Фаншетта, или Сад Надежды

Глава I. Фаншетта

Закладка:

Жани Сен-Марку

Фаншетта, или Сад Надежды

В то утро Париж проснулся под безоблачным небом, таким чистым, такой устойчивой синевы, что, казалось, оно бросает вызов наступающей осени. Однако вдоль набережных золотым дождем падали листья, а Сена, лениво перекатывая свои воды, слегка покачивала невесомые флотилии, слетавших на нее с деревьев при каждом порыве ветра.

— Это и есть Остров Сите́? — робко спросила высокая бледная девочка, идущая к реке.

— Вот он, как раз напротив. А Дворец правосудия — вон там, — равнодушно ответила женщина в сером костюме, которая сопровождала эту белокурую девочку. — Погляди на тот берег, правее моста…

Еще оставалось от лета нечто неуловимое, что никак не хотело умирать этим ясным утром. Надежда на теплые дни как бы цеплялась за последние листья, а сами эти листья еще цепко держались за ветви деревьев.

Должно быть, именно поэтому так храбро чирикали легкомысленные воробьи, и солнечные лучи, уже не грея, еще сверкали, как золотые, а у прохожих по малейшему поводу расцветали улыбки на лицах.

Последнее время дождливые, туманные дни стояли так часто, что все примирились с хмурой погодой. Но вот неожиданно опять начинался праздник. Под таким небом и в самом деле можно забыть о том, что близка зима. Щедрый солнечный свет был дорог всем, как подарок, которого совсем не ждали.

— Дворец правосудия — он на самом углу, перед замком, да, мадам? — продолжала девочка, помолчав немного.

— Да. Черный фасад с башенками — это Консьержери́. Там во время революции сидела в тюрьме королева Мария Антуанетта[1]. Осторожно! Стой!.. Ну, теперь зажегся зеленый свет — можно переходить. Не сходи с пешеходной дорожки.

Они перешли улицу. Девочка шла молча, чуть-чуть волоча ноги, как будто ей хотелось помедлить, и ее печальная детская фигурка привлекала удивленные взгляды прохожих.

«Дворец правосудия… Правосудие… Тюрьма…» Обрывки недавнего разговора в бешеном вихре кружились под лохматыми прядями волос, обрамлявшими тоненькое лицо. «Тюрьма… правосудие… судья… Ох, уж этот судья, который сажает в тюрьму!»

На бледных, без кровинки, щеках девочки вспыхнул румянец. Может быть, сегодня вечером она, Мари́ Франс Дэнви́ль, по прозвищу Фаншетта, попадет в тюрьму. Как королева. Только, конечно, ее темница не будет такой красивой. Наверно, темниц очень много в тех огромных зданиях, которые так быстро бежали им навстречу.

Сердце Фаншетты билось сильно, до боли — ведь через несколько минут она предстанет перед судьей по делам несовершеннолетних трибунала департамента Сены.

Вдруг она остановилась:

— Какие же они милые!

Приоткрыв рот, девочка застыла перед клеткой, окруженной еще десятком клеток, из которых раздавались самые удивительные звуки. На прилавке продавца животных случай поселил бок о бок голубых попугаев и белую крысу, пару голубков и зайца-русака, трех водяных черепах и зеленого попугая с сердитым взглядом. И все они тоже были за решеткой… Больше всего Фаншетте понравилась маленькая обезьянка, которая просунула сквозь решетку крошечные волосатые и мозолистые руки, стараясь украдкой поймать блоху в хвосте своей соседки, пышной белки.

— Мари Франс! Да что ты! Такая взрослая девочка… И в такой день!

Фаншетта не привыкла, чтобы ее так называли, и каждый раз ей казалось, что Мари Франс — это не она, а может быть, ее сестра. Не говоря ни слова, она побежала вдогонку за женщиной, которой было поручено отвести ее в суд. И тут-то она заметила, что у дамы в сером костюме — черная шляпа и каблуки, похожие на катушки. При других обстоятельствах такие каблуки показались бы Фаншетте очень смешными. Но в это утро у нее было слишком тяжело на сердце, чтобы какие-то каблуки катушками могли надолго занять ее внимание.

Цветочный рынок у моста о’Шанж, ослепительными волнами спускавшийся к самому тротуару, снова отвлек девочку от тяжелых мыслей. Никогда еще Фаншетте не приходилось видеть сразу столько зеленых растений, герани, хризантем, гвоздик! И много еще других, неизвестных цветов с восхищением разглядывала она своими серыми глазами. Глаза у Фаншетты были большие, серо-зеленые, цвета морских ракушек; когда она задумывалась, что-то очень ласковое появлялось в ее взгляде; в такие минуты казалось, что эта маленькая, девочка думает о чем-то очень далеком…

— Слушай-ка, Мари Франс, ты что, на прогулке, что ли?

Фаншетта снова отстала от своей спутницы. Наклонясь над цветочным горшком, упавшим в сточный желоб, она с тысячью предосторожностей старалась высвободить стебель хризантемы, зажатой колесом стоявшего рядом велосипеда.

На этот раз девочка запротестовала:

— Если я не подниму, цветок, мадам, велосипед обязательно сломает ему шею.

— Не шею, а стебель. И вообще нечего вмешиваться в дела продавцов! Никто тебя не просит. Глупая девчонка! Ты бы лучше подумала, что́ ты сейчас скажешь судье, — сухо сказала женщина в сером. — Иди сюда и постарайся больше не отставать.

Фаншетта послушалась, бросив последний дружеский взгляд на цветок. Догоняя свою спутницу, девочка думала о том, что этой женщине совершенно все равно, какая судьба ждет хризантему, — лишь бы ее собственная голова, надежно укрытая черной шляпой, не подвергаясь никакому риску, крепко держалась на плечах… И все-таки Фаншетта немного завидовала даме в сером: для нее тюрьма была только конечным пунктом пути, по которому ей часто приходилось ходить из Управления по делам безнадзорных детей. Вот и сегодня она вела оттуда маленькую преступницу.

Что же касается судьи… Девочке хотелось только одного: не думать о нем, не чувствовать нарастающую с каждым шагом тревогу. Наверно, судья, как и эта женщина, — из тех людей, «которые не понимают»… Все человечество делилось для Фаншетты на две части, причем ни возраст, ни положение в обществе не принимались в расчет. Были, во-первых, «те, кто понимают»: с этими людьми жилось хорошо, если даже они и встречались на твоем пути случайно и ненадолго. Весь остальной мир состоял из «людей, которые не понимают»: этим, право же, не стоит и пытаться объяснить то, что делается у тебя в голове или в сердце. Мудрость заключается в том, чтобы жить, причиняя им как можно меньше беспокойства, стараясь, чтобы они забыли о твоем существовании. Только тогда они, может быть, оставят тебя в покое.

Так рассуждала Фаншетта, и мужество покидало ее с каждым шагом. А небо, ослепительно синее, несло людям надежду, и чайки, кружа каруселью, пронзительными криками приветствовали неожиданно вернувшуюся небесную синеву.

Как только Фаншетта очутилась перед Дворцом правосудия, как только осталась позади монументальная позолоченная решетка ограды, девочка заметила, что у нее вспотели руки. Она почувствовала, что если сейчас же, сию минуту, не сядет, то непременно упадет — все равно где: здесь, посреди двора, или на ступеньках, ведущих к дверям. Ноги ее словно вдруг стали ватными и отказывались служить.

— Мадам… — прошептала она очень тихо, и капли пота выступили на ее смертельно бледном лице. — Мадам…

Но дама в сером не услышала ее слишком тихого голоса, она торопилась скорее пройти в контору, сдать документы.

И Фаншетта осталась стоять неподвижно, одна, жалкая, потерянная, точно вся тяжесть человеческого горя легла на ее плечи. Еще никогда не чувствовала она себя такой ужасно одинокой, как в шумной толпе, которая суетилась вокруг, не замечая ее.

«Я не смогу разыскать судью… Это ужасно! Он подумает, что я не хочу идти к нему, и стража схватит меня и бросит в темницу Консьержери… Господи! А дама в сером очень, очень рассердится и сейчас же напишет рапорт…»

Но дама в сером не появлялась, зато со ступенек крыльца к Фаншетте спустилась добрая фея. Эта добрая фея носила черное адвокатское платье, и у нее были коротко подстриженные, как у мальчишки, волосы. Она подошла к Фаншетте и, улыбаясь, поглядела на нее ласково и встревоженно:

— Что с тобой, девочка? Вот уже несколько минут, как я за тобой наблюдаю… Ты, наверно, плохо себя почувствовала? Хочешь, я отведу тебя к швейцару?

— Нет-нет!.. Спасибо, мадемуазель, сейчас пройдет… Мне уже… мне уже гораздо лучше, — уверяла Фаншетта, действительно успокаиваясь под внимательным, дружелюбным взглядом карих глаз, пристально на нее глядевших.

Карие глаза заглянули в серые глаза девочки, словно желая передать ей частицу своей собственной жизненной силы. Этот молодой адвокат, конечно, из тех, «кто понимает», это точно!

— Вот возьми, съешь драже. Возьми все, что у меня сейчас в кармане, — продолжала женщина. — Даже если ты их не любишь, все равно съешь-ка целую пригоршню. Они очень помогают. Ты почувствуешь себя бодрее и телом и душой… До свидания, девочка! Мне кажется, тебя разыскивает дама в сером…

Закладка:

Этот дом примет ее хорошо. Она была в этом уверена!

Каждый раз, уходя из дому, девочка не без гордости оглядывала свое жилище. Если Даниэль Мартэн неожиданно придет, ей не в чем будет упрекнуть Фаншетту. Всюду были порядок и чистота. Грязно-зеленые стены комнаты стали белыми, цвета ослепительно белой известки. Брат Жюль с помощью Эрве побелил их, чтобы подбодрить девочку. Несколько необычной была обстановка. Если не считать матраца на железных ножках, вся мебель состояла из набора ящиков. Здесь были все разновидности упаковочной тары — ящики для апельсинов в три отделения, ящики от мыла, отличающиеся особенной прочностью, и даже ящики из-под чернослива и сыра.

Фаншетта получила этот внушительный ассортимент от хозяйки бакалейной лавочки за то, что в течение шести недель сторожила по воскресеньям ее буйное потомство. Немного старой материи, подаренной Даниэль Мартэн, несколько гвоздей, молоток да две — три ссадины на пальцах — и ящики стали напоминать шкафы, табуретки и сундуки. Два ящика, поставленные друг к другу спиной и накрытые клеенкой, так ловко играли свою роль, что их можно было в самом деле принять за стол, особенно если знать, с какой стороны ставить ноги. Впрочем, это последнее обстоятельство было из тех мелочей, что не могут умерить энтузиазм пылкого сердца. В своем белом деревянном царстве Фаншетта, поглядывая на спящего Бишу, чувствовала себя счастливее, чем царица Савская на троне, отделанном золотом.

У девочки была еще одна большая новость и большая радость: она занимала теперь совершенно определенное положение в обществе. Она работала и очень любила свое ремесло, не похожее ни на одно другое ремесло на свете.

Подумать только, что ничего бы, может быть, не случилось, если бы не красные рыбки мадам Троньон…

В те времена, когда ноги мадам Троньон работали лучше и был еще жив покойный господин Троньон, у дворничихи была тайная страсть к игре. Она усердно посещала лотереи на ярмарках, время от времени располагавшихся у подножия холма. Вот почему благодаря капризу большого колеса и в обмен на пять кило сахару (большой лотерейный приз) мадам Троньон в один прекрасный день принесла в дворницкую двух красных рыбок.

Дворничиха не переносила ни птиц, ни собак, ни кошек; рыбы заменили ей все! «Юлий» и «Цезарь», прозванные так господином Троньоном в доказательство его учености, стали любимцами дворничихи. Они пережили ее супруга и остались единственной нежной привязанностью сварливой сторожихи. Упрямые и тупые, Юлий и Цезарь плавали в своей банке, и им снились рыбьи сны… Один из них разжирел, а другой отощал, хотя их кормили одинаково.

Приезд Бишу нарушил их мирную жизнь.

— Я не люблю рыб… — признался Бишу сестре. — До них нельзя дотронуться… Они не кричат. Они только и умеют пузыри пускать, когда проголодаются. И никогда не скажут, довольны они или нет!

Зато малыш прекрасно ладил с кошками. Поселившись в саду Норвен, он решил приручить одного из тех котов с независимым характером, которые вели по ночам таинственные переговоры друг с другом или бешено отплясывали свои танцы. Некоторые из них, охотясь на птиц, проводили в саду Норвен целые дни; при этом они из осторожности старались держаться подальше от метлы мадам Троньон.

Скоро один большой бесстрашный кот, рыжий, как марсианин Головешка, принялся неотступно следовать за Бишу. Новые друзья играли вместе в самые рискованные игры и совершенно по-родственному относились друг к другу. Рыжий кот, в отличие от всех остальных завсегдатаев сада, не был ни взъерошенным, ни тощим. Немного высокомерный, очень уверенный в себе, он был похож на кота из богатого дома. Фаншетте очень хотелось узнать, кто же его хозяин.

Драма разыгралась во вторник, за завтраком. По утрам мадам Троньон по-прежнему кормила у себя детей. В этот день коту удалось пробраться к ней в комнату и спрятаться на шкафу, откуда он мог сколько угодно рассматривать аквариум, который стоял как раз под шкафом. Зеленые глаза кота так и сверкали от удовольствия, словно он уже заранее смаковал свою добычу. Мадам Троньон забеспокоилась.

— Если этот кот дотронется до моих рыбок, я его убью! — взвизгнула она.

Бишу, заливаясь слезами, объявил голодный бунт…

Дело принимало плохой оборот, и Фаншетта попросила у тетки Лали разрешения поймать кота и привязать его к ножке стула, на котором сидел малыш. В виде исключения, мадам Троньон проявила великодушие и согласилась. Она даже одолжила ленточку, чтобы привязать ее к шее «дикого зверя», наконец-то взятого в плен. Но попробуйте-ка удержите на привязи кошку! Кот нашел, что с ним сыграли некрасивую шутку, и, как только его после завтрака отвязали от стула, умчался, как комета, унося за собой в неизвестность голубую ленточку тетки Лали. До конца недели он больше не появлялся.

Как-то утром, на рассвете, когда окутанный туманом сад еще не проснулся, кот замяукал под дверью своих маленьких друзей. Бишу, проснувшись, закричал:

— Открой скорее, Фаншетта! Это мой котенок…

У его рыжего друга еще не было имени.

Немного поворчав — было очень холодно, — Фаншетта впустила замерзшего кота. Холодное дыхание ветра, сырой утренний туман проникли вместе с ним в комнату. Вдруг девочка, широко раскрыв сонные глаза, воскликнула:

— О Бишу… твой кот что-то принес!

— Мышку?

— Нет. У него на шее что-то вроде… медали!

При ближайшем рассмотрении медаль оказалась мешочком, небрежно сшитым из куска старой коричневой материи и привязанным к шее кота тонкой шерстяной ниткой. Было совершенно непонятно, как уцелел такой хрупкий ошейник во время прогулок кота по крышам, деревьям и водосточным трубам. И как этот мешочек попал к Фаншетте в дом? Эта случайность была настоящим маленьким чудом!

Девочка зажгла свечу, нашла ножницы и, распоров грубые стежки, высвободила из мешочка кусок бумаги, сложенный вчетверо.

— Слушай, Бишу!.. Твой кот принес письмо.

— А что это такое — письмо?

Но Фаншетта уже разбирала и читала вполголоса четкий и ровный почерк.

— «Настойчиво прошу человека, привязавшего ленту к моему коту, никогда больше этого не делать! — говорилось в письме. — Этот кот проводит время на крышах, занимаясь самыми невероятными акробатическими упражнениями. Стоит ему за что-нибудь зацепиться, и лента его задушит. Я могу делить с кем-нибудь его дружбу, но не хочу, чтобы жизнь его подвергали опасности. Не забивайте ему также голову разными кличками. По многим причинам его зовут «Затмение». Я, его друг, — астролог».

Следовала подпись: «Клод Бюва́, авеню Жюно́, 24, 6-й налево».

Сообщать свой адрес — это ведь все равно что приглашать в гости… Не так ли? К тому же дом 24 по авеню Жюно находится в каких-нибудь ста пятидесяти метрах от сада Норвен.

Весь день девочка старалась представить себе астролога… Клод Бюва… Должно быть, это толстая старая дама[17], похожая на жену пономаря из церкви Сен-Пьер, с седыми волосами в тугих завитушках. Интересно, сколько же папильоток требуется на такую прическу?

К вечеру следующего дня Фаншетта нажимала кнопку звонка у дверей астролога. Оказалось, он жил под самой крышей в красивом большом доме. Дверь отворилась, и девочка замерла от неожиданности при виде улыбающегося безногого человека, который быстро передвигался в ящике на колесиках.

— Ах, понимаю… — добродушно сказал человек, заметив растерянность Фаншетты, утратившей дар речи. — Разве ты не знала, что я безногий?.. Ничего в этом нет особенного. Когда я дома, я обычно снимаю протезы… Входи, девочка, не бойся! Ты за гороскопом? Кто тебя послал?

— Нет… О нет, нет, мсье… — пробормотала Фаншетта, которой очень хотелось в эту минуту очутиться на самой нижней ступеньке лестницы. — Это… это по поводу кошки! Простите меня, пожалуйста, за ошейник…

— Ах, так вот кто приручил этого дикого зверя! — воскликнул астролог. — Войди же! Судьба, должно быть, не зря решила свести нас при помощи Затмения. Есть у тебя пять минут времени? Твоя мать не будет волноваться?

Было трудно определить возраст этого усатого лысого человека с веселыми глазами. Очки с толстыми стеклами придавали выражение некоторой строгости его безмятежному лицу, на которое, однако, наложили свой отпечаток пережитые испытания. Ласковое внимание, дружеская улыбка калеки успокоили девочку, и она коротко рассказала ему про свою жизнь на улице Норвен.

— Ты не забыла спустить лифт вниз?.. Нет?.. Пойдем, я покажу тебе дорогу ко мне в кабинет.

Человек-обрубок с поразительной быстротой передвигал по коридору свою тележку на колесах. Он даже сам взобрался на кресло и предложил Фаншетте сесть по другую сторону стола, заваленного бумагами.

— Когда-то я был инженером-химиком, — объяснил хозяин Затмения. — Астрологией я стал заниматься после несчастного случая, когда потерял ноги. Злая судьба обрекла меня ползать по земле до конца моих дней. Вот я и решил, из духа противоречия, дожить свою жизнь на шестом этаже, уткнувшись носом в самое небо…

Закладка:

Итак, Фаншетта поспешно направилась к крошечной площади Эмиль-Годо́, нависающей, как балкон, над ступеньками лестницы. Вот уже целую неделю она приходила каждое утро позировать скульптору, который жил в знаменитом здании, прозванном поколениями художников «Бато́-Лавуар»[18]. Только низко спустившись по длинной лестнице, можно было попасть в этот дом, который словно причалил к склону холма, как рыбачья лодка к крутому берегу.

Фаншетта всегда с удовольствием приходила к Антуану Берлиу. Скульптор встретил однажды девочку на паперти Сакре-Кёр. В то время он кончал фигуру деревянного ангела для собора. Девочка с длинной шеей, удивительными волосами и лицом, освещенным внутренним светом, очень подходила к стилю произведения, над которым он работал.

— Перестань, пожалуйста, улыбаться! — крикнул он неожиданно, заметив, что его модель развеселилась. — Я не в Реймский собор отправляю твоего двойника… Это в Реймсе все ангелы улыбаются. Ты поедешь в Руан. Мне нужен мечтательный ангел…

В кругах художников хорошо знали Антуана Берлиу. Он славился не только своим талантом, но и вспыльчивым, порывистым характером. Это был грузный, массивный, как утес, человек, с мигающими глазами, которые словно боялись света. Однако выцветшие глаза скульптора умели видеть и постигать тайные свойства предметов, и они передавали эту тайну его грубым рукам, способным высечь из глыбы летящую птицу, буйвола или Минерву[19] в трепещущем одеянии. Берлиу был теперь частью мира Фаншетты — мира, еще полного для нее новизны; с каждым днем границы этого мира раздвигались, он населялся всевозможными существами, каждое из которых раскрывало перед ней какую-нибудь удивительную сторону жизни. Мадам Троньон, ее жильцы, Милое-Сердечко, неуловимые марсиане, на которых ей только мельком удавалось поглядеть… астролог, скульптор, Эрве…

Позируя в большой мастерской, заваленной кусками глины, скульптурными этюдами из мрамора и дерева, Фаншетта могла говорить сколько душе угодно, — лишь бы она не двигалась. Нет ничего ужасного в том, чтобы стоять, скрестив руки. Поэтому юная натурщица охотно болтала.

— Я больше не вижу статую пастушка, похожего на старшего брата Бишу!.. Она предана, мэтр?

— Да. Ее унесли вчера вечером. А завтра утром придут и за этой фигурой. К счастью, сегодня светло, и я смогу ее кончить.

— Я бы так огорчилась, если бы вы на меня рассердились! А ведь еще секунда — и Эрве…

— Ах, Эрве! — оборвал ее скульптор. — Вот что, девочка: ты со мной лучше о нем не говори! А не то я начинаю приходить в бешенство.

— Послушайте, мэтр, но ведь он просто забыл, это с каждым может случиться! — сказала Фаншетта в защиту Эрве.

— «Забыл! Забыл»! Как будто в этом дело! Ты знаешь, о чем Эрве забыл? Нет, ты ничего не знаешь, бедняжка! Только бы твой Бишу был в порядке, остальное тебя не интересует. Тем не менее Эрве в настоящее время забывает о своем долге. Это очень серьезно, девочка… Это болезнь, от которой трудно вылечиться. Иногда человек страдает ею всю жизнь.

Фаншетта ничего не ответила. Она явно ничего не понимала, и ей так сильно хотелось узнать, в чем дело, что художник, взглянув на нее, бросил свою работу:

— Отдохни немного, потом продолжим. Можешь сесть на этот постамент. Тебе не холодно? Хочешь выпить грогу?.. О чем я тебе говорил?

— Вы говорили, кажется, что это очень серьезно, когда человек не делает то, что он должен делать… — начала Фаншетта.

— Да… Видишь ли, девочка, есть люди, которые рождены для того, чтобы рисовать, другие — чтобы подсчитывать цифры, пахать, ловить рыбу… Мало ли что еще… Вовсе не обязательно делать что-нибудь необыкновенное. Важно делать — и хорошо делать! — то, к чему у, человека есть призвание. Так вот, когда я вижу, что такой одаренный мальчик, как Эрве, мой ученик…

— Ваш ученик? Эрве — скульптор? — не выдержав, перебила удивленная Фаншетта.

— Вот видишь! — с горечью сказал старик. — Он тебе ничего не сказал об этом…

Наступило молчание, и девочка побоялась его нарушить, хотя у нее было так много вопросов, которые ей страстно хотелось задать Антуану Берлиу. Скульптор зажег свою трубку и снова заговорил. Его низкий взволнованный голос произвел на Фаншетту сильное впечатление.

— Вот уже шесть месяцев, как этот прохвост ни разу не заглянул в мою мастерскую, шесть месяцев, как он не дотрагивался до резца или до куска глины! Я встречаюсь с ним случайно, на улице, как сегодня. Но если бы ты знала, какой у него талант!

— Так почему же, мэтр?.. — осмелилась спросить Фаншетта после нового молчания.

— Почему? Потому что молодые художники мало зарабатывают и должны много работать, девочка… Эрве попал под влияние ленивых и глупых мальчишек, с которыми где-то встретился и среди которых живет. Они заморочили себе головы, воображая, что могут вместе вершить такие сказочно прибыльные дела, что будут скоро купаться в золоте. Я говорю «дела», в надежде, что ни один из прохвостов, окружающих Эрве, не замышляет просто какого-нибудь сомнительного поступка, чтобы не сказать — преступления.

— О мэтр… не может быть! — пробормотала потрясенная Фаншетта.

— Тебе надо об этом знать, — серьезно сказал скульптор. — А теперь становись снова в позу и думай лучше о том, что твое изображение проведет много славных дней под сводами собора, в аромате благовоний.

Фаншетта опять приняла привычную для нее позу. Только ей уже не хотелось больше улыбаться; рассказ Берлиу взволновал ее. Так вот он какой, этот чуть-чуть загадочный Эрве! Недаром в черных глазах у него притаилось что-то вроде сожаления… Он вступил на путь, по которому ему не следовало идти. А Милое-Сердечко? Фаншетта так стремится доказать ей свою дружбу… Почему же Милое-Сердечко относится к ней с недоверием? А марсиане? Почему они по-прежнему мешают ей вешать свое белье на лугу, за домиком, под предлогом, что там начинается их территория? Почему они бегут при ее приближении? Как все это сложно! Фаншетта даже вздохнула.

— Ты уже устала. На сегодня с меня достаточно. Можешь уходить.

Снимая длинную белую тунику, надетую поверх платья, Фаншетта обнаружила в углу серую массу, прикрытую мокрым полотенцем.

— Это глина, из которой лепят, правда?

— Правда. Завтра я начинаю лепить большую группу.

Фаншетта надела свой плащ, взяла корзинку, наполненную колбами от пузырей. В ту минуту, когда художник отсчитывал ей деньги за часы сеансов, она сказала:

— Может быть… может быть, вы продадите немного глины? Мне бы хотелось слепить для Бишу какую-нибудь игрушку.

— Бери сколько хочешь! — смеясь, сказал старый скульптор. — Если не справишься, приноси мне свою продукцию — попробуем чем-нибудь тебе помочь. Кто знает, девочка, может быть, ты станешь моей ученицей вместо этого прохвоста Эрве…

— На вид ослы очень просто устроены. Еще вчера я на них смотрела в парке Бютт Шомо́н… — бормотала Фаншетта сквозь зубы.

Однако сегодня, пытаясь поставить на четыре тощие ноги нечто вроде маленького глиняного ослика, у которого каким-то чудом держались голова и хвост, Фаншетта думала, что анатомия осла — очень, очень сложная штука!

— Твое животное ни на что не похоже, — беспощадно заявила Милое-Сердечко.

Девочка только что вошла в комнату. Каждый день, возвращаясь со сбора окурков, она на несколько минут заходила к Фаншетте.

— Хочешь молока, Милое-Сердечко? Бишу сегодня утром не допил свою чашку.

Милое-Сердечко ничего не сказала, но ее глаза ответили за нее. Девочка с жадностью выпила молоко из протянутой Фаншеттой кружки и вернула ее, не сказав ни слова. Милое-Сердечко была по-прежнему неприступной и замкнутой, словно какое-то затаенное горькое чувство мешало ей отнестись к Фаншетте с открытой душой.

— Пойди приведи Бишу, я что-то его не вижу в окно… — сказала вдруг старшая девочка, обеспокоенная мыслью о какой-нибудь новой выходке марсиан.

— Успокойся… Их сейчас нет, — ответила маленькая, прекрасно понимая тревогу старшей.

Милое-Сердечко была единственной, кто мог бы установить контакт между бандой марсиан и племянниками мадам Троньон. Но она остерегалась предпринимать малейшие шаги в этом направлении и очень неохотно сообщала скудные сведения одному или другому лагерю. Во-первых, такая «промежуточная» позиция придавала ей важность. А во-вторых, она вовсе не собиралась делить с Фаншеттой покровительство банды. Пусть марсиане часто были к ней и суровы и насмешливы, — все-таки это подобие дружбы было единственным источником тепла для Милого-Сердечка. Ее приучили ничем не делиться. Мэго только и делали, что осыпали ее упреками за те гроши, которые она стоила этому семейству пьяниц.

— А вот и Бишу! Эрве его ведет.

— Значит, он выходил на улицу.

Закладка:

— Открой, Фаншетта! Я опять пришел… принес тебе всякие вещи! — раздался голос Нерона.

— Какие вещи? — продолжала Фаншетта, не открывая окна.

Послышался шепот.

За окном яростно спорили… Фаншетта готова была поручиться, что вся банда в полном составе находится там.

— Ну что, Нерон? Раскроешь ты наконец рот? — скомандовал Танк сухим, повелительным тоном.

— Не могу! Она не хочет! — простонал Нерон.

— Разве вы не понимаете, что у этой мыши от страха мороз подирает по коже! — насмешливо сказал Головешка.

Он был хитрее всех. Услышав такие слова, Фаншетта, держа керосиновую лампу в руке, решилась приоткрыть ставни.

Действительно, вся банда марсиан с Монмартра выстроилась перед ее домиком. Каждый из них, за исключением Танка, держал в руке пакет. При появлении Фаншетты на секунду воцарилось молчание, после чего выступил Танк.

— Мы пришли… — начал он, — мы пришли тебе сказать, что мы не воры… И что мы Нерона не посылали. Нас его частные дела не касаются. Когда он нам сказал… мы были против… Но он уже накупил жратвы… Мы не можем отдать твои монеты. Так вот, мы принесли… На, держи! Привет!

И Танк с достоинством дал сигнал к отступлению.

Банда двинулась в обратный путь, и никто из мальчишек не бросил прощального взгляда на пакеты.

Фаншетте было теперь смешно вспоминать, что всего две минуты назад она придумывала фантастические способы, как привести в равновесие свой завтрашний бюджет. Теперь перед ней было достаточно продовольствия, для того чтобы прокормить большую семью. А марсиане, один за другим, молчаливо удалялись, и темная ночь словно стирала с лица земли жалкие фигуры мальчишек, у которых на сердце было тяжело, а в желудке пусто. Вдруг Фаншетта позвала Нерона:

— Нерон!.. Нерон, скажи им, чтобы они пришли помочь мне… Ведь все равно мне одной так много не съесть! А если они откажутся, я завтра все отдам мадам Троньон!

Нерон помчался выполнять поручение. Он догнал банду на тропинке, ведущей к флигелю. Всякому героизму есть предел, и через несколько минут все шесть марсиан, и вдобавок Хромой на руках у Красивых-Листьев, сидели верхом на ящиках Фаншетты. Девочка разожгла керосиновую печку, стараясь как можно меньше дымить, и выкрутила побольше фитиль лампы — ей очень хотелось хорошо разглядеть бездомных детей, которых она должна была завоевать. Наконец-то она их видела вблизи…

Марсиане ели, не думая ни о чем другом. Они с молчаливой жадностью поглощали хлеб, сосиски, ветчину, апельсины — все, что Нерону удалось добыть у хозяина какой-то харчевни. На столе были даже — о чудо! — шоколадные конфеты. Их уничтожали вперемешку с колбасой и хлебом, не обращая никакого внимания на правила хорошего тона. Должно быть, никто из присутствующих никогда не бывал на таком пиру…

Близнецы, однако, наелись раньше других и принялись разглядывать комнату Фаншетты. Глаза их остановились на скульптуре, установленной Эрве в углу, возле кровати Бишу.

Они подошли поближе, поглядели друг на друга, и по привычке дуэтом воскликнули:

— О Та-та-танк! Ты не-не… — начал первый.

— Не знаешь, что здесь есть? — заключил второй, явно потрясенный.

Подошел Красивые-Листья и тоже остановился как вкопанный.

— Ну и штука, Танк!.. Ты еще на такое никогда не глазел, уж это наверняка… Посмотри-ка, Головешка!

Головешка приблизился. Нерон тоже. Он даже забыл, что у него в руке апельсин, который напоминал ему родину. Наконец и Танк сдвинулся с места. И хоть юный вождь марсиан не сказал ни слова, но, может быть, именно он был поражен больше других, увидев на маленькой глиняной подставке… себя, окруженного своей бандой. Молодому скульптору пришло в голову изобразить шестерых марсиан с Монмартра, и теперь каждый из них с удивлением глядел на себя. Вот Танк с угрюмым лицом и сжатыми кулаками; робкий Красивые-Листья и его большие уши; курносый рыжик Головешка; близнецы рука об руку; кувыркающийся Нерон… Даже Милое-Сердечко с ее шапкой спутанных волос была здесь, и хромая собака на трех лапах. Каждый узнавал свою самую любимую позу, самый привычный жест.

Танк посмотрел Фаншетте прямо в глаза. Смеется она над ними или…

И тогда Фаншетта в первый раз заговорила с ним.

— Видишь, Танк… я вас всех уже давно знаю, — ласково сказала она. — Мне даже кажется, я ждала вас…

Глава VI. Секрет Милого-Сердечка

— О чем ты думаешь, Фаншо́н[20]? — Даниэль Мартэн, улыбаясь, смотрела на свою подопечную, которая сидела в ее кабинете, напротив нее.

Белокурая девочка, сосредоточенная и молчаливая, казалось, целиком ушла в себя, поглощенная своими мыслями.

— Я думаю, мадемуазель, что… — сказала она наконец. — Может быть, теперь вы мне скажете, за что судили Танка?

Улыбка исчезла с лица Даниэль Мартэн, и она задумалась, вспоминая мучительный процесс маленького марсианина с Холма… Он так сильно взволновал ее, этот мальчик! А ведь ей пришлось повидать в своей жизни немало трудных детей!

После памятного дня Фаншетты Рождества прошло три недели. То один, то другой мальчишка, в том числе и Танк, время от времени наносили теперь Фаншетте визиты. Пресловутый процесс Танка, о котором никто никогда не заговаривал, стал очень интересовать, даже беспокоить девочку.

— Да, раз уж ты с ним познакомилась, ты должна все знать, — решила молодая женщина.

Она помолчала, собираясь с мыслями, затем, взвешивая каждое слово, медленно принялась объяснять:

— По своей натуре Танк порывистый, вспыльчивый мальчик. Он не умеет сознательно добиваться любви к себе. Танк способен на самый благородный, самый великодушный поступок, но он может и зло отомстить, если считает, что к нему несправедливы. Ведь ты его сама видела! Так вот, не суди о нем по его суровому лицу. Этот мальчишка угловат, но он чувствует глубоко. А его всегда обижают… Вот он и старается прослыть жестоким и грубым в надежде, что это послужит ему защитой.

Даниэль Мартэн помолчала немного и снова начала рассказывать, глядя своей собеседнице прямо в глаза, словно желая убедить ее в чем-то.

— Ты, конечно, знаешь, что у Танка есть два старших брата, — сказала она. — В один прекрасный день у него появилась маленькая сестренка. Родители полюбили ее так сильно, что на долю трех сыновей, особенно последнего, приходилось уже гораздо меньше тепла, чем прежде. Но маленькая девочка утонула во время прогулки, играя на берегу канала Сен-Мартен. Никого, кроме Танка, не было подле нее в эту минуту. Свидетель — проезжавший мимо велосипедист — рассказал, что он видел, как Танк толкнул девочку, и она, потеряв равновесие, упала в воду. На самом деле, увлекшись игрой, он просто сделал слишком порывистое движение. Однако родители утверждали, что он всегда был ревнивым и жестоким, и сколько ни кричал несчастный мальчишка, что не виноват, как ни велико было его неподдельное горе, а все-таки пришлось ему предстать перед судом. Правда, трибунал, — так же как и я, — убедился в том, что он невиновен. Танк не понес никакого наказания и был возвращен семье. Но семья ему все-таки не поверила, и с этих пор его едва терпят в доме…

— О мадемуазель… Это ужасно… — пробормотала Фаншетта.

— Да… Очень тяжело. Потому, что я уверена… понимаешь, Фаншетта, повторяю еще раз: уверена… что он не виноват. Но я уверена, к сожалению, и в том, что в один прекрасный день он уйдет куда глаза глядят, навстречу все равно какой судьбе, лишь бы убежать от этих людей, которые больше в него не верят. Разве только до тех пор…

Даниэль Мартэн замолчала.

Фаншетта изо всех сил, но безуспешно старалась придумать какой-нибудь выход.

— Что же можно для него сделать, мадемуазель? Ему не так легко помочь… — вздохнула она наконец в полном унынии.

— Будь ему другом, Фаншетта, даже если он покажется тебе непонятным. Ведь брат Жюль тебе говорил, что самые злые — это часто всего лишь самые несчастные.

Фаншетта снова задумалась и, чтобы окончательно рассеять все свои сомнения, произнесла:

— Все-таки одна вещь удивляет меня, мадемуазель… Танк приходил ко мне домой после Рождества… Ну, так вот, и никогда он не посмотрит на Бишу, не приласкает его. Никогда ему слова не скажет. А ведь другие играют с малышом… Скажите, мадемуазель, неужели он в самом деле ненавидит маленьких?

— Нет-нет! Не верь этому! Постарайся понять, девочка, что твой Бишу для него — воплощение всех маленьких детей на свете… портрет умершей сестры, память о которой несправедливо легла на его плечи таким тяжелым бременем. Он просто не смеет дотронуться до Бишу, потому что боится!

— Да, может быть… Я бы сама не догадалась… А все-таки я чувствую, что вы правы. Какая сложная штука — жизнь, мадемуазель!.. Вот, например, Милое-Сердечко. Она-то ведь не боится Бишу. Напротив, им очень весело вместе. А все же мне кажется, что она нас так и не полюбила по-настоящему. Ни моего Бишу, ни меня. Почему, мадемуазель?

Закладка:

— Не знаю, Фаншетта, не знаю… Когда-нибудь она тебе скажет, вот увидишь. Постарайся тогда не забыть, что ты сильнее ее. Это поможет тебе к ней хорошо отнестись… Ну вот, — закончила Даниэль Мартэн. — Теперь беги скорей. И не забудь позвонить, если не сможешь прийти. Есть у тебя еще жетоны для автомата?.. Как поживают твои пузыри?

Выйдя из Дворца правосудия, куда она ходила к адвокату, Фаншетта с облегчением вздохнула. Как ни уговаривала себя девочка, а все-таки каждое посещение этого внушительного здания производило на нее тягостное впечатление. Поэтому она с радостью повернулась к нему спиной и бросилась бежать по мосту о’Шанж, чтобы выйти на набережную, которая ведет к Собору Парижской богоматери.

Зато здесь все казалось ей прекрасным. Она охотно задерживалась, проходя мимо клеток с животными, мимо букинистов, у которых весь магазин помещается в ящике, установленном на парапете; с восторгом разглядывала гравюры и акварели с изображениями старого Парижа, блеклых цветов или диковинных птиц… Случалось, что, засмотревшись, она забывала предлагать прохожим свои пузыри. Однако перед собором Фаншетта обязательно выпускала в небо несколько облачков — хотя бы для того, чтобы удивить голубей. К тому же она придумала себе игру, которая вносила некоторое разнообразие в ее повседневную жизнь: она смотрела, как в пузырях, словно в призрачных зеркалах, раскрашенных во все цвета радуги, Париж, подернутый волшебной дымкой, отражается хрупкими, немного сдвинутыми изображениями. То Собор Парижской богоматери появлялся в золотистом шаре, то Опера — в розовом, а Эйфелева башня — в голубом, то купола Сакре-Кёр улетали на воздушном экране под самые облака.

Однако в это серое утро Фаншетте скоро пришлось прервать свое любимое занятие. Было холодно. Приближалось время завтрака, и прохожие шагали быстро, не интересуясь пузырями. Лучшее время для продажи — это вторая половина дня.

Решив, что не стоит и пытаться распродать свой товар, юная продавщица спустилась в метро на ближайшей станции — Ситэ́. На станции Барбэ́с она пересела, вышла у площади Пига́ль и через полчаса, напевая песенку, шла вверх по направлению к саду на улице Норвен.

Дела ее обстояли как нельзя лучше. Адвокат Мартэн ее похвалила. Бишу поправился, посвежел, скоро можно будет отдать его в школу. Марсиане с каждым днем все больше привыкали к ней; может быть, ей удастся когда-нибудь полностью завоевать доверие Танка? И, наконец, не далее чем вчера мадам Троньон подарила своей племяннице маленькую цветочную вазочку, найденную в кухонном шкафу. Это был, несомненно, последний трофей, уцелевший от игорных похождений тетки на ярмарках, но зато первый ее подарок!

Был день святой Агнесы — именины матери Фаншетты. Девочка купила букетик анемонов, чтобы обновить свою вазочку и украсить цветами прикрепленный к стене над камином портрет. По правде говоря, это была всего-навсего плохая любительская фотография, но молодая женщина, которая с этого портрета улыбалась, приносила девочке утешение в самые тяжелые минуты жизни.

Прежде чем войти в дом, девочка позвала малыша, игравшего с рыжей кошкой в глубине липовой аллеи:

— Иди руки мыть, Бишу!

Затем оба свернули в узкий коридор, который вел в их комнату. Открыв дверь, Фаншетта, как всегда, поискала глазами портрет, словно для того, чтобы с ним поздороваться, и как вкопанная остановилась на пороге:

— Ой, Бишу, посмотри!

Бишу посмотрел. На кровати лежал портрет, изорванный в клочья чьей-то злой рукой. По-видимому, он был порван в спешке. Но зачем его оставили на постели? По недомыслию или нарочно?

— Это не ты, Бишу?

Фаншетта с огорчением глядела на разбросанные куски, горько упрекая себя за то, что никогда не закрывает дверь на ключ.

— Нет. Бишу не ломал свою маму, — честно сказал малыш.

— Бишу, ты не видел — никто не заходил к нам, пока ты играл на улице? — на всякий случай спросила Фаншетта.

— Да, заходила Милое-Сердечко. Она немножко у нас побыла, потом убежала. Я ее попросил поиграть со мной и с кошкой, а она меня толкнула… Скажи, Фаншетта, это она поломала маму?

— Может быть… Не знаю. Подожди меня здесь, Бишу.

Твердо решив заставить виновную признаться, Фаншетта в сильном волнении выбежала в сад. Она чуть не налетела на молодого скульптора, выходившего из своего вагона в обществе какого-то приятеля.

— О Фаншетта! Куда это ты бежишь с таким видом, точно случилась катастрофа? — пошутил Эрве. — Я как раз тебя искал — хотел попросить об одном одолжении. Это Фрэд, мой товарищ, — закончил он, представляя ей своего спутника.

Небольшой коренастый брюнет самодовольно оглядел длинную девочку (что чрезвычайно ей не понравилось) и, быстро кивнув головой вместо приветствия, сказал, обращаясь к Эрве:

— Не понимаю, для чего ты бережешь это барахло! Загони его мне и брось о нем думать.

Однако Эрве, по-видимому, не был с ним согласен.

— Слушай, Фаншетта, — обратился он к ней. — Гнилая ветка свалилась с дерева и выбила у меня стекло в окне. А я не хочу, чтобы дождь залил мой вагон… Стекольщик придет в шесть часов. Я не смогу быть здесь в это время. Можно оставить тебе ключи?

— Конечно, Эрве, конечно… Я уже буду дома, — рассеянно сказала Фаншетта, беря ключи.

Девочка не могла сейчас думать ни о чем другом, кроме необъяснимого поступка Милого-Сердечка. Ведь она с ней никогда не ссорилась… Вдруг она заметила лохматую каштановую голову, притаившуюся за углом вагона. Видно, Милое-Сердечко ждала возвращения Фаншетты, чтобы посмотреть, что с ней будет, когда она узнает про свою беду.

Но Фаншетта уже успела немного успокоиться.

— Милое-Сердечко, не убегай! — крикнула она без всякого раздражения в голосе. — Я хотела тебя спросить: может быть, тебе хочется пойти со мной сегодня в Люксембургский сад? Я иду туда продавать пузыри…

Милое-Сердечко подошла поближе и вызывающе, но с удивлением сказала «да». Затем она со всех ног помчалась по направлению к дому Мэго. Фаншетта уже несколько раз брала ее с собой в Венсенский и Булонский лес, но сегодня такое предложение с ее стороны поразило Милое-Сердечко. Может быть, Фаншетта думает, что это новая выходка со стороны марсиан?

Нет, Фаншетта так не думала. Просто ей показалось, что у девочки есть какое-то большое тайное горе, о котором она, Фаншетта, и не подозревала. Надо было непременно в этом убедиться.

— Ты не забудешь, Фаншетта? Обещаешь? — спросил Эрве.

— Обещаю, обещаю, — рассеянно повторила Фаншетта и быстрыми шагами направилась к дому, чтобы взять Бишу.

Однако она все-таки удалялась не так быстро, чтобы не услышать, как приятель Эрве сказал насмешливым голосом:

— Слушай-ка, старик, ты мне не говорил, что твоя последняя муза — девчонка, которая выглядит так, будто она сделана из стекла!

Фаншетта любила Люксембургский сад. Большой парк, окружающий дворец Сената, разбитый «по-французски», с гармонией и изяществом, нравился ей больше всех остальных парков Парижа. Она любила его величественные террасы, широкие лестницы, большой круглый бассейн, в котором всегда плавали целые флотилии парусных лодок, ревностно управляемых моряками в коротких штанишках; любила его фонтаны, старые деревья, студентов, беспечных или сосредоточенных, любила его статуи…

С тех пор как Фаншетта начала позировать Антуану Берлиу, она заинтересовалась скульптурой. Девочка спрашивала себя иногда, как выглядели в действительности модели статуй, которые были расставлены в парке. Что сделалось, например, с этим «Мальчиком с масками» или юным «Танцующим фавном»? Стоя на своем пьедестале, они воплощали неумирающую радость жизни… Но кем они были сегодня? Почтенными стариками? Ведь статуи были древние… Знаменитыми бандитами? Нищими бродягами? Или они уже отправились на тот свет? Фаншетта улыбнулась, представив себе, что, может быть, будет когда-нибудь бабушкой и повезет в Руан своих недоверчивых внучат. Показав им фигуру на хорах собора, седая бабушка скажет: «Ну да, конечно, это я».

Люксембургский сад привлекал Фаншетту еще и потому, что это был сад королев, сад всех женщин, знаменитых в истории Франции. Вы можете их здесь увидеть: вот они стоят, взобравшись на величественные постаменты, образуя изящный хоровод вокруг большой балюстрады. Здесь и Мария Стюарт, и Жанна д’Альбрэ, и святая Женевьева, и Маргарита Анжуйская… С помощью одной из этих каменных женщин Фаншетта и надеялась добиться признания от Милого-Сердечка.

Закутанная в вылинявшую, когда-то, должно быть, красную, куртку, которая была слишком широка для ее худенького тела и потому держалась на английских булавках, предполагаемая преступница шла вприпрыжку рядом со своей старшей спутницей. С непостоянством, свойственным ее возрасту, она, казалось, уже совершенно забыла о своем утреннем поступке, поскольку Фаншетта сама об этом не заговаривала…

Закладка:

Закутанная в вылинявшую, когда-то, должно быть, красную, куртку, которая была слишком широка для ее худенького тела и потому держалась на английских булавках, предполагаемая преступница шла вприпрыжку рядом со своей старшей спутницей. С непостоянством, свойственным ее возрасту, она, казалось, уже совершенно забыла о своем утреннем поступке, поскольку Фаншетта сама об этом не заговаривала…

Сначала Фаншетта продавала свои шары у ворот парка, стоя возле тележки продавца каштанов и земляных орехов, который был всегда приветлив с ней. На самой территории парка продажа была запрещена, но именно там повсюду разгуливали маленькие покупатели Фаншетты. Многие из них устраивали веселые соревнования, привлекавшие шумную, восторженную толпу зрителей: «Мои шары больше!.. А мои поднимаются выше!.. А мои дольше держатся!.. Слушай-ка, где это покупают?»

Распродав половину своего запаса, девочка решила прогуляться и повела за собой Милое-Сердечко вдоль центральной аллеи.

— Ты здесь уже была, Милое-Сердечко?

— Нет.

— Идем посмотрим на королев.

Милое-Сердечко задрала кверху нос, чтобы лучше разглядеть высоко забравшихся прекрасных дам в таких роскошных одеждах, какие ей никогда еще не приходилось видеть. Одна из них, однако, носила всего лишь длинную, довольно прямую тунику, и на ее гладко зачесанных назад волосах не было короны. Фаншетта остановила девочку и, наблюдая за ней краем глаза, принялась объяснять:

— Вот эта — видишь? — эта вот не королева. Ее зовут Клеманс Изо́р. Так у нее под ногами написано. Это была, говорят, знатная дама, и она дарила поэтам золотые цветы. Сторож мне сказал. Я ее люблю, эту Клеманс, потому что она, по-моему, очень похожа на мою мать… У моей мамы нос был совсем как у нее, такой же прямой… И она так же глаза раскрывала, большие, большие, и так же голову немного склоняла набок, когда вечером говорила мне перед сном: «Фаншон…»

Бац! Это было уже слишком… Милое-Сердечко запустила камнем прямо в голову статуи и бросилась наутек. И тогда по всему парку началась бешеная погоня, которую присутствующие принимали просто за игру. Несмотря на то что место было ей незнакомым, девочка скакала по аллеям, как коза. Дрожа от страха и гнева, она бежала все вперед и вперед, а Фаншетта — за ней. Корзина с колбами мешала Фаншетте, заставляя обходить группы гуляющих, сквозь которые прорывалась Милое-Сердечко.

Милое-Сердечко промчалась мимо громоздкого фасада дворца Сената, не обратив на него ни малейшего внимания. Затем она свернула налево в аллею и, задыхаясь, бросилась в первое попавшееся на ее пути убежище: заброшенную оранжерею, превращенную в сарай. Там Фаншетта и настигла ее через секунду. Съежившись, точно приготовясь защитить себя от удара, она притаилась в своей обычной позе в самом темном углу сарая.

Тяжело дыша, покраснев от негодования, Фаншетта бросила на скамейку корзину и, забыв про свое намерение быть терпеливой, подбежала к девочке:

— Что она тебе сделала, моя мама, а? Можешь ты мне сказать?

Фаншетта грубо тряхнула Милое-Сердечко и схватила ее за волосы, чтобы заставить девочку посмотреть ей в глаза… Если бы она ее в эту минуту ударила, это навсегда сделало бы их чужими. Но поднятая рука Фаншетты так и застыла в воздухе — в сером от пыли воздухе этого сарая.

«Ты сильнее, Фаншетта…» — вспомнила она. Не отпуская Милое-Сердечко, она усадила ее на скамейку, рядом с корзиной с колбами.

— Объясни! — потребовала она более мягким голосом, не сделав ни одного угрожающего жеста.

Тесный сарай, в котором находились девочки, был пуст; там стояли лишь два — три жалких кустика, зябкое апельсиновое деревце да пальма с единственной уцелевшей веткой… Милое-Сердечко сидела неподвижно; она не плакала, ничего не объясняла, и ее худенькое лицо оставалось по-прежнему угрюмым и непроницаемым.

— Послушай, Милое-Сердечко, — продолжала Фаншетта, — за что ты на нее сердишься, на мою маму? Если бы она тебя знала, она, конечно, полюбила бы тебя. Мама была очень добрая…

Милое-Сердечко поджала свои тонкие губы, пытаясь сопротивляться тому, что в ней накипало, но вдруг взорвалась:

— Почему бы это она меня полюбила, твоя мама?.. Раз меня моя собственная мама не любила…

Железная логика этого довода на минуту поставила Фаншетту в тупик.

— Откуда ты знаешь? — решилась она наконец спросить.

Но девочке теперь необходимо было выговориться, излить кому-нибудь горькое чувство, слишком давно переполнявшее ее сердце.

— Надоели вы мне с вашими мамами! Потому что у вас у всех, у всех есть матери! — сказала она с упреком. — Пускай некрасивые или злые, как у марсиан… Но их ведь не оставляли совсем маленькими, как меня, не бросали на землю, как камень в саду?.. Тетка Мэго мне тысячу раз рассказывала… А ведь у меня нет таких больших ушей, как у Красивых-Листьев, или рыжих волос, и я не заика… И я-то ведь не толкала свою сестренку в воду… — всхлипывала Милое-Сердечко. — И все-таки меня бросили одну, совсем одну, во дворе, с кошками… — Сотрясаясь от громких рыданий, Милое-Сердечко бессвязно перечисляла весь длинный список обид, которым она давно вела молчаливый учет. — Тетка Мэго мне всегда говорит, что я слишком некрасивая и слишком злая, чтобы меня любили, — продолжала она прерывающимся голосом. — И если я что-нибудь делаю не так, она говорит, что это у меня от моей матери!.. — с отчаянием заключила девочка.

Она на минуту остановилась, шмыгнула носом и продолжала с новой силой:

— Мне надоело, надоело, надоело! Понимаешь! Надоело слушать, как ты рассказываешь, что твоя мама не такая, как моя…

Наконец, задыхаясь от горя, девочка замолчала. Фаншетта обняла ее худые плечи. Она слушала Милое-Сердечко, терзаясь угрызениями совести: «Я чудовищная эгоистка. Такое горе рядом со мной… а я ничего не заметила». Надо было немедленно найти утешение, чтобы хоть чем-нибудь помочь Милому-Сердечку в ее беде.

— А почему ты думаешь, — ласково сказала Фаншетта, — что твоя мама не была такой же, как моя? Ведь никто ее не знает, — настойчиво повторила она. — Она оставила тебя в саду Норвен? Но, слушай, ведь ты не знаешь, почему она это сделала. Может быть, она была очень несчастна. И потом, может быть, не она тебя туда принесла… А вдруг тебя украли? В романах, которые нам читали в сиротском доме, часто бывало так. Что, если она кого-нибудь искала на улице Норвен, как мы с Бишу искали тетку Лали, и положила тебя на траву, чтобы потом прийти за тобой? Кто знает… может быть, в эту самую минуту она вышла на улицу и ее переехал автомобиль? Или она вдруг потеряла память? Про такие истории даже в газетах пишут, тетка нам иногда читает по вечерам…

— Ты думаешь? Ты в самом деле так думаешь? С другими тоже такое случается? — бормотала девочка в ответ.

Она утирала глаза обшлагом и глядела теперь на Фаншетту, как потерпевший кораблекрушение, забытый всеми на пустынной земле, через много-много месяцев глядит на появившийся вдруг корабль, который несет ему надежду на спасение.

— Конечно, случается, чуть ли не каждый день! — авторитетно заявила Фаншетта.

Целую длинную минуту дети просидели молча. Наконец Милое-Сердечко пошарила у себя в кармане. Вместо того чтобы достать платок, как ожидала Фаншетта, она вытащила кусок бумаги и аккуратно развернула его. В бумаге оказался выцветший билетик метро. Девочка протянула его Фаншетте:

— Говорят, это было приколото к моему нагруднику, когда Мэго меня подобрала…

Фаншетта взяла в руку жалкое сокровище Милого-Сердечка. Чтобы доставить девочке удовольствие, она внимательно рассмотрела его; это был билет для проезда туда и обратно, похожий на сотни тысяч таких же билетов. На нем даже не было указано станции, как на билетах в одном направлении. Однако именно эта мелочь помогла старшей девочке сочинить историю, нужную для того, чтобы успокоить младшую.

— Что я тебе говорила, Милое-Сердечко! — торжествующим тоном заявила она. — Ты заметила, что этот обратный билет проколот контролем только один раз?

— Нет!

Милое-Сердечко слишком редко ездила в метро, чтобы знать такие вещи, и потом, дыркой больше, дыркой меньше — это еще ничего не значило.

— Ах ты глупенькая! — воскликнула Фаншетта. — Слушай меня хорошенько! Если бы твоя мать не собиралась вернуться, она купила бы простой билет. Он дешевле стоит. А если бы она хотела уехать одна, без тебя, она не приколола бы билет к твоему нагруднику, правда ведь?

Довод Фаншетты мог показаться спорным для всех, кроме маленькой восьмилетней девочки, которая всем своим сердцем хотела быть такой же, «как все остальные».

— Да, правда… правда! А я об этом и не подумала! Хорошо, что я все-таки сохранила этот билет… Потому что без него нельзя было бы узнать… Да, Фаншетта?

— Ну конечно. Но теперь-то ты знаешь? Только ничего не говори тетке Мэго, она не поймет. Мы еще поговорим с тобой про твою маму… Может быть, она встречалась с моей Париже, в каком-нибудь парке… А может быть, она умерла, как моя.

Закладка:

— Ну конечно. Но теперь-то ты знаешь? Только ничего не говори тетке Мэго, она не поймет. Мы еще поговорим с тобой про твою маму… Может быть, она встречалась с моей Париже, в каком-нибудь парке… А может быть, она умерла, как моя.

— Ты так думаешь, Фаншетта? Ты так думаешь? — с восторгом повторяла девочка, неожиданно обнаружив, что и она богато наделена теплом и дружбой.

Чувствуя себя совсем по-другому в своем новом положении, Милое-Сердечко старательно вытерла слезы и попробовала пригладить свои вечно спутанные волосы. Если у нее есть мать, которая может поглядеть на нее, пусть очень издалека, это сильно меняет дело…

Фаншетта улыбнулась: детский жест Милого-Сердечка лишний раз убедил ее в том, что она не зря сдержала свой гнев.

— Завтра я подстригу тебе волосы, — решила она. — Твоей маме, конечно, не понравилось бы, что ты такая… Пускай тетка Мэго будет недовольна! И еще я попробую починить твою куртку… Ну, пошли, надо возвращаться. Не забыть бы мне выполнить поручение Эрве… У нас все-таки еще найдется время купить тебе у выхода из парка земляных орехов. Ты их любишь?

— Не знаю…

Темные глаза Милого-Сердечка загорелись от перспективы полакомиться… Это будут ее первые орехи. Нет, решительно сегодняшний день был великим днем в ее жизни! Она молча зашагала вперед, и ее маленькое треугольное личико сияло, как небо, с которого ураганом смело облака. Когда они выходили за ограду парка, Милое-Сердечко прошептала голосом, полным любопытства:

— Скажи, Фаншетта, как ты думаешь, моя мама тоже купила бы мне земляных орехов?

Глава VII. Танк…

Три дня шел снег, и все в саду Норвен и на Монмартре оделось в белые чехлы. Парижане считают, что на Монмартре снег идет обычно дольше, чем в других районах Парижа. Не оттого ли это, что Монмартр расположен так высоко? Маленькие пульбо с марсианами во главе пользовались случаем посостязаться в катании с гор вдоль лестниц или спуститься на салазках по улицам, сбегающим вниз. А на паперти у собора, где бледным узором вырисовывались на небе купола, банды мальчишек в полном составе бросали друг в друга снежками, заставляя озябших прохожих шагать еще быстрее.

Однако в это утро начиналась оттепель, а вместе с ней и холодный дождь, и слякоть, и тоска по чистому небу.

Был один из тех серых, дождливых дней, когда ничто не радует. У Фаншетты в доме коптила керосиновая печка, отказываясь гореть.

— Если и дальше так пойдет, Бишу, мы станем оба черными, как негры, из-за этой старой рухляди!.. Вот так же бывало у нашего дворника в Булонском сиротском доме… Подумать только, что мне это казалось тогда очень смешным! — ворчала Фаншетта, стоя на коленях перед упрямой печкой, которую она напрасно трясла во все стороны.

Невозможно идти продавать пузыри в такую слякоть. У Фаншетты было очень плохое настроение. Вдруг легкое постукивание в окно известило ее о том, что кто-то пришел.

— Войди, Красивые-Листья! — крикнула она, даже не оглядываясь, потому что один он мог так робко постучаться к ней.

Красивые-Листья вошел, и Фаншетта ему улыбнулась самой приветливой улыбкой. У нее была слабость к этому застенчивому мальчику, который стыдился своего лица и поэтому всегда старался не очень-то бросаться людям в глаза… Маленький марсианин живо откликнулся на ее дружбу. Вот и сейчас он не знал, что ему такое сделать, чтобы оказать девочке услугу.

— С печкой дела обстоят неважно, — сказал он, нюхая наполнивший комнату запах гари.

— Ты бы лучше сказал — из рук вон плохо!

Красивые-Листья обладал талантом в области техники — это знали все. Он повертел два винтика, выправил кусок толя, открыл маленькое отверстие… После нескольких попыток сопротивления печка наконец перестала извергать черный дым.

— Красивые-Листья, ты настоящий друг! — сказала Фаншетта. — Я тебе очень благодарна… Бишу, поцелуй его!

Некрасивое лицо мальчика так просияло от радости, что стало почти привлекательным. По крайней мере, здесь, у Фаншетты, его не только не стыдились, но даже принимали в свою семью. Значит, и он, Красивые-Листья, несмотря на свои оттопыренные уши и шишковатый нос, все-таки мог кому-нибудь понравиться!

Быстро поднимаясь с пола, маленький марсианин стукнулся головой о камин и потому невольно обратил внимание на глиняный бюст женщины, которого еще накануне здесь не было.

— Это кто, Фаншетта?

— Посмотри на нее хорошенько, Красивые-Листья… Ты не находишь, что она похожа на одну нашу общую знакомую?

Красивые-Листья очень внимательно поглядел на треугольное лицо, миндалевидные глаза и тонкие улыбающиеся губы. Судя по легким морщинкам, этой женщине с мягким, симпатичным лицом можно было дать лет тридцать.

— Милое-Сердечко… — пробормотал мальчик. — Она похожа на Милое-Сердечко, только у нее совсем другое выражение.

— Это ничего не значит. Напротив даже… Потому что Милое-Сердечко — маленький дикий котенок. А женщина, на которую ты смотришь, — это… это ее мама.

— Брось выдумывать! — не удержался марсианин. — У нее матери нет, разве ты не знаешь? Ее тетка Мэго в саду подобрала.

— Ну, а дальше что? Вернее, раньше что было? Ведь у каждого есть мать, Красивые-Листья. Только иногда ее знают, а иногда — нет. Я думаю, что у Милого-Сердечка мать умерла. Во всяком случае, раз она не берет дочку к себе, она все равно что мертвая… А ты знаешь, чего Милому-Сердечку хочется? Ей хочется лучше быть сиротой, чем брошенной. В приюте у нас было много таких девочек… А если уж надо для нее выбирать маму, пусть это будет очень хорошая мама… Чтобы она ей нравилась, понимаешь… чтобы ее лицо казалось знакомым, как будто она его уже видела. Чтобы она была на нее похожа — вот что! Уверяю тебя, в тяжелую минуту это будет ей утешением.

— Да… — задумчиво произнес мальчик.

Только Фаншетте, только ей одной могла прийти в голову такая мысль! Красивые-Листья с волнением подумал о себе самом. В конце концов, его мать, как бы она к нему ни относилась, все-таки не подбросила своего ребенка, как мать Милого-Сердечка. Может быть, в глубине души она его любит, и даже очень. Просто не показывает виду… Бедняга Милое-Сердечко! Из них двоих, в общем, все-таки он счастливее, не правда ли?

Однако история этого бюста интересовала мальчика, привыкшего к точным расчетам.

— Где же ты выкопала этот бюст, такой похожий на Милое-Сердечко? Кто его слепил? — спросил он через минуту.

— Его сделали по заказу, — объяснила Фаншетта. — Вот послушай…

Девочка коротко рассказала, как две недели назад, возвращаясь из Люксембургского сада, она зашла в вагон к Эрве. Длинный вагон, разделенный занавеской, в первой своей половине был пуст и напоминал мастерскую. Как настоящая женщина, Фаншетта не устояла против соблазна приподнять занавеску и заглянуть в другую половину, затемненную спущенными шторами. Там стояли скульптуры: большие, маленькие, из камня, из бронзы, из глины — фигуры животных или бюсты людей, — и все они были подписаны именем молодого скульптора.

Значит, Эрве действительно хотел стать скульптором и еще не совсем отказался от этой профессии, как ни пугала его суровая дисциплина труда. Фаншетте очень понравились его работы. Статуи стояли словно живые и, казалось, страдали от того, что брошены в темном углу. Особенно бюсты. Один из них был только начат — должно быть, последняя работа Эрве. Это была голова женщины с треугольным лицом и локонами, собранными на затылке в узел. Ни одна черта еще не была высечена на ее узком лице, и, однако, эта женщина чем-то напоминала Милое-Сердечко. Фаншетта унесла бюст с собой…

— Тебе охота его доделать? — пошутил Эрве, когда вечером в тот же день, придя за ключами к Фаншетте, увидел свою работу. — Ты спрашиваешь, кто это? Цветочница с площади Пигаль, которая уехала на родину раньше, чем я успел закончить ее портрет… Ей было… лет восемнадцать, кажется. Нет, по правде говоря, она совсем не похожа на Милое-Сердечко, разве что овалом лица…

— Ты можешь сделать что-нибудь действительно очень трудное, Эрве? Например, женщину, похожую на Милое-Сердечко, но в возрасте ее матери?

Такое необычное предложение увлекло Эрве. Может быть, немалую роль сыграл в этом и устремленный на него просящий взгляд Фаншетты…

— Попробую, — ответил он неопределенно.

Чтобы справиться со своей задачей, он много раз приходил работать в вагон, откуда, ни слова не говоря, наблюдал за маленькой моделью. Самонадеянный ученик Берлиу лепил теперь украдкой, всегда один, скрываясь от своего насмешливого приятеля, которому так не нравилась белокурая муза, словно сделанная «из стекла».

Результатом его работы и было это женское лицо — бесспорная удача молодого скульптора.

— Милое-Сердечко видела… свою маму? — спросил вдруг Красивые-Листья.

Закладка:

Мои маленькие утренние старички не очень-то разглядывали пейзажи и вовсе не слушали моих объяснений. Можно было подумать, что у них совсем уши заложило. Зато они глаз не отрывали от купола, вокруг которого ходили по галерее, как будто только он их и интересовал.

Когда осмотр закончился и все, кроме них, ушли, женщина меня спросила: «Скажите, мсье гид… Когда мы с мужем были молодыми, в день нашей свадьбы, мы из Безьера послали деньги на камень для купола Сакре-Кёр… Сегодня у нас золотая свадьба… Вот мы и решили приехать на него поглядеть вблизи, на наш камень. Не по нашему возрасту, конечно, взбираться наверх по всем этим ступенькам. Но нам так давно этого хотелось! Скажите, мсье, вы не могли бы нам хоть приблизительно указать, в каком углу его поместили?»

— Ну и что? — хором спросили обе девочки.

— Сами понимаете, не мог же я разочаровать этих добрых людей, которые приехали из такой дали! Об этом камне, наверно, они рассказывают уже нескольким поколениям своей семьи. Недолго думая я показал им камень недалеко от них, самый белый и самый красивый. Потом сказал, как будто знаю наверняка: «Камни, заложенные на деньги людей из Безьера, были помещены вот сюда… Я думаю, ваш камень вон тот — самый большой из всех. Но имена, понимаете ли, смыло дождем!» Еще немного — и я бы сам в это поверил, — прибавил гид со своей широкой, солнечной улыбкой. — Когда я снова буду глядеть на этот камень, это уже будет для меня «камень людей из Безьера». Ну, до свидания, милые! Не думайте слишком много о тех, кто собирается ломать наши дома. Может быть, эти люди еще и не родились…

Но, увы, «эти люди», нарушители спокойствия, уже давно родились. На следующий же день явились их лазутчики.

В тот вторник, когда прибыли носители дурных вестей, Фаншетта в час послеобеденного отдыха вязала на залитом солнцем лугу за домом. Повеселевшие марсиане, растянувшись на траве, грелись на солнышке. А Хромой, несмотря на отсутствие одной ноги, гонялся за белой бабочкой.

Собравшееся общество с верхушки дерева охранял наблюдатель. Нерон забрался на платан и, сидя верхом на ветке, что-то напевал по-итальянски, довольный картиной мира, которая раскрылась перед ним в эту минуту. Тем временем Танк трудился, чтобы научить Бишу делать «мостик»; близнецы разыскивали клевер с четырьмя листиками, а Головешка спрашивал Фаншетту:

— Это верно, что он нам принесет футбольный мяч, тот парень, которого мы на прошлой неделе видели?

— Верно! Я на вашем месте пригласила бы его во флигель. Это будет ему приятно.

— Еще что выдумаешь! — произнес Танк, который, не показывая виду, прислушивался к разговору.

— Он мне сам сказал! — загадочно ответила девочка.

«Парень», о котором шла речь, был мэтр Дюбост — товарищ адвоката Даниэль Мартэн. Наконец-то марсиане перестали отказываться от его по-братски протянутой им руки! От имени «групп дружбы» он предлагал свою помощь всем вырастающим на пустырях ребятам, которым грозит опасность свихнуться с пути…

В Париже немало людей разного возраста и положения, которые по доброй воле хотят стать друзьями этих несчастных детей. Но ведь надо еще, чтобы их помощь была принята…

Марсиане с Холма, известные своей неприступностью, не успели удрать в тот день, когда Даниэль Мартэн и ее коллега пришли навестить Бишу, сломавшего себе ногу. Так обе стороны наконец-то и познакомились.

— Вот мы и встретились с тобой, Танк! Подумать только, что, несмотря на твое обещание, я первая пришла к тебе! — улыбаясь, сказала Даниэль Мартэн юному главарю банды.

— Я как-то не решался, мадемуазель… Но когда-нибудь все-таки приду. Когда малыш вылечится… — уверил ее Танк.

И он действительно пришел в ее кабинет во Дворце правосудия и говорил с ней, глядя на нее открыто, а не прежним недоверчивым, колючим взглядом. Впрочем, это вовсе не мешало маленькому марсианину оставаться по-прежнему несговорчивым мальчишкой, готовым чуть что «полезть в бутылку». Но в этом не было ни тени прежней горечи; просто уж такой у него был вспыльчивый характер…

— Тревога! — закричал вдруг Нерон со своего дерева. — Трое мужчин вошли к Троньонше… Важные, как будто все они президенты республики. Они выходят!.. Они идут сюда!..

Нерон тут же соскочил с платана, оставив висеть на нем единственный рукав своей изорванной рубашки, и присоединился к банде в тот самый момент, когда ее обнаружили вновь прибывшие, за которыми — конечно, на почтительном расстоянии — следовала тоненькая фигурка Милого-Сердечка.

«Президенты республики», как их назвал Нерон, несли в руках толстые портфели и оживленно беседовали.

— Это невероятно, дорогой мой, чтобы в наше время в Париже оставался незастроенным такой участок земли… Это просто скандал! — заявил первый.

— Участок, который, в сущности, служит только прибежищем всякому сброду, — прибавил второй, бросив беглый взгляд на босых, одетых в лохмотья ребят.

— Вот увидите, через два месяца вырастут, как из-под земли… — начал третий.

Люди удалялись, осторожно спускаясь вниз по тропинке. Дети, оцепенев и на секунду утратив дар речи, провожали их глазами.

— «Сброд»! Слышала, Фаншетта? Это он про нас! — сказал наконец Танк, сжав кулаки.

— Через два месяца… — повторяла Фаншетта. — Два месяца…

«Важные люди» вернулись на следующий день, и они приходили затем каждый полдень в течение всей следующей недели, принося с собой планы и нивелир[23].

В один дождливый день старший из них зашел к Фаншетте, держа под мышкой несколько рулонов бумаги. Он положил их на стол:

— Пусть эти бумаги полежат у тебя минутку, чтобы их дождь не намочил. А я пока обмерю один участок. — И он объяснил: — Это будущие здания. Они скоро вырастут на месте ваших трущоб.

Толстопузый господин вышел, подняв воротник своего плаща, и в ту же минуту Танк и Головешка, по старой своей привычке, проникли в домик через заднее окно.

Маленькие марсиане со жгучим любопытством склонились над чертиками. Фаншетта объяснила им, что эти квадраты, треугольники и прямоугольники изображают дома, которые скоро займут землю, сегодня еще принадлежащую им.

— Ну и ну! Да они весь наш сад застроят! — заметил Головешка. Он первый все успел разглядеть своими голубыми глазами.

— Не будет нам больше места… нигде… Ни в домах, ни в саду… И уже скоро! — добавил Танк, полный злобы.

— И как раз, когда нам обещают футбольный мяч… — вздохнул Головешка.

— Подумать только, что этот набитый кашей толстяк обзывает нас сбродом!.. Ну, так вот что этот сброд сделает с его бумажками! — неожиданно проревел Танк, не в силах больше бороться со своей обидой.

Крак! Фаншетта не успела вовремя остановить мстительную руку молодого главаря: проекты оказались наполовину разорванными.

— Ты с ума сошел! — закричала Фаншетта. — Послушай, Танк, разве ты этим что-нибудь переменишь? А архитекторы взбеленятся. Господи! Вот они идут сюда, я слышу их шаги… Быстро! Удирайте через окно на луг, вы оба…

В мгновение ока марсиане исчезли, но человек, который вошел в комнату, с первого же взгляда обнаружил, какой ущерб нанесен его бумагам. Он немедленно пришел в сильнейший гнев, и Фаншетта, красная от смущения, напрасно старалась его умилостивить:

— Извините меня, мсье… Я в отчаянии. Это… это по неосторожности… Мой маленький брат здесь играл, и он думал, что…

— А я думаю, что у четырехлетнего ребенка не хватило бы сил разорвать такие толстые листы, как эти! — с яростью перебил ее хозяин чертежей. — Это нелепый поступок! Смехотворный! Чего ты хочешь этим добиться, глупая девчонка? К счастью, у меня есть дубликаты чертежей… Все-таки лучше бы тебя и твоего брата сдали на попечение в приют! — закончил он и вышел, хлопнув дверью и бормоча угрозы всему «отродью босяков».

Толстопузый больше не появлялся, зато приходило много других людей. Почти каждый день кто-нибудь да посещал дикий сад. Шли разговоры о кирпичах, цементе, железе и черепице. Посетители обычно останавливались у Фаншетты; ее жилище было расположено ближе всего к воротам, да и встречала она людей не так сурово, как тетка, несмотря на то что строительство в саду Норвен приводило девочку в отчаяние.

— Что с нами будет, брат Жюль? — спрашивала она старого художника, своего соседа.

— Не знаю, девочка, — отвечал седой художник. — Одно только известно наверняка: в своих великолепных особняках они нас не поселят — в этом можешь не сомневаться… Что ж, хорошо уже и то, что мы так долго тут прожили. Может быть, найдется еще какая-нибудь развалина, которая приютит меня… Видишь ли, мне ведь немного надо… Но для тебя все может устроиться хорошо. Твою тетку могут взять сторожихой в новые здания, учитывая ее давнюю службу…

Закладка:

А самой Фаншетте жилось теперь очень нелегко. Следствие не двигалось с места, и она с каждым днем все больше приходила от этого в отчаяние. Как ни старалась девочка, она не могла привыкнуть к жизни в Центральном распределительном приюте, куда ее поместили на время следствия. Едва она переступила порог, ее охватил прежний страх, словно он уже давно сторожил ее здесь, за входной дверью: «А что, если меня оставят в приюте до совершеннолетия? Что будет тогда с моим Бишу?»

Чтобы девочка не беспокоилась о брате, марсиане каждый вечер совершали очень трудное для них дело: они все вместе писали Фаншетте письма, которые адвокаты поочередно ей доставляли. Танк и близнецы когда-то ходили в школу, но едва умели читать; Красивые-Листья, Нерон и Милое-Сердечко в школу и ногой не ступали, поэтому Головешка — единственный кто «был при аттестате», — записывал послание, хором диктуемое всеми членами банды. И вот наконец-то настал вечер, когда можно было сообщить узнице нечто большее, чем «Бишу в 4 часа съел 2 бутерброда. Головешка спит по-прежнему с ним. У тетки болят ноги, у Милого-Сердечка — зубы. Новостей больше нет. Жмем пять…»

Но, главное, с этого вечера можно было уже действовать.

— Ну как, мсье Дюфут, что завтра будем делать?

— Завтра и ежедневно, начиная с сегодняшнего дня, вы все шестеро — прости, Милое-Сердечко, — все семеро, сменяя друг друга, ни на минуту не должны терять Фрэда из виду. По вечерам вы будете давать отчет мне или мэтру Мартэн обо всем, что у вас происходит, даже если вам покажется, что ничего существенного не произошло. Идет? Могу я на вас положиться?

— Идет! — серьезно ответил маленький вождь от имени всей банды.

Остальные молча выразили свое согласие кивком головы. Это «идет» прозвучало как торжественная клятва.

Мэтр Дюбост, немного взволнованный, поглядел на несчастных, истощенных мальчишек в изношенных рубашках, в штанах с заплатами. Их внешняя наигранная развязность прикрывала подлинную человечность. Надо лишь проявить к ним немного любви и доверия — и эти босяки вырастут великодушными людьми, требующими от других тон же доброты и безграничной щедрости чувств, на какую способны сами. Пусть неотесанными, грубоватыми, но зато какими искренними были эти маленькие марсиане с Монмартра!

Даниэль Мартэн не могла удержаться от улыбки, вспоминая о недавней выходке Танка, заботливого покровителя Бишу. После того как увели Фаншетту, Танк взял малыша под свою могучую защиту. Однажды, во время долгого совещания банды, вождь марсиан внезапно скрылся, ни слова не сказав. Через минуту он появился опять, неся на руках сонного Бишу, по-видимому очень недовольного тем, что его так бурно разбудили. Танк положил ребенка на колени молодой женщины.

— Вот он, мадемуазель… — сказал он. — Я его вам принес, чтобы вы его немного приласкали. Потому что во всем остальном я отлично справляюсь сам. А вот приласкать, как Фаншетта, — этого я не умею…

— Кто заступает на дежурство завтра утром?

— Завтра? Красивые-Листья.

Чтобы лучше организовать «службу наблюдения» и сделать ее не такой утомительной для ребят, молодые адвокаты поделили между марсианами часы дежурства, совсем как это делают офицеры на борту корабля.

Каждый из марсиан дежурил по шести часов. Близнецы, конечно, выслеживали Фрэда вдвоем. А Милое-Сердечко оставалась в резерве, на случай, если что-нибудь вдруг сорвется. «В серьезном деле нечего рассчитывать на девчонок», — утверждал Танк.

Но вот уже прошла целая неделя, как Фрэд, можно сказать, и шагу не ступил без ведома марсиан, а ничего нового обнаружить не удалось. Единственным результатом сделанного открытия было пока лишь то, что этого молодого человека вызвали в свидетели по процессу Фаншетты; хозяйка «Матушки Катерины» подтвердила рассказ Милого-Сердечка.

На расспросы полицейских инспекторов Фрэд отвечал совершенно спокойно: да, он действительно приходил за инструментом в вагон Эрве, ключ от которого висел на стене в их общей комнате. (Это звучало вполне правдоподобно.) Если он не упоминал об этом случае раньше, то лишь потому, что не придавал ему никакого значения.

Однако, узнав, что он будет вызван на суд в качестве свидетеля защиты. Фрэд не мог скрыть своего неудовольствия: ведь это означало, что до судебного заседания он числится в распоряжении суда.

Когда Эрве узнал, что Фрэд тайком приходил в его вагон, между приятелями произошла бурная ссора. С этого дня они уже не хотели жить вместе, и молодой скульптор явился к Антуану Берлиу с просьбой временно приютить его в мастерской на диване.

Однако никаких следов пресловутых денег, ни малейших признаков их существования нигде не было обнаружено. Ничего, ровным счетом ничего не нашли ни в вагоне, обысканном с пола до потолка, ни в комнате Фрэда… В довершение всего, Фрэд, по-видимому, решил вести скромную жизнь. Он стал даже работать регулярно, каждый день, в музее истории Монмартра, где служил переводчиком для англичан, ежедневных посетителей музея. Никогда еще его не видели таким ровным и спокойным. Нельзя было подозревать его, не испытывая при этом угрызений совести…

А время бежало, бежало так быстро!

В это утро до суда, назначенного на конец нюня, оставалось всего лишь четырнадцать дней.

Красивые-Листья шел по улице грустный и озабоченный. Вдруг мальчик заметил Фрэда. Молодой человек шагал быстро. Он пересек площадь дю-Тертр, свернул на улицу Норвен, спустился по улице де-Соль и, держась левой стороны, вскоре пришел в гараж, хозяин которого иногда давал мальчику работу.

— Твой мотороллер еще продается? — вместо приветствия спросил механика Фрэд.

— Продается.

— А ну-ка, покажи его.

Они прошли вдвоем в гараж, помещавшийся за лавкой, и Красивые-Листья последовал за ними, ползком пробираясь под машинами, как ему нередко случалось делать во время работы. Распластавшись под коляской какого-то мотоцикла, он слышал, как юноши спорили о цене. Наконец они остановились на восьмидесяти тысячах франков.

— Заплатишь наличными? — уточнял условия продавец.

— Наличными. Машину заберу через две недели. Двадцать восьмого, — ответил Фрэд.

Мотороллер за восемьдесят тысяч!.. Уплата в день суда!.. Красивые-Листья предчувствовал, что в этот вечер господин Дюбост запишет его на доску почета марсиан-разведчиков.

Но вот прошло еще одиннадцать дней после открытия, сделанного Красивыми-Листьями, а ничего существенного выяснить не удалось. До суда оставалось всего три дня…

— Сегодня днем… — заявили в этот вечер близнецы-заики, — сегодня днем мы шли за Фрэдом. Он за… за… за…

— Зашел к мо…мо…мо…москательщику, чтобы купить ко…ко…ко…

— Корректуры… Так он сказал!

— Нет, — поправила госпожа Мартэн, — наверно, он сказал: «Корректор». Это для смывания чернил. Так, так… Помните, Дюбост? Подрядчик заявил, что на некоторых из билетов по десять тысяч были такие же красные чернильные пятна, как на том, что нашли у Фаншетты.

— Верно, черт возьми! Браво, дети! Эта покупка может подкрепить наши доказательства…

— А что вы сказали москательщику — зачем вы пришли в лавку? — спросила Милое-Сердечко, самая любопытная из всей компании.

— Что мы хотели купить ба…ба…ба…ба…

— Баночку гор…гор…гор…горчицы! — разъяснили они наконец вдвоем.

— Горчицы? В москательной?! — воскликнул Дюбост.

— Именно так, мсье! Он нас обозвал и…и…и…идиотами. Зато мы были уверены, что он нас не заставит ее ку…ку…купить!

Общий смех был наградой белоголовым братьям за их находчивость. Потом Головешка заявил:

— Сегодня утром в моем кабачке за завтраком клиенты говорили об историческом музее Монмартра… Мсье Дюфут, может, вы спросите сторожей, правда ли то, что я услышал? Потому что они, эти сторожа, нам ничего не хотят говорить… А клиенты у прилавка рассказывали, что многие посетители, когда по музею ходят, теряют ценные вещи. Так что это даже стало странным и начало уже не на шутку беспокоить дирекцию.

— Благодарю, Головешка. Я проверю.

В этот вечер Нерон был непривычно молчалив и задумчив.

— Послушай-ка, Нерон! Что с тобой случилось? — спросила его вдруг мадемуазель Мартэн.

— Случилось вот что. Вчера утром я был с mio padre[28] на улице Пигаль. Так вот. Фрэд… он вошел в одни ювелирный магазин купить булавку для галстука. Выходя из магазина, он сказал: «Я вернусь заплатить…» Я — за ним. Он пошел в исторический в тот час, когда ему там не надо было работать… А потом вернулся в магазин… Нерон имеет мысль grandissima[29], — скромно закончил маленький итальянец и не пожелал сказать об этом яснее.

— Послушай, Нерон, Фаншетту будут судить через три дня… Если твоя мысль grandissima не будет настолько же rapidissima[30] все пропало, — мрачно поставил точку Танк.

Закладка:

В этот вечер Нерон был непривычно молчалив и задумчив.

— Послушай-ка, Нерон! Что с тобой случилось? — спросила его вдруг мадемуазель Мартэн.

— Случилось вот что. Вчера утром я был с mio padre[28] на улице Пигаль. Так вот. Фрэд… он вошел в одни ювелирный магазин купить булавку для галстука. Выходя из магазина, он сказал: «Я вернусь заплатить…» Я — за ним. Он пошел в исторический в тот час, когда ему там не надо было работать… А потом вернулся в магазин… Нерон имеет мысль grandissima[29], — скромно закончил маленький итальянец и не пожелал сказать об этом яснее.

— Послушай, Нерон, Фаншетту будут судить через три дня… Если твоя мысль grandissima не будет настолько же rapidissima[30] все пропало, — мрачно поставил точку Танк.

— Может быть, и не так… Но, может быть, я приду не solo[31]. Ну ладно, я вам сейчас все скажу! — решился вдруг Нерон.

Глава X. Сад Надежды

— Если не ошибаюсь, это опять вы, Мари Франс Дэнвиль?

Этими словами, произнесенными тоном, который должен был, по-видимому, выражать благожелательность, судья детской камеры, принимавший в своем кабинете Фаншетту восемь месяцев назад, открыл заседание суда. Из-за загородки для подсудимых, перед которой сидел полицейский, девочка, стоя, ответила ему грустной улыбкой и утвердительным движением головы.

— Так это вы выкидываете такие штуки? Вы, которой разрешили свободно жить под присмотром родственницы на Монмартре вместе с вашим юным братом Бернаром?

— Да, господин судья.

Пока член суда излагал краткий перечень фактов, взгляд Фаншетты без всякой надежды блуждал по залу суда, разглядывая присутствующих. Это был очень красивый маленький зал. При других обстоятельствах его мраморная облицовка и панель из светлого дуба показались бы ей восхитительными. По-видимому, это было новое здание. В глубине помещения большая фреска, написанная в теплых тонах, изображала Правосудие в облике привлекательной особы, одетой в тунику и вооруженной пылающим мечом, которым она защищала «добрых», стоящих по ее правую руку, от «злых», стоящих слева. Фреску обрамляли лепные фигуры, изображающие с одной стороны Милосердие, Волю, Кротость и Мужество «избранных» в противоположность Скупости, Гордости, Лени и Злобе «отверженных».

Судья, облаченный в тогу и более внушительный, чем у себя в кабинете, сидел прямо у ног дамы с мечом, и казалось, что она вот-вот отсечет ему голову, если ее усталая рука уронит оружие… Но, очевидно, никто из сидящих в зале не способен был это заметить. На подмостках, по обе стороны от прокурора, восседающего за столом, сидели двое: один — бородач, другой — лысый. Внизу перед ними рылся в своих бумажках писарь. На скамьях в зале было черно от народа; за судьями выстроилась стража в красивых мундирах.

Даниэль Мартэн, в одежде адвоката, заняла место у скамьи подсудимых как можно ближе к Фаншетте и непрерывно подбадривала ее взглядами, как будто ежеминутно говоря ей: «Не бойся, видишь — я здесь… Я сумею им объяснить…» Между тем девочка слушала первых свидетелей со все возрастающим унынием.

Кто были эти свидетели? Архитектор, чья ярость за ущерб, причиненный его проектам, еще не утихла… Толстый подрядчик, сказавший, что, «глядя на Фаншетту, принял было ее за хорошего ребенка». Наконец, Фрэд, который довольно неловко скрывал свое волнение, напустив на себя скучающий вид «господина, которого беспокоят по пустякам».

— Я ничего не могу сказать, господин судья… Я едва знаю эту девочку… Только в лицо, понимаете ли! — повторял он упрямо.

— Отлично, — сказал судья, очень внимательно читавший дело. — Отлично, Фрэд Горго́. Вы не имеете репутации бережливого юноши и работаете лишь с недавнего времени… Какими же деньгами вы оплатите мотороллер, за которым пойдете после суда к владельцу гаража на улице де л’Абревуар?

Захваченный врасплох этим нападением, Фрэд побледнел. Его руки, за секунду до того небрежно лежавшие на барьере для свидетелей, судорожно вцепились в него.

— Деньгами?.. Деньгами, которые я выиграл в государственной лотерее… Вот уже два года назад, господин судья…

Проверить это было трудно. Ропот прокатился по залу, переполненному сегодня в виде исключения, потому что обычно заседания детской судебной камеры происходят без публики, при закрытых дверях. Чтобы быть на суде, в таких случаях требуется особое разрешение. Но дело белокурой музы с площади дю-Тертр, юной натурщицы, которая продавала разноцветные пузыри и жила со своим Бишу в развалинах заброшенного сада, было слишком необычным, чтобы остаться не замеченным репортерами. Один из них услышал про эту историю, обедая на Холме в харчевне «Матушка Катерина». Потом узнал второй, третий… В общем, их набралось в зале человек двадцать, вооруженных автоматическими ручками, которые бегали во всю прыть по бумаге. Но репортеры напрасно старались угадать результат прений, ничего еще не прояснивших. Одни были на стороне Фаншетты: «С такими глазами?.. Нет, взгляните только на нее… Это невозможно!» Другие напоминали о побегах девочки, о порванных чертежах, о ее необыкновенной любви к ребенку: «Может быть, она на редкость хитра и хорошенько припрятала деньжонки… Однако, чтобы их найти, нельзя же, в самом деле, срыть весь Монмартрский холм!»

Но все это было ничто по сравнению с тем, что неожиданно произошло в зале заседания. Ежедневные вечерние газеты, не пренебрегающие фантастикой, смело могли бы напечатать огромными буквами: «Марсиане Монмартра берут приступом здание суда…» Вряд ли, однако, им позволили бы такой заголовок. А между тем это была правда!

Первый натиск марсиан выдержал грузовик Бабиоля — в ту самую минуту, когда Танк, сопровождаемый друзьями и прижимающий к сердцу черный кожаный бумажник, заметил двоюродного брата Красивых-Листьев, едущего по улице Норвен. Вся банда решительно загородила ему дорогу:

— Мсье Бабиоль, скорее, скорее! Везите нас во Дворец правосудия!.. Время не терпит ни минуты — скорее же! Иначе Фрэд удерет на своем мотороллере, а Фаншетта погибла… Расскажем по пути. Скорее, мсье Бабиоль!

— А мой груз подождет? Ну и молодцы, хорошему же вы меня учите! — вздохнул добрый Бабиоль, погружая в свою машину все войско.

Через несколько минут шесть маленьких встрепанных мальчишек выскакивали из огромного фургона, остановившегося у здания суда. Под предводительством Танка, хорошо запомнившего расположение местности, банда в какие-нибудь три секунды достигла дома, стоящего в глубине.

— Идите сюда, ребята… Пригибайтесь, особенно если увидите швейцара… Это крикун… И важничает… Всегда заставляет писать кучу бумажонок!

Но «важничающий крикун» находился в это время как раз на другом конце галереи и не мог сюда поспеть. Еще одна перебежка — и вся банда с шумом ворвалась в зал заседания.

Фрэд стоял у барьера для свидетелей. Он едва успел узнать Танка, когда тот пробежал расстояние от входной двери до судьи и бросил что-то на стол.

— Все здесь, господин судья! Все!.. — захлебываясь, кричал мальчик. — Все, что эта жаба Фрэд слямзил у посетителей исторического музея… Смотрите, господин судья… Вот… А вот и билеты того толстяка, что сидит вон там… А вот еще часы чьи-то и кольца… В историческом он их прятал — вот где!.. За плинтусом, который можно снимать… Два дня мы там сидели взаперти, господин судья. И когда он пришел за восемьюдесятью билетами, чтобы заплатить за свой мотороллер, мы и увидели… Обыщите его, господин судья, они при нем!

При первых же словах ребенка Фрэд смертельно побледнел. Весь зал, затаив дыхание, слушал рассказ отважного маленького марсианина. На мгновение все оцепенели.

— Эти мерзкие мальчишки начитались уголовных романов, господин судья! — запротестовал наконец Фрэд, но его голос был почти беззвучным. — Они вам наговорят всяких глупостей, чтобы выручить эту девчонку, которая…

Судья молчал и медленно, важно перебирал драгоценности и билеты. Одним движением руки он остановил речь молодого человека и заставил притихнуть расшумевшийся зал. Сколько уже перевидал судья этих лиц — лиц людей, что стали на дурной путь… но, может быть, еще не погибли окончательно!

— Мы вынесем относительно вас новое определение, — сказал он спокойно. — По крайней мере, если вы не предпочтете немедленно сказать, что заставило вас, Фрэд Горго, выбрать путь мошенника, а не честного человека.

Как тихо было в этот вечер в заброшенном саду!..

После двух месяцев отсутствия Фаншетта вновь сидела неподалеку от своего домика, на мраморном цоколе; должно быть, в далекие времена его позабыл здесь какой-нибудь скульптор.

Закладка:

Подними Фаншетта голову — она бы увидела, как торжественно раскинули старые липы свою великолепную листву. Их летний зеленый и пышный шатер был весь в гнездах, болтливые обитатели которых неумолчно щебетали.

Стояли жаркие дни; всюду кругом неудержимо разрастались сорные травы, зеленели пушистые живые изгороди; тут и там пробивался молодой кустарник. Лес был таким торжествующим, щедрым, напоенным свежими соками…

— Скажи, Фаншетта, ты меня возьмешь с собой, если поедешь еще раз путешествовать?.. И Затмение увезем… Я не хочу больше оставаться без тебя…

— Конечно, Бишу, я тебя возьму! Конечно…

«Но куда?» — думала Фаншетта, лаская кудрявую голову, прижимающуюся к ее плечу.

Работы по подготовке строительной площадки еще не дошли до улицы Норвен, но зато они сильно продвинулись со стороны улицы де л’Абревуар. Это первое, что девочка заметила, еще сидя в автомобиле Даниэль Мартэн: она настояла на том, чтобы немедленно возвратиться домой после конца судебного заседания. Два месяца без Бишу! Она хотела увидеть его немедленно.

— Сперва отдохни со своим Бишу, девочка… Потом подумаем, что делать, — сказала ей на прощание Даниэль Мартэн.

Однако это будущее, такое близкое, очень волновало Фаншетту. Тетка Лали встретила ее даже не без некоторого почтения: подумать только, вечерние газеты поместили ее фотографию!.. Но это не меняло дела. И, против ожидания. Фаншетта почувствовала себя одинокой, несмотря на общество Бишу.

Мэтр Дюбост увел марсиан, вместе с Бабиолем, на обед, устроенный в их честь. Они еще не вернулись. Не вернулась и Милое-Сердечко со сбора окурков. И брата Жюля не было — он любил в часы вечерних сумерек писать на свежем воздухе. Кроме сторожихи, в старом доме оставалась только мадам Ска… Но она не была другом Фаншетты. Что же до гида из Прованса, то он любил разговаривать слишком громко…

Нет, в этот вечер Фаншетта ждала кого-то другого…

Серые глаза девочки, полные упрека, грустно поглядели на другую сторону аллеи, где стоял вагон Эрве. Фаншетта на него сердилась — на этот закрытый наглухо деревянный вагон. В самом деле, он глуп, глуп и равнодушен, как Эрве! Ну можно ли в такой день даже не показаться? Как он разочаровал ее, этот юноша! А ведь она считала его своим другом… Вот с маленькими марсианами дело обстояло иначе: с ними, по крайней мере, всегда твердо знаешь, как они к тебе относятся…

Неожиданно за ржавой решеткой ограды показалась грузная фигура Антуана Берлиу, и Фаншетта побежала ему навстречу.

— О мэтр!.. Как хорошо, что вы ко мне пришли!

— Я хотел быть на суде, девочка, но у меня не было времени. Ну, что я тебе говорил об этой гадине — Фрэде?.. Ладно, не будем думать сейчас ни о чем, кроме того, что ты с нами… Это такая радость… Ты знаешь, Фаншетта, на Монмартре все тебя любят. Мы были все так огорчены!

— Все? Правда, все? Даже… Эрве? — осмелилась спросить Фаншетта.

— Конечно, и Эрве. Разве ты не знаешь, что он поссорился с Фрэдом, как только узнал, что тот приходил в вагон?

— Да… Марсиане мне написали об этом.

— И все? Это все, что ты знаешь? Эрве тебе сам не писал?

— Ни разу!

— Ну и негодяй, в самом деле…

Антуан Берлиу состроил такую гримасу, словно собирался проглотить свои жесткие серые усы. Затем он сказал:

— Идем со мной. Мне надо кое-что показать тебе… Да-да, бери с собой и Бишу. Мы пойдем в мастерскую.

Когда они вышли втроем из старого сада, вечерняя летняя толпа начинала уже заполнять переулки, ведущие к собору и к площади дю-Тертр. Ночь уже подступала к Монмартру, и легкая, беспечная радость, непритязательное веселье так и носились в воздухе в этот час. На тротуарах поминутно раздавались восторженные восклицания и смех людей, узнающих впервые такие старые традиционные шутки Монмартра, как, например, меню харчевни, где вам предлагают котлетку «из маленького розового поросенка, вскормленного гренадином[32]» а в ресторане по другую сторону улицы обещают накормить вас сэндвичем с «рыбьими яйцами»[33]. Прохожие со смехом читали надписи мелом на деревянных калитках, в маленьких тупичках: «Подождите меня, я пошел в кафе». Или: «Пьер! Позови погромче!»

Не обращая внимания на эту хорошо известную ему праздничную атмосферу Монмартра, Берлиу шагал тяжелым, твердым шагом, увлекая за собой детей по направлению к улице де-Равиньян, по которой можно было быстрее всего добраться до Бато-Лавуара. По дороге он говорил Фаншетте:

— Знаешь ли ты, девочка, что твоя история привела к неожиданным результатам? Я говорю не о заметках в вечерних газетах — это так, развлечение… История твоего ареста стала известна в Парижском муниципалитете, и он принял решение заняться здешними пустырями и их обитателями. Так что все, что тебе пришлось пережить, не прошло даром! После долгих переговоров было решено застроить всю улицу де л’Абревуар жилыми зданиями, а на улице Норвен… Догадайся, что они хотят там выстроить?

— Мне все равно, — пробормотала Фаншетта, и ей опять стало грустно. — О мэтр, наш сад! Вы видели, какой он красивый сегодня вечером? — печально закончила она.

— Да, разумеется… Красивый и весь в развалинах! Ну, что за удовольствие жить в развалинах? Особенно в твоем возрасте, девочка. Вокруг новых прочных домов вырастут новые сады… Если бы ты дала мне договорить, я бы тебе сказал, что Парижский муниципалитет постановил выстроить в саду Норвен городок для детей. В этом городке все беспризорные пульбо, вырастающие на Монмартре, как трава между камнями мостовой, найдут себе убежище и помощь. Понимаешь? Все фаншетты, все бишу, все марсиане, которым так часто недоставало поддержки и крова.

— Неужели это возможно? И нас с Бишу там тоже оставят? — недоверчиво спросила Фаншетта.

— Мне сообщили об этом проекте раньше, чем был опубликован официальный декрет, потому что среди всех художников и скульпторов Монмартра был объявлен конкурс на лучшее оформление будущего городка, на большую статую, которую установят в новом саду. Сама понимаешь, в ответ на такой официальный заказ в министерство посыпались проекты… Ну так вот! Я испытываю, девочка, некоторое удовлетворение, потому что пальму первенства все-таки завоевал Эрве. Вот я и хочу тебе показать его макет и статую, над которой он только что начал работать…

Теперь Фаншетте не терпелось скорее дойти до мастерской.

Она встретилась там с молодым скульптором. Наступил вечер, и Эрве только что кончил работу. В руке он еще держал резец, которым обрабатывал стоящую в углу каменную глыбу. Рядом стоял накрытый мокрой тряпкой небольшой, по-видимому вылепленный из глины, макет произведения.

— Ты мог бы мне, по крайней мере, показать… — начала Фаншетта тоном, полным упрека.

Упрек этот относился к молчанию Эрве. А он все глядел на ее худое выразительное лицо, словно тающее в сумерках. Теперь он знал: эта длинная девчонка несет в себе радость жизни, освещающую и его своим светом. Он был взволнован и, чтобы не показать виду, поцеловал Бишу и лишь потом объяснил, слегка запинаясь:

— Интересно, понравится ли тебе… Я ничего тебе не говорил, потому что… потому что не был уверен, что получится хорошо, понимаешь? О неудаче говорить тебе не хотелось. Только вчера я узнал решение жюри — насчет того, что ты сейчас увидишь.

Эрве приподнял сырую тряпку, и перед изумленными серыми глазами Фаншетты предстала группа.

Две фигуры, хорошо знакомые всем обитателям Монмартра: Фаншетта, со своей корзиной, держит за руку Бишу. Как настоящий пульбо, маленький мальчик одет в пальто гармошкой, у него дырявые ботинки и лишь один, да и то спущенный, носок на ногах. А девушка в развевающемся, неопределенного покроя, но таком милом платьице; и волосы у нее развеваются; а на лице — милая, светлая улыбка, хорошо схваченная художником. Глядя на нее, становится ясно, что она не мать этого ребенка. Что-то незаконченное во всем ее облике говорит, что она еще очень молода… Но покровительственный, ласковый жест руки, которым она словно помогает мальчику идти вперед, полон любви к нему. Кажется, что оба они идут в ногу, спокойно направляясь навстречу будущему — трудному, может быть, но светлому.

— Мы назовем эту группу «Надежда», — сказал старый скульптор.

Примечания

1

Мария Антуанетта — французская королева, казненная время французской буржуазной революции конца XVIII века.

2

Тога — длинная черная одежда, которую носят во время заседаний судьи, прокуроры и адвокаты во Франции.

3

Досье (франц.) — папка, в которой хранятся документы.

4

Закладка:

Досье (франц.) — папка, в которой хранятся документы.

4

Монмартр — окраинная часть Парижа, расположенная на высоком холме.

5

Сакре-Кёр — церковь на Монмартре.

6

Борделэ — французская провинция.

7

Улица Де-Соль — в буквальном переводе «Ивовая улица».

8

Мэтр (франц.) — форма почтительного обращения к учителю, наставнику, адвокату.

9

Мэго — по-французски окурок.

10

Бамбино (здесь и дальше в речи Нерона встречаются искаженные итальянские слова) — ребенок.

11

Ультимо бамбино де ля миа мама (итал.) — последнего ребенка моей мамы.

12

Спагетти (итал.) — макароны. Презрительная кличка итальянцев во Франции.

13

Уне амико (итал.) — друг.

14

Прованс — южная область Франции.

15

Версаль — здание бывшего королевского дворца и окрестностях Парижа.

16

Блез Паскаль (1623–1662) — выдающийся французский философ и математик.

17

Клод — и мужское, и женское имя.

18

Бато-Лавуар (франц.) — плавучая прачечная.

19

Минерва — древнегреческая богиня.

20

Фаншон — ласкательное от Фаншетта.

21

Бабиоль (франц.) — безделушка.

22

Гаврош — герой романа В. Гюго «Отверженные», ставший нарицательным именем для обозначения отважного, беззаботного и задорного парижского мальчишки.

23

Нивелир — геодезический прибор для определения уровня местности.

24

Музей Гревен — знаменитый музей восковых фигур в Париже.

25

Габриэль д’Эстрэ (1573–1599) — фаворитка французского короля Генриха IV.

26

Король Анри — Генрих IV (1553–1610), французский король.

27

Игра слов: «фут» — первый слог слова «футбол».

28

Mio padre (итал.) — мой отец.

29

Grandissima (итал.) — колоссальная.

30

Rapidissima (итал.) — молниеносная.

31

Solo (итал.) — один.

32

Гренадин — ликер.

33

То есть с икрой.