Ещё как! Сейчас узнаешь, что такое настоящая драка. Это тебе не столбом стоящих от страха рубить.

Мэтр отпрыгнул назад и в его руках тоже появился меч.

Меч Миклай тоже узнал. Меч это, конечно, хорошо, но их же трое! За стражей, что ли, побежать? Нет, посмотреть на бой было интереснее, а побежать и потом можно.

Мэтр вдруг прыгнул на противника слева и взмахнул мечом. Противник успел подставить свой клинок под удар, но сила удара была такова, что его оттолкнуло на несколько шагов. Теперь мэтр шагнул к тому, с которым разговаривал, но рубить его не стал, отведя колющий удар противника в сторону, он сильно ударил его навершием рукояти в грудь. Звякнул, выпавший из рук меч, и здоровяк со стоном опустился на колени. Третий противник оказался толи самым неумелым, толи самым глупым – высоко подняв свой меч, он с криком налетел на мэтра со спины, и наткнулся горлом прямо на конец клинка, который мэтр выставил назад. К стонам раненого добавились хрипы умирающего. Мэтр шагнул к противнику, которого отбросил самым первым ударом. Почти неподвижно стоя напротив друг друга, они обменивались ударами, пока не попали оба: мэтр зашипел сквозь зубы, и его левая рука повисла вдоль тела, а вот его противнику повезло меньше – он полностью лишился правой руки с частью плеча. Он мгновение смотрел на брызжущую из обрубка кровь, а потом рухнул лицом вниз. Теперь мэтр повернулся к стоящему на коленях. Если бы Миклай был утром на площади, во время казни, он бы сейчас увидел тоже самое: три длинных шага до стоящего на коленях, на первом рука поудобнее перехватывает рукоять, на втором меч взлетает над плечом, и на третьем опускается на шею противника.

Мэтр устало обернулся и поманил Миклая рукой. Когда он подбежал, мэтр сидел на земле, придерживая правой рукой левую, положив меч на колени.

– Ты, кажется, хотел знать, что написано на мече?

Миклай только кивнул.

– На нём написано: «Не греши, и мы не встретимся». Понял?

– Кажется, да.

– Ты хороший мальчик, – улыбнулся мэтр Ксавье, – но в следующий раз, если он случится, беги сразу за стражей.

[1] Имеется в виду древняя мера длины, локоть, равная 45-48 сантиметрам.

[2] Не греши, и мы не встретимся (лат).

[3] По легенде, после того, как палаческим мечом казнили определённое количество человек, иногда называют цифру сто, его торжественно хоронили с соблюдением особого обряда, в присутствии нескольких палачей.

[4] Считается, что когда в услугах палача возникала нужда, на пороге его дома или на окне оставляли чёрную перчатку. То, что шёлковая перчатка означала казнь женщины - фантазия автора.

Рождество.

Рождество.

Сидеть в окопе было холодно, неуютно и обидно. Холодно - потому, что зима, пусть и не такая снежная и морозная, как дома, а больше похожая на просто позднюю осень, но всё же зима, неуютно - ну какой же уют может быть в окопе, обидно - потому что Рождество, точнее, вечер Сочельника. Хорошо ещё, что утром прибыла почта и все получили посылки из дому и подарки. Даже тем, у кого не было ни родных, ни близких, получили стандартные подарки от какой-то благотворительной организации. Да и снабженцы расщедрились: прислали свежего хлеба вместо надоевших твердокаменных сухарей, отличных консервов и сносного виски, а не, подкрашенного чаем и разведённого водой, спирта.

А ещё немного утешало то, что противник тоже решил отпраздновать Святой Вечер, и с самого утра в пределах слышимости не прозвучало ни одного выстрела, даже винтовочного. Из не очень далёких вражеских окопов слышался смех, выкрики, наверное тосты, и даже мелодии губной гармошки. Марк прислушался — нет, противник тоже уже отпраздновал и понемногу успокоился. Было тихо. Так тихо, что и не верилось, что ещё день назад всё содрогалось от орудийных залпов, треска пулемётов и винтовок. Марк поплотнее прижал к телу колени и локти, стараясь не выпускать из-под шинели зыбкое тепло. Можно было бы согреться глотком виски, но завтра тоже праздник и хочется надеяться, что затишье продлится ещё день, да и нормальное виски вещь на фронте редкая. Так что, пусть побулькает пока во фляге, а завтра всё равно привезут эту противную чайно-водно-спиртовую бурду. Марк, наконец-то, немного согрелся и начал дремать.

Вот уже второй год шла эта непонятная война. Непонятная для Марка совершенно. Нет, он понимал причины — одному народу стало тесно в пределах его территории, и он решил компенсировать это за счёт территории соседей. Было, бывает и будет такое. Всегда. Обиженное государство, более слабое, точнее, откровенно говоря мало что могущее противопоставить захватчику в военном плане, кликнуло на помощь и помощи ему долго ждать не пришлось. Но откликнулись, почему-то, не ближние соседи, а дальние, аж заокеанские. И вот Марк с соотечественниками переплыл океан, и они начали отстаивать, по мере сил, чью-то свободу и независимость. Правда, если Марку и другим это удастся, то после них придут несколько другие заокеанские друзья, не с винтовками и пушками, а с кипами бумаг, где будет расписано, сколько каждый дружеский солдат, Марк например, съел хлеба и мяса, сколько сапог и исподнего износил, сколько патронов потратил за то время, пока воевал. А воевал-то он за вас, дорогие, и тратились на это его силы и его, в кавычках, деньги. Извольте ко-о-омпенсировать. Не можете? Ну, бывает и такое. Но мы-то не звери, мы понимаем, что была война, что хозяйство разрушено. Мы понимаем и сочувствуем. Поэтому, ничего мы требовать не станем, даже поможем тут село отстроить или там дорогу заново проложить, а здесь заводик поставить. А вы нам за это… Ну, вот этот островок под базу для нашего флота, торговлю без пошлин лет на двадцать пять, ну и по мелочам ещё кое-что. И вот тогда вместо одного явного захватчика, появится другой, неявный.

Всё это Марк понимал чудесно. Не понимал он самого механизма, что ли, этой войны. Он представлял себе всё более живым, ярким, героичным, если хотите. Представлял высадку на берег под обстрелом, атаки на вражеские позиции, возможно и отступления, но только для того, чтоб накопить силы и снова «На штурм!». А оказалось всё очень обыденно и как-то скучно. Пришли, высадились не на голом простреливаемом берегу, а во вполне приличном порту, прошлись маршем по какому-то городишке, обсыпаемые улыбками и цветами местных жителей. Те радовались вполне искренне – понимали, что от их «родной» армии толку мало. Подошли к какой-то равнине, остановились и начали рыть окопы. Окопы отрыли, «колючку» вдоль них растянули, позиции для орудий сделали. А метрах в трёхстах тоже самое делал противник. И всё. Стали. Или сели? Ни шагу назад, но и не шагу вперёд. Артподготовку провели и пошли в атаку. Противник её отбил на подходах к окопам, и уцелевшие откатились назад. Через час-два противник уже в атаку идёт, а они отбиваются. Потом опять они. Потом снова он. По очереди. Иногда атаки происходили одновременно и на ничейной полосе вспыхивали жестокие, кровавые рукопашные. Но и такое случалось довольно редко. Чаще днями и ночами не вылезали из окопов, вяло перестреливаясь.Почта, довольствие и подкрепления приходили регулярно и без задержек, однообразные приказы командования тоже. Даже в тыл отпускали и тоже строго по расписанию — раз в три недели на двое суток. Рутина какая-то, а не война. Сиди себе в окопах, прячься от снарядов и пуль, посылай свои снаряды и пули в противника да ходи иногда в атаку. В общем, прав был кто-то назвавший эту войну окопной. Судя по тому, что можно было увидеть в бинокль, у противника ситуация было такой же.

Марк приоткрыл глаза. Уже полностью стемнело и в стенных нишах окопов, у самого пола, чтоб не было видно, затеплились свечи и керосинки. Марк тоже поднёс зажигалку и фитильку свечи — как-то сразу стало уютнее и почему-то теплее. Марк встал на ноги и понял, почему стало теплее — стих ветер и начал падать снег, редкий, но крупный. Снег на Рождество — это хорошо. Как ни пытался Марк вспомнить объяснения школьного учителя, почему в безветренную снежную погоду становится теплее, но так и не смог. Да и неважно было это, теплее и теплее, слава богу. Было тихо, ни свои, ни чужие не стреляли.

Послышались шаги, и из-за угла земляной стены показался Джош.

- День-ночь, день-ночь мы идём по Африке… - Напевал он. - Вставай, пошли.

- Куда? - Не понял Марк. - Приказ в атаку?

- Да ну тебя с твоей атакой! Не было никакого приказа, слава богу. Праздновать пошли.

- Так уже ж отпраздновали. - Растерялся Марк.

- Э нет. То мы праздновали прибытие подарков, а сейчас сам праздник отмечать будем. Ух ты! Смотри! Вон и первая звезда взошла. - Засмеялся Джош, указывая на красную осветительную ракету, взлетевшую с позиций противника.

- Ну ладно, - оживился Марк, - тогда вот и вторая.

Он вытащил из сумки ракетницу и в небо взвилась вторая ракета, но зелёная. От противника взлетели белая и оранжевая ракеты, кто из своих поддержал почин голубой ракетой и через секунды обе линии окопов осветились самыми разными цветами. Рождественский фейерверк. А почему бы и нет?

- Что-то с собой взять? - Спросил Марк.

- Возьми что-то вкусное. - Ответил Джош. - Хлеба и тушёнки там хватает, даже овощи какие-то солёно-мочёные есть. Виски во фляге? Возьми, но сразу не открывай, там и виски должно быть.

Марк достал из мешка две большие банки с сосисками «от командования» и коробку сладкого печенья «от родных». Флягу прицепил на ремень, проверил, на всякий случай, на месте ли револьвер и окопный нож — праздник-то праздником, а случиться может всякое, и пошёл вслед за Джошем. Оказалось, что праздновать решили на довольно большой площадке-яме, где сходились несколько веток окопов. Посередине поставили «стол» из снарядных и патронных ящиков, на него водрузили букет еловых веток в огромной гаубичной гильзе и несколько кое-как вымытых стеклянных банок со свечами внутри. Ну а вокруг этого расставили бутылки, коробки, банки с разными вкусными вещами, на которые, как уже говорилось, не поскупилось командование и родные. Если бы не исключительно мужская компания и не одинаковая на всех одежда, можно было подумать, что какие-то оригиналы решили справить Рождество на природе большой компанией. Впрочем, ещё одно. Около стола никто не кучковался, подходили, брали угощение и отходили ближе к проходам в окопы — яма большая, открытая, залетит шальной снаряд и к первой звезде взлетит и стол и те, кто будет вокруг него. А ближе к узким окопам безопаснее, в случае чего хоть за углом ломаного прохода спрятаться можно.

Марк выложил на «стол» банки и коробку, отметил действительно большое количество хлеба и разных консервов, быстро соорудил себе бутерброд из хлеба, сосисок и мочёного огурца, взял уже налитую виски кружку и тоже отошёл к проходу.

- Марк, - толкнул его в бок Джош, - ну?

- Что «ну»? - Не понял Марк.

- Говори, ты ж офицер, тебе и первый тост.

- А, ну да. - Марк вышел немного вперёд, чтоб его было видно, поднял кружку повыше. - Джентльмены, с Рождеством.

- С Рождеством! - Хором отозвались присутствующие.

Марк глотнул виски. Похоже, не он один решил поберечь более или менее хороший напиток, в кружке как раз была чайно-водно-спиртовая смесь, и начал поскорее заедать. Хлеб был свежий, соски и огурец вкусные, и гадкое послевкусие от напитка быстро исчезло. Бутерброд закончился быстро, второго пока не хотелось, и Марк достал сигареты. Подошёл Джош, без спроса вынул сигарету из марковой пачки, но взамен протянул флягу.

- Возьми, это получше будет.

Марк поднёс горлышко фляги к губам, но глотнуть не успел, насторожился и резко, но негромко, скомандовал:

- А ну тихо все!

Негромкие разговоры как отрезало, насторожились все, ожидая выстрелов и взрывов, а услышали… рождественский хор. От позиций противника отчётливо были слышны голоса. Множество голосов пели на чужом языке, но мелодию не узнать было невозможно.

Из прохода вылетел хлипкий солдатик-дежурный:

- Господин лейтенант, там эти… белым флагом машут!

Марк взлетел на специальную ступеньку и аккуратно высунулся над бруствером. Нашарил лежащий рядом бинокль. Да, в свете всё ещё продолжающих взлетать ракет, около вражеских окопов были видны два человека: один просто стоял, другой активно махал белым флагом.

- Мг, это уже интересно. - Пробормотал Марк. - На переговоры зовут, что ли? Джош, а ну бегом белый флаг! Ты со мной, остальные смотреть в оба, но без команды ничего не делать!

Джош и сам уже всё понял и стоял за спиной Марка с белым флажком в руках. Марк отобрал флаг, высунул руку над бруствером и активно помахал из стороны в сторону. Аккуратно вылез из окопа и медленно выпрямился. Вражеский парламентёр замахал белым полотном активнее. Услышав за спиной напряжённое дыхание Джоша, Марк, не глядя, сунул флаг ему в руки и шагнул вперёд. Почти одновременно с ним шаг сделал и противник.

Они встретились почти точно посередине ничейной полосы: Марк и Джош, оба в одинаковых буро-зелёных шинелях и утеплённых фуражках, и их противники, в коротких, но плотных, куртках цвета пожухлой листвы и пилотках с меховыми «ушами» и назатыльниками. Остановились в паре шагов друг от друга, синхронно вскинули правые руки к вискам, отдавая честь. Первым заговорил враг:

- Лейтенант Густав. Я хотел бы предложить перемирие на сегодняшний вечер и ночь. Как бы там ни было, война войной, но Святой Вечер есть Святой Вечер.

Говорил Густав на родном языке Марка очень правильно и без акцента.

- Лейтенант Марк. На каком участке вы предлагаете временное прекращение огня? На протяжении всех трёх километров нашей линии или только тут?

- О, нет. Я могу отвечать только участок, которым командую, он как раз здесь. Но думаю, что мои соседи тоже поддержат моё начинание — я отослал посыльных с подобными предложениями своим соседям на севере и юге. О! Смотрите, они ответили! - Густав указал рукой направо и налево от себя. Слева и справа, на довольно большом отдалении, взлетели по две зелёные ракеты. - Мои соседи согласны. Итак, мы прекращаем огонь до завтрашнего дня. Ваше слово?

- Да, согласен. - Марк обернулся к Джошу. - Бегом передай приказ: прекращение огня до завтрашнего дня. У нас праздничное перемирие.

- Вы один командуете таким участком, на котором у нас трое офицеров? - Удивился Густав.

- Да, - не стал скрывать Марк. - Но это временно. Курите? - Он протянул пачку сигарет.

Густав отдал какую-то краткую команду солдату с белым флагом, тот отцепил от пояса флягу, протянул командиру и довольно быстро пошёл в сторону своих окопов. Сам же Густав достал сигарету, поджог от протянутой Марком зажигалки и скрутив пробку фляги, протянул её Марку.

- Попробуйте. Это гораздо лучше, чем то, чем обычно снабжают вас.

- А что, ваша разведка и нашим снабжением интересуется? - Марк глотнул из фляги. На миг где-то в сознании мелькнуло: «А вдруг яд или снотворное!», но столь же мгновенно исчезло. Напиток был крепким и сладким, со вкусом каких-то трав.

- А как же по другому? На войне всё имеет значение… - Густав отобрал флягу и приложился к горлышку сам.

Тем временем к Густаву уже шли трое его солдат: двое несли довольно большой ящик, а третий прижимал к груди несколько бумажных пакетов. Марк повернулся к своим окопам, чтоб позвать Джоша, но тот проявил догадливость и в обществе трёх солдат уже спешил к командиру. Взять ящик они не догадались, поэтому коробки, банки и бутылки тащили в охапках.

Импровизированное праздничное застолье удалось. На какое-то время забыли, что идёт война, что ещё несколько часов назад всё грохотало от взрывов, что «за столом» собрались враги. Постепенно людей прибавилось, но всего было около двадцати человек: сами Марк и Густав, плюс по десятку их подчинённых. Правда, Марк заметил, что несколько его и чужих солдат то появляются, то исчезают, снуя туда-сюда с бутылками, банками консервов и коробками — шёл активный обмен гостинцами: солдаты Густава оценили консервы и сигареты противника, а самому Марку и его солдатам пришлись очень по вкусу вражеские конфеты и выпивка. Как ни старался Марк пить буквально по глоточку, но хмель брал своё, сознание туманилось, но в моменты некоего просветления он старался держать пирушку под неким контролем. Но всё было нормально, даже уже порядком нагрузившиеся спиртного солдаты держали себя «в рамках». Причём и свои, и чужие.

Так же постепенно как собиралась, компания и рассосалась. На ничейной полосе остались только Марк, Густав да обрывки упаковки и пустые консервные банки на земле. Густав открыл очередную флягу, почему-то скривился и сделал несколько больших глотков. На несколько секунд задержал дыхание, отряхнулся словно большая собака и протянул флягу Марку. Марк, всё ещё находясь под действием хмельных грёз и не заметив реакции Густава на выпитое, тоже хорошо приложился к горлышку фляги. Рот обожгло жуткой горечью, из глаз брызнули слёзы, Марк покачнулся и едва не упал. Но хмельной туман исчез мгновенно: предметы обрели чёткость, голова больше не кружилась, ноги стояли на земле твёрдо. Ничего съедобного вокруг уже не было, поэтому пришлось закурить, чтоб хоть как-то отбить противную горечь во рту. Густав тоже курил.

- Густав, - Марк прищурившись смотрел на него сквозь дым, - ты же понимаешь, что уже завтра, то есть, сегодня днём…

- Ни надо, Марк. Я всё понимаю. Я - захватчик, ты - защитник, мы враги. Сегодняшний праздник ничего не меняет. Поэтому говорю тебе прямо - завтра, точнее уже сегодня, как ты правильно подметил, я без малейших угрызений совести отдам команду солдатам идти в атаку и стрелять. Стрелять в тебя. А ты точно также прикажешь стрелять в меня и моих солдат. Знаю, что любите повторять якобы нашу поговорку: «Война войной, а обед по расписанию», так вот, праздник праздником, но война есть война.

Густав чётко отдал честь и повернулся к своим окопам.

- А что, если… - Начал Марк.

- Что? - Густав повернул голову и слегка усмехнулся. - Предложишь сдаться в плен или сам сдашься? Вижу ответ твой на лице твоём.

И Густав едва ли не строевым шагом отправился к своим солдатам. Марку оставалось сделать тоже самое. Начинало светать.

Противник всегда отличался точностью. Проявил её и сейчас — артиллерийский обстрел начался ровно в двенадцать. Обещали же перемирие до завтрашнего дня, вот день и наступил. Снаряды ложились очень густо, поднимая столбы земли и дыма. К небу взмывали и куски дерева от окопных перекрытий и стен. Вместе с ошмётками людских тел.

Марк сидел в своём окопе и старался не обращать внимания на взрывы. И старался представить себе, что сейчас творится в окопах: то, что потери есть в любом случае было понятно. Но вот какие? И к чему готовиться потом? Ждать атаку или проводить свой обстрел в ответ? Не понятно.

Снаряд взорвался очень близко от Марка. Окоп заволокло дымом, сверху посыпался песок и комья земли. Сквозь эту завесу пробрался Джош.

- Что там? - Спросил Марк. - Потери?

- Существенно, но не катастрофично. - Джош сплюнул попавший в рот песок. - Человек двадцать пять погибло, десяток легкораненых. Но это не главное. По-моему, эти гады что-то тяжёлое подтянули и пока по нам лупят привычным калибром, это тяжёлое долбит наши пушки.

- И что?

- Было у нас три батареи, а осталась одна. Да и та, так себе.

Марк присвистнул.

- То есть, нам их утюжит почти нечем. А значит пойдут в атаку. Джош, дуй на север и пошли кого-то на юг. Проверить пулемёты, уточнить потери. И быть начеку, что-то мне кажется, что эти гады, как ты выражаешься, уже готовы идти на нас. Смотри, они уже не столько нас, сколько нашу «колючку» долбают.

Действительно, снаряды теперь ложились не в окопы, а перед ними, методично перемешивая с землёй деревянные рогатки с натянутой на них колючей проволокой.

Джош исчез. Снаряды начали падать реже. Марк рискнул выглянуть из окопа, но дым ещё не осел и почти ничего не было видно. Бойцы в соседних окопах оживились, стряхивали с себя комья земли, проверяли оружие. Кое-кто начал подправлять разрушенный снарядом бруствер. Марк напряг горло и заорал:

- Передать по цепочке! Готовиться к обороне! Пулемёты на позицию, гранаты приготовить!

Приказ эхом прокатился по окопам, повторяемый сержантами. Послышались щелчки затворов. Марк отряхнул от земли винтовку, проверил револьвер и нож. Он присел и привалился спиной к земляной стенке, зачем-то поднял глаза к небу.

Дальше всё было как в кино. Замедленном. Один раз Марк побывал в синематографе, как-то так сложилось, что этот, ныне модный, вид развлечения он не любил, предпочитая книги, и в этот первый и последний раз что-то там разладилось в аппарате и несколько минут герои фильма двигались как сонные черепахи. Так вот, как в замедленном кино, противоположная стена окопа вдруг начала подниматься к небу и изгибаться волной, захлёстывая Марка. Почему-то всё это происходило совершенно беззвучно. А через мгновение померк и свет.

В голове звенело. Глаза не открывались. Руки-ноги не двигались. Но боли не было. Марк прислушался к себе: левая рука явно ощущала прикосновения ткани брюк или шинели, правая явно лежала на земле, заду очень неудобно было сидеть на чём-то твердом и угловатом, то ли на камешке, то ли на гильзе. Но боли не было. Марк сделал усилие, и глаза открылись. Небо, стена окопа, точнее то, что стеной окопа когда-то было, его собственное тело до пояса, россыпь земли… Марка дёрнуло от ужасной мысли о том, что тела ниже пояса просто нет! Но россыпь явственно шевельнулась, а что-то угловатое впилось в задницу ещё сильнее. Фух, цел. Марк встал, удивляясь, как легко ему это удалось, отряхнулся от земли.Удивился ещё раз — ему показалась, что после взрыва земля засыпает его с головой, а на самом деле засыпало его только по пояс. Было как-то странно тихо. Нет, и ветер слегка шумел, и потрескивал огонь, поедая доски на стене окопа, а вот ни людей, ни выстрелов слышно не было. Марк огляделся: окопы порушены, но не разрушены полностью, валяется оружие и тела убитых, своих и чужих, но не в таком количестве, чтоб создалось впечатление, что полегли буквально все.

- Чёрт! - Выругался Марк. - Что же тут произошло?

Сильнейший толчок в спину был ему ответом. Чьи-то руки сомкнулись на плечах и начали тянуть назад. Марк наклонился вперёд, насколько это было возможно, закинул руки за голову, перемещая руки противника себе на шею, нащупал противника, за что-то ухватился покрепче и рванул, слегка приседая и поддавая задом. Подобный бросок не удавался Марку никогда. На занятиях всегда что-то не получалось: то приседал недостаточно, то задом поддавал мало, то противник попадался слишком тяжёлым, а сейчас получилось. С коротким ругательством на чужом языке, противник перелетел через Марка и плюхнулся на землю. Та-а-а-ак, знакомая короткая плотная куртка цвета пожухлой листвы…

Рука Марка потянулась к поясу, но привычной кобуры с револьвером на привычном месте не оказалось. Вот это да! Ремешок кобуры был чем-то срезан и край среза касался длинной прорехи на поле шинели. Осколок снаряда, наверное… Хоть нож на месте. Рука в кожаной перчатке охватила рукоять, и пальцы привычно скользнули в отверстия. Какой умник разрабатывал внешний вид штатного окопного ножа, Марк не знал, но если бы знал, то сказал бы немало хорошего, в кавычках. Нормальному человеку не придёт в голову совместить кинжал с кастетом, используя последний в качестве рукояти. Если обоюдоострый клинок, чуть длиннее ладони, был неплох, то бронзовая рукоять… С одной стороны, рукоять сидела в руке как влитая и выбить или вырвать нож из руки можно было только вместе с пальцами. Именно потеря пальцев и грозила, в случае попадись умелый противник и начни этот нож из руки вырывать — просто отпустить нож, спасая кисть, было невозможно. Эта же рукоять не позволяла свободно манипулировать ножом в бою, меняя хват с прямого на обратный. Если обыкновенная рукоятка легко скользила в пальцах, ложась по-всякому почти мгновенно, то с кастетной рукояткой окопного ножа подобное было невозможно. Мало того, случалось, что пальцы распухали и застревали в отверстиях — не миновало как-то это и Марка. Брать же нож поверх колец кастета было очень неудобно, в руке нож сидел непрочно, при любом более или менее сильном ударе нож норовил вылететь.

Противник вскочил на ноги. В его руках тоже был только нож – обыкновенный охотничий нож с костяной рукояткой и слегка изогнутым клинком - Марку оставалось только позавидовать. Противник прыгнул вперёд. Нож нацелился в горло, Марк отшатнулся и бросил руку вперёд, целя шипами кастета в лицо. Противник руку сбил и опять ударил в лицо. Марк сблокировал вооружённой рукой, попробовал повернуть кисть, чтоб хоть слегка зацепить клинком руку противника, но не получилось. Бойцы разошлись, кружа вокруг друг друга. Последовала серия обменов ударами и уколами на «длинной дистанции», вполне безрезультатная. Марк попробовал воспользоваться возникшей паузой и поменять хват, но как раз и случилась главная неприятность — пальцы намертво застряли в отверстиях рукоятки. Приплыли… Враг опять прыгнул вперёд, целя в лицо невооружённой рукой. Марк опять отшатнулся, но с комком земли и песка, полетевшим в глаза, ничего сделать не смог. Когда противник зачерпнул рукой земли, он даже не заметил. Песок забился под веки, глаза резало. Марк отступил, вслепую размахивая руками. Что-то тяжело ударило в грудь, а бок обожгло болью и почему-то холодом, будто к телу приложили кусок льда. Понимая, что это не лёд, а сталь чужого ножа, и чувствуя, как свет начинает меркнуть второй раз за сегодня, Марк ударил ножом, почувствовал, как нож начинает выкручиваться из руки, и свет окончательно померк.

Теперь сознание вернулось быстро, но болезненно. Бок дёргало, и ощущение приложенного к коже льда не проходило. Теперь глаза открылись почему-то легче. Марк сидел прислонённый к стенке окопа, его туловище, прямо поверх одежды, на уровне пояса перетягивал грязноватый бинт.

- Командир, жив? - Послышался знакомый голос. Джош стоял над ним и курил.

Марк дёрнулся от радости, узнавая голос Джоша, в бок будто заново всадили нож.

- Жив, - усмехнулся Джош разбитыми губами.

- Как?… - Сквозь боль спросил Марк.

- Вот так. - Джош устало опустился рядом. - Они действительно подошли под прикрытием огня. Бросились. Тебя уже накрыло, поэтому пришлось самим командовать. Не представляю как, но мы отбились и сами пошли — они назад, а мы за ними. Так и ворвались в их окопчики. Все, кто в живых остался, сейчас там, а я вот решил хоть тело твоё найти. И нашёл.

- Много?..

- Много. Их почти что всех, офицера, что перемирие предложил тоже. Нас нужно в тыл на доукомплектование. Тебя тоже в тыл, в госпиталь.

- Сильно он меня? - Слова дались чуть легче.

- Да в любом случае, ты его сильнее. Лежи. Санитары скоро будут. - Джош достал из-за спины флягу, отвинтил крышку, глотнул и заметил: - Твоя, кстати. С Рождеством, командир.

Экзамен.

Экзамен.

Солнце освещало улицы столицы уже по-весеннему яркими, но пока ещё прохладными лучами. Только-только появившаяся, нежная зелень на немногочисленных деревьях и кустах светилась в его лучах драгоценными изумрудами. Ранние прохожие хоть и ёжились от прохлады, натягивая шляпы поглубже и кутаясь в плащи, хоть и хмурились от несильного, но прохладного ветра, но нет–нет, а невольно улыбались, замечая зазеленевшее деревце или солнечные блики на окнах.

Анхелика… Впрочем, просто Анхелика только для самых близких, которых, было не так уж и много, а для остальных сеньорита Анхелика Форталеза де Фуэрте. Так вот, Анхелика не замечала ни прохладного ветра, ни весёлой зелени, ни солнечных лучей. Её сапоги равномерно стучали каблуками по брусчатке улиц, рука привычно придерживала эфес рапиры[1] у левого бедра, а зелёные глаза девушки смотрели исключительно вперёд – в будущее. В её непосредственное будущее, которое должно было решиться именно сегодня.

Анхелике было двадцать лет. Ещё год, и она станет совершенно свободной в собственных поступках и в выборе своего места в жизни. Причём, желательно подходящего и удобного места, в котором было бы хорошо и уютно. Ну, на что могла рассчитывать молодая девушка? Первое, конечно же, – стать невестой, а потом и женой кого-нибудь подходящего. В этом не было ничего невозможного, особенно, если есть красота, приданое и благородные предки. Всем этим Анхелика не была обижена. Анхелика была красива и, надо сказать, очень красива. Отец оставил ей довольно приличное состояние. Ну а благородство рода подтверждалась длинным списком ныне живущих, а так же уже почивших, членов семьи Фуэрте. Последние сомнения в благородном происхождении Анхелики могли развеять, и в прямом и в переносном смысле этого слова, пушки эскадры любимого дядюшки, адмирала Эстебана Грантако де Фуэрте, графа де Марина. Но… Да, было одно большое «но»! Анхелика была полукровкой. Когда-то давно, её отец, Рамирес Пинос де Фуэрте, граф де Марина, повстречал в далёких южных провинциях прекрасную представительницу Морского народа, и, взглянув в её глаза один раз, уже не смог оторвать от них взгляд всю жизнь. Жаль, что не очень долгую. Рамирес был убит двадцать лет назад при попытке насильственного смещения с престола Его Величества Карлоса ІІІ, Карлоса Художника. И это её происхождение многое меняло – полукровок люди откровенно опасались и сторонились. Вслед, повстречав на улице, не плевали, и козней специально не строили, но и дел старались не иметь. Так что, на удачную женитьбу можно было особо не рассчитывать, да и перспектива стать чьей–то женой Анхелику сейчас не прельщала совершенно. Второе – открыть салон или престижный магазин. Это было вполне возможно, и Анхелика даже иногда представляла себя в роли владелицы оружейного салона. Тем более, что дедушка и дядя со стороны матери невольно поспособствовали этому – они были оружейниками, после смерти Рамиреса перебрались в столицу, помогать дочери и сестре, которая не захотела жить в семье мужа, и первыми игрушками маленькой Анхелики были не куколки или кубики, а затейливые серебряные, бронзовые или медные заготовки и уже готовые детали пистолетных и мушкетных замков. Такое будущее было вполне возможным и даже приемлемым, но не совсем. И третье – связать свою жизнь с военной службой вообще и с рапирой в частности. Этого Анхелике и хотелось больше всего. А что ещё прикажите делать с такими родственниками? Папа был контрразведчиком», дядя – адмирал флота, иные родственники служат в самых разнообразных полках, гарнизонах и флотах. Итак, чуть менее семи лет назад Анхелика окончательно определилась с выбором жизненного пути, стала на него и попробовала идти по нему вперёд.

Первые шаги оказались несложными. Природная грация, скорость и быстрота реакции давала прекрасную основу, на которую могло лечь благородное искусство владения клинком. Сначала её учил сам дядюшка. Но обязанности адмирала флота не давали ему сделать занятия систематическими. Поэтому вскоре за Анхелику взялся маэстро Фибо, хорошо знавший дядю Эстебана. О! Это был настоящий мастер. Один из немногих, кто откровенно наслаждался игрой и звоном клинков, и кто с радостью делился своими знаниями и умениями с ученицей. Нужно было видеть, как искренне обрадовался маэстро Фибо предложению Эстебана учить его племянницу, и с каким удовольствием он это делал. Жаль только, что учёба у маэстро продлилась недолго – всего немее года. Во время одного из уроков маэстро вдруг замер, побледнел, приложил левую руку к сердцу, как-то виновато улыбнулся Анхелике и графу де Марина, дожидающемуся своей очереди на занятия с ним, и упал. Ничего не смог сделать ни преданный слуга Эстебана, лечебному умению которого тот безмерно доверял, ни прибывший позже врач. Вердикт врача был прост – сердце, слуга же выразился несколько иначе, в том смысле, что дух в этом человеке был настолько сильным и горящим, что преждевременно сжёг его тело. Безутешна была не только Анхелика.

Анхелика и не заметила, как пришла куда нужно. Фехтовальная школа «Сape et d'épée»[2]располагалась совсем недалеко от резиденции кардинала Таргеры – достаточно было пройти через большой парк и через пять минут можно было оказаться у ворот Его Высокопреосвященства, ныне здравствующего Альфредо Хильберто де Моро. Карета кардинала часто проезжала мимо школы, направляясь, то в кардинальскую резиденцию, то из неё, и один раз Его Высокопреосвященство даже почтил школу визитом. Что он хотел узнать, или о чём побеседовать с маэстро, можно было только догадываться. Узнавший от Анхелики про этот визит, Эстебан де Фуэрте как-то странно улыбнулся. Потом до Анхелики дошли слухи, что кардинал и дядя близко знакомы и кардинал едва ли не очень многим обязан Эстебану. Впрочем, всё это Анхелику не особо интересовало.

Анхелика посмотрела на солнце – пришла она немного раньше, чем следовало, и можно было не торопиться. Она прошла несколько шагов дальше по улице и присела на невысокую каменную ограду парка. Солнце светило прямо ей в глаза, но сузившиеся зрачки зелёных глаз позволяли хорошо видеть и входную дверь школы, и её название над дверью, и небольшую надпись–девиз ниже, гласящую, что «Le garçon ou une fille... Quelle est la différence pour l'épée»[3].

После смерти маэстро Фибо стало необходимо найти, как не печально, ему замену. Дядя Эстебан здраво рассудил, что частные уроки это хорошо, но уроки в фехтовальной школе дадут больше в плане отточености умений в поединках с разными людьми, и по окончании школы ученик получал диплом, который открывал многие двери для молодого бойца, невзирая на его пол или нацию. Диплом любой фехтовальной школы дал бы Анхелике возможности для довольно разнообразного применения полученных в школе знаний и умений. Можно было стать телохранителем-компаньоном для какой-нибудь молоденькой девушки из высшего света, родители которой не особо доверяли телохранителям-мужчинам и не различали людей и полукровок. Слава Создателю, таковых хватало. Можно было стать помощником маэстро в школе для детей из благородных семейств, и учить дворянских отпрысков держать рапиру в руках, одновременно совершенствуясь самой. А со временем, большим, нужно сказать, временем, можно было рассчитывать на возможность открыть свою собственную школу. Это был предел мечтаний многих, но удавалось это единицам. Ну и, конечно же, приобрести офицерский патент и, с небольшой помощью дяди, устроиться на военную службу. Были и ещё кое-какие приятные мелочи жизни, которые очень были притягательны для Анхелики, и которые появлялись при наличии диплома. Правда, о том, что будет после школы, она пока ещё не задумывалась. Для начала нужно было найти подходящую школу.

А вот со школами Анхелике и не повезло. Примерно в половине школ маэстро ничего не хотели слышать о приёме в ученики девушки. В оставшихся школах маэстро ничего не хотели слышать о приёме в ученики полукровки. Эти отказы сильно разозлили дядю Эстебана, он уже собирался вмешаться, но приказом короля был отправлен с эскадрой к берегам Шипра, на поимку очередной флотилии пиратов. Этому Анхелика, признаться, была рада – она не любила быть чьим-то протеже. Но, судя по всему, воспользоваться дядиной протекцией всёже пришлось бы, не вмешайся случай. Сей случай принял облик шута Его Величества Карлоса Художника, сеньора Селазара де Вильва, маркиза де Друнга.

Анхелика сидела почти на том же месте, что и сейчас, опустив голову, и безуспешно пыталась не пустить наружу слёзы, которые так и просились после очередного отказа в очередной школе. Человек или полукровка, а в тринадцать лет девочка остаётся девочкой. Анхелика подняла полные слёз глаза, когда на неё упала чья–то тень. Рядом стоял высокий худой человек с усами и бородой какого–то грязно–серого цвета, а его левый глаз закрывала чёрная повязка. Но не это привлекло Анхелику – за поясом человека располагалась дага с навершием рукояти в виде змеиной головы.

– Что могло заставить плакать юную сеньориту в такой хороший день? – Спросил человек, протягивая Анхелике белый носовой платок. – Хотите, я прочитаю вам стихи? Возможно, они вас развлекут.

Анхелика шмыгнула носом, взяла платок и проговорила:

– Лучше, сеньор, позвольте посмотреть вашу дагу, очень необычная работа, я такой ещё не видела.

– Ого! Какой странный интерес для юной сеньориты! Но если это ваш развлечёт и вы забудете о своих слезах… Ох, простите мне мои манеры. Селазар де Вильва, маркиз де Друнг к услугам сеньориты. – Он снял шляпу и слегка поклонился.

– Анхелика Форталеза де Фуэрте.

– Анхелика Форталеза де Фуэрте… – де Друнг немного опешил. – А адмирал Эстебан…

– Мой дядя, – Анхелика опять шмыглула, – а оружейники Иго – дядя и дедушка.

– А-а-а… Тогда мне более чем понятен ваш интерес. Прошу, – и он протянул Анхелике дагу рукоятью вперёд.

Через пятнадцать минут Анхелика узнала, что де Друнг хорошо знает дядюшку, и знал отца, а шут Его Величества, в свою очередь, узнал о её проблеме.

– Скажите сеньорита… Вам не хочется принимать помощь от дядии и это несколько похвально… А от меня вы примите небольшую помощь?

– А какую?

– Какую? Дайте-ка подумать. – Шут задумался и начал бормотать. – Один кабан, баран великий, пошёл однажды в огород… – Умолк и продолжил нормально. – Вы сказали, что получили отказ везде, а если я вас проведу в ещё одну школу?

– Ещё одну?

– Да. А вы посчитали, что побывали уже во всех школах столицы? Эта школа появилась недавно, она только открылась по сути, маэстро малоизвестен и учеников ещё мало. Попробуете? Тем более, это не будет протекцией, я всего лишь подсказываю вам то, чего вы не знали.

– Далеко идти? – Спросила Анхелика вскакивая.

Де Друнг только ухмыльнулся и показал на дом на другой стороне улицы.

Анхелика поднялась с ограды, поправила камзол, перешла улицу, и шагнула к школе. Три ступеньки, дверь, большой холл. В школе было не очень тихо: где-то звенели клинки, слышались приглушённые команды. Утренние занятия начались буквально с полчаса назад, и времени у Анхелики было предостаточно. Она остановилась посреди холла, обводя его глазами. Сразу слева – лестница на второй этаж, в квартиру маэстро, где Анхелика никогда не была. Потом две двери в малые залы, откуда и доносился шум. Прямо напротив входа – большие двустворчатые двери в большой зал, которые открывали нечасто, в основном для минитурниров между учениками и массовых занятий, которые изредка проводились. Стены по обе стороны от дверей покрыты широкими зеркалами в рост человека. Справа две двери в раздевалки и умывальные комнаты, одна для мальчиков, вторая для девочек. На дверях было написано именно так, а не для «сеньоров» и «сеньор». Кстати, надписи были сделаны, как и название школы и фраза под ней, на родном языке маэстро, который в столице мало кто знал. Анхелика повернула направо и направилась в свою раздевалку. Увы, последние два года она была единственной девушкой в школе, и раздевалка всецело принадлежала ей.

Анхелика вошла и закрыла за собой дверь на замок, хоть никогда до этого так не поступала. Оставшись единственной ученицей, она по какой–то, непонятной даже для себя самой, причине перестала запирать дверь в раздевалке – ученики никогда не пытались за ней подсматривать, всё же они её немного побаивались, да воспитание не позволяло. Маэстро же в раздевалки учеников не заглядывал без стука, так что чьего–либо визита в самый неподходящий момент можно было не опасаться. Анхелика села на стул и воспоминания опять нахлынули на неё.

В первый визит школа встретила её и де Друнга тишиной – ни звона оружия, ни голосов. Шут, похоже, даже растерялся от такого, но на лестнице послышались шаги и в холл спустился мужчина лет сорока. В чёрных кожаных штанах и жилете, в чёрных же сапогах и белой рубашке. Увидав гостей, он поклонился:

– Сеньор, сеньорита… Чем могу служить?

Шут представился сам, представил Анхелику.

– Маэстро Ожъе де Хол, – представился маэстро и на секунду задумался. – Прошу простить, сеньор де Друнг, тринадцать лет назад, дуэль за участием восьми благородных господ…

– Чуть меньше пятнадцати, – поправил шут.

– Значит…

– Да, – де Друнг слегка дурашливо поклонился, – это именно я участник той дуэли, а заодно и шут Его Величества Карлоса Художника.

– Сеньор, простите мне моё любопытство, – опять поклонился маэстро, – но эта дуэль стала весьма известна и мне бы очень хотелось, как-нибудь при возможности, конечно, узнать её подробности от самого участника… Впрочем, простите. Так чем же я обязан вашему визиту?

– Нет ничего невозможного, маэстро, мне часто говорят, что я люблю болтать попусту. Так вот, эту милую юную сеньориту, – шут легонько подтолкнул Анхелику вперёд, – не хотят принимать ни в одну школу фехтования нашего милого города.

– Сеньорита ваша дочь?

– Нет. Сеньорита племянница моего друга и участника той же самой, так вас интересующей, дуэли, графа де Марина.

– О–о–о, – протянул маэстро. – И по какой же причине отказывают племяннице столь известного сеньора?

– По причине того, что она… э–э–э… сеньорита и полукровка.

– И только поэтому? – Удивился маэстро.

– Увы, но да. Предрассудки, знаете ли.

Маэстро посмотрел на Анхелику:

– Сеньорита де Фуэрте…

– Анхелика, если можно.

– Хорошо. Сеньорита Анхелика, насколько я понимаю, вас уже учили и некоторые навыки у вас уже есть, но если вас не затруднит… – Маэстро коснулся своего пояса, и не обнаружил там рапиры. – О, благодарю вас, сеньор, – сказал маэстро, заметив, что понятливый шут уже протягивает Анхелике свою рапиру. – Если вас не затруднит, покажите несколько атак или защит. Прямо тут, если возможно, залы, увы, ещё не совсем готовы.

Анхелика взяла рапиру, которая оказалась значительно тяжелее привычной, покачала в руке, привыкая к балансу. Рапира описала круг слева, справа, сверху и замерла в исходной позиции. Анхелика показала несколько ударов и уколов, в произвольном порядке взяла все шестнадцать защит, попробовала сделать выпад и чуть не упала, наступив на свои же юбки. Де Друнг и маэстро подхватили её с двух сторон.

– Что же, – сказал маэстро, – вы очень быстры и точны. Но будет ли вам удобно заниматься в платье или юбке?

– Я чаще хожу в брюках, – сказала Анхелика, отдавая рапиру шуту.

– Прошу прощения, но ещё необходим некий документ, или кто–то из ваших родственников должен прийти сюда, чтобы удостоверить… – Начал маэстро.

– Слова дворянина, данного мной, будет достаточно? – Перебил его де Друнг.

– Да, конечно же... Очень хорошо. Тогда через неделю, сеньорита, я вас буду ждать. Приходите к десяти утра. Вам известно, что нужно иметь? Хотя, судя по всему, я мог бы и не спрашивать. О плате мы поговорим в конце месяца.

Проводив шута и Анхелику до двери, де Хол спросил:

– Сеньорита Анхелика, кто был ваш учитель?

– Маэстро Фибо, – Анхелика скорбно подняла глаза к небу.

– Да, это был достойный человек.

– А вы его знали? – Спросила Анхелика.

– Лично нет, но мы все немного слышали друг о друге, и про маэстро Фибо я слышал только хорошее.

Анхелика встала со стула, распахнула шкаф и начала расстёгивать пуговицы камзола. Прошло несколько минут, и она уже опять сидела на стуле в фехтовальной форме и мяла в руках перчатки.

Через дверь послышался скрип дверей большого зала, и Анхелика подумала, что это должно быть уборщики отправились готовить зал к сегодняшнему событию. Если они только сейчас отправились готовить зал, то времени было ещё много – ещё примерно час пока закончится утренние занятия, и пока соберутся все, кто необходим. А потом…

Анхелика заметила, что смяла перчатки в ком. Всё же она волновалась. Не хотела себе в этом признаваться, но волновалась. Заставив себя разгладить мятые перчатки и отложить их в сторону, Анхелика села ровнее, сложила руки на коленях и начала глубоко и ровно дышать. Как там говорили дядя Эстебан, маэстро Фибо, а потом и маэстро Ожъе? Главное – это спокойствие и хладнокровие?

– Запомните, главное – хладнокровие и спокойствие. – Говорил маэстро Ожъе, стоя перед строем учеников. – Вы можете сколько угодно ненавидеть, бояться или любить, такое тоже возможно, своего противника, но во время боя вы должны быть спокойны, никаких чувств вы не должны проявлять в отношении вашего противника. Позволив себе хоть тень страха, ненависти или чего–то другого по отношению к противнику, вы даёте ему лишний шанс одержать над вами верх. Запомните. Composure est le fondement de la lutte.[4] Вы должны это не просто запомнить, но и понять. Если вы не способны понять, для чего необходимо быть спокойным и хладнокровным, то зря взяли в руки рапиру. Естественно, что понимание этого и само спокойствие придёт далеко не сразу. Но надеюсь, что придёт.

Чуть ли не полгода маэстро начинал или заканчивал занятия в подобном ключе. Надо признаться, он был прав. Двадцать учеников пятнадцати–шестнадцати лет не отличались сдержанностью: были и обиды, и злость, и яростное бросание в бой, и даже пару попыток устроить самые настоящие дуэли. Но маэстро был очень терпелив. А ученики понятливы. Правда, как довольно быстро поняла Анхелика, эта понятливость объяснялась очень просто. Почти для всех учеников школа «Сape et d'épée» была последней возможностью получить необходимые умения во владении оружием. Хоть все ученики и были из благородных родов, но из таких родов, которые не смогли оплатить обучение в более престижной и известной школе. Возможно, что кто–то не пришёлся ко двору в других школах, как и сама Анхелика. Маэстро Ожъе, похоже, совершенно не обращал на это внимания, и просто учил, учил терпеливо, доходчиво и необычно.

Свои слова про спокойствие маэстро подтверждал собственным поведением. Он оставался спокоен практически всегда. Из–за этого некоторые считали Маэстро бездушным чурбаном – только лёгкая улыбка, но никак не смех, всегда ровный голос, и ни криков, ни ворчания или раздражения. И это притом, что ученики всегда были горазды на какие-нибудь проказы и шалости. Как–то один из учеников пошутил, и очень громко процитировал школьный девиз, который был одной из любимых фраз маэстро, и часто им повторялся, про мальчиков и девочек, но в её изначальной, всем известной, и пошлой форме. Находящиеся рядом ученики, на удивление, не поспешили рассмеяться, сам же шутник громко смеялся, пока не обернулся, чтоб куда–то отойти, и не увидел, что маэстро стоит рядом и всё чудесно слышит. Все ожидали скандала, но маэстро ничем не показал своё неудовольствие. Он спокойно довёл урок до конца и заявил, что теперь не прочь посмотреть, чему же его ученики уже успели научиться за время учёбы. Были объявлены бои по принципу «каждый с каждым» с его, маэстро, участием. «Шутник» понял, что шутки не всегда уместны, и что иногда нужно думать при ком и с чем шутить, после боя с Анхеликой – она просто хлестала его рапирой, не думая о технике и совершенно не заботясь о собственной защите, стараясь просто куда-нибудь попасть, главное, чтобы попасть посильнее и побольнее. Некоторые из парней, оскорбившись фразой не меньше Анхелики, были более расчётливы и старались попасть не только посильнее и побольнее, но и поточнее. Правда, рамок правил, они при этом не переступали, иначе после боёв «шутник» мог бы стать слепым евнухом. Когда очередь дошла до маэстро, и он скрестил клинки с «шутником»… Сначала маэстро только оборонялся, явно затягивая бой. Потом перебросил рапиру в левую руку. Дождался выпада «шутника» себе в грудь, слегка отвёл его рапиру вправо, пропуская её у себя под мышкой, захватил правой рукой вооружённую кисть противника, немного дернул на себя, разворачивая, и поставил в бою точку, нанеся рубящий удар. Рассекаемый клинком воздух свистнул, раздался звучный шлепок и, уже давно всем привычное, «Тoucher!»[5] потонуло в громком визге. Под громкий хохот «шутник» бросился вон из зала. Хохот усилился, когда все увидели, как сквозь прореху в модных кожаных лосинах сверкают белоснежные ягодицы, которые пересекал свежий, наливающийся краснотой, рубец. Маэстро же совершенно спокойно, с привычной лёгкой улыбкой, просто смотрел «шутнику» вслед. Он довёл «турнир» до конца, кого–то похвалил, кому–то указал на ошибки и попрощался до следующего раза. На следующем занятии ученики могли видеть «шутника» вооружённого кисточкой и красками, старательно подновляющего девиз школы над дверью. При этом одет он был в очень длинный камзол, который открывала только самый низ его сапог. Это было его последнее появление в школе.

Маэстро сам по себе был необычен не только своим спокойствием. Его имя было непривычным для столицы. И говорил он с непривычным акцентом. Говорили, что он прибыл откуда–то с севера или северо-запада, из-за границы. Часто употреблял выражения и цитаты из книг на своём родном языке, при этом тут же их переводил и, если нужно, повторял несколько раз, чтоб ученики могли запомнить. На этом же языке были написаны название школы и известная надпись-девиз под ней. А так же надписи на дверях внутри школы и «крылатые выражения» касаемые фехтования на стенах учебных залов. И на этом же языке отдавал команды на уроках. Кстати, первым уроком и был урок по запоминанию этих команд. Хвала Создателю, что этим все уроки родного языка маэстро и ограничились. Впрочем, ученики привыкли довольно быстро, а маэстро не ленился лишний раз, при необходимости, повторять слова и фразы своего родного языка и переводить их. Кстати, именно родной язык маэстро и послужил причиной несколько дурной славы школы. Фраза на вывеске около школьных дверей была переделкой откровенной похабщины, которая была известна многим. Но в то же время хорошо отражала отношение маэстро к ученикам: если можешь платить, вполне скромно, между прочим, платить, не то что в других школах, то можешь учиться, а во что ты там одет, в штаны или юбку, и что там у тебя под ними, совершенно неважно. Правда, ещё три девушки, которых маэстро принял на учёбу почти одновременно с Анхеликой, до конца обучения не дошли, предпочтя рапире замужество.

Учил маэстро тоже необычно. Если в большинстве школ ученики получали в руки оружие, даже учебное оружие, лишь после длительного изучения шагов, стоек и прочего, которое иногда растягивалось на месяцы, то у маэстро Ожъе ученики получили оружие в руки на первом же занятии. Нет, это не избавило от нудного стояния в стойке или хождения по залу туда-сюда, изучая шаги, но с оружием в руках это было всё же интереснее. Само же учебное оружие отличалось от боевого лишь отсутствием отточенных лезвий и острия. Оружие было разным: рапира, палаш, сабля, кинжал. Но рапира и кинжал были главными. Изучали, какие преимущества и недостатки у каждого вида оружия, каковы его особенности. Как можно использовать плащ или трость. И никаких ограничений в приёмах, никаких запретов на уколы и удары в лицо или глаза, всё по простому – если у противника открылось лицо, значит нужно туда бить. Кроме того подсечки, удары, броски и захваты, метание кинжала, отбивы и захваты клинка противника рукой. В общем, всё, что поможет победить.

– Запомните, – говорил как-то на одном уроке маэстро, – правила созданы для дуэлей. В настоящем бою правил нет. Да и дуэли не всегда проходят «Рar toutesles règles del'art»[6], бывают дуэли и по принципу «можно всё». Запомните. On peut être un escrimeur beau, mais non être un combattant beau.[7] Я буду только рад, если никто из вас не попадёт в настоящий бой, но хочу чтобы вы знали, как победить и на дуэли, где что-то запрещено, и в бою, где можно всё.

Он вызвал из строя четырёх самых сильных учеников. Трое из них тогда уже знали, что до их экзамена оставались считанные дни.

– У меня есть шансы выстоять против их четырёх вместе? – Спросил он у строя и сам же ответил. – Есть. Но их шансы победить меня гораздо больше, если они будут действовать слажено и вдумчиво. Я сильнее каждого из них в отдельности, но потенциально слабее их всех вместе. Смотрите.

Маэстро вышел в центр зала, четвёрка учеников окружила его. Зазвенели клинки. Ученики действовали вдумчиво и слажено, и маэстро «поймал» бедром чужой клинок примерно через минуту.

– И смотрите теперь.

Теперь клинки звякнули всего около десяти раз, и вот два ученика отлетели в стороны от маэстро, один скорчился на полу, держась за живот, а голова четвёртого застряла под левой мышкой маэстро. Он отпустил четвёртого, помог встать третьему и подождал, когда подойдут первый и второй.

– Благодарю вас, – сказал маэстро четверым и обратился уже к остальным. – Хороший боец никогда не должен полагаться только на рапиру или кинжал и плащ. В бою вы должны победить любым способом: удар рукой и ногой, подсечка, бросок, брошенный кинжал. На дуэли, если вас угораздит, точнее, не хватит ума, в неё влезть, как я уже говорил, тоже. Правила иногда это всё разрешают. Если кого-нибудь из вас, когда-нибудь убьют из-за того, что вы в любом бою полагались только на шпагу – значит, я вас плохо учил, а вы ещё хуже учились.

Примерно раз в месяц маэстро проводил то, что называл минитурнирами. Ученики сражались друг с другом по принципу «каждый с каждым» пока не определялся победитель с наибольшим числом побед. Или устраивал «карусель». Или бои «три-на-три».

Слушая рассказы Анхелики про учёбу, дядя одобрительно кивал, обещал зайти и познакомится с маэстро, но, то из-за обязанностей адмирала, то ещё из-за чего-то, визит всё время откладывался.

В холле послышались громкие голоса, приближающиеся к раздевалкам. Ага, значит, занятие закончилось, и ждать оставалось не очень долго. Голоса и смех переместились за стену, в мальчишечью раздевалку. Постепенно голоса стали стихать, дверь в раздевалку часто хлопала, отпуская домой очередного ученика. Минут через десять стало совсем тихо – всё, ученики отправились по домам. Значит, до экзамена осталось минут пятнадцать-двадцать.

Да, сегодня обучение Анхелики заканчивалось, и она сдавала экзамен. Экзамен сдавал любой ученик фехтовальной школы. Без него получить диплом было несколько сложнее. Экзамен можно было назвать несложным – всего–то нужно было показать своё умение, показать в той или иной форме, которую выбирал маэстро. Как правило, это был бой, бой с самим маэстро или с кем–то специально приглашённым. Это мог быть коллега маэстро или кто–то из известных бойцов. На экзамене обязательно присутствовали несколько учителей из других школ, которые и решали, достоин ли ученик диплома и звания бойца. Практически всегда диплом вручался, всё же степень готовности ученика определял сам маэстро и совершенно неготовые, по самым различным причинам, к экзамену просто не допускались. Поэтому кто-то мог сдавать экзамен уже после трёх лет учёбы, а кто-то лишь через десять. Всё зависело от природных качеств и способностей ученика, его прилежности и старательности в учёбе, и от самого маэстро, его подхода к обучению и от его характера. Маэстро Фибо как-то рассказывал Анхелике про одного старого маэстро, у которого в учениках можно было оставаться по пятнадцать лет, и дипломы получали уже взрослые мужчины, обременённые семьями и детьми. У маэстро Ожъе уже прошло два экзамена: на третьем году обучения Анхелики дипломы получили трое парней лет двадцати, через год экзамен сдал ещё один парень, и вот, после пяти лет обучения, пришёл черёд Анхелики.

Анхелика и ещё несколько учеников присутствовала на прошлом экзамене и знала правила экзамена у маэстро Ожъе – бой с ним. Бой с четырьмя возможными его результатами: честно проиграть маэстро, показав всё своё умение, и получив от него пять ударов или уколов рапирой; честно выиграть у маэстро, показав не меньшее умение, нанеся ему только один укол или удар, но обязательно в сердце или голову; сделать так, чтоб пятнадцать секунд маэстро не смог двигаться или поднять шпагу, сделать это можно было с помощью тех нефехтовальных приёмов, которым маэстро обучал; ну и, в крайнем случае, можно было затянуть бой минут на десять, сведя его к своеобразной ничьёй. В любом случае, главным было показать то, что ты умеешь, потому что на победу или поражение влияло множество случайных факторов, но, конечно же, победить маэстро на экзамене было делом, можно сказать, почётным, и хотелось Анхелике этого неимоверно. Она могла рассчитывать на свою скорость – полукровка могла двигаться быстрее простого человека, но маэстро человек непростой и над своей скоростью удара и реакцией работал годами. Да и опыт у маэстро был значительно большим, что было немаловажно. Поэтому, чистая победа Анхелики была маловероятна. Но чем Искуситель не шутит. Можно было рассчитывать на ничью, затянув поединок, и для этого была нужна выносливость. Выносливой же Анхелика была всегда, и в движении – часами накручивая шпагой мулинэ или отрабатывая выпады и флеши, и в неподвижности – теми же часами стоя в стойке, пока она не станет правильной, по мнению маэстро. Один раз она даже выдержала получасовой бой, правда, с другим учеником, но с самым лучшим учеником. Потом у неё три дня еле работала кисть, и она даже ложку с трудом доносила до рта. Но выдержала же! В общем, Анхелика считала, что шанс на победу на экзамене у неё всё же был.

В холле опять послышался скрип двери в большой зал и чьи–то шаги. Всё. Подождать ещё минуту или две и можно выходить. Анхелика подобрала перчатки и засунула их за пояс, отперла дверь и шагнула в холл. Она остановилась около дверей и глянула на своё отражение в большом зеркале. Выглядела она хорошо: облегающие бриджи и серые сапоги до колен, чуть более свободная рубашка и серый же простёганный жилет, серые длинные перчатки, пока заткнуты за пояс, волосы собраны в хвост – не единая прядка или волосинка не падает на лоб. «Вien!»[8] – вспомнила Анхелика одно из «родных» слов маэстро. Она ещё раз прошлась взглядом по своей фигуре, даже повернулась к зеркалу спиной, максимально повернув голову – сзади всё тоже было хорошо. Она сделала пару шагов в сторону и стала прямо напротив высокой двустворчатой двери.

Эти двери открывались не очень часто, в основном их открывали для общих занятий, где требовалось присутствие всех учеников, ну, и, естественно, для экзаменов. Но один раз эти двери открылись для торжественного, образцово-показательного, как выразился маэстро, выступления.

Четыре года назад Его Королевское Величество Карлос ІІІ решил в очередной раз проявить интерес к жизни жителей столицы. Такое с Его Величеством, после памятного мятежа, когда король сумел не заметить заговор непосредственно под своим носом, случалось часто. С тех пор, минимум пять–шесть раз в году, проводились разнообразные королевские смотры, комиссии, проверки и ревизии. Король проверял различные ведомства, армию, флот, монастыри, университет и различные школы, даже рынки, лавки и магазины. Все проверки Карлос ІІІ стремился делать лично, но, хвала Создателю, уставал на третьем или четвёртом визите и дальнейшие проверки совершали придворные. Дядя Анхелики как-то сказал, что, на удивление, эти проверки имели смысл, и на флоте, например, после высочайшей проверки кое-какие дела пошли гораздо лучше, чем до неё.

В тот раз внимание Его Величества направилось на фехтовальные школы. Королю стало интересно, кто и как учит молодых дворян держать оружие в руках. Курьеры с письмами, извещающими, когда же именно Его Величество соблаговолит проявить своё высочайшее внимание, отправились в каждую фехтовальную школу. Естественно, прибыл курьер и в «Сape et d'épée».

В назначенный день школа была тщательно убрана и украшена цветами, флагами и гербами, для гостей были поставлены кресла, ученики заметно волновались, маэстро, по обыкновению, оставался спокоен. Как и ожидалось, Карлос ІІІ устал уже на третьем визите и прислал вместо себя пару придворных вельмож, несколько офицеров разных полков и сеньора де Друнга. Вельможи откровенно скучали, офицеры выглядели несколько более заинтересованными, и лишь шут Его Величества проявлял живейший интерес. Он поздоровался с маэстро, изобразил общее приветствие ученикам, осмотрел чуть ли не всё, что только мог в большом зале. Потом разразился перед всеми небольшой речью, основной мыслью которой было незримое присутствие Его Величества тут и сейчас, и его личная заинтересованность в том, чтобы «будущее страны» умело держать в руках оружие. Может и был некий установленный «ритуал» представления школы, но маэстро повёл всё так, как считал нужным сам. Он представился гостям, представил всех учеников, когда назвали Анхелику, шут вскочил с кресла и изобразил изысканный поклон, поприветствовал гостей и выразил глубокое сожаление по поводу отсутствия Его Величества.

Пока маэстро говорил, ученики незаметно и тихо вышли из зала. Маэстро закончил свою речь, поклонился и, став несколько в стороне от кресел и центра зала, громко хлопнул в ладоши. Двери распахнулись и в зал, чеканя шаг, вошли двадцать учеников. Прошествовав на середину, они выстроились ровной шеренгой перед гостями, синхронно проделали все необходимые движения салюта, и началось то, что маэстро, готовя учеников к возможному высочайшему визиту, назвал балетом. Ученики синхронно шагали взад-вперёд по залу, нанося удары и уколы, беря защиты, замирали на секунду после выпадов и флешей. По хлопкам и командам маэстро меняли стойку или разворачивались, перекидывали рапиры из руки в руку, обнажали даги. Минут через пять шеренга распалась на две, ровные линии учеников замерли напротив друг друга, и началась парная работа. Сначала атаковала правая шеренга, а левая защищалась: удар в пятую, в третью, во вторую, выпад в грудь. Потом левая шеренга атаковала: укол в лицо, удар в четвёртую, в третью, в первую. Потом опять правая… И всё это с механической чёткостью, точно и размеренно, до того синхронно, что звон двадцати сталкивающихся рапир сливался в один чёткий короткий звук. По хлопку маэстро шеренги разбились на отдельные пары, и всё повторилось, но теперь у каждой пары был свой рисунок «боя». Такой вот балет продолжался минут двадцать.

Закончилось всё внесением небольшого столика с винами для гостей.

За спиной послышались твёрдые и громкие шаги. Маэстро. Он всегда шагал, вбивая твёрдые каблуки сапог в пол или землю и узнать его, даже не оборачиваясь, было очень легко. Краем глаза Анхелика увидела, что маэстро тоже остановился у зеркала, поправил кружевные манжеты и воротник рубашки, чтоб их не мяла грубая кожа перчаток и жилета, даже повторил движение Анхелики с оглядыванием собственной спины. Анхелика чуть не прыснула – до того это его движение было похоже на её собственное. Маэстро сделал пару шагов и замер рядом с Рийной напротив двери.

– Вы готовы, Анхелика? – Тихо спросил он, чуть повернув голову.

Та только кивнула.

– Іl est temps![9] – Проговорил маэстро, и Анхелика торопливо вынула из-за пояса перчатки и натянула их на руки.

Двери открылись с лёгким скрипом. Анхелика и маэстро синхронно прошли в центр большого зала, синхронно же развернулись, сделали несколько шагов друг от друга и повернулись к зрителям. Последних было не так и много: несколько старших учеников, де Друнг, помахавший Анхелике рукой. Ещё кто-то, возможно, просто из друзей маэстро. Отдельно стояли трое мужчин постарше – коллеги маэстро из других школ.

Неслышно подошли два ученика помладше, протянули Анхелике и маэстро рапиры и маски, и, так же неслышно, отошли. Маэстро и Анхелика повернулись лицами друг к другу: рапиры взметнулись в салюте, поклон друг другу, салют и поклон зрителям. Отдельный салют и поклон коллегам. Коллеги маэстро о чём–то пошептались, потом самый пожилой из них вышел к замершим противникам, достал свою рапиру.

– En guarde![10] – Громко скомандовал он.

Учитель и ученица плавно повернулись друг к другу и стали в стойку, их рапиры с легким звоном коснулись друг друга.

– Êtes–vous prêt?[11] – Новый вопрос.

– Уui, bien sûr![12] – Хором ответили учитель и ученица.

– Allez![13] – Резко выкрикнул пожилой маэстро, подбивая их рапиры своей и отходя в сторону.

Анхелика отступила на полшага назад, оставаясь в стойке, Маэстро же стал на выпрямленных ногах, вытянув прямую руку с оружием вперёд.

– Понеслась душа по кочкам… – Чуть слышно проговорила Анхелика услышанную где–то фразу.

И понеслось…

Про спокойствие и хладнокровие Анхелика забыла почти сразу. Она элементарно злилась, злилась на учителя из-за его обычного, совершенно невозмутимого лица. Хоть бы улыбнулся её неудачным попыткам пробиться сквозь его защиту, или досадливо поморщился, когда она удачно отбивала его атаки. Но неподвижное лицо маэстро не выражало ничего, только глаза двигались, отслеживая чужие движения.

Всё. Анхелика чувствовала, что почти выдохлась и сейчас проиграет – маэстро оставалось нанести ещё один удар. Анхелика тоже дважды достала его руки, и один раз зацепила ногу маэстро, но его грудь и голова оставались недосягаемы. Терять было нечего, и Анхелика бросилась в атаку, чудесно понимая, что эта атака будет последней. Ей показалось, что так быстро она не «работала» никогда в жизни: укол в грудь, удар в ногу, снова в грудь, в правую руку, то же самое, но в другом порядке. Двойной финт в бедро, выпад, ещё выпад! Маэстро не мог выбрать момент, чтоб контратаковать, но отбил все удары успешно. Флеш! Маэстро уклонился, и Анхелика пролетела мимо него, ожидая укола или удара в спину, но услышала только свист рассекаемого клинком воздуха. Она пронеслась мимо так быстро, что маэстро не попал. Анхелика не остановилась, и по инерции пробежала пару-тройку шагов. Она уже разворачивалась к учителю, как её глаза зацепили надпись на стене – одну из любимых цитат маэстро: «Si la seule chance de gagner le combat est frappé dans le dos, l'utiliser»[14]. Что же, можно попробовать. Анхелика повернулась к маэстро, пару раз резко махнула перед собой рапирой, маэстро отступил на полшага, и прыгнула вперёд. Рапиру маэстро она приняла на гарду, отвела её в сторону, зажмурилась и резко выбросила правую ногу вперёд и вверх.

Застонали все, кто был в зале. Анхелика зачем-то досчитала до пятнадцати и открыла глаза – маэстро стоял столбом, опустив оружие, и дышал очень медленно и глубоко.

– Halte![15] – Запоздало выкрикнул пожилой маэстро. Посчитать секунды он забыл, но их в любом случае прошло больше десяти.

Маэстро простоял неподвижно ещё несколько секунд, больше от ошеломления, чем от боли – Анхелика попала не настолько точно и сильно, чем могла бы. Что ж, он сам этому учил и сам на это попался.

Подскочил ученик, принял из рук противников рапиры и маски, а другой ученик принёс свёрнутый в трубочку диплом и переносной чернильный прибор. Маэстро подошёл к коллегам, те внимательно прочитали свиток, поставили свои подписи, маэстро расписался последним. Он подошёл к Анхелике, что так и стояла посреди зала, показал развёрнутый диплом всем присутствующим и протянул Анхелике. Снова поклоны друг другу, зрителям, отдельный поклон троим пожилым маэстро.

– Прошу вас, Анхелика, вы это заслужили, – проговорил он и добавил чуть тише. – Прошу вас завтра ко мне на обед. Наша школа вскорости расширится и мне будет нужен помощник. И передайте моё приглашение на завтрашний же обед вашему дяде – вы ведь ещё несовершеннолетняя.

Маэстро улыбнулся, и на этот раз улыбнулся гораздо живее, чем обычно.

[1] Под рапирой подразумевается относительно тяжёлое обоюдоострое оружие, пригодное и для укола, и для рубящего удара. Исключительно колющая рапира есть в спортивном фехтовании и ещё у господина Джона Клементса.

[2]Плащ и шпага. (фр)

[3]Мальчик или девочка... Какая шпаге разница. (фр)

[4]Самообладание это основа боя. (фр)

[5]Удар! (фр. фехтовальное)

[6]По всем правилами искусства. (фр)

[7] Можно быть хорошим фехтовальщиком, но не быть хорошим бойцом. (фр)

[8]Хорошо. (фр)

[9]Нам пора. (фр)

[10]К бою! (фр. фехтовальное)

[11]Вы готовы? (фр. фехтовальное)

[12]Да, конечно. (фр)

[13]Начинайте! (фр. фехтовальное).

[14]Если единственный шанс выиграть бой это ударить в спину, используй его. (фр)

[15]Стоп! (фр. фехтовальное)