Externum (сборник рассказов)

Всё от него

Пролог

Выступ. Ещё выступ. Хорошо, что поверхность шершавая. Есть за что уцепиться и не рухнуть, как Филя. И дал же бог имечко... Филя… И звучит мерзко, да и сам он как-то не очень.

Крыша. Вот и она, родимая. Красиво тут... и тихо. И эта — вечно грязная — сюда не приходит. И чего привязалась?

— Эй, — Сэм пробежал под навесом чердачного окна и уставился жёлтыми глазами на серебристого кота. — Ну и чо?

— Не чо, а что, — деловито поправил Серебристый. — Ничего, как видишь.

— И даже ни кусочка, да? — Сэм опустился рядом со Снежкой и поник усами.

Снежка недовольно рыкнул, напряг щёчки, зажмурился и выдохнул:

— Понюхай.

— Ну, понюхал… и чо? — не унимался Сэм. Его чёрная шёрстка особенно красиво смотрелась под светом большой луны, освещающей и ночное небо, и красную кровлю, сейчас кажущуюся совсем мрачной.

— Не чокай, — напряжённо произнёс серебристый кот и подтянул лапой миниатюрный планшет.

— Вот же какого зануду в напарнички выписали, — фыркнул Сэм и отвернулся. — Ладно... выкладывай. Что, — он сделал паузу, акцентируя внимание на слове, — случилось такого, что котлеты не спёр.

Снежка ткнул лапой по планшету и деловито откашлялся:

— Кхем, не до котлет, товарищ. Нас отзывают.

Сэм навострил уши, затем медленно повернул голову в сторону серебристого и насупился:

— Как это… отзывают. У нас время не вышло.

— А я знаю КАК? — крикнул Снежка, но быстро осёкся, огляделся по сторонам, принюхался, прислушался и, убедившись, что не привлёк нежелательного внимания, зашептал. — Приказ поступил. Завтра ночью заберут. Надо дела доделывать и домой.

— Так… а Мася как… — в миг погрустнел Сэм.

— Ты вообще меня слушал? — Снежка как-то совсем не по-кошачьи приподнял бровь и повернул мордочку Сэма на себя.

— Мася твоя — местная. Еле «да» и «нет» научилась различать. Доживёт свой век в тёплых воспоминаниях. Ещё и свору шерстяных нарожает от какого-нибудь Бориса домашнего.

— Мася не такая, — нахмурился Сэм. — Она меня любит.

— Гормоны у неё играют, а не любовь. Совсем ополоумел? — Снежка подтолкнул планшет к напарнику и ткнул когтем в светлую точку на звёздной карте. — О доме забыл?

— А что там… дома… — Сэм поднялся на лапы и подошёл к краю крыши. — Тут вон… жизнь.

— Да что ты знаешь? — твёрдо сказал Снежка и строго посмотрел на Сэма. — Что ты жизнью называешь? Твой бак помойный? Или подвал, который сыростью провонял? Ты, кстати, тоже воняешь!

Сэм дёрнул хвостом, топнул лапой и гневно оглядел Снежку:

— Извините, что не мне досталась роль домашнего котика! Даже котлеты спереть не можешь! Друг ещё называется…

Снежка вздохнул, подошёл к Сэму, потрепал его по плечу и уселся рядом.

— Знаешь, — тихо произнёс он, — мне тоже что-то тоскливо уходить отсюда. И дело даже не в маме, то есть не в Рае. Хотя и в ней тоже… гладит хорошо, кормит вкусно, окно забывает закрыть, опять же... Тёплый мир. Приятный.

— Тёплый, приятный, если бы дворник не гонял, и поесть было, что (например, котлеты!), то цены бы миру не было.

— Дворник твой к Рае захаживает, — ухмыльнулся Снежка.

— К Райке? — хохотнул Сэм.

— А чего ты смеёшься? Рая одинокая, он тоже. Мужик работящий, пьёт редко. Думаешь, легко ему постоянно своей метлой орудовать? Думаешь, ему тепла и любви не хочется?

— Да всем хочется — Отозвался Сэм. — Куда ни ткни. И Маринке с первого этажа хочется (вечно за своим телефоном просиживает, лайки ставит), и Михалычу из восьмой квартиры… оттого и пьют. Оба. В одиночестве. А вот если бы их свести-и-и, — протянул кот.

— Куда ты их сведёшь? В алкашку разве что?

— Да ты сам подумай? Отчего так всё у них? Ведь тепла нет, понимаешь? Некого им обнять, не к кому прижаться, не от кого доброе слово услышать. О-ди-но-че-ство, — Сэм поднял лапу и «заслонил» луну. — Всё от него.

Снежка, по привычке облизал лапку, провёл ею по серебристому уху и глубокомысленно произнёс:

— Не за тем нас сюда направили, чтобы мы судьбы вершили. Мы — наблюдатели. Отследили, в бланк занесли и всё. И на этом работа наша заканчивается.

— Сколько у нас времени, — совсем тихо проговорил Сэм.

— Сутки.

— Тогда давай по домам.

— Нет у тебя дома…

— Зато у тебя есть. Иди Райку свою облобызай и котлет налопайся… когда теперь ещё в командировку. Да и закинут в какую-нибудь дыру, где одни бананы.

— И то верно. Встречаемся завтра в это же время здесь. Сверим часы.

Коты подняли глаза вверх и ритмично зашевелили усами в полной тишине.

— Готово. Расход.

Снежка

Кот шмыгнул с парапета в окно, задев тонкую прозрачную розовую в голубой цветочек занавеску. Она прошлась по его серебристой спинке и колыхнулась в сторону обшарпанной рамы.

Рая спала, неуклюже завернувшись в пуховое одеяло, и похрапывала. Её окрашенные в бордовый цвет волосы растрепались по старой подушке, на которой всё ещё покоился томик Цветаевой с засохшим листиком вместо закладки. Лампа была включена.

Снежка сел посреди комнаты и огляделся. Успел оставить свой след… всё по Уставу. И обои исцарапал, и кресло потрепал. И даже сосиску засохшую, которую приберёг для Сэма, да так и не смог вынести, оставил под шкафом. Ну, ничего… будет генеральную делать — найдёт. Вспомнит его недобрым словом, а потом сядет и расплачется. Жаль Раю. Хорошая… такая домашняя. Как бы так не оставить её в полном одиночестве. Как бы сделать так, чтобы страдала по единственному близкому существу поменьше?

Утро вечера мудренее… Эх, Рая. Что же ты свет не выключила.

Снежка поднялся, тихо прошёл к светильнику и дёрнул за выключатель. Теперь и поспать можно.

Ничто не могло разбудить кота. Ни шумная Рая, сморкающаяся в ванной комнате, ни громыхание дверцы шкафа. Но стоило на кухне лязгнуть миске, как котовьи уши навострились, нос инстинктивно заёрзал, голубой глаз открылся. Пришла пора завтрака.

Рая, добрая женщина, кормила Снежка аж три раза в день. Утром он получал увесистую порцию жирной сметаны, которую обожал, днём была еда со стола, а вечером наступал настоящий пир из деликатесных кошачьих консервов, которые Рая как-то умудрялась урвать по акции и не обанкротиться.

— Вот ты где, мой сладенький, мой котёночек, моя рыбонька, моя заенька…

— И много других дурацких названий, — фыркнул Снежка, проходя на кухню.

— Конечно, кушать хочешь! Сейчас! — Рая засуетилась, взяла сияющую чистотой миску кота и прошлёпала к холодильнику. — Что у нас тут?

— Вечно эта твоя игра. Я знаю, что там.

— Что же, что же там тако-о-ое? Мяу, говорит, кушать просит, — Рая расплылась в довольной улыбке.

— Там сметана, — Снежка сел у холодильника.

— Что же, что? — не унималась хозяйка.

— Сметана.

— А вот же эта вкусняшка для моей кругляшки!

— Женщина, просто дай мне поесть.

Рая поставила миску на пол и села на стул, подперев щеку рукой. Она обожала своего Снежку и могла бы любоваться им часами. Ох уж эти пухлые щёчки, мягкая шёрстка, шершавый язычок и такие тёплые лапки. Весь он был сосредоточением её безграничной любви.

Рая была одинока. Про таких говорят: «Ни ребёнка, ни котёнка». Но котёнок всё-таки был, который заменял и дитя, и собеседника. Приблудился… шёл за ней через весь двор. Такой красивый, явно домашний. Рая расклеивала объявления, ждала хозяев, но никто так и не пришёл за котом. И именно в тот момент она стала по-настоящему счастлива. Приходя домой из магазина, она открывала дверь с улыбкой, садилась читать или смотреть сериал в ожидании, что Снежка уляжется на колени и будет мурлыкать. Своим появлением он заполнил этот пробел её жизни. Он стал её кошачьим компаньоном.

Телефонный звонок заставил Раю встрепенуться. Она зачем-то оправила халат, причёску, с трепетом посмотрела на экран и покраснела.

— Ответь уже, — оторвавшись от сметаны, проговорил Снежка.

— Алло. — Стараясь сделать свой голос менее взволнованным, произнесла Рая. — Ой, Геннадий Семёнович, да. Когда? Эм… конечно, да. Ну что вы… разве что пряников можно к чаю… да, до скорой встречи, Геннадий... Семёнович.

Рая аккуратно нажала на кнопку прекращения разговора и уткнулась щеками в пухлые ладони.

— Гостей ждём, значит, — подытожил Снежка, вылизав миску до скрипучего блеска.

Дворник Геннадий Семёнович был немолод. Его косматая борода, которую он расчесал, как ему казалось тщательно, торчала в разные стороны. Однако рубашку он надел новую, брюки выгладил со стрелками, а ботинки начистил до блеска. Разувшись и чуть не споткнувшись о кота, он прошёл на кухню, скромно присел на край стула и сложил руки на колени, наблюдая, как суетится с чаем Раечка.

Снежка уселся у входной двери и оглядел дворника. Хороший человек. Не обидит. Да, с ним золотых гор не светит, но надёжный. Есть в нём что-то такое же, что и в Рае. Какая-то общность. А значит, подойдут друг другу. Пейте чай, говорите, узнавайте друг друга лучше. Рая, ты ведь не зря надела эту блузку. А серьги не доставала со дня своего рождения. Значит, привлекает тебя этот косматый. Так и порешим.

Чай попили быстро, разговаривали мало, все больше краснели и заикались, потупив взоры в стол и лишь изредка поглядывая друг на друга. Геннадий засобирался, однако коварный план по его немедленному задержанию был осуществлён. Дворник подошёл к двери, сунул ноги в ботинки и покраснел ещё больше, хотя, казалось бы, больше некуда. Снежка был крайне доволен. За один присест управиться с двумя ботинками — это фигура высшего пилотажа. Но на то он и майор, чтобы вот так запросто воплощать гениальные идеи в жизнь.

— Там… — промямлил красный дворник.

Рая выпучила глаза и повернулась всем своим грузным телом в сторону кота:

— Снежка, паразит…

Снежка инстинктивно поджал уши, но не двинулся с места. Он хотел досмотреть сцену до конца.

— Не надо, Раечка, — примирительно сказал дворник и замолк.

— Раечка… — повторила хозяйка.

Дело сделано, господа. Живите дружно... и Любите друг друга. И не амуры сводят людей, а кошки и их мелкие пакости. Снежок довольно улыбнулся в усы и ушёл.

Сэм

Ступая чёрными лапами по мокрому асфальту, Сэм, будто тень, перебежал от одного подъезда к другому и замер. Вот она. Вот её след. Налево, прямо, прямо, прямо, через двор, в подвал, обходим трубу, коробки… попалась! Короткий писк, и Сэм, довольный своей охотой, неторопливо вышел обратно в тёмную, холодную, сладковатую после дождя, ночь.

Мася, как обычно, ждала его у их мусорного бака, развалившись, вылизывая лапы и мохнатое пузико.

— Держи, — Сэм положил дохлую мышь у пятнистой мордашки и отступил на шаг.

Мася привстала, повела носом и с рыком кинулась на добычу.

— Эй, ну что ты! Ну что же... ну кто же так ест! Это же подарок! — Сэм захлопал глазами и сел. — Ты такая… ненасытная.

Мася остановилась, услышав привычный не кошачий голос, моргнула и, аккуратно обхватив обеими лапами остатки мыши, продолжила трапезу.

— Понимаешь, Мась… тут такое дело, — начал Сэм. — Мне уехать надо. Возможно, навсегда. Я, может, и вернусь, но ты меня, наверное, не дождёшься… Я же говорил, что приезжий, да? Ну… вот я совсем приезжий. Издалека. Из такого места, куда ты не доберёшься. А тебя я с собой взять не могу… Ты там умрёшь. Поживи хоть здесь, вспоминай меня, пожалуйста. Мась… Мася!

Кошка дёрнула ухом, встала и подошла к Сэму. Ткнувшись в него мордашкой, она легла рядом, накрыла его своим хвостом и довольно замурлыкала.

— Мась, понимаешь? — Сэм лизнул её в нос.

— Доа.

— Маленькая моя… доа-а-а, — улыбнулся кот. — Ты будешь по мне скучать?

— Доа…

— И я буду… я тебя запомню всю. И расскажу о тебе кому-нибудь хорошему. А, хочешь, песню потом про тебя напишу.

— Ниау.

Сэм замолчал. Он положил свою острую мордочку на Масю и крепко задумался.

Что останется здесь после него? Кто о нём, кроме Маси, вспомнит? Он так и жил здесь бездомным, вечно голодным котом. Ходил от подъезда к подъезду, из подвала в подвал. Охотился, воровал, дрался… а теперь домой. Нет, дома, конечно, хорошо. Дома тоже есть еда, но не такая вкусная. И его там даже ждут, но не так, как ждали здесь.

— Мась… — тихо позвал Сэм.

Кошка спала, свернувшись рядом с ним клубочком и согревая его своим теплом.

— Ну, спи… Я скоро.

Он встал, отряхнулся, потянулся, готовясь к ночному рейду, и засеменил вдоль по улице.

Свет из редких окон падает ровными геометричными пятнами на землю. Воздух ещё влажный. Слышится шум. Пять человек, распевая песню о каких-то кораблях, которые потеряли странное «Я», прошли мимо покачиваясь. А вот девчушка плачет на лавочке…

— Эй, — Сэм остановился и сел напротив. — Ты чего.

— Киса… — захлёбываясь слезами, прорыдала девушка.

— Ну, вообще я кот, но… какая разница. Ты чего плачешь?

— Киса, почему всё так, ну скажи мне… Я же ему всё отдала. Я ведь семью хотела, киса… — девушка тёрла глаза, размазывая тушь.

— Так, а зачем же ты всё отдавала. Он ведь наверняка не просил. — Сэм запрыгнул на скамейку и ткнулся мордочкой в её плечо.

— А он сказал, чтобы я уходила. Сказал, что я слишком его задавила, — она зарыдала ещё пуще прежнего.

— Ну вот… тебе домой надо, а ты на улице сидишь. Одна. Ночью.

— Чем я давила? Я же любила его! Я всё для него! Хочешь домашнюю еду? Приготовила! Хочешь футбол смотреть? Давай вместе! Я всё старалась вместе…

— Так, может, в этом и проблема?

— У меня ничего не осталось…

— У тебя ТЫ осталась, глупая.

— Ничего не осталось… ничего… — Она всё повторяла и повторяла это чудовищное пустое слово, захлёбываясь своим горем, а Сэм всё сидел с ней рядом и молчал. Что тут скажешь? Это жизнь…

Он отловил три мыши и два воробья. Мася осталась довольна. Они гуляли по городу, сидели на крыше, прошлись у воды по набережной, в общем, провели это время тихо и незабываемо. А на следующую ночь он лизнул её в ушко, потёрся носиком и ушёл, оставив после себя тёплое место и запас провизии.

Эпилог

Ночью было очень ветрено. Так, словно большая птица, огромными крыльями разгоняла воздух и поднимала с земли листья, пыль и мусор.

Два кота — серебристый, как снег, и чёрный, как смоль, — сидели на крыше и смотрели на убывающую луну. Ночь — самое время, чтобы расходиться по домам, укрываться тёплыми одеялами, улыбаться в подушку своим мыслям и видеть прекрасные сны. Сегодня в ваших снах два кота уплыли на огромном мыльном пузыре к самому небу... к бескрайним звёздам. Счастливого им пути…

Сказ про отзывчивого дракона

Уж жила да была дева красная, бедной Леночкой кличут которую. И лицом-то светла, нравом ладная, лет уж двадцать невеста на выданье. Только всё добры молодцы прячутся, всё они смотрят ёжиком, фыркают. А она уж и глянет призывно так, и вздохнёт, опершись на калиточку. Даже ножку свою оголила раз прям при молодце, прям вот в присутствии. Не везёт бедной Леночке, что уж там. И решила она, не тая греха, обратиться к колдунье в лесной глуши.

Мимо церкви идёт — отвернулася, мимо дома родного — взопрела вся. Не дай Бог кто узнает, проведает, что пошла таким способом жизнь латать. «Стыдоба», — всё шептала в платок себе. Только сферу любовную надобно подправлять, да искать уже жОниха.

Заугрюмился лес, зачастил репей! Попу колет, за юбку цепляется, а она только знай что идёт вперёд через страшно и через «ой, мамочки». Вот изба стоит, дым с трубы ползёт, частокол черепушками светится. Яга бабка метёт по двору метлой, напевает песню заморскую: «I'm, да, waking up to ash and dust. I, да, wipe my brow and sweat my rust».

— Здравствуй, бабонька! Здравствуй, Ягушечка! Помоги, Христа ради, пожалуйста! — взывала Леночка бедной собаченькой, Баскервилей которую кличут все.

Встрепенулась Яга, метлу кинула да, увидев вопящую, сплюнула:

— Тьфу ты, чтоб тебя через три куста, сквозь дупло и обратно одним путём! Напугала меня, что орёшь, ревёшь, что ты сопли свои тут развесила?!

— Ой! — вдохнула поглубже девица, завела свою песнь слезливую: — Одинока я! Нелюбима вся! Ещё месяц, и впору мне вешаться!

— Ну, а я тут при чём? — проворчала Яга. — Тебе мыло подать и верёвочку?

— Помоги, Яга, эликсиру дай, чтоб за мной добры молодцы бегали!

— М-да-а, — пропела Яга, — тяжёл случай твой… А давай я тебе посоветую! Мужики от тебя потому бегут, что на лбу у тебя надпись светится, мол, берите меня, без остаточка, буду вам рабой верной, хоть тумбочкой. Ты иди домой, займись делом каким, увлекись, так сказать, рукоделием. Заодно себе денег сработаешь да поправишь здоровье ментальное.

Подзависла бедная Леночка, затупила совсем не по-божески, будто слушала диссертацию, хоть и слова такого не ведает:

— Может есть у тебя амулет какой, я тебе за него дам серьгу злату! — просветлело лицо красной девицы, озарилось внезапным решением.

— А я вот смотрю, тут серьёзно всё… Впрочем есть для тебя утешение! Ты иди по дорожке извилистой, вон к тому утёсу скалистому. Там пещеру найдёшь, в ней дракон сидит, он тебе поможет с охотою. Только ты молчи, что к нему пришла от меня по прямой наводочке, — говорила Яга да выталкивала красну девицу за калиточку.

Делать нечего, пошла Леночка до утёса скалистого, страшного. Шла уверенно, шаг чеканила, словно биться с Горынычем надобно.

Вот пещера та, только заперта. Храп доносится, что земля дрожит. Постучалась бедная Леночка кулачком изначально, ногой потом. Прекратился храп, отворилась дверь. Показался Горыныч заспанный:

— Здравствуй, девица, здравствуй, красная! Что случилось, чего ты тут долбишься?

Завела Лена песнь старую: «Мужичка бы мне захудалого! Чтобы жил со мной весь красивенький, да богатый, да умный в придаченьку!»

— От кого явилась ты, девица? Кто прислал тебя? Кто те адрес дал?

— Ой, — вздохнула бедная Леночка, — где уж только меня теперь не было. В церкви билась челом — бесполезно всё, только шишку набила на пол-лица, да пришлось в церкви пол ремонтировать. А к тебе меня, горемычную, бабка старая из лесу справила.

— Заходи пока, я обдумаю, чем помочь тебе, красна девица.

Зашла Леночка, оглянулася, шевельнула одною извилиной. Хоть и нечем, а всё же призадумалась: «Злата, серебра тут немерено! И Горыныч змей, вон как думает, во все стороны из ноздрей дым валит. Не иначе как умом полон весь, да красивый он, коль прищуриться. Да зачем мне те деревенские, когда тут 3 в 1, как в рекламе той! Это я сюда хорошо зашла! Подключу обаяние женское!»

Очаровывать ей не впервой пришлось. То коленку покажет, то ляшечку. То зардеется, словно яблочко. То глаза свои мелкие долу даст. Как увидел такое Горыныч змей, захотелось ему в пропасть броситься. Помянув притом Ягу бабушку, что послала такой подарочек. И пытался он вежливо вытурить эту бабу больную на голову, так она тогда в окно лезет всё и волочит с собой свои прелести.

День проходит и ноченька целая, всё свирепствует бедная Леночка. Ляшки кончились вместе с коленками, так она пошла груди показывать. Всё садистка никак не утешится. Чары женские на нём пробует: то белугой завоет адскою, то заржёт кобылякою сивою.

Очерёдно спали три головы, не теряли суровую бдительность. Вдруг девица будет куражиться, приставать начнёт, безобразничать! Третьих дней уже сутки кончаются, всё беснуется девица красная. И возникла мысль в головах седых бросить всё и податься в скитания. Только мысли такие отбросил он, ведь аренда пещеры проплачена. И пришла мысль в голову левую, что была мстительной самою: «Раз так хочется девице мальчиков, надо ей предложить принца с Франции. Он меня тут обидел давеча, пусть гребёт теперь счастье лопатою, да усишки свои не запачкает!»

— Слушай, Леночка, — начал речь свою змей Горыныч с улыбкою хитрою. — Я тут давеча каталог листал. Не простой каталог, а свадебный. Ждёт тебя славный принц во Франции, круассаны свои перекладывает.

Седьмой раз в окно лезла Леночка, замерла не окончив движение, услыхав про француза богатого. Напрягла Лена снова извилину, и такое вот слово молвила:

— Коли так далеко мой суженый, ты спонсируй меня, пожалуйста, на дорожку, на пропитание, да на пару красивых платьишек! — И для пущего правдоподобия проронила слезинку горячую.

Не по-детски Горыныч обрадовался, отворил закрома свои тайные:

— Забирай сколько хочешь, Леночка! Всё тебе! Всё для вашего счастьюшка! — суетился Горыныч неистово, лихоманку из дома спроваживая.

И взяла разбег красна девица, занырнула в каменья да золото, нагребла, сколько нужно для Франции, завязала подол претугим узлом на грудях своих неоценённых, и пошла она длинной дорогою прямиком в Парижи заморские.

Лишь закрылися двери за Леночкой, поспешил Змей Горыныч засов закрыть, окна досками заколачивать и писать письмо жестосердное: «Что ж ты, старая, со мной делаешь? Ты кого ко мне присылаешь всё? То больного какого-то с пикою, что за подвигом прибыл из Франции! Начитался он сказок аглицких, и пришёл махать чем попало тут, и слова кричать непотребные! Выходи, мол, скотина безрогая, я тебе все головки повырублю! Но последняя превзошла его! Потрясала своими тут прелестями, а они, уж поверь, непрелестные, прямо как твои, Яга, дряхлые! Ты заканчивай эти безумия и отправь мухомор в извинение. У меня мигрень разыгралася, старая ты кочерыжка, проклятая!»

Так закончился сказ наш нерадостный о судьбе Горыныча милого, что душою был больно отзывчивый, отчего и страдал пожизненно.

Несмеяна наоборот

В тридевятом царстве, в тридесятом государстве жили-были Несмеяна-царевна с царевичем. Жили, не тужили, да вот только люто та царевна капризной была. Всё охала, ахала, причитала по поводу и без. То на пол ляжет и стенать начнёт, то на подоконник взгромоздится и орёт благим русским: «Ой! Душенька моя болит! Ой, погибаю, люди добрые! Одна у меня судьба — в пучину кинуться, сном смертным забыться!»

Много раз подходил царевич к жене своей, всё просил, чтобы одумалась, веселил, как прежде, а потом смекнул, что ничего, кроме пустого сотрясения воздуха тут и не предвидится. Осерчал царевич. Снял кафтан, сапоги красные у кровати супружеской поставил, надел свои лохмотья, в коих явился во дворец, да вышел вон. А царевна за ним бежит, за руки хватает, в любви клянётся:

— Пожалей ты меня! Ох, как горька доля моя женская! Ах, как тяжко мне! На кого же ты меня оставляешь?

Терпел царевич, крепился, кулаки сжимал да сдерживался, а царевна всё не унималась. Уж все палаты залила слезищами:

— Не оставляй меня, родимый! Не уходи! Чем же так я тебе насолила? Одна останусь, сброшусь с моста, будешь знать, проклинать себя! Изверг ты, тиран, деспот, узурпатор, ирод проклятый.

Не выдержал царевич:

— Да иди-ка ты… к батюшке-царю! Сил моих нет слушать тебя да вытаскивать из пучины бед надуманных.

— Как же жить буду без тебя, с кем вечера коротать? — горевала царевна.

— Не моя то беда, Несмеяна. Мне б самому умом не тронуться с твоим завыванием вездесущим. — Сказал и вон со двора.

И жил он долго и счастливо. С мужиками медовуху пил, на скачки коней соседских смотрел, ставки делал в кулачных боях. Ложился когда хотел, работал в своё удовольствие. Вот и сказочке конец, а кто слушал — честь тебе и хвала, и не будь, как Несмеяна.

Лихой двадцать первый

Элл натянул гогглы на глаза, достал световую гранату, крикнул: «Поберегись» и кинул её в темноту. Высвободившаяся вспышка со свистом жахнула по стенам, земле, десятку злокрысов и схлопнулась обратно, мигнув красным огоньком на корпусе.

— Путь свободен, господа! — Торжественно произнёс Элл, картинно поклонившись группе, одновременно поднимая «световик».

— Позёр, — Бэтти фыркнула, прошла к двери, соблазнительно виляя бёдрами, убрала дробовик за спину и нажала на звонок.

— Корпорация «Лихой двадцать первый» приветствует вас, — прожужжала дверь и единым лучом отсканировала всю группу. — Чем могу помочь «Франклин 22–45, Бэтти 88–98, Джио 00–98, Элл 87-84 и Даг 44–53»?

— Хотим квест «Тот самый двадцать первый»! — крикнул Джио, выглядывая из-за моей спины.

— Отличный выбор, — безэмоционально отреагировала система, щёлкнула дверным замком и отворила вход в подземелье хаоса, владения тьмы, порождение ада — квестовые комнаты, посвящённые самому страшному времени старой Земли — двухтысячным.

— Желаете пройти групповой квест или одиночные? — продолжил автоматический администратор.

Мы переглянулись.

Первым подбоченился Элл:

— Да не штрашно ваще, — прошепелявил он, — одиношные конешна.

— Согласны, ребзя? — крикнул Джио.

Все кивнули, мол, раз плюнуть, не из таких передряг выкручивались, справимся с вашим хвалёным двухтысячным, как два пальца об асфальт. Но, честно говоря, каждый из нас отчётливо понимал, что наша храбрость напускная. Мы видели, как менялись люди, прошедшие это испытание. Слышали о тех, кто после этого уезжал в самые горячие точки, защищая границы от безбашенных оркодонов, и нам было не по себе, но никто не хотел показать трусость перед товарищем по оружию, поэтому мы взяли буклеты, выбрали свои испытания и подошли к выделенным нам дверям.

— Ну что… Удачи нам, — подмигнул я и зашёл.

Я просыпаюсь от назойливого и очень неприятного писка, исходящего из простых электронных часов. Ровно шесть утра. Я в постели. Белый утренний свет настырно лезет в щель между плотными зелёными шторами. Пока ничего страшного не происходит.

Привыкнув к окружающей картинке, я смелею, откидываю одеяло, сажусь на кровати и…

— Даг! — блондинка в белой блузе, узкой юбке и красной помаде появляется в дверном проёме и кричит.

На.

Меня.

— Ты весь день лежать будешь? Это не честно, Даг! Вставай немедленно! И не забудь позвонить моей маме, сегодня её день рождения! Ты же не забыл? Конечно, ты забыл! Тебе же совершенно… — она скрывается за дверью, громко топает ногами. Топот и остатки фразы становятся всё тише и тише.

Я осторожно встаю, хватаюсь за бедро, на котором нет моего револьвера. Сокрушённо качаю головой и боком продвигаюсь к той двери, в которой только что пребывало это чудовище.

Дверь открыта, за ней виднеется пустой коридор с парой белых дверей. Я делаю шаг вперёд и медленно продвигаюсь по коридору в сторону нарастающих звуков и до одури вкусного запаха.

Моему взгляду открывается большая кухня, где у обеденного стола стоит знакомая Белая Блузка, а за столом, швыряясь друг в друга едой, сидят два мелких спиногрыза, но стоит мне сделать ещё один аккуратный шаг в их сторону, как время замирает, а безэмоциональный голос системы оповещает:

— Внимание. Демо-фрагмент окончен. Желаете ли вы остаться и отыграть весь день?

— Эм-м-м, — неуверенно замычал я, — да, наверное.

— Ваш ответ принят, — мгновенно отреагировала система. — Если вы решите выйти раньше окончания дня — вы проиграли. Если вы кого-то убьёте — вы проиграли. Если вы совершите попытку самоубийства — вы проиграли. Если вы не покормите Бусинку — вы начнёте игру заново.

— Бусинку? — удивлённо воскликнул я. — Кто это? Где мне найти Бусинку? Чем я должен покормить Бусинку?

Система молчала, а время вновь пошло своим ходом, с нарастающим звуком оживляя картинку за столом.

— Сам ты дебил! — орал один из мальчишек и прицельно влепил увесистую порцию вязкой жёлтой каши в лоб своему брату.

— Я тебя урою! Д. Е. Б. И. Л! — по буквам отчеканил тот и сорвался с места, устремляя кулаки в сторону обидчика.

— Питер! Эдди! — оживилась Белая Блузка. — Прекратите! Что ты стоишь, Даг?! — чудовище обратило взор на меня и двинулось вперёд. — Это твои дети тоже! Уйми их! — Крикнула она и, вытирая руки белым полотенцем, затопала в сторону холодильника, приговаривая, что в гробу она видела такую жизнь, таких детей и такого тупого мужа. Что ж… со многими её причитаниями я был абсолютно согласен.

— Кхм, — откашлялся я, — парни.

Парни лупили друг друга почем зря.

— Ребзя, — чуть громче произнёс я.

Питер отчаянно пытался откусить брату ухо.

— Эй, вы, сопляки малолетние! Прекратили бедлам, а то по сопатке дам обоим, глаз на задницу натяну, моргать заставлю, а потом пристрелю вас к такой-то матери!

В кухне повисла гробовая тишина. Питер, не сводя с меня глаз, выплюнул ухо брата и попятился в сторону своего стула. Эдди вжал голову в плечи и аккуратно забрался на стул, тут же зачерпнув хорошую порцию утренней каши и засунув её в рот.

Я кивнул.

— Ты… — раздалось со стороны холодильника. — Какой же ты… — эмоциональный градус повышался. — ТИРАН! Говорила мне мама! — Ливень слёз хлынул из глаз Белой Блузки, и она, утирая его полотенцем, выбежала из кухни.

— Нервная какая-то, — я пожал плечами и посмотрел на парней, ожидая поддержки моих слов.

Парни, избегая встречи глазами, ели кашу.

Белая Блузка — кстати, её звали Карэн — отвезла пацанов в школу, а меня оповестила, что на своей работе я должен быть ровно к восьми утра. Пришлось изрядно покумекать, чтобы понять, что это за работа и как до неё добраться. На столе в кабинете я обнаружил документы, где был и адрес, и название моей должности — старший менеджер компании «Тебит».

Выглянув в окно и убедившись, что на улице стоит жаркая погода, я надел синие шорты, оранжевую футболку и сандалии. Я оглядел себя в зеркало — такой же я, каким был всегда, только в этой дурацкой одежде и с неглаженной физиономией.

Позавтракал я на славу. Умял всю оставшуюся кашу, взял с собой палку колбасы, запихав её в карман, закусил свежим сыром и запил белым (!) молоком. На десерт система сварила мне чашечку ароматного кофе. Вывод: не так плохо это время, когда рядом нет чудовища.

Добраться до работы мне помогла система. Стоило мне выйти из дома, как дверь стоящей рядом машины отварилась, и я доехал до места назначения с ветерком, ни разу не коснувшись руля.

Место моей работы было поразительным. Я видел подобные огромные стекло-дома только на старых плёнках в столичном музее, поэтому позволил себе немного полюбоваться им, высоко задрав голову и прикрывая глаза ладонью от палящего солнца.

— Хей, Даг! — раздалось за моей спиной. — Может, по пивку вечером, а? О, Даг… Что на тебе надето? — бородатый златовлас обошёл меня, почесал затылок и глубокомысленно произнёс: — Если ты так шефу решил день презентации испортить, то ты просто отчаянный парень, Даг! — Златовлас похлопал меня по плечу, лукаво улыбнулся, цокнул языком, как бы подтверждая, что я тот ещё балагур, и ушёл в стекло-дом.

Внутри стёкол было гораздо меньше, что совершенно сломало мне все представления о древней архитектуре. Много людей, много столов, бесконечный шёпот, какие-то нелепые растения в высоких кадках и везде листы бумаги. Бумага буквально заполоняла собой всё свободное пространство. Бумагу передавали из рук в руки, бумага выходила из белых ящиков, бумага лежала на столе, бумага хранилась в шкафах. Настоящий клад в нашем мире, где белый лист ценился наравне с водой и чистым воздухом.

— Даг, Мать твою, Дарси! — прогремел поджарый мужик лет сорока. — Что за грёбаная жесть на тебе надета? У тебя презентация через десять минут, люди ждут, а ты… — красное лицо, брызгающее слюнями, подобралось ближе, гневно осмотрело меня снизу вверх и крикнуло в сторону длинных столов: — Сэмюель! Отдай этому уроду свой костюм!

Я стою в длинной комнате. На мне брюки и куртка, белая рубашка, удавка на шее, даже чужие ботинки. То и дело оттягиваю узел, тяну шеей. Снять бы это убожество поскорее. Система подсунула мне текст, остаётся только выразительно читать и стараться попадать в такт со сменой картинок на большом экране. Заканчиваю, жду аплодисментов. Фига! Не будет мне ни признания, ни похвалы, ни хотя бы скромного кивка, мол, не переживай Даг, всё хорошо, Даг, ты справился, Даг! Дружище Даг!

Все мои недавние зрители отворачиваются от экрана и что-то обсуждают, а мой начальник машет мне рукой в сторону двери. Я вновь автоматически нащупал отсутствующий револьвер на бедре, затем покосился на металлический стул, мысленно примерил его к голове начальника, но отбросил эту затею, не желая проиграть. «Да пошёл ты, красная морда», — разобиделся я и вышел.

Рабочий день пополнили знания, что кошка Кристин умерла от старости этой ночью, что племянник старой Нэнси снова угодил в тюрьму, а Молли решила снести сарай, чтобы освободить место для бассейна. Также я понял, что кофе в этом здании не такой вкусный, как дома, а подписанную еду есть нельзя. Продуктивно, но чтоб я ещё раз… Да ни за что!

Ровно в шесть вечера я вышел из стекло-дома и вдохнул свежий воздух. Судя по всему, я почти прошёл квест, так что осталось пережить пару часов, и этот ад закончится.

Внизу кто-то рычал. Я слышал это совершенно отчётливо. Посмотрел с одной стороны — никого. С другой — никого. Поворачиваюсь назад и вижу, как мелкий толстый бульдог, брызжа слюной, пытается тяпнуть меня за ногу. Отпрыгиваю на метр назад.

— Пошла вон, псина сутулая! — кричу, что есть сил. Нет, я не боюсь собак, просто неожиданно вышло.

Хозяйка мелкого уродца тянет его за поводок: «Бусинка, пойдём. Бусинка, не трогай человека. Бусинка, фу!» Бусинка хрипит, вдавливая ошейник в морщинистую шею.

Я продолжаю отступление и успокаиваюсь, только когда хозяйка уводит эту тварь в сторону зелёного парка. Сажусь на скамейку, достаю колбасу из кармана, откусываю, чтобы успокоиться:

— Имя ещё дебильное. Бусинка… Почему бусинка? Потому что круглый и дырка насквозь?

Внезапное воспоминание обдаёт холодом. Чтобы не начать этот беспредел заново, я должен покормить Бусинку. Я должен найти Бусинку! Я просто обязан отыскать эту псину и накормить её своей колбасой, иначе мне придётся снова пережить весь этот кошмар!

Я забегаю в парк и судорожно озираюсь. Замечая знакомую фигуру хозяйки шарообразной псины, я вглядываюсь более пристально и вижу виляющую филейной частью тварь. Бегу что есть мочи, догоняю. Бусинка смотрит на меня и без того выпученными глазами, должно быть, не понимая, почему тот, кого она только что пыталась сожрать, теперь тычет ей колбасой в нос.

— Что вы делаете? — Орёт хозяйка. — Оставьте в покое мою собаку!

— Ешь, скотина! — Рычу я, схватив пса и повалив его на траву. — Ешь, сказал!

Хозяйка зовёт полицию, пока я отрываю зубами маленький кусок колбасы и запихиваю её в пасть Бусинке.

Если система не зачтёт это, как кормление собаки, то я буду судиться!

Система вновь помогла мне, подогнав машину, отвезя домой.

Уставший, злой, голодный, я открыл входную дверь, желая окунуться в тихую гавань, нежный сумрак тёплой спальни, прежде пригубив кружечку горячего чая, но стоило мне открыть дверь, как меня накрыло ором двух оголтелых, мелких мракобесов и ворчанием Карэн-в-белой-блузке.

Сука.

Тишиной вечер не порадовал.

Его итог такой: три разбитых чашки, перевёрнутый стул, сорок семь матерных слов, два подзатыльника, истерика Карэн и моё дикое желание свалить из этого ада, чтобы не нарушить два пункта игры — не убей и не убейся.

Поздно вечером, лёжа в кровати, я тихонько смотрел на спящую Карэн и думал о том, что когда она молчит, то она, в общем, очень даже ничего. Я бы даже сказал, что Карэн вполне себе привлекательная особа. Я бы даже сказал, что ещё и мягкая, тёплая и пахнет вкусно.

— Даг! — громким шёпотом выдаёт она.

— Что, — игриво отзываюсь я.

— Прекрати!

— И не подумаю, — продолжаю кокетничать я.

— То есть ты искренне думаешь, что я за сегодня совсем не устала? То есть мало того что я с детьми, с их школой, потом на работу, потом мнеещенадобылокмамезаскочитьпотомпомагазинампотомужинготовить…

Всё… Настрой потерян.

Стараясь не слушать этот гневный бубнёж, я отвернулся и закрыл глаза.

Запах палёной резины приходит на смену приятным запахам далёких двухтысячных. Сочные цвета заменяются тусклыми оттенками. Я поворачиваю голову и вижу свою группу. Кажется, мы все повидали сегодня кое-что такое, от чего теперь можно смело ехать на границу и отбиваться от полчищ оркодонов.

Я достал сигарету, чиркнул спичкой и закурил, глядя в окно.

Группа молчала.

Курили все.

Вряд ли мы захотим делиться впечатлениями.

Осознание того, что всё пережитое мной осталось где-то далеко, а я вновь принадлежу своему миру со злокрысами, огромными ядовитыми пауками и оркодонами, сделало меня самым счастливым человеком на выжженной земле. Докурив сигарету, я потушил её о ботинок, взял револьвер в руки, проверил патроны и вышел в свой мир.

Дура

Интересное наблюдение: женщинам прощается многое, если они недалёкого ума. Ну, посудите сами… Что взять с дуры? Усиленно хлопает ресничками, волоски за ушко заправляет, ротик открывает, а ты всё ждёшь, что оттуда вылетит «птичка». Потому что не может из этой прекрасной ротовой полости извергнуться ничего другого:

— Ой, товарищ инспектор, а мы с подружками в караоке были! А потом домой собрались, но Маринка затупила, а я ей говорю, чтобы она уже номер телефона свой оставила этому... Как его… Мише, да. А она…

Я ещё раз сверяюсь с данными на водительском удостоверении: Мария Владимировна Усачёва, 2001 года рождения.

— Я понял, — прерываю поток информации из гражданки Усачёвой именем Госавтоинспекции, — вы проехали под «кирпич». Выйдете из машины, будем составлять протокол.

— Ну, товарищ инспектор, — белокурая Мария Владимировна давит на педальку девичьего обаяния. На секунду в моём сознании всплывает образ кота из Шрека, и я чувствую, как начинаю сдаваться. Стоять, Саня! Держись! Проморгайся!

— Гражданка Усачёва, пойдёмте в машину для составления протокола. — Повторяю я, подобно Одиссею от дорожно-патрульной службы города Новосибирска, стойко переносящему песни Сирены на красненькой машинке.

— Ну, давайте не на-а-а-до, — певуче тянет двадцатиоднолетняя сирена, прижавшись прекрасной молодой щёчкой к полуоткрытому окну своей бибики. — Отпустите меня домой, я больше так не бу-у-у-уду.

— Мария Владимировна, алкоголь сегодня употребляли? — тяжело вздыхаю и понимаю, что стены моей крепости распадаются на кирпичики и падают к её длинным ногам, на которых, минуя туловище, покоится глупенькая голова.

— Я во-о-о-обще не пью! — Нарушительница не на шутку разозлилась: голубые глаза наливаются кровью, из ноздрей вот-вот повалит пар. — Я за ЗОЖ! Я треню каждый день, вы чо! У меня шестьсот подписчиков, между прочим! Посмотрите в инсте, — Мария Владимировна неистово тычет пальчиком в своём телефоне, а затем пихает инстаграмный экран мне в лицо, чтобы я убедился в правдивости её слов. — Mashafit_oficial, на секундочку, я медийная личность!

— Я понял, гражданка Усачёва, — примирительно говорю я. — Ну, что мне с вами делать?

Зачем я задаю последний вопрос — загадка даже для меня. Очевидно, что с этой прекрасной, не перегруженной умом нимфой разговор может затянуться на пару часов, а я всё-таки человек. А на улице зима. А у меня смена через десять минут заканчивается. Я. Хочу. Домой.

Mashafit_oficial сменила гнев на милость и озарила прекрасное чело сияющим рядом новеньких керамических зубов, чем окончательно сломила мою и без того треснувшую по швам мужскую защиту. С выдохом сожаления — или облегчения — отдаю водительские права в тянущийся ко мне красный маникюр и отпускаю нарушительницу моего спокойствия. Всё. Считай, смену сдал, плюс сто к карме сделал. Провожаю взглядом красный бмв и сажусь в патрульную машину. Я подставляю одеревеневшие пальцы под горячие струи кондёра и натыкаюсь страждущими глазами на сиротливый пакет из Мас’а на пассажирском сидении.

«Господи! Теперь я уверовал! Ты есть!» — шепчу, вкушая ещё горячий бургер всем сердцем. За ним следует второй, вприкуску с горяченькой картошечкой фри.

Я расплываюсь в улыбке, расползаюсь на водительском кресле, трепещу всей душой от яркого гедонического удовольствия, падая в тягучий сон.

— Ну, ты су-у-у-ука, — голос напарника, который, быть может, только что познал наивысшую степень предательства, вырывает меня из сладостной дрёмы.

Сон мгновенно отступил. Я заёрзал на кресле, поправил шапку, вытер ладонью крошки от бургера и — не найдя ничего лучше — врубил «дуру».

— Ой, а это ты себе взял, да? — активно хлопаю глазами: благо мама наделила изрядной густотой ресниц.

Коляна трясёт. Он тщетно пытается подобрать наиболее чётко характеризующие меня слова, но останавливается на отправлении в пешее путешествие туда, откуда я, собственно, пришёл в этот мир тридцать три года назад.

— Ну, Коль, — продолжаю я испытывать тактику «дуры» и терпение напарника. — Не обижайся, я просто кушать хотел. Там холод такой, а ещё эта инсташвабра меня грузанула! Я даже её отпустил, представляешь? А потом сажусь в машину, а тут всё такое вкусное лежит на сидении. Ну, я не удержался, попробовал чуть-чуть, а потом сам не заметил, как всё съел. Прости, Коль, а? Простишь?

Улыбаюсь во все свои зубы с двумя коронками и тремя кариесами, которые ещё лечить и лечить, но Колян, вместо того, чтобы растаять, отшатывается от меня в противоположную сторону, смотрит круглыми, испуганными глазами. Ещё немного и креститься начнёт.

— Слушай, Санёк, тебя, кажись, та блонда на красной тачке укусила! Ты бы вышел, снегом утёрся, а то, чую, потеряем пацана, — напарник смотрит тревожно, говорит торопливо, будто боясь упустить последние нити моей адекватности.

— Ты не обижаешься? — я прилабунился небритой щекой к подголовнику кресла и заглянул в глаза Коляна самым жалобным взглядом.

— Да не обижаюсь, не обижаюсь. Иди-ка проветрись. Что-то тебя кроет… Заболел, может, на морозе… — напарник сдаётся, а я распрямляюсь, расправляю плечи — торжествую, одним словом.

— Ха! — ликую я.

— Чо? — негодует Колян.

— Сработала тактика, видал? — подмигиваю напарнику. — Я врубил «дуру», а ты повёлся, как сопляк, размазался, всё мне простил, беспокоится начал!

— Да я думал, у тебя кукуха тронулась с последней платформы! — запыхтел Колян. — Ты так лучше не делай, Сань. Ладно я… но мужики точно не поймут. Короче, поехали в Мак. С тебя обед.

Я жалобно посмотрел на напарника и постарался выжать одинокую слезу из правого глаза:

— Может, лучше по домам?

Колян глубоко вздохнул и пробурчал:

— Санёк, не серчай, но я тебе сейчас вмажу…

Генерал Мышауси

— Генерал Мышауси! — поручик отдал честь, звякнул шпорами и резким движением протянул депешу.

Мышауси оглядел запыхавшегося гонца с головы до ног, остановил свой взор на пыльных сапогах, цокнул языком, затем, словно очнувшись, утёр пот синим платком и с хрустом сломал печать. Чёрные глазки бегали по строчкам, наливались гневом.

— Они в двух часах от нас! В двух часах, господа! Как позвольте узнать, мы будем сдерживать это… Это чудовище! Это Животное, не побоюсь этого слова! — он скомкал жёлтый лист и бросил его в Полковника Писклёрэ.

Писклёрэ повёл чёрным носом, шевельнул раскидистыми усами и глубокомысленно заключил:

— Нам конец.

— Мы все умрём! — Взвыл сержант Ссыкломьен и, рыдая, выбежал из кабинета.

— Ах ты крыса! Наш корабль ещё не пошёл ко дну! — Генерал запустил пустым кубком в сторону убегающего сержанта. — Инженеров ко мне! Придворного мага! Оракула! Найдите и приведите всех, кто может принести хоть какую-то пользу государству, тухлый сыр вам в рот! Мы не дадим свершиться злу!

Генерал подошёл к окну и посмотрел за горизонт. Исчадие ада, свирепый и ужасный Мышеглот, чудовищный кот Пушок поднимался над горами.

***

— Генерал, — полковник Писклёрэ подошёл к столу и упёрся в него лапами. — Наша армия на износе. Пока мы успешно отстреливаемся, но что будет, когда боеприпасы подойдут к концу? Пушок никого не оставит в живых.

Зловещая тишина накрыла кабинет, усиливая царивший в нём сумрак.

— Я знаю, — прошептал генерал Мышауси, не отнимая лап от серой мордочки. — Неужели всё кончено? Неужели это конец…

— Выход есть! — Дверь в кабинет распахнулась, и придворный маг Сыровород плавно, словно не касаясь земли, проскользил к столу.

Он сложил лапы на животе, чуть приподнял морщинистую морду и посмотрел на генерала. Тот испуганно поднял глаза, подскочил с кресла, одёрнул мундир и принял уверенную позу:

— Слушаю вас, Сыровород.

— Знаете ли вы, глубокоуважаемый генерал, что я тесно общаюсь с оракулами? — хитро улыбнулся маг.

— Мне известно об этом.

— Знаете ли вы, что оракулы предсказали падение Пушка от изнеможения?

— Ближе к делу, Сыровород! — Не выдержал полковник Писклёрэ и хлопнул лапой по столу.

— Так вот, — тоном победителя продолжал придворный маг, — я нашёл способ. В моей лаборатории есть зеркало всеведения. И я наблюдал там прелюбопытнейшую картину… Красный луч вёл за собой чудовище, подобное нашему. Должно быть видение сие явилось из иных миров, да, впрочем, это и не важно. Но луч тот я сумею повторить. Я буду водить им от горы к горе, от одного края долины до другого, покуда Пушок не падёт к моим ногам! Покуда не станет он обессиленным, униженным и оскорблённым! — Торжественно закончил маг, воздел лапу к потолку, откинулся назад и громогласно захохотал, как, собственно, полагалось по уставу всех уважающих себя магов.

***

Пушок наступал. Солдаты бежали, падали замертво от страха, разлетались от ударов когтистых лап, а на их место вставали другие, потому как недостатка в населении у мышиного государства точно не было.

Придворный маг Сыровород залез на самую высокую стену, закатал рукава чёрной мантии и громогласно пропищал:

— Эй ты! Чудовище!

Солдаты стихли.

— Внемли мне, зло рода мышиного, ибо пришёл час конца твоего, минута падения, время расплаты!

Пушок остановил занесённую над мышиным воинством лапу, прищурился, ухмыльнулся, оголив острые зубы, и промурчал:

— Что за звуки, что за писк. Неужто это ты, старый Сыровород, чьи праотцы бежали от меня, как от огня? Не ты ли тот самый маг, что обещал отомстить за своего съеденного отца? Не ты ли тот, кто мнит себя покорителем котов?

— Это я, адский зверь. И сегодня победа будет за мной.

— Ну, — Пушок встал на задние лапы, вытащил когти во всю длину и ощетинился, — тогда начнём! Тебя ждёт сме… лучик!

Яркий луч красного света ударил из лап придворного мага Сыроворода, опустился на поле у дворца и пробежался до реки, увлекая за собой игривого котика Пушка, глаза которого стали круглыми, зрачки расширились, шерсть улеглась, а лапы метались от реки к лесу, от леса к горе, от горы к лугу и обратно, но так и не могли поймать убегающий луч красного цвета.

— Что ты сделал со мной? — вопрошал кот, а мыши ликовали, улюлюкая, и смеялись, празднуя свою победу.

***

Долго изматывал Сыровород Пушка, но кошачий зверь не падал, не лишался сил, а продолжал настырно метаться за красным лучом, не в силах противостоять ему.

Придворный маг был на грани. Силы его подходили к концу, а радикулит настырно давал о себе знать.

— Генерал, — прохрипел он Мышауси, — у меня совсем мало времени. Я не смогу удерживать его вечно.

— Держись, Сыровород! — Генерал утёр пот со лба придворного мага синим платочком. — Помощь на подходе.

Телеги, гружённые пахучим веществом, въехали в город как раз вовремя. Сыровород, измождённый неравной схваткой, пал на колени и приготовился к смерти:

— Твоя взяла, Пушок, — прохрипел он.

— А… А где красная точка? Никто не видел? — гремел голос Пушка. — Не могла же она просто взять и пропасть. — недоумевал кот.

— Слышишь ли ты меня, Мышеглот. — Чуть громче проговорил придворный маг. — Ты победил!

— Может красная точка в этом лесу? — Пушок пригнулся и заглянул под сосны и ели.

— Да нет там твоей красной точки! Это я её тебе показывал, тупое ты животное! — Крикнул Сыровород, подскочив и топнув ногой.

Пушок встал на задние лапы, повернул голову к Сыровороду, прищурился и прошипел:

— За это я убью тебя особенно медленно и мучительно!

— Заряжа-а-а-ай! — Разнеслось над городом. — Пли!

Десятки пахучих бомб сорвались с катапульт и просвистели в сторону гор. Кот Пушок, гроза всех мышей вдохнул запах розовым носом и кинулся вслед за бомбами, падая на них, приминая их своим телом, втирая их в себя, упиваясь дурманящим запахом.

— Что это, генерал? — спросил молоденький солдат.

— Кошачья мята, мой друг… Прессованная кошачья мята, как всегда, — ответил генерал Мышауси и улыбнулся в мышиные усы.

Агронавты

— Михал Евгенич!

— Пётр Анатолич!

Учёные устремились друг к другу с распростёртыми объятиями и широченными улыбками, намереваясь немедля слиться в едином порыве дружественных приветствий, но два дутых скафандра, обтягивающих их и без того округлые тела, сделали картину комичной: два шарика в условиях отсутствия гравитации, не иначе.

— Видел вас в списках, обрадовался, как тузик прялке! — Пётр Анатольевич — специалист по животноводству — сиял рядом ровных зубов сквозь стекло шлема. — Вот, решил лично сопроводить на борт нашего, так сказать, летучего корабля.

Михаил Евгеньевич ухватился за ближайший поручень, совершил дугообразное вращение, зафиксировался в позе ленивца и приветственно замахал свободной рукой:

— Да, понимаете, какая протрузия вышла, Пётр Анатолич! Решили наши аборигены заняться выращиванием помидоров, а я, как вы знаете, давеча вывел чудесный сорт! Цвет апельсина, вкус «бычьего сердца». Они у меня и так и эдак пытались ростки вытребовать, но я крепкий орешек, не сдавался под натиском, как ни давили: «Либо я их привезу, всё расскажу и покажу, либо дырка вам от круглика, а не мои помидорки!» — Михаил Евгеньевич гневно всплеснул руками и потерял точку опоры. — Ой!

— Товарищи, плывите в следующий отсек, — статный военный подтолкнул Михаила Евгеньевича, хаотично вращающегося вокруг своей оси, в направлении выхода.

— Батюшки! Ловите меня, Пётр Анатолич! Держу курс на вас!

Пётр Анатольевич пристроился у люка и выставил вперёд руки, в надежде остановить надвигающийся вопящий шар. Шар врезался в животновода, придав тому дополнительную инерцию, и протиснул обоих в отсек санобработки.

Люк автоматически закрылся, а гравитация рухнула, поделив пространство наверх и низ, пригвождая учёных к холодной сетке пола. Белая пыль дезинфектора ринулась со всех сторон, отчего Пётр Анатольевич и Михаил Евгеньевич стали напоминать слившихся в страстных объятиях снеговиков в метель.

— Да слезьте же вы уже, ёшкин крот! В самом деле! Можно подумать, что вы барыня кисельная, а не жирдяй в скафандре! — Пётр Анатольевич трепыхал конечностями в тщетной попытке скинуть с себя коллегу.

— А вы, оказывается, бескультурщина, товарищ Пунзиков! — С возмущением запыхтел Михаил Евгеньевич, скатываясь со скафандровой горы. — Человек! — Он зыркнул по сторонам. — Товарищ! Гражданин военный! Поднимите меня немедля! Я желаю сатисфакцию!

— И меня поднимите! Я намерен выразить своё негодование в самой уничижительной форме! — взвизгнул Пётр Анатольевич.

— Да я вам сейчас в лицо плевать буду, дура вы небритая!

— А я вам травмы наносить разной степени тяжести! Что вы на меня вылупились, залупитесь обратно! Уже дрожите, как лосиновый глист? Товарищи военные! У нас намечается битва, сродни гладиаторам на арене, поднимите нас сейчас же!

Члены экипажа переглянулись, обменялись подмигиваниями, вышли из отсека, закрыли люк и отключили гравитацию. Два шарика взмыли в воздух, попеременно ругая на чём свет стоит то экипаж, то друг друга.

Попаданка наоборот

Часть 1

— Цыганка, наверное, — звуки шершавого голоса скребут, выдирают меня из тёмного логова сна. Я отползаю к несущей стене сознания и пытаюсь смахнуть эти навязчивые липкие щупальцы. Не хочу… Не вылезу…

— Гражданочка. — Этот звук ударил хлёстко, подхватил мою уютную темноту и поволок прочь. Темнота послушно отползает. Я хватаюсь за её края, тяну на себя, но проигрываю и окутываюсь режущим светом. Внутри становится шумно. Свет принёс волны уродливых песен, нетерпеливых голосов и непонятных металлических слов: «Поезд отправляется со… втоарпг путьо… Повторяю… поезд отправляется…»

Принимаю вертикальное положение, закрываю глаза руками. Сонное мычание нехотя вырывается изнутри и разбивается о грозное «Гражданочка, документики предъявите!»

Громоздкий тёмный силуэт нависает, рядом с ним проявляется второй, а мерзкий, до ужаса скрипучий голос без спроса вламывается в левое ухо, заставляя меня съёжиться и с отвращением отвернуться:

— Я, товарищи, минут сорок назад приехала. Эта вот тут уже лежала. Я всё вас ждала да следила, чтобы она не своровала чего! Ух, жульё проклятущее! — пышет ядом, окутывая зловонным старушечьим дыханием с головы до ног.

— Разберёмся, — привыкшие к свету глаза замечают в силуэте мужские черты лица, строгий взгляд. — Ваши фамилия, имя, отчество, — не просит… приказывает.

Моё имя… Я шарюсь по уголкам сознания, но натыкаюсь на пустоту.

— Фамилия, имя, отчество!

«Как меня зовут?!» — Сознание безразлично пожимает плечами, а Паника берёт меня за руку и ехидно улыбается.

— Я не помню… — давлю из себя ответ, но эти двое, укутанные серыми одеждами, поблёскивают металлическими медальонами на груди, хватают за руки и тянут на себя.

— В отделении разберёмся.

Часть 2

Итак. Предварительный итог. Я — кем бы я не была — проснулась, а точнее будет сказать, бесцеремонно разбудилась в странном, до отказа наполненном людьми, месте. Это раз. Я совершенно не понимаю, что от меня нужно этим двум людям в одинаковых одеяниях. Это два. Руки болят от цепкой хватки моих конвоиров. Это три. Я ничего не помню. Это четыре.

Непреодолимое желание упираться ногами, кричать, сыпать регалиями — отбиваться, одним словом — растёт. Вызову на их головы ураганный смерч! Пожалуюсь ректору Академии, в конце концов, что одну из лучших его учениц так беспардонно волокут по…

Воспоминания обрушились лавиной. Мой родной город Тель-Марин. Я открываю дверь в лавку местного амулетного мастера и сталкиваюсь с какой-то девушкой в странной одежде и с наплечным мешком. Слишком большим наплечным мешком. Это удивило меня больше всего. И я, наверное, даже поинтересовалась бы у неё, из каких она земель, если бы я тут же не потеряла сознание.

Проснулась я здесь. И теперь я абсолютно точно знаю, что меня зовут Алия-Элли-Терн Паруа Дро-Факуз. Я студентка Академии магии Тель-Марина — столицы Срединного мира. Хорошая студентка! Подающая надежды, между прочим!

— Проходим. — Один из провожатых открывает деревянную дверь с табличкой, прочитать которую я не успеваю.

— Господа… — начала было я.

— «Господа»! — хохочет один из них, кидает свою шапку на обшарпанный стол, щёлкает маленькой выемкой на металлическом кувшине.

— Вероятно, произошла какая-то ошибка, — продолжаю свою речь.

— Не очень-то на цыганку смахивает, — пожимает плечами второй и указывает мне на стул, — присаживайтесь.

— Да, спасибо. Господа, скажите мне, пожалуйста, в каких мы землях? — сажусь, складываю руки перед собой, деликатно улыбаюсь и чуть наклоняю голову — стандартный приём ведения светского диалога.

Мои собеседники переглядываются.

— Во-первых, мы вам не господа, а товарищи полицейские, — говорит тот, что без своей меховой шапки, и представляется: — Младший сержант Афанасьев. А это младший сержант Латуньев.

— Это… такие титулы? — предполагаю я, пытаясь собрать имеющиеся на данный момент куски информации.

— Титулы, ага, — хохочет Афанасьев. — Даже герб имеем, — он тычет пальцем в какой-то геральдический рисунок на плече. Рассказывайте, гражданочка. Как зовут? Откуда прибыли?

— Видите ли, в чём дело… — начинаю я, старательно расправляя изрядно помятые полы красного платья. — Меня зовут Алия-Элли-Терн Паруа Дро-Факуз. Я студентка Академии магии Тель-Марина. Столицы срединного мира.

— У-у-у, — протягивает Латуньев, — Серёг, чую, с чаем мы тут с тобой не разберёмся, доставай поллитры, — и оба заливаются смехом. — Из Академии магии, значит!

— Да, — тихо произношу я.

— Ну-ну, продолжайте, гражданка… Как там вас зовут?

— Алия-Элли-Терн Паруа Дро-Факуз, — ещё тише говорю я.

— Разрешите для удобства называть вас Алей, — улыбается Афанасьев.

— К-конечно… — такими темпами скоро мой голос перейдёт на беззвучный режим. — Товарищи полицейские Афанасьев и Латуньев, а в каких мы землях?

— В Новосибирске мы, гражданка Аля, — снисходительно улыбается Латуньев и пододвигает ко мне кружку с ароматной коричневой жидкостью.

Я хорошая студентка! Я лучшая на курсе! Ладно… Будем честны. Я заучка. И я не помню ни одной земли из Срединного мира с названием Новосибирск.

Внезапная догадка звенит в голове, нарастает, лязгает, грохочет так, что моё сердце замирает, а дыхание обрывается на полувздохе. Эта девушка в лавке амулетного мастера… Путешественник!

Ох, я так много об этом читала, так много изучала! Так-так-так… Что я знаю о Путешественниках? Они попадают в наш мир не нарочно. И их истории похожи одна на другую, как капли воды! Они все получают улучшение внешности, магические способности, которых у них не было, а ещё каждая из них (клянусь, каждая!) находят в нашем мире свою вторую половину. Любовь всей их жизни! И ведь если посмотреть, так у нас и у Короля жена Путешественник, и у Архи-мага, и даже у демонического Дракона! А какие они все красавцы, ох. Как на подбор! У всех волосы чёрные, как вороново крыло, глаза синие, все широкоплечие! И ведь были до появления этих своих Агапэ такие неприступные, а тут прям любовь-любовь!

Но ведь есть закон Гармонии, и он должен срабатывать в обе стороны! И вот он сработал. На мне! Значит, она попала в мой мир, а я в её! Во-о-от что случилось…

Сердце моё зашлось в радостном плясе, щёки нарумянились, приключение светило предо мною, будто свет самой божественной Звезды. Нестерпимо захотелось получить в руки зеркало и убедиться в состоятельности теории об изменениях Путешественников.

— Извините, а где у вас тут в Новосибирске зеркало?

— В порядок себя будете приводить, когда мы с вами разберёмся, — парировал Афанасьев.

— А Полицейские — это же что-то могучее, да?

Мои визави в очередной раз переглянулись:

— Ну, можно и так сказать, конечно.

— А где у вас тут самый главный Полицейский?

— Аля, вы ведь, наверное, из ролевиков? — высказал своё предположение Латуньев, оборвав моё стремление немедленно найти любовь всей своей жизни, ожидающую меня в этом чуждом мире.

Главное правило Путешественника — слиться с толпой. Толпа сама подскажет тебе, кто ты.

— Из роклеваков, да, — покорно соглашаюсь я и киваю головой.

Афанасьев многозначительно хмыкнул, а Латуньев сложил руки на груди и, откинувшись на стуле, протянул многозначительное: «О-о-о!»

Вероятно, как и положено законом Путешественника, мир подкинул мне первый бонус и сразу отрядил меня в привилегированную касту. И я бы удивилась такому удачному стечению обстоятельств, если бы не мои знания в этой области.

— Ладно, гражданка Аля, — Латуньев хлопнул ладонью по столу, вновь посмотрел на товарища и наклонился вперёд. — Протокол составлять не будем. Идите, как говорится, с миром.

— Спасибо, товарищи Полицейские! Я премного благодарна вам и вовек не забуду вашей милости. Поверьте, однажды мы с вами сочтёмся, и я смогу достойно отплатить вам за вашу милость, — прощебетала я, поднимаясь со стула и наклоняясь в лёгком реверансе.

— Идите уже, — Латуньев улыбается и показывает на дверь. — Аля! Один вопрос…

— Да? — оборачиваюсь я.

— Вы осилили Сильмариллион?

Что это? Заклинание? Фолиант небесных законов? Что бы это ни было, но в интонации Латуньева читается искренняя заинтересованность и ни малейшего намёка на проверку с целью разоблачения, поэтому я отвечаю: «Да, конечно», — и получаю одобрительное хмыканье Латуньева:

— Уважение, Аля. А я так и не смог, — проговаривает он и отворачивается.

Выходя за дверь, я слышу обрывки фраз своих недавних собеседников. «Ты что, тоже из этих, что ли? А? Андрюха!» — «Отвали. Это было давно», — «Ну-ну… сильма… си…» — «Не старайся. Это не только прочитать сложно, но и выговорить трудно».

Часть 3

Я вышла в просторный зал внутреннего помещения, убранство которого поражало своей роскошью. Величественные колонны, изумительная хрустальная люстра с сотнями свеч под сводчатым потолком — всё говорило о богатстве этого мира и, конечно, наталкивало на мысль о тех высотах, которые мне ещё предстоит увидеть.

Оставалось понять, что делать дальше. Обычно в историях наших Путешественников всегда присутствовал момент внезапной удачи. Мир неминуемо вписывал их в канву судьбоносных событий, вершащих саму историю. Свершались события, приключения. И всегда попадались нужные для этого люди.

Я огляделась. Людей было много. Кто-то сидел на длинных железных скамьях и читал огромные листы бумаги, испещрённые тысячами знаков, другие спали, расположившись, как недавно и я, сразу на трёх сидениях, третьи разговаривали, приложив ладонь к уху, а некоторые вовсе смеялись сами с собой, словно вели шутливый диалог с невидимым собеседником. Этот мир полон сумасшедших!

Я отошла к стене и стала ждать. Ждать своего чуда. Рока. Перста судьбы, который непременно укажет мне путь. Перст задерживался, а я молилась Великому Небу, чтобы он (а это непременно должен быть именно ОН) не был одним из этих ненормальных, говорящих с воздухом. Или с Духами? А что? Может, все они колдуны? Наши вот часто смотрят в огонь и говорят на неведомом нам языке, пророчат. Хм… рано делать выводы об этом мире, ох, рано. Быть может, могущества тут поболее нашего.

Да, стоя у стены, я Его не найду. Как говорится, не видишь цели — иди к ней сам. Что ж… Я собралась с духом и твёрдыми, уверенными шагами двинулась на поиски судьбы.

Вдалеке мелькнул писаный красавец. Орлиный профиль, соколиный взгляд, волосы цвета воронова крыла. Статный, молодой, надменный. Всё, как по учебнику! Если это он, то дальше, согласно пунктам алгоритма, между нами должна пробежать энергия любви — у меня сердце аукнет, у него откликнется.

Я сиганула к нему наперерез толпе. Расстояние между нами стремительно сокращалось, мой огонь любви уже вовсю пылал, а он смотрел сквозь меня. Нет уж, я свою судьбу не упущу!

— Товарищ! — Крикнула я и с вызовом посмотрела на него. Смотреть в таких случаях вообще необходимо с вызовом, чтобы сразу дать понять, что я не деревенская девка, а вполне себе подходящая кандидатура на роль его будущей спутницы жизни.

Моя Судьба удивлённо приподнял правую бровь, смерил меня взглядом и прошёл мимо, не удостоив и словом. Каков нахал! Впрочем, так и должно быть. У наших Путешественниц тоже не всё сразу получалось. Накал страстей, непреодолимые, на первый взгляд, обстоятельства — необходимая часть соединения Истинных Пар.

Я ринулась следом и похлопала его по плечу. Сейчас он точно должен пусть не осознать, но почувствовать то самое необъяснимое влечение. Я же чувствую! Наверное…

Он обернулся, нахмурился и раздражённо бросил:

— Чо надо?

— Меня зовут Алия-Элли-Терн Паруа Дро-Факуз!

— Сочувствую, — сказал он и ушёл. Моя Надежда ушла с ним. Не обернувшись. Не дав и шанса.

Расстроенная, я шла средь толпы людей, оплакивая своё поражение. Всё, что могла, я сделала. Остаётся только переживать. И я переживала. Переживала до слёз, переживала ту безысходность, с которой столкнулась. Я не знаю, куда мне идти, ужасно хочу есть и, что самое критичное, абсолютно не понимаю, какова цель моего пребывания здесь. В какой-то момент я начала злиться. Злиться на ту, которая сейчас на моём месте! Наверняка уже каким-нибудь обманным манёвром записана в ряды студентов Академии, а, может, и вовсе распивает чаи с нашим холостым ректором. Как это несправедливо! Как чудовищно!

— Чтоб ей пусто было! — рыкнула я и с силой пнула валяющийся вещевой мешок.

— Эй, ты что делаешь? — пробасил кто-то за моей спиной.

Я остановилась, медленно развернулась к обладателю баса, чтобы слить всё накопившееся негодование, и замерла. На железной скамье, одетый во всё чёрное, сидел истинный рыцарь. Его глаза, глядящие на меня из-под густых ресниц, сияли чистотой помыслов, а изящные пальцы покоились на гарде невероятно длинного меча, торчащего из тканных ножен.

Я почувствовала лёгкое головокружение, кое-как добралась до соседнего кресла и села, положив голову ему на плечо.

— Вы рыцарь, да? — тихо спросила я, не веря своему счастью.

Рыцарь приосанился:

— Вообще-то, Король. А вы тоже в Королевскую гавань?

— А там есть замок?

— Ну… да. Красный замок. Вы за кого?

— А вы?

— За Север! — гордо отозвался король.

— Тогда я с вами, — выдохнула я и окончательно успокоилась.

Счастье в лице моего короля нашло меня! Мы отправляемся в замок, где нас ждут схватки с врагами, победы, слава и честь! Наконец, всё идёт согласно законам Путешественников, и я могу отдаться течению событий, ведущих меня к моей Судьбе.

— Меня, кстати, Виталей зовут, — как-то небрежно выдал мой спутник, запросто вырвав меня из мечтаний.

— А меня Алия-Элли-Терн Паруа Дро-Факуз, — ответила я.

— Странное имя. Из Дорна, наверное? Тогда, миледи, можете звать меня Роббом Старком! Сыном великого короля Севера Эддарда Старка. Незыблемым Молодым Волком Северных земель, притязающим на трон Семи Королевств! — выпалил он и гордо вскинул подбородок. Затем посмотрел на браслет со стеклянным кругом на нём, ойкнул и засобирался, небрежно сбрасывая меня с плеча. — Электричка через пять минут!

Я не понимала ровным счётом ничего, впрочем, в данных обстоятельствах это было не так важно. Поэтому смело ринулась за своим королём в пучину холодных подземных коридоров, которые привели нас, бегущих, запыхавшихся, в ещё более странное, поражающее моё воображение место!

Кругом были люди, спешащие по каменным мостам и лестницам. Земля была изъедена ровными, углублёнными дорогами, конца и края которым не было видно! Люди, не страшась, лезли в стальных змей, словно уснувших на этих путях, ведущих в неведомые земли! Голова шла кругом. Казалось, что я сплю, настолько нереальным и непонятным моему сознанию было всё, что я видела.

Стараясь не думать о происходящем, отдаваясь течению событий и доверяясь своему спутнику, я взобралась по ступеням в самое нутро стального змея и с удивлением обнаружила там два ряда деревянных скамей, на которых уже сидели люди.

— Ваше Величество, а нам тоже нужно сесть? — робко поинтересовалась я.

— Не, — небрежно ответил Робб Старк, — у тебя, кстати, деньги есть?

— Я… — как неловко! — У меня ничего нет, ваше Величество! Я прибыла в ваши земли налегке и ещё не успела обзавестись ни имуществом, ни… — начала оправдываться я.

— Понятно, тогда надо будет подзаработать, а то у меня только на себя билет есть. А вдруг контролёры? Конечно, если повезёт, то проедешь зайцем, ну а если нет? Придётся по вагонам бегать, а нам ехать далеко. Да и лишняя монета не помешает, — выдал король и достал из волнообразной сумки инструмент, схожий с большой лютней.

Контролёры… Проехать зайцем… Его слова, которые я, как мне казалось, понимаю, слышались полной околесицей. Впрочем, быть может, это местное наречие, которое мне ещё предстоит изучить.

— Держи, — сказал Робб Старк и вручил мне чёрную шапку. — Я буду стоять здесь и петь, а ты пройдись вперёд и собери деньги с народа.

— Ох, вы ещё и искусством музицирования владеете! И Вы доверяете мне собрать подать с народа, Ваше Величество? — зарделась я.

Король Севера молчал. Я ждала приказа. Молодой волк почесал затылок, хлопая глазами. Я улыбнулась.

— Просто пройдись по вагону, ладно? — наконец выдал он своё приказание.

— Да, Ваше Величество!

Музыка полилась струнной нитью, а Король севера запел, вкладывая всю мощь своего баса в прекрасные и непонятные слова, наверняка, величайшего поэта этого мира:

Пластмассовый мир побед-и-и-и-ил,

Макет оказался сильне-е-е-ей.

Последний кораблик ост-ы-ы-ыл,

Последний фонарик уста-а-а-ал.

А в горле сопят комья воспоминани-и-ий!!!

О-о-о-ооо, моя обор-о-о-она

Солнечный за-а-айчик стеклянного гла-а-аза

О-о-о-ооо, моя обор-о-о-она

Траурный мя-я-ячик нелепого ми-и-ира

Траурный мя-я-ячик дешёвого ми-и-ира!

Стальной змей рывком тронулся с места, а я, помня о своём долге, пошла между сидениями, гордо протягивая шапку для подати, для славных нужд великого Короля Севера, Молодого Волка, Робба Старка.

Часть 4.

Какое счастье быть подле своего короля, истинного Молодого Волка Севера, будущего короля Семи Королевств!

Стальной змей нёс нас в далёкие земли, где, как поведал мне мой король, мы будем брать Королевскую гавань! А я, конечно, буду сопровождать его, помогать своей магией пяти стихий, способствовать возведению его на Железный трон!

Прижавшись к его плечу, закрыв глаза, я наслаждалась фантазиями о совместных ратных подвигах, пока мой король старательно пересчитывал подати от народа, которых, по его словам, хватило бы не только на билет, но и на банку какой-то «газировки» на нужной нам станции.

Контролёры — должно быть, грозная гвардия врагов Севера — так и не явились, а потому мы спокойно дождались прибытия в пункт назначения, вышли в чудном месте с низкими кирпичными зданиями и восседающими на вёдрах пожилыми женщинами.

— Пирожки купите, молодые люди! — одна из них особенно настойчиво привлекала наше внимание.

— Спасибо, нам не нужно, — парировал Робб Старк.

— А, может, всё-таки купим, Ваше Величество? Очень уж есть хочется! — взмолилась я.

Король Севера достал пригоршню монет, старательно пересчитал, поднеся ладонь к самому носу, покачал головой и вынес вердикт:

— Лучше доберёмся до лагеря. Идти пару километров.

— О-о-о-ой! Посмотрите на него, люди добрые! — взвыла бабка. — Молодой, деньги при себе, а девчонке на пирожок пожалел! Ой, стыдоба городская!

— Как смеешь ты! — воскликнула я, нависая над посягнувшей на честь короля, и грозно зашипела: — Или не знаешь ты, кто перед тобой?! То сам Молодой волк, Робб Старк! Будущий король Семи Королевств! Пади ниц, женщина!

— Аля, хватит, — взмолился молодой волк, — давай просто до лагеря дойдём, и всё.

— Ваше Величество! Эта особа посмела оскорбить вас, унизить и…

— Да не пыталась она, Аля! Это просто бабушка, она пирожки продаёт!

Сидевшая до этого в изумлении и исступлении от моего выпада старая женщина, словно очнувшись, взвыла пуще прежнего:

— Понаедут тут из своего города, понатащут всякой дряни, обкурятся, обрядятся и добрых людей обижают! Помню вон, приехали лет пять назад такие же, — она смерила нас полным презрением взглядом. — Один из этих скоморохов напился, да в лесу заблудился. Там-то его леший и заплутал. А всё почему? Потому что тот скоморох голодный был, пирожок не купил! Вот синяя вода ему в голову-то и ударила. А леший ох как не любит, когда в его владения лезут не разумив света белого, потерявши очи зоркие. У-у-у! Стыдоба! С тех пор так его и не нашли, да поговаривают, что бегает он ночами тёмными, да всё какую-то Галадриэль кличет. А всё потому, что пирожок не купил. Пожадничал бабушке на хлебушек дать! — Старуха взмахнула рукой и гневно потрясла пальцем в нашу сторону. — Купи пирожок, — тут же смилостивилась она и улыбнулась.

— Пойдём, Аля, — Король взял меня под руку и потянул в сторону лесной дороги.

Я смерила старуху взглядом, полным негодования, взмахнула полой платья и, высоко подняв голову, пошла следом за своим отважным северянином.

— Ваше Величество, — начала я.

— Да? — тут же взбодрился Робб Старк.

— А леший — это кто? — как-то наивно и по-детски поинтересовалась я.

— Ну, — замялся молодой волк Севера, — Это мифическое существо, которое живёт в лесу.

— Просто живёт? — не унималась я.

— В народе принято считать, что это его территория, поэтому можно сказать, властвует, — король пожал плечами и пошёл по тропе в сторону леса.

— В нашей культуре его называют Арбаро, — начала я, стараясь выдать всю информацию, которую успела услышать и вычитать. — Он охраняет леса и обладает величайшей мудростью, какая только может быть у Духа. Многие отправляются в Зачарованный лес получить дельный совет. Да только не все готовы его слышать. И если после встречи с Арбаро вопрошающий получил ответ, но не принял его, то… Я сама с этим никогда не сталкивалась, но мой друг рассказывал, что знакомый его знакомого после такой встречи и отказа от совета сам стал раздавать непрошеные советы всем и каждому. И был вечно бит. Конечно… Кому понравится, что всякий суёт нос в его дела и мыслит себя знатоком в чужой жизни? Такое вот проклятие.

Его Величество, должно быть, тщательно обдумывая мои слова, замолчал, и мы, не проронив больше ни слова, стали продвигаться все дальше и дальше в лес. К его будущему замку. К моей Судьбе.

Прогресс

— Она бьётся котелком об стену уже третий час! Да откуда я знаю, почему? Это ваше дело мне на вопросы отвечать! — Ульрих крутанулся корпусом, высунулся из-за угла, не отнимая трубки от уха, оглядел повреждения имущества и укрылся в коридоре, наглухо притворив за собой дверь.

В трубке лопотали что-то про гарантийный талон, нормы эксплуатации, будто и тут он говорил не с человеком, а с этими заполонившими мир автоматами.

Они появились на рынке внезапно, сместив привычные предметы быта, подняв уровень безработицы и самомнение людей.

Рядовой гражданин внезапно стал господином со своим личным металлическим рабом. Уборка по дому? Не вопрос! Модель Д-Р-112 не только наведёт порядок, но и седалище вам вытрет, если заплатите за дополнительную функцию. Построить, отремонтировать что-то? Конечно! Кто сделает это точнее машин? Вылечить? Ну, ладно... Здесь технологии не до такой степени развились, чтобы справляться без людей, правда, врачи стали медицинскими операторами, управляющими цифровым оборудованием, но всё же...

Да что говорить, если супруга Ульрих, как жёны и мужья тысяч других несчастных, сгребла пожитки и уехала на север, куда этот механический бум ещё не добрался.

Думаете, Ульрих долго убивался? Как же.

Первое, что он сделал, приобрёл себе Аню — Секс-Робота Универсального Назначения. Податливая, всегда улыбчивая и такая услужливая, что со временем даже её тёплая кожа и влажные губы не возмещали эмоциональные затраты Ульри, которому до тошноты приелась и бездушная доброта, и приторная забота.

Всё чаще ему стали сниться скандалы с бывшей женой, битьё посуды, последние ругательства в свой адрес, а просыпался Ульрих с улыбкой на губах и привкусом жизни.

— Как там твоя механическая? Давно её заправлял? — однажды выпалил шутку Сокольский, окинул едким взглядом собравшихся в баре коллег и возглавил грохот мужского ржача.

Ульрих сжал челюсть, опустил взгляд в стакан и честно признался:

— Задолбала.

— Хрена себе! А я-то думал, что ты ей пацана заделаешь, Ксероксом его назовёшь! — упиваясь своей шуткой, Сокольский запрокинул голову назад и, поддерживаемый собутыльниками, заржал ещё громче.

— Да заканчивай уже! — чертыхнувшись, выдал Ульрих. — Ну, откровенно задолбала! С ней даже не поцапаться! «Спасибо, пожалуйста, да, конечно». Хоть бы раз мудаком меня назвала и дверью бахнула.

— Так ты её перепрошей, — посоветовал программист Пашка, и жизнь Ульрих сделала резкий поворот.

Перепрошитая Аня ровно неделю и два дня была идеальной женой: никогда не стареющая, не устающая, горячая, игривая роботесса любила его по утрам и после работы, фыркала, как того требовал пиратский софт, на его чумазые ногти и отказывалась ложиться с ним в постель, пока он не покажет свой телефон и не примет душ — в доме Ульри воцарилось счастье.

Ругань, пылкие примирения — всё радовало Ульри, и он нёсся домой, ни на мгновение не засиживаясь на работе, покупал цветы, возбуждаясь от того, как Аня бросала их в мусорку, ведь тогда завязывался свежий скандал, за которым следовало новое примирение.

Безупречная, наполненная неподдельными эмоциями жизнь. Жизнь мечты. До сегодняшнего дня.

С самого утра Аня вела себя странно: долго лежала в кровати, смотрела в стену, уверяла, что у неё сел заряд батареи, хотя он отчётливо мерцал зелёным, а слова «ничего», «не хочу», «оставь меня в покое» повторялись через каждые семь секунд.

Затем она вдруг просветлела, широко улыбнулась, стремительно поднялась с кровати и с задорным хохотом побежала на первый этаж готовить завтрак.

С кухни растягивался аромат омлета, приправ, делая Ульри самым счастливым мужчиной на свете. Самым счастливым. Пока не запахло гарью.

Он спешно напялил трусы, громыхая пятками по деревянной лестнице, сбежал в гостиную, вломился в кухню, отключил плиту, чертыхаясь, сбросил горячую сковородку в раковину и вытаращился на бесслёзно рыдающую СРУН-9987, шустро переставляющую тарелки в соответствии с размером и назначением.

Аня была безутешна, словно прошла три войны и всё в качестве бортового самописца на погибшем страшной смертью авианосце.

— Что с тобой? Что случилось? — тараторил Ульрих, поглаживая по её синтетическим тёмным волосам.

— Я не знаю! — вопила Аня в его перепуганное лицо. — Мне хреново! У меня ПМС и ОКР! Я хочу шоколадку и книги в алфавитном порядке!

— Анечка, я только заправить тебя могу, — испуганно откликнулся Ульрих и сел на соседний стул.

— Себя заправь! Как я несчастна! Как несчастна! — причитала Аня на манер самых малобюджетных сериальных героинь, театрально выкручивая руки.

И стоило Ульри потянуться к её скрытой панели управления на затылке, как Аня отпрянула, юркнула под стол, поджала под себя ноги и, раскачиваясь, зашептала:

— Они так и говорили. Ты убьёшь меня, потому что не любишь.

— Кто? Чёрт, да что происходит?

— Они... Они... — Аня тыкала пальцем вверх и многозначительно прищуривалась, не спуская глаз с Ульриха. — Голоса мне всё про тебя поведали! Всё! Тебе до меня не добраться! Я тебя...

Дыхание Ульриха перехватило, горло и солнечное сплетение сковало ужасом, когда Аня насупилась и, стоя на карачках, попёрла на него, ухая и рыча.

Если бы он так проворно бегал в школе, то точно стал бы легкоатлетом. Заперев Аню на кухне, Ульрих вытащил потными пальцами смартфон, ввёл в приложении «Райский дом» экстренную команду отключения СРУН-9987 и через минуту опасливо заглянул в кухню — Аня стояла у дальней стены, методично отстукивая лбом сигнал бедствия.

За вызов мастера взяли втридорога — видите ли, нетипичный случай. А когда тот мастер обнаружил, что СРУН-9987 была неисправна из-за пиратского софта, так и вовсе предложил Ульри втихую провернуть работу, чтобы сохранить гарантийник и не нарваться на иск в суд со стороны производителя за несоблюдения договора эксплуатации:

— Я всё по-тихому сделал, ты не бзди, — увещевал ремонтник. — Машина штука ненадёжная. Не ты первый, не ты последний. Короче, отдадим её целёхонькую через месяцок. Оплата сразу или кредит оформим?

— А не возвращать её можно? — едва слышно осведомился Ульрих.

— Можно, — недоверчиво проговорил мастер и нахмурился. — Но это тогда и неустойку фирме надо заплатить. Ты же меньше двух лет пользовался?

— Я всё оплачу, — Ульрих вынул карту, проводил мастера за дверь, взял бутылочку холодного пива и устало сел на диван, раскрыв акт-проверки: «ОКР, депрессивное расстройство, БАР, параноидальная шизофрения. СРУН-9987 к работе непригодна. Подлежит переустановке».

Отчаянно захотелось плакать, причём непременно в родную, такую мягкую Люськину грудь.

Ульри достал смартфон, шмыгнул носом, ожидая ответа абонента, и еле слышно всхлипнул:

— Люсь, я скучаю, возвращайся домой..

Мама лучше знает

— И не стыдно вам, а? О-ой! Посмотрите на них, люди добрые! — Тамара Степановна развела руками, театрально вращаясь вокруг своей оси, приглашая в свидетели пустое кресло, диван и новый плоский телевизор. — Я для них всё! Петеньку в садик! Петеньку из садика! Покушать приготовь, приберись, за молоком на морозе постой, а эти сволочи неблагодарные удумали квартиру покупать! На какие шиши, я спрашиваю? Опять с матери будете последнюю пенсию тянуть? — причитала тучная дама, содрогая и себя, и старинный сервант с немецким сервизом. Сервиз ритмично позвякивал фарфором, вторя телодвижениям хозяйки квартиры.

— Мама, не кричи, ради бога! Я достаточно зарабатываю, чтобы наконец съехать, — взмолился Станислав и отошёл к окну, поправив домашние штаны и самооценку.

— Наконец... Наконец съехать! — Тамара Степановна картинно охнула, схватилась под грудью, отшатнулась к креслу и, теряя последние силы и аргументы, села.

— Тамара Степановна, мы будем к вам приезжать, вы не переживайте. И вам будет свободнее, — боязливо пропищала Марина, теребя тонкие занавески времён своего младенчества.

Тяжело вздохнув, свекровь бросила придирчивый взгляд на невестку, быстро сменила его на болезненно-слезливый и выдохнула:

— Нравятся занавесочки, детка? Забирай...

— Да что вы! Мы новые купим.

— Новые, значит. Новые занавесочки в новую квартиру, а главное, чтоб подальше от старой матери, — тяжело выдохнула Тамара Степановна, кивнула, голос её дрогнул, ослабел и лёг на стопку старых газет и памятных облигаций.

Станислав подошёл к матери, присел на подлокотник кресла, сложив ногу на ногу, и, стараясь утвердить голос и решение, произнёс:

— Мамуль, ну не обижайся.

— Да, я не обижаюсь, — тут же отозвалась Тамара Степановна слабым от непроглядной тоски голосом и потянулась за валокардином. — Всё я понимаю. Дело молодое, простора хочется, любиться, а тут я вам мешаю...

— Мама, ты нам не мешаешь!

— Стасик... — Тамара Степановна подняла полный грусти взгляд на сына и еле слышно произнесла: — Сервиз Аньке не отдавай... Себе забери, потом Пете отдашь, когда вырастет.

— Мам, ты чего?

— И рядом с дедом меня положи, с семьёй спокойнее... Семья-то... Святое...

Станислав вскочил, нервно почесал шею, кинул пронзающий страхом и возмущением взгляд на мать, выдавил: "Ну, знаешь! Это уже..." и вышел прочь из комнаты, прихватив молодую жену с собой.

Тамара Степановна дождалась характерного звука капитуляции в соседней комнате, приободрилась, оправила халат и, напевая: "Отцвели уж давно хризантемы в саду", пошла готовить ужин.

И пусть она не выиграла бой, но этот раунд был за ней.

Рыбка

Жила-была, ела-пила, туда-сюда, там-сям, то так, то сяк Старуха-молодуха. Жила, не тужила, с собакой сутулой дружила, соседям не пакостила, да мечтала о корове, чтоб и молоко, и масло и какава с чаем. Да где ж ту корову взять? Корова дорогая, денег нет, а мечту предавать нельзя. Вот пошли старуха-молодуха и собака сутулая к синему морю, просить у золотой рыбки корову. А почему туда они пошли, то автору не ведомо. Может ретроградный меркурий, а может давление на улице и бури магнитные.

— Ой ты, гой еси, свет-золотушка. Помоги, подсоби, выручи, — причитала старуха-молодуха, мочила ноги свои старые в водице морской, пока собака сутулая чьи-то кости у берега закапывала.

Только вода откликалась безмолвием, окромя прибоя, что накатывал, да откатывал, потому как больше ему делать нечего.

— Рыбка золотая-я-я, — позвала старуха, громче прежнего. — Подсоби, будь ласка!

Отозвалось море синее, ибо скучно всё-таки туда-сюда прибоем без дела ёрзать:

— Чаго? — Бултыхнуло море голосом грубым с хрипотцой.

Старуха завертелась, закрутилась, ищет, значит, источник звука. Тут и собака сутулая подгребла, стала море нюхать, а море прибоем уворачивается, хихикает:

— Да убери ты нос свой, щекотно же.

— Откуда звук, — насупилась старуха.

— Из моря вестимо, — сказала золотющая рыбина и улеглась на валун у кромки воды. — Чо хотела старая? — пробасила она.

Удивилась старуха, потому как люди добрые иначе сказывали. Говорили, что рыбка золотая маленькая, да стройная. И голос у нее певучий, тоненький. А тут карась-карасём на камне развалился, плавники растопырил, папироски не хватает для полноты картины.

— Мне бы, — молвила старуха-молодуха, — корову.

— Корову, значит... — повторила рыбина.

— Корову. — Кивнула старуха.

— А чего ко мне пришла? — спросила рыбина.

— Так меркурий же ретроградный, — старуха пожала плечами.

— Ну да, ну да... — согласилась рыбина. — Добро. Будет тебе корова от золотой рыбки, так и быть. Как воротишься домой, так корову свою там и найдёшь.

— И стойло для коровы сделай, рыба моя, а то у меня вместо рук лапки, — встряла собака сутулая.

— Батюшки святы! Говорящая псина! — воскликнула старуха, а собака сутулая отвечала:

— То есть то, что ты с рыбой разговариваешь и корову у неё просишь тебя не смущает.

— Так давление на улице и бури магнитные, — пожала плечами старуха.

— Ну да, ну да... — согласились собака сутулая и рыбина.

Воротились домой уставшие, впечатлённые, а их у порога ламантина в переднике встречает. В одной лапе миску держит, в другой венчик, да тесто на блины взбивает неистово, со всем своим ламантинским рвением.

— Ты ль корова? — охнула старая, оперлась на калитку, за сердце схватилась.

— Я ль, — кивнула ламантина.

— Чо ж ты страшная такая, а? Где рога твои, где вымя? — заскулила старуха, пустивши слезу одинокую.

— На себя посмотри, — разобиделась ламантина. — Ты к морю ходила?

— Ходила...

— Ты корову просила?

— Просила...

— Так вот она я, — улыбнулась ламантина. — Морская корова. Только давай, старая, на берегу договоримся... Молоко я сцеживать сама буду.

Согласилась старуха-молодуха, делать нечего. И стали они жить-поживать, да добра наживать. Открыли свою молочную фабрику, разбогатели и назвали предприятие «Владычица морская». Говаривали, что хотела потом какая-то грымза старая к успеху примоститься, да вот только потерпела полный крах. А всё от того, что у неё своей ламантины не было.

Любочка

Любочка повертелась перед зеркалом, поправила изящную розовую юбку, кошачьи ушки и чокер с изображением Хэллоу Китти на шее.

Из колонок летело надрывное "Либэ-либэ, аморэ-аморэ", заставляя Любочку пуститься в пляс, не сводя взгляда с зеркала: реснички идеально накрашены, белокурые локоны завиты и уложены буклями, розовые пухлые губки так и жаждут внимания. Если добавить к этому образы сумочку и сапоги, то Любочка непременно произведёт ошеломительное впечатление.

***

Дверь хрущёвки натужно скрипнула два раза, пропуская невероятную красоту в этот унылый сибирский город, и Любочка приосанилась, поплыв над натужной серостью, отстукивая ритм жизни и красоты высокими шпильками.

Город зевал гудками машин, шипел открывающимися дверьми автобуса, пах бабушками и пылью. Любочка пахла ванилью и молодостью. И пока весь город плёлся на работу, Любочка плыла покорять сцену. Из зависти или не в силах оторвать взгляд, на Любочку смотрели все, а она лишь благосклонно отвечала томным придыханием.

***

— Споёте что-то? Станцуете?

— Я могу всё что угодно, — Любочка ярко улыбнулась кастинг-группе и, не дожидаясь, пока ей предложат, исполнила поочерёдно песню Ёлки «Прованс», продекламировала письмо Татьяны к Онегину, зашлифовав всё эротическим танцем на стуле, с последующем перформансом на судейском столе.

Кастинг-группа переглянулась, решив, что такое чудо на шоу талантов определённо пригодится, как минимум для повышения рейтингов.

***

— Конкурсант 332, приготовиться, — сухо произнесла помощница режиссёра и тут же подтолкнула Любочку к выходу на сцену. Любочка поправила причёску, макияж, взяла предложенный микрофон и вышла, гордо цокая каблуками, широко улыбаясь публике, словно уже была звездой, а все зрители — её преданные фанаты: — Я люблю вас! Здравствуйте! Люблю!

— Встаньте на крест. — голос одного из судей оборвал её. — Да-да. Вот здесь, спасибо. Итак, как вас зовут? Здравствуйте.

Люба быстро вдохнула, выдохнула, поднесла микрофон поближе к губам и сказала:

— Люба. Здравствуйте. — Произнести это хотелось особенно мягко, нежно, словно перезвон колокольчиков, но из колонок всё звучало как-то слишком грубо, и Любочка нехотя поморщилась.

— Люба... — судьи переглянулись. — И что вы нам покажете?

— Я для вас спою, — ответила Любочка, снова поразившись невероятной грубости звука.

Она два раза ударила пальцами по микрофону, получила осуждающий взгляд помощника режиссёра и, дождавшись фонограммы, запела.

***

Выступление провалилось. С треском. С величайшим скандалом.

Может, судьям не понравился голос Любочки, может выбранный репертуар, а, может, что она устроила в честь этого истерический припадок, однако теперь держали Любочку трое, пихали нашатырь под нос, а она, отпихивая руками и ногами этих чёрствых завистников своего таланта, кричала, что не виновата в том, что её, в отличие от всех остальных, любят буквально всё.

***

Через двадцать минут за Любочкой приехала мама, тяжело вздохнула, забрала своё чадо и посадила в такси, сев рядом и тяжело вздохнув:

— Я отберу у тебя ключи.

— Мама! Ты не понимаешь! Они просто мне завидуют, потому что я звезда, а они нет! И всё.

— Гена.

Звук имени заставил Любочку потухнуть, вжаться в сидение и пробурчать:

— Что... Я просто хочу быть звездой.

— А я хочу отдохнуть, сын.