Ева Браун: Жизнь, любовь, судьба

Послесловие

Закладка:

Нерин Ган

Ева Браун: Жизнь, любовь, судьба

Предисловие

Всего лишь через несколько часов после того, как американские солдаты освободили меня из концлагеря Дахау[1], я узнал, что Адольф Гитлер именно в этот день женился на некой Еве Браун. Такое совпадение (правда, на самом деле они сочетались законным браком не 29 апреля 1945 года, а чуть раньше, и это я докажу в своей книге) почему-то очень сильно поразило меня, заставив в конце концов заинтересоваться судьбой Евы Браун. Должен признаться, что на протяжении всего срока аккредитации в качестве корреспондента ряда печатных изданий нейтральных государств, я, как и большинство журналистов и членов дипломатического корпуса, ничего не знал о ней, хотя совал нос куда надо и куда не надо и в итоге заплатил очень дорогую цену за свое любопытство. Женитьба даже в экстремальных условиях — поступок чисто человеческий, и потому мне особенно хотелось узнать, кто такая Ева Браун и как она смогла заставить пятидесятишестилетнего дьявола в человеческом облике принять такое несвойственное ему решение и не где-нибудь, а в охваченном пламенем Берлине.

Но почему вообще следует писать о Еве Браун? Вроде бы о ней все уже известно. Я лично прочел свыше пяти тысяч посвященных ей статей; разумеется, знаменитые историки недолго уделяли ей внимание. Значит ли это, что я поставил перед собой цель, еще раз поразить читающую публику сенсационными сообщениями?

Ева Браун была, наверное, самым таинственным персонажем в не такой уже давней истории Третьего рейха. Пять тысяч посвященных ей статей и исторических очерков просто поражают обилием вопиющих неточностей. Я это знаю, хотя бы уже потому, что был сам автором некоторых из публикаций. То, что я описывал, настолько не соответствует фактам, что мне до сих пор стыдно за них. В свое оправдание могу только сказать: я был лишь неопытным репортером, пытавшимся разгадать тайны гитлеровского режима. Подлинными же виновниками, злонамеренно способствовавшими сокрытию истинного положения дел, были люди, поддерживавшие достаточно близкие отношения с Евой Браун. Я имею в виду супругов Шпеер, Гофманов и Ширахов, то есть тех, кто своим богатством и властью были обязаны исключительно тому человеку, которого так любила Ева Браун.

Так, например, Шпеер[2] заявил известному английскому историку Тревор-Руперу: «Ева Браун сильно разочарует потомков». Тревор-Рупер, разумеется, тут же присоединился к его мнению и без ссылки на источник дал в своей книге возлюбленной Гитлера именно такую оценку.

Кто же такой Альберт Шпеер и почему его так волнует, какое место в истории займут другие люди? Он никогда не разделял национал-социалистические идеи и примкнул к Гитлеру исключительно из желания удовлетворить свое неуемное честолюбие. Гитлер, напротив, считал, что он сделал это исключительно из дружеских побуждений, и мало кому известный ранее архитектор стал одним из наиболее влиятельных деятелей Третьего рейха. Я не придерживаюсь принципа, которым руководствовался Международный трибунал в Нюрнберге, и считаю, что победители не вправе судить побежденных. Однако, на мой взгляд, именно деятельность Шпеера на посту министра вооружений продлила войну на два года и поэтому именно он несет полную ответственность за страшные разрушения. Для Гитлера он был не просто министром. «Он твой единственный настоящий друг, — сказала Ева Браун в бункере рейсхканцелярии накануне полного краха. — Он единственный, кто никогда не бросит тебя», Когда Шпеер действительно прилетел в Берлин и оказался едва ли не последним посетителем бункера, Ева вышла к нему навстречу, обняла его и радостно воскликнула: «Я знала, что вы приедете. Вы наш друг, вы последний, кто сохранил нам верность». Прямо-таки Святой Георгий, не побоявшийся войти в пещеру к дракону. Шпеер потупясь, с нескрываемым смущением в голосе ответил, что он вообще-то здесь проездом и в тот же вечер должен отбыть восвояси, так как министр он только по названию и потому уже не в состоянии выполнять свои обязанности. В Нюрнберге Шпеер утверждал — может быть, желая произвести на судей благоприятное впечатление и тем самым повлиять на приговор, — что он якобы намеревался отравить в бункере Гитлера, а вместе с ним и Еву Браун, которая, как уже сказано выше, относилась к нему наилучшим образом. Между прочим, следует отметить, что хотя она и не клялась Гитлеру в верности, но тем не менее без колебаний ушла из жизни вместе с ним.

Бальдур фон Ширах[3] избежал в Нюрнберге смертной казни только лишь потому, что его бабушка была американской миллионершей. Иначе совершенно непонятно, почему к человеку, ответственному за использование в преступных целях идеалов миллионов юношей и девушек, судьи проявили такую снисходительность. В своих недавно опубликованных мемуарах Ширах также попытался сделать сенсацию из судьбы продавщицы в фотоателье его тестя. Ведь свою жену, бывшую подругу Евы Браун, он сделал настоящей «вице-королевой Австрии», а тайная возлюбленная Гитлера жила в полном уединении в Мюнхене и мир о ней ничего не знал.

Ева Браун хранила верность своему возлюбленному вплоть до самой смерти, а Генриетта фон Ширах развелась с Бальдуром, как только он оказался низвергнутым с высоких постов. Но ведь жена, бросая сидящего в тюрьме мужа, предает его вдвойне. Более того, госпожа фон Ширах не стеснялась появляться на людях в сопровождении любовников, чье расовое происхождение и политические взгляды, мягко говоря, не соответствовали тем идеалам, которые так яростно отстаивал Бальдур фон Ширах.

Затем в 1947 году был опубликован псевдодневник Евы Браун, где вообще не было ни одного слова правды. Его изготовил некий актер, решивший обратить в деньги сведения, собранные при жизни так усердно прославляемого им диктатора. Сразу хочу предупредить читателя, пришедшего после знакомства с этой фальшивкой к ложным выводам, что она не имеет никакого отношения к обнаруженному мной и публикуемому здесь подлинному дневнику Евы Браун.

Судьба женщины, на протяжении шестнадцати лет безумно любившей единственного мужчину в своей жизни и несмотря на все препятствия, угрозы и просьбы добровольно ушедшей вместе с ним из жизни, не может оставить равнодушным читателя, интересующегося историей.

Почему же она так любила этого человека? Любовь не бизнес, когда взвешиваешь все «за» и «против» и рассчитываешь выгоду и убытки с помощью электронного мозга. Любовь — это страсть, и для нее нет логического объяснения.

И не получится ли так, что описание судьбы Евы Браун невольно заставит читателя отнестись к Гитлеру с определенной симпатией? Я не принадлежу к тем, кто слепо верит пропагандистским установкам, на основании которых было поставлено много рассчитанных на невзыскательный вкус фильмов. В них Гитлер представлен монстром, отрывающим у мух крылышки, грызущим ковры и при принятии важных государственных решений руководствующимся главным образом предсказаниями астрологов. Мы должны понять, что великие мира сего, одним словом определявшие судьбы миллионов, — вполне нормальные люди, хорошие отцы и деды, любящие на досуге разводить цветы и играть с животными. Однако эти чисто человеческие качества ничуть не мешают им выступать на политической сцене в роли дьявола.

Закладка:

Появление этого сообщения, которое было опубликовано в газете «Мюнхенер Нойесте Нахрихтен», Эмиль Мориц объясняет тем, что руководство НСДАП немедленно оказало сильное давление на буржуазную прессу с целью избежать обнародования нежелательных подробностей. Тогда становится понятным, почему Гели Раубаль поселили в другой квартире, хотя она жила вместе с Адольфом Гитлером. Истории о якобы неудавшейся певческой карьере также нельзя доверять: Гели Раубаль никогда не собиралась выступать публично, и ее дядя никогда бы ей этого не позволил.

Автору удалось реконструировать это странное событие во всех подробностях. Помогла ему Анни Винтер, которая с 1919 года, то есть с момента переезда Гитлера на Принцрегентенплац, исполняла там обязанности экономки.

Вот ее рассказ: «17 сентября 1931 года мать Гели находилась в Оберзальдберге. Таким образом, в квартире, кроме нас двоих, никого не было. Как только ее дядя уехал, Гели сказала, что не хочет никого видеть, коротко поговорила по телефону со своей подругой Эльфи Замтхабер, по-моему, написала несколько писем. Затем она заперлась в своей комнате».

Эти письма так и не смогли найти. Эльфи Замтхабер утверждает, что тогда они говорили о каких-то пустяках — покупке нового платья и вечернем спектакле.

Комната, в которой заперлась Гели, была роскошно и со вкусом обставлена. Изысканная мебель в античном стиле была изготовлена в Зальцбурге, постельное белье вышито шелком, а светло-зеленые стены украшены изображениями крестьянской утвари. Стиль нарушала только выполненная акварелью картина с изображением одного из проходивших на территории Бельгии боевых эпизодов Первой мировой войны. Нет нужды говорить, что ее нарисовал Гитлер.

Госпожа Анни Винтер, которая теперь владеет в Мюнхене антикварным магазином, показала автору несколько предметов мебельного гарнитура, ранее принадлежавшего Гитлеру. Она сказала, что Гели Раубаль очень любила эту комнату в квартире своего дяди и проводила в ней большую часть времени. Поэтому госпожа Винтер не увидела ничего особенного в желании Гели в ту роковую пятницу удалиться в свою комнату. «Гели сказала мне, что не хочет ехать к матери в Оберзальцберг, так как у нее нет по-настоящему красивого платья. Она всегда одевалась очень элегантно. Ее платья, купленные в основном в Вене или Зальцбурге, постоянно производили фурор в арендованной Гитлером близ Берхтесгадена вилле «Вахенфельд». Когда Гели и ее мать гостили там и по воскресеньям ходили в церковь Иисуса и Марии, прихожане, в том числе дети, позабыв о молитве, смотрели на нее во все глаза, такая она была красивая и шикарная».

А вот что поведала мне госпожа Винтер об обстоятельствах смерти Гели Раубах: «Она рассказала мне, что дядя Адольф запретил ей покупать новое платье и не пожелал оплачивать поездку в Вену. Но Гели, похоже, была не слишком разочарована. Кроме того, я знала, что она очень переменчива в своих намерениях и желаниях».

Поэтому госпожа Винтер, как обычно, отправилась домой. Однако госпожа Рейхерт, жившая на том же этаже, что и Гитлер, утверждала, что слышала вечером какой-то шум и крик…

Гели Раубаль терпеть не могла «старуху Раехерт», которая любила ходить взад-вперед по лестнице с ножом в одной руке и куском хлеба в другой. Гели настолько боялась ее, что порой, оставаясь одна, клала рядом револьвер своего дяди.

Гитлер, владевший целым арсеналом оружия, настоятельно советовал племяннице научиться стрелять из пистолета. Он часто повторял:

— Уж если ты живешь с политическим деятелем, научись защищать себя.

18 сентября 1931 года Анни Винтер, как обычно, вошла в квартиру на Принцрегентенплац и очень встревожилась, когда увидела, что дверь в комнату Гели по-прежнему заперта. Она долго стучала в нее, а потом позвала мужа. Вместе они взломали дверь и ужаснулись. Гели Раубаль неподвижно лежала на полу. Ее голубая, расшитая розами ночная рубашка была покрыта пятнами крови. Одна рука закинута за голову, другая вытянулась в сторону дивана, на котором лежал револьвер.

Гели Раубаль пустила себе пулю в сердце.

Анни Винтер тут же вызвала врача и полицию. Но еще раньше она позвонила в штаб-квартиру нацистской партии и, таким образом, Рудольф Гесс первым оказался на месте происшествия. Вместе с ним прибыл Грегор Штрассер[7].

Госпожа Винтер обслуживала также Гели Раубаль и знала с ее слов, что в полицай-президиуме Мюнхена засели ярые противники Гитлера. Она очень не хотела, чтобы полиция использовала случившееся во вред ее хозяину.

Поэтому она лишь облегченно вздохнула, увидев Гесса и Штрассера.

Когда мать Гели в понедельник 20 сентября 1931 года вернулась из «Вахенфельда», труп ее дочери уже покоился в молельной часовне.

Гитлер был просто потрясен безумным поступком племянницы. (Характерно, что все женщины, позднее страстно любившие Гитлера, пытались тем или иным способом уйти из жизни. Но только после смерти Гели Раубаль он оказался в шоке и все чаще заводил речь о самоубийстве.) Какое-то время Гитлер ни с кем не общался и наотрез отказывался жить в своей квартире. «Даже в двух шагах от ее комнаты я не могу спать». К политике он потерял всякий интерес и уже был явно готов отказаться от возложенной на него миссии.

Автору книги по прошествии более тридцати лет крайне затруднительно четко охарактеризовать отношения Гитлера с племянницей. В дальнейшем он очень редко упоминал ее имя. Мать Гели, в свою очередь, вообще не говорила на эту тему вплоть до самой смерти.

Остальные свидетели противоречат друг другу. Может быть, всему виной их плохая память, а может быть, они стремятся «не быть втянутыми в эту темную историю» и соответствующим образом строят свои показания.

Гитлер не испытывал особой любви к ближним родственникам, но и не отрекался от них. Правда, он предпочел не вмешиваться, когда мать Гели через несколько лет буквально выгнали из Оберзальцберга. Он также наотрез отказался разрешить брату Гели Лео вылететь из расположения окруженной в Сталинграде 6-й армии.

Один из самых старых соратников Гитлера Герман Эссер[8] вспоминает, что красавица Гели Раубаль неизменно присутствовала на их традиционных встречах в кафе «Хек». Однажды Гитлер не только демонстративно не смотрел на нее, но и с презрением отозвался о так называемом кумовстве как об опасном и омерзительном явлении. Известно, он не упускал случая сравнить себя с Наполеоном и уже гораздо позже заявил: «Наполеон сам во многом виноват в своем падении. Он посадил на троны родственников и щедро наделил их властью и богатством. Поэтому на фоне других исторических личностей он выглядит смешно и нелепо».

Закладка:

Первая встреча

Держа в руке газету с обведенными красными чернилами в разделе объявлений двумя абзацами, Ева Браун остановилась перед домом 50 на Шеллингштрассе. (В современном Мюнхене зачастую забывают об историческом значении этой ныне выглядящей чересчур буржуазно улицы, расположенной в богемном квартале Швабинге.)

Семнадцатилетняя претендентка на вакантную должность только четыре месяца назад покинула монастырские стены. Она не знала, что за порогом серого, ничем не примечательного дома ее ожидает встреча с судьбой. Она мельком взглянула на примыкавший к массивному строению садик, где по неизвестной причине вдруг пышно разросся каштан, и нажала на ручку двери.

За эти месяцы она очень сильно изменилась внешне. Грудь, правда, по-прежнему была несколько плосковата, что не вполне отвечало вкусам баварцев. Ева начала подкрашивать красной помадой губы и обильно пудрить щеки. Клетчатое летнее пальто и школьную папочку она со спокойной душой отнесла в кладовую, распустила косы, и длинные волосы волной ниспадали на плечи. Позднее она решила их немного подстричь, чтобы выглядеть более взрослой. Ева носила теперь зеленый жакет и шапочку такого же цвета, придававшую ее лицу несколько шаловливое выражение. Коричневая сумка не очень сочеталась по цвету с одеждой, и Ева оставляла ее теперь дома. (Желание добиться абсолютной цветовой гармонии не покидало Еву до конца жизни. Она скорее вышла бы на улицу босиком, чем надела туфли неподходящего цвета.)

Столь быстрой метаморфозе она в значительной степени была обязана Ильзе. В первые дни после своего возвращения из монастыря Ева с нескрываемым удивлением смотрела, как старшая сестра красится и приводит себя в порядок. «Фу! — громко возмутилась она. — Как ты можешь так пачкать лицо!» Позднее она выяснила, что Ильзе носит шелковое белье, и прочитала ей целую лекцию, повторив буквально все то, что ей вдолбили в голову монахини.

Но однажды она сама начала вертеться перед зеркалом и как-то даже, приняв ванну, смерила талию и объем бедер у Ильзе, затем сравнила ее параметры со своими и твердо решила похудеть.

Ильзе восемь лет работала секретаршей у врача Мартина Леви Маркса, еврея по национальности, до тех пор, пока он не эмигрировал в США (он и в послевоенные годы жил в окрестностях Нью-Йорка). Естественно, Ева также захотела устроиться на работу в частную клинику. Ей повезло, ее взял к себе доктор Гюнтер Гофман, от которого она ушла через два месяца. Еве очень не понравилось сидеть в белом халате в приемной. К тому же ее страшно раздражали бесконечные вопросы пациентов, а на кровь и гноящиеся раны она вообще смотреть не могла. (Тем не менее позднее она сумела убедить Гитлера в том, что хорошо разбирается в медицине, и фюрер очень серьезно отнесся к ее словам.) На другом месте Ева сразу же возненавидела пишущую машинку, на которой была вынуждена постоянно печатать. Разумеется, оттуда ей также пришлось уйти.

Тем временем Фриц Браун получил большое наследство и мог позволить себе не только отложить деньги на приданое дочерям, но и купить малолитражный «БМВ», считавшийся тогда предметом роскоши. Еве уже не нужно было зарабатывать на хлеб, но она во всеуслышание заявила, что намерена жить на свое жалованье и ходить, куда хочет. Ведь Фриц Браун обращался с дочерьми так же сурово, как и со своими учениками, и тщательно проверял круг их знакомых. Он постоянно спрашивал, куда они идут, во сколько вернутся и, не таясь, подслушивал телефонные разговоры. Более того, ровно в десять часов вечера он отключал в квартире электроэнергию, и девушки были вынуждены купить себе карманные фонарики, чтобы читать по ночам в постели под одеялом.

Разбогатев, Фриц Браун даже не подумал давать дочерям деньги на карманные расходы. Из-за этого они иногда оказывались в неловком положении. Однажды Ильзе познакомилась с молодым человеком и решила сходить куда-нибудь вместе с ним и Евой. Напомню, Ильзе не просто самозабвенно любила танцевать, она завоевала первое место на Европейском конкурсе любителей бальных танцев. Они доехали на трамвае до отеля «Регина». Входной билет стоил две с половиной марки, у Евы с собой не нашлось даже мелочи. От стыда ее лицо покрылось красными пятнами. Приятель Ильзе улыбнулся и заплатил за нее. Однако Еве было настолько неловко, что вскоре она с плачем убежала домой. И поклялась пойти работать, чтобы не зависеть от отца и не чувствовать себя больше униженной.

Теперь она стояла возле подъезда с табличкой «Фотоателье Генриха Гофмана. Изготовление художественных фотографий».

Ева ничего не знала ни о тесных связях своего будущего шефа с руководством Национал-социалистической партии, ни о том, что ее официальный орган «Фелькишер Беобахтер» находился совсем рядом, и его сотрудники ежедневно собирались в расположенном поблизости ресторане «Остерия-Бавария». Тем более ей было совершенно невдомек, что вместе с ними туда частенько захаживал Адольф Гитлер.

Тогда фамилия владельца небольшого фотоателье на Шеллингштрассе почти ничего никому не говорила. Доходы его были довольно невелики. Зато после прихода нацистов к власти выяснилось, что Генрих Гофман поступил весьма разумно, наладив близкие отношения с их руководителями. Его расчет полностью оправдался. Гофман стал «имперским фотокорреспондентом НСДАП» и, соответственно, мультимиллионером.

Германия переживала экономический спад. Профессия фоторепортера не считалась тогда престижной, а редакторы иллюстрированных изданий еще не догадывались, какой мощный взлет тиражей ожидает их. Добродушный толстяк Гофман, слывший большим любителем поесть и выпить, всегда веселый и жизнерадостный, начинал свою карьеру отнюдь не с нуля. Он был фотографом во втором поколении и дебютировал в этом качестве при дворе короля Баварии. Часто, крепко выпив, он хвастался, что снимал многих знаменитостей, в том числе английского короля Эдуарда VII и Карузо. Одна из его фотографий кайзера даже вызвала политический скандал.

С Гитлером Гофман познакомился через два года после того, как тайно вступил в НСДАП и получил членский билет за номером 427. Некое не слишком известное фотоагентство заказало ему множество фотографий будущего диктатора в различных позах. Но Гитлер, подобно Грете Гарбо, наотрез отказывался сниматься, всерьез полагая, что завеса секретности в гораздо большей степени привлечет к нему внимание широких масс. Сперва казалось, что Гофману не удастся заставить его изменить свое мнение. Однако вскоре они, к удивлению многих, подружились, так как весельчак Гофман превосходно умел поднимать настроение и в его присутствии Гитлер забывал о повседневных тяготах и заботах.

Закладка:

Однажды в начале октября в фотоателье появился Адольф Гитлер. Ева так рассказала эту историю своей сестре:

«После работы я решила еще немного посидеть и привести в порядок бумаги. Только я залезла на лестницу, чтобы снять со шкафа папку, как вошел шеф, а с ним какой-то мужчина с дурацкими усиками, в светлом английском пальто и с широкополой фетровой шляпой в руке. Они сели напротив в углу, и я заметила, что мужчина пристально смотрит на мои ноги.

В тот день я надела юбку покороче и очень боялась, что неправильно нашила на нее кайму. Ты же знаешь, я очень не люблю обращаться за помощью к маме. Я слезла с лестницы, и Гофман тут же представил меня: «Это господин Вольф, а это наша очаровательная фрейлейн Браун». Помолчал немного и попросил: «Будь любезна, сходи на угол, принеси нам пива и печеночного паштета».

Еву в монастыре приучили говорить только правду, и поэтому ей даже в голову не могло прийти, что просьба шефа — всего лишь предлог. Просто Гофман сразу заметил, какое внимание произвела на Гитлера его сотрудница.

Вот как, по словам Евы, закончилась их первая встреча:

«Я страшно проголодалась, быстро съела бутерброд с паштетом и из вежливости выпила немного пива. Знакомый шефа буквально пожирал меня глазами и непрерывно говорил комплименты. Мы побеседовали о музыке и обсудили последний спектакль в Государственном театре. Было уже довольно поздно, и я собралась уходить. Он предложил подвезти меня на своем «мерседесе», но я отказалась. Представляешь, какое лицо было бы у папы! Перед уходом Гофман отвел меня в сторону и спросил: «Неужели ты не догадалась, кто такой господин Вольф? Разве ты никогда не видела у нас его фотографии?» Я смущенно покачала головой. «Да это же Гитлер, наш Адольф Гитлер». «Вот как…» — пробормотала я».

Придя домой, Ева сделала вид, что опять страдает от желудочных спазмов, и не стала ужинать. Она уже села на диету и сейчас решила, что бутерброда с печеночным паштетом и нескольких глотков пива ей на сегодня вполне достаточно. Ева выпила полстакана чая и внезапно прервала мирную беседу за столом вопросом:

— Папа, а кто такой Гитлер?

— Гитлер? Это молокосос, у которого хватает наглости утверждать, будто он знает все на свете, — с презрением отозвался Фриц Браун.

Вновь о Гитлере в семье Браунов заговорили только через два года.

«…для любви я содержу девушку в Мюнхене»

На следующий день после своей случайной встречи с Гитлером Ева изменила привычке и не пошла обедать. На протяжении всего обеденного перерыва она пристально рассматривала фотографии фюрера НСДАП, пытаясь получить представление о нем.

К этому времени у Гофмана уже хранилось множество фотоизображений будущего диктатора; «Гитлер в партийной униформе», «Гитлер в окружении штурмовиков», «Гитлер посреди ликующей толпы», «Гитлер на фоне знамен со свастикой». На фотографиях он резко отличался от худосочного человека, накануне вместе с шефом пришедшего к ним в фотоателье. Военная форма или по крайней мере военизированная одежда тогда очень привлекали женщин. Видимо, поэтому Ева заинтересовалась новым знакомым.

Но жидкие, словно приклеенные усики, ниспадавшая на лоб зализанная прядь волос, неестественно бледное лицо со впалыми щеками? Неужели семнадцатилетней, неиспорченной девушке с хорошим вкусом оно не показалось смешным или по меньшей мере каким-то странным?

За ответом на этот вопрос, наверное, нужно обратиться к психологам или специалистам по физиономистике, хотя я лично сомневаюсь в их способности найти происшедшему логическое объяснение. Почему, к примеру, молодые девушки просто боготворят французского актера Жана-Поля Бельмондо и считают неотразимыми музыкантов группы «Битлз»?

Почему во всех китайских деревнях развешаны портреты председателя Мао? И почему, наконец, столько женщин в Голливуде были влюблены в Чарли Чаплина?

Однако если вспомнить, как выглядели тогда сверстники Гитлера одинакового с ним социального статуса с их отвислыми животиками, лысинами и бородами, то невольно приходишь к выводу, что внешне Гитлер выглядел не хуже их.

Презрительное же высказывание отца только пробудило в Еве дух противоречия. Она принялась расспрашивать Гофмана и знакомых из его окружения и вскоре узнала много нового о различных аспектах такого политического течения, как национал-социализм. Правда, она так и не вступила в НСДАП. Уже была сказано, Ева ничего не понимала в политике. В людях же она еще не научилась разбираться, была слишком молодой и наивной, и собеседники с легкостью убедили ее в том, что Гитлер — великий человек и истинный патриот, которому суждено спасти Германию.

В конце 1929 года НСДАП переживала второе рождение, став мощным фактором в политической жизни Германии. Если еще совсем недавно партии предрекали скорый распад, то теперь в обществе все чаще раздавались голоса в ее поддержку. Многие начали задумываться над высказываниями Гитлера и поражаться его политическому чутью, в конце концов разве не он предсказал мировой экономический кризис с катастрофическими последствиями для Германии? И разве стремительное падение акций на нью-йоркской бирже не подтвердило его правоту? По случайному совпадению именно после первой встречи с Евой Браун пресса и радио стали уделять Гитлеру особое внимание. О нем писали, говорили с восторгом, озабоченностью и ненавистью. Но он уже никого не оставлял равнодушным, и ни одно политическое событие не обходилось теперь без участия Гитлера и его партии. Еве Браун стало ясно, что ею заинтересовался не просто мужчина, но «выдающаяся личность».

«Переломные годы» — так руководитель пропагандистского аппарата НСДАП Йозеф Геббельс[19] назвал период, непосредственно предшествовавший взятию власти нацистами. У Гитлера почти не оставалось времени для посещения своего приятеля Генриха Гофмана. Он целыми днями разъезжал по стране и выступал на партийных митингах. Число их участников постоянно росло.

Но, приезжая хоть ненадолго в Мюнхен, он всякий раз непременно спрашивал: «Как поживает малышка Ева Браун, с которой нам всем так весело и хорошо?» Приходя в дом на Шеллингштрассе, он тут же начинал изображать из себя кавалера старых времен, с низким поклоном целовал Еве руку и называл ее «моя прекрасная нимфа». Гитлер всегда дарил ей конфеты и цветы, и Ева сохранила на память первую подаренную им желтую орхидею. В одном из обнаруженных автором фотоальбомов лежало несколько засохших листков. Гофман поначалу не придавал никакого значения этим знакам внимания. Ведь Гитлер всегда был подчеркнуто вежлив с женским персоналом его фотоателье, раздавал направо и налево букеты цветов и рассыпал комплименты.

Закладка:

В 1930 году Ева Браун пока еще воспринимала Гитлера просто как известного политического деятеля, почему-то иногда демонстративно ухаживавшего за ней. Она по-прежнему с удовольствием ходила на танцы. Обычно компанию ей составляли друзья детства или единственная дочь Гофмана Генриэтта, которую она вскоре по-свойски стала называть Генни. Зимой Ева бегала на лыжах, летом плавала и постоянно занималась гимнастикой. Особенно ей удавались упражнения на брусьях. Хотя ее целью было исключительно сохранение фигуры, она добилась неплохих результатов и даже стала членом гимнастического клуба квартала Швабинг. Одевалась Ева всегда по последней моде, пользовалась дорогой по тем временам косметикой и носила купальные костюмы с вызывающе глубоким вырезом.

«В ожидании Гитлера, — рассказывала Генриэтта Гофман, — она всегда подкладывала в бюстгальтер носовые платки. Ведь Гитлер просто обожал пышные формы».

В последние месяцы 1930 года Гитлер уже не скрывал, что всерьез увлекся Евой Браун. Однажды он пригласил ее в оперу, а потом прямо спросил: «Позвольте попросить вас поужинать со мной? Я бы очень хотел появиться в вашем обществе в «Остерия-Бавария».

При посещении театра или во время частных визитов в фотоателье Гитлера неизменно сопровождал его первый адъютант, обер-лейтенант запаса Брюкнер или двое-трое его подчиненных. Еще остались свидетели, утверждающие, что, хотя за столом Гитлер всегда сжимал ладонь Евы Браун, однако они совершенно не походили на любовников. Гитлер тогда относился к ней по-отцовски. Он строго следил за тем, чтобы она возвращалась домой не позднее полуночи, и в ее присутствии избегал любых разговоров на скользкие темы.

Их вместе часто можно было видеть в кинотеатре «Шаубург» или посещаемой исключительно солидной публикой чайной «Карлтон», расположенной прямо напротив знаменитого кафе «Луитпольд». Лица из ближайшего окружения Гитлера никогда не бывали там, предпочитая другие, более скромные заведения. Зато они регулярно выезжали вместе с Гитлером на столь любимые им пикники в окрестностях Мюнхена. Все отправлялись туда, сидя на задних сиденьях огромных хромированных «мерседесов» в сопровождении ординарцев и охраны. И это, естественно, производило очень сильное впечатление на Еву Браун. Как нечто само собой разумеющееся воспринимала она желание Гитлера никогда не ездить с ней в одной машине.

Этот период в их жизни был окутан неким ореолом таинственности. Гитлер вел себя так, словно Ева для него просто одна из тех его бесчисленных почитательниц, кто при первом же удобном случае найдет себе новый предмет для обожания. Он не хотел, чтобы даже его ближайшие соратники Геринг[20] и Геббельс думали иначе. Поэтому он тогда крайне редко звонил в фотоателье Гофмана, а в своих редких письмах избегал любых намеков на близкие отношения.

Еве Браун это было только на руку. Она знала, что если отец узнает о ее близости с человеком на двадцать три года старше ее, скандала уж точно не миновать. Поэтому она тоже вела себя довольно сдержанно. В свою очередь, у Гитлера была весьма своеобразная манера беседовать с нравящимися ему женщинами. Обычно он немедленно заявлял, что к политическому деятелю нельзя подходить с обыкновенными мерками. «Он вынужден постоянно разъезжать, не вправе позволить себе такую роскошь, как домашний очаг, и, кроме того, жизнь его постоянно в опасности». Однажды он прямо заявил: «Женщины всегда играли роковую роль в жизни политических деятелей. Вспомните Наполеона! А танцовщица Лола Монтес? Разве не она погубила короля Баварии Людвига I? Если бы не она, это был бы воистину выдающийся монарх. А безумная мадам Чан Кайши? Ненависть и честолюбие — вот что двигало ею, когда она спровоцировала войну с Японией и навлекла несчастье на свою страну».

В лице Евы Браун Гитлер нашел благодарную слушательницу. Рядом с ней он мог говорить о творчестве Грильпарцера[21], Шекспира, обсуждать феномен лох-несского чудовища и даже заявлять, что он непременно наладит производство космических ракет, и тогда благодаря ему люди полетят на Луну.

После каждого такого монолога Ева, вернувшись домой, с жадностью набрасывалась как на художественную литературу, так и на справочники. Она стала читать гораздо больше, чтобы не уронить себя в его глазах. Но позднее у нее упал интерес к бесконечным рассуждениям Гитлера. По свидетельству ее подруги Мици Йостен, «она предпочитала читать романы Перл Бук, Кэтрин Холланд и Маргарет Митчел, а также журналы мод». Тем не менее Ева постепенно прониклась симпатией к идеям национал-социализма. Их сторонницей объявила себя и ее мать. Только Фриц Браун и Ильзе пока даже слышать не хотели о них. Между сестрами все чаще вспыхивали жаркие споры и, если Гретль не принимала в них участия, то лишь по причине своего отсутствия. Согласно семейной традиции, ее отправили учиться в монастырский пансионат.

Когда Ева за семейным столом просто повторяла высказывания Гитлера, Ильзе, напротив, отстаивала взгляды, заимствованные у своего шефа доктора Леви Маркса. Видимо, она была влюблена в него. Между сестрами наметились принципиальные разногласия, которые им так и не удалось преодолеть. Личные проблемы в разговорах почти не затрагивались.

Вот как уже в наши дни описывает ситуацию Ильзе Браун: «Ни сестра, ни я не отличались словоохотливостью и не любили говорить о своей личной жизни. Даже в спальне мы не обсуждали отношений с мужчинами. Вообще наша семья отличалась строгостью нравов, не забудьте также про монастырское воспитание… Одним словом, я знала, что Ева встречается с Гитлером, но не имела представления о ее подлинных чувствах».

Безусловно, сестры Браун обладали эдиповым комплексом. Оба мужа Ильзе были гораздо старше ее. Гретль также отдавала предпочтение пожилым мужчинам. Возможно, это объясняется тем, что, хотя отец очень сурово обращался с ними, все три сестры в душе восхищались им.

Ева Браун твердо верила в предсказание некоей пророчицы, согласно которому однажды весь мир заговорит о ее великой любви. Гитлер притягивал к себе женщин, как магнит железо, неудивительно, что Ева также не смогла противостоять его чарам. Но увлечение переросло в любовь только после самоубийства Гели Раубаль.

Необъяснимая страсть Гитлера к очень красивой племяннице, которая была моложе его на семнадцать лет, заставляла его забыть обо всем и проводить почти все свое свободное время вместе с ней. Иногда, правда, он появлялся вместе с Гели в одном из трех небольших ресторанов, ставших излюбленным местом встреч членов его партии. Разумеется, он старался не сводить вместе двух девушек. Гели знала о существовании Евы Браун, она, естественно, видела в ней соперницу и запретила себе переступать порог фотоателье Гофмана.

Закладка:

В холле мне особенно нравились развешанные на стенах зеленые ковры. Ева Браун, всегда хотевшая произвести впечатление сведущей в искусстве женщины, говорила, что это настоящие гобелены.

Перед демонстрацией фильма ковры автоматически поднимались к потолку, сверху спускался экран, на противоположной стороне сдвигалась облицовка и из отверстия чуть-чуть высовывался объектив проектора. Холл был обставлен в готическом стиле. Про камин Ева сказала, что это подарок Муссолини.

На втором этаже, где жил фюрер, царила мертвая тишина. Меня всегда заставляли снимать туфли. Но как бы я ни старалась ступать бесшумно, лежавшие у дверей спальни Евы скотчтерьеры Штази и Негус при моем приближении тут же поднимали головы. Спальня их хозяйки соединялась со спальней Гитлера огромной туалетной комнатой с ванной из мрамора и позолоченными кранами. Комнаты напротив предназначались для шофера Гитлера и его камердинера».

Судя по фотографии, комната Евы была обставлена не слишком изысканно. На стене висела картина с изображением голой женщины. По слухам, ее писали с самой Евы. Напротив — портрет Гитлера. Рядом с кроватью на туалетном столике телефонный аппарат цвета слоновой кости.

В спальню Гитлера мало кто имел доступ, обстановка в ней была подчеркнуто скромная: шкаф в баварском стиле, небольшой столик и самая обычная кровать. Повсюду разбросаны книги. На широкий балкон имела право выходить только Ева. Утверждали, что Гитлер по ночам подолгу смотрит с этого балкона на звезды.

Траудль Юнге поведала автору, что в Берхтесгадене чувствовала себя довольно неуютно. «Там была какая-то гнетущая атмосфера. Нельзя было расслабиться. Нормально я себя чувствовала только в библиотеке на втором этаже. Она была обставлена в крестьянском стиле. Всем обитателям виллы разрешалось пользоваться книгами. Здесь имелось множество произведений мировой литературы, которые, по-моему, никто не читал, мемуары знаменитых и не очень путешественников, альбомы и, конечно же, великое множество переплетенных в сафьяновую кожу экземпляров «Майн Кампф».

Вначале земля в Берхтесгадене стоила довольно дешево. Когда же после назначения Гитлера рейхсканцлером цены на нее резко возросли, многие владельцы тамошних земельных участков, поначалу не скрывавшие своей антипатии к новому соседу, сразу резко изменили свое отношение к нему. Но ненадолго. Гитлеру не хотелось, чтобы кто-либо из посторонних нарушал его уединение. Он поручил Рудольфу Гессу позаботиться о докучливых соседях. Заместитель фюрера по руководству партией скупал на деньги из партийной кассы земельные угодья по ценам, назначаемым их хозяевами. Затем этим занялся Мартин Борман, который славился тем, что никогда не упускал своей выгоды. Угрожая судебным преследованием, он принуждал владельцев домов и земельных участков продавать их по заниженным ценам. Правда, услугами судей и судебных исполнителей он пользовался довольно редко, предпочитая расправляться с непокорными с помощью эсэсовцев. Они могли, к примеру, внезапно перекрыть вход в деревенский ресторан, в доме неожиданно погасал свет — в конце концов несговорчивому хозяину приходилось соглашаться на предлагаемые условия. Борман затем продавал участки, но уже по необычайно завышенным ценам высокопоставленным деятелям Третьего рейха. Подобно придворным Людовика XIV, они также хотели наслаждаться жизнью и обитать неподалеку от своего повелителя. Особенно внушительное впечатление производила вилла Геринга, но сам он появлялся там крайне редко. Геббельс, любивший изображать из себя бедного родственника, удовлетворился бывшим загородным домом четы Бехштейн. В его главном строении обычно жил Муссолини во время своего пребывания в Берхтесгадене. Борман выбрал себе виллу, внешне выглядевшую довольно скромно. Зато ее внутреннее убранство было весьма изысканным. Именно сюда перебиралась Ева Браун, если в «Бергхоф» прибывал какой-нибудь видный зарубежный государственный деятель. По соседству Борман приобрел крестьянский надел с сохранившимся вплоть до наших дней домом и снабжал «Бергхоф» молоком, маслом и овощами. По совету профессора Морелла он также разводил там шампиньоны, стоившие тогда баснословных денег. Морелл настоятельно рекомендовал Гитлеру грибную диету, но тот наотрез отказался из-за боязни отравления.

Жажда уединения отнюдь не помешала Гитлеру предоставить своим почитателям возможность за символическую плату — одна рейхсмарка в день — поселиться неподалеку от него в весьма комфортабельном отеле. Борману поручили восстановить «Платтерхоф». Несмотря на его почти безграничные возможности доставать дефицитные материалы, восстановительные работы сильно затянулись и не были завершены даже к началу войны. А провозглашенная высокая идея предоставить отель в распоряжение простых людей просто игнорировалась: в нем останавливались, помимо гауляйтеров и сотрудников аппарата НСДАП, только подруги Евы Браун. В конце войны в «Платтерхофе» открыли военный госпиталь. Американцы устроили там базу отдыха для своих военнослужащих с непременной площадкой для гольфа. Допуск же в него имели только офицеры и известные политики. Колесо истории вращается, но все, в сущности, остается по-прежнему…

Накануне Второй мировой войны попасть в Оберзальцберг без специального пропуска было практически невозможно. Виллу Гитлера с прилегающими строениями окружили метровой оградой из колючей проволоки и объявили запретной зоной. В дальнейшем колючая проволока опоясывала уже всю местность. Снаружи территорию охраняла местная полиция, внутри — сотрудники уголовной полиции и Имперской службы охраны под руководством генерала СС Раттенхубера. Позднее в Берхтесгадене построили просторные казармы для прибывшего из Берлина пресловутого военизированного формирования «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Его регулярно сменяемые солдаты и офицеры носили нарукавные повязки с соответствующей надписью и по ночам с автоматами патрулировали местность. Им было дано указание при малейшем подозрении стрелять без предупреждения, а уже потом задавать вопросы. Они руководствовались зловещим призывом Бормана, во всеуслышание заявившего: «Министерский мундир еще не повод разгуливать здесь». Любопытно, что в пропуске Евы Браун было написано «секретарша», а ее сестры и подруги считались «гостями фюрера».

Чем хуже становилось положение на фронтах, тем сильнее ужесточался режим обеспечения безопасности. Были приняты поистине драконовские меры. Правда, для них имелись вполне определенные основания. Примерно за год до знаменитого покушения на Гитлера 20 июля 1944 года аналогичную попытку предприняли в окрестностях Берхтесгадена. На учениях при личном досмотре в ранце одного из солдат обнаружили бомбу. Борман, превративший Оберзальцберг в одну сплошную стройплощадку, был вынужден отослать обратно всех иностранных рабочих, которых одно время насчитывалось здесь не менее пятисот. Чехи, поляки, позднее украинцы, а на завершающей стадии итальянцы жили в ужасающих условиях и фактически не получали никакой платы.

Закладка:

Чем хуже становилось положение на фронтах, тем сильнее ужесточался режим обеспечения безопасности. Были приняты поистине драконовские меры. Правда, для них имелись вполне определенные основания. Примерно за год до знаменитого покушения на Гитлера 20 июля 1944 года аналогичную попытку предприняли в окрестностях Берхтесгадена. На учениях при личном досмотре в ранце одного из солдат обнаружили бомбу. Борман, превративший Оберзальцберг в одну сплошную стройплощадку, был вынужден отослать обратно всех иностранных рабочих, которых одно время насчитывалось здесь не менее пятисот. Чехи, поляки, позднее украинцы, а на завершающей стадии итальянцы жили в ужасающих условиях и фактически не получали никакой платы.

Многие настойчиво убеждали автора в том, что на строительстве различных объектов в Оберзальцберге никогда не использовался труд узников концлагерей. Волею случая автор еще во время войны убедился в обратном. В декабре 1944 года его везли под конвоем после многочасового допроса в Вене обратно в Дахау в купе обычного пассажирского поезда, который из-за внезапного воздушного налета вынужден был остановиться неподалеку от Берхтесгадена. Ранее они проехали горящий Мюнхен с заваленными трупами улицами, и потрясенная увиденным попутчица во время вынужденной остановки внезапно разговорилась. Она доверительно сообщила, что ее муж служит в СС и что их часть дислоцирована в Оберзальцберге. «Там много заключенных из концлагерей. Им приходится проводить взрывные работы для прокладки туннелей в скалах и возводить фундамент. А СС для того, чтобы внушать страх заключенным и иностранным рабочим. Они ведь беспощадны к тем, кто опаздывает или работает с ленцой. За малейшие упущения тут же отправляют обратно в концлагерь». Она рассказала также, что часто видела Еву Браун. «Она одевается, как дама из высшего света. Но в горах это выглядит довольно смешно. С нами она редко разговаривала и вообще держалась очень надменно. Мы прозвали ее Веселой вдовой».

Эсэсовцы жили в Оберзальцберге в весьма комфортабельных условиях. Продукты, напитки и табачные изделия только формально выдавались по карточкам. На самом деле их потребление никак не ограничивалось. В распоряжении эсэсовцев были весьма комфортабельные общежития, спортивные площадки и даже детский сад. Гитлер позаботился буквально обо всем. Но ему даже в голову не пришло создать в Оберзальцберге территориальное отделение НСДАП.

Один день в «Гранд-отеле»

«Подожди в библиотеке, я сейчас представлю тебя», — сказала Ева. Она ушла, а мне стало очень стыдно за свое платье с кружевами, отороченное мехом крота. Обычно я надевала его перед выступлениями на танцевальных конкурсах, но в этот момент оно показалось мне слишком коротким. Кроме того, я не знала, куда девать руки, и хотела курить, а Ева строго-настрого запретила даже думать об этом». Так Ильзе Браун описала автору свой первый визит в Оберзальцберг. Она приехала туда в сочельник — в единственный праздник, торжественно отмечавшийся в «Бергхофе». Только тогда Еве разрешалось появляться на людях в экстравагантном вечернем платье, из-за которого она нервничала и великое множество раз ездила на примерки. Правда, огромная сумма в рейхсмарках ее совершенно не смущала.

Однако сестры даже не предполагали, что последний раз празднуют сочельник в мирное время.

Рождество Гитлер никогда не отмечал. Как правило, в эти дни он находился в отъезде, встречался с единомышленниками или просто уединялся в своей мюнхенской квартире.

«Гитлер вышел во фраке, чтобы все видели, насколько серьезно он относится к предстоящему торжеству. В свое время Ева с большим трудом уговорила его уделять гораздо большее внимание внешнему виду. «Посмотри на Муссолини, — говорила она, — у него снова новая форма, а ты все никак не расстанешься с этой дурацкой фуражкой. Ты же в ней на почтальона похож!» Она попросила его никогда больше не носить темные галстуки и темные ботинки и заставила камердинеров ежедневно гладить ему костюмы. Вплоть до начала войны Гитлер носил в Оберзальцберге только штатскую одежду. Ева постоянно попрекала его тем, что он не умеет причесываться (его прядь ей не нравилась) и в очередной раз порезался во время бритья. Гитлер обычно отвечал: «Да при бритье проливается больше крови, чем на полях сражений».

Гитлер взял меня за руку, поднес ее к губам и проникновенно сказал: «Все сестры Браун — красавицы».

Он извинился за то, что предоставленная в мое распоряжение комната далеко не самая удобная в «Бергхофе», и попросил меня чувствовать себя как дома. Признаюсь, я думала, у него гораздо более выразительная внешность. Уж больно много повсюду выставлено его медных бюстов, и сравнение с ними оказалось не в его пользу. Движения его были порывистые, резкие, очень нервные, не слишком мужские, но, в общем-то, красивые. От его взгляда меня бросило в пот. Я даже не осмелилась сказать «спасибо».

За немногими исключениями все гости принадлежали к числу приближенных Гитлера. Помимо адъютантов, секретарш и подруг Евы и нашей сестры Гретль, в этот круг входили бывший чемпион мира по боксу Макс Шмеллинг с женой, известная чешская актриса Анна Ондра, терапевты доктор Морелл и доктор Врандт, зубные врачи Блашке и Рихтер, имперский руководитель печати Дитрих со своими сотрудниками Лоренцом и Берндтом, Мартин Борман и его брат Альберт, о котором тогда мало кто знал. Он был одним из адъютантов Гитлера и не разделял взглядов Мартина, при всех обращавшегося с ним как с мальчиком на побегушках. Но Гитлер, подобно римским императорам, придерживался принципа «Разделяй и властвуй» и потому продолжал держать его при себе.

Я хорошо помню, как Гитлер с жадностью поглощал большие порции икры. Шампанское было исключительно немецкое. На посуде и столовых приборах выгравированы две большие буквы «А» и «Г». После праздничного ужина устроили фейерверк. Для этого из Берлина специально пригласили заведующего всем обширным хозяйством Гитлера Вилли Канненберга. Под большим секретом он сообщил мне, что на запуск в небо цветных огней потрачено свыше девяноста четырех тысяч рейхсмарок. Но, на мой взгляд, сумма была явно завышена, и две жалкие хлопушки уж точно не стоили таких денег. Как объяснила мне потом Ева, ни о каких танцах даже речи быть не могло, ибо Гитлер терпеть их не мог и она напрасно пыталась научить его хоть немного вальсировать. После фейерверка Гитлер вышел в прихожую и встал между светильниками. Гости и обслуживающий персонал поочередно подходили и поздравляли его. Затем он вместе со всеми занялся традиционным отливом из свинца фигурок людей и животных. Однако собственные изделия пришлись ему явно не по душе. Он тяжело опустился в кресло возле камина, нехотя и односложно отвечал на вопросы и весь остаток вечера неотрывно смотрел на огонь. Ева была очень встревожена его состоянием.

Закладка:

Известно, что Гитлер не терпел возражений, однако с пониманием относился к претензиям хорошеньких молодых особ. Например, Ильзе чаще, Гретль реже пытались доказать ему, что никотин не так уж вреден для здоровья. В ответ он лишь снисходительно покачивал головой. Без последствий остались также дерзкие слова приехавшей из Вены подруги Евы Марион Шёнеман, проявившей неслыханную по тем временам смелость.

Как-то в воскресенье она вернулась из церкви, и Гитлер с усмешкой спросил: «Наверное, многие пришли лишь для того, чтобы полюбоваться вашей шляпой?» Марион, не обращая внимания на его тон, спокойно ответила: «Внутри яблоку негде было упасть. Как только партия начала убеждать людей не ходить в церковь, народу там все больше и больше».

В другой раз она без тени смущения сказала: «Люди недовольны, в магазинах ничего нет. А вы невесть чем занимаетесь. Зачем вы изгоняете монахинь из монастырей? Слушайте, господин Борман, перестаньте наступать мне на ногу, мне больно… Понимаете, мой фюрер, мало того, что несчастные вынуждены обходиться без мужчин, так вы еще норовите у них последнее отобрать… Нет, господин Борман, хватит, а то вы мне своими сапожищами новые туфли испортите…»

Гитлер улыбнулся. Никакой реакции с его стороны не последовало, и Марион по-прежнему регулярно приглашали в «Гранд-отель».

Застолье обычно продолжалось не более часа. Затем все присутствующие собирались на прогулку. Гитлер набрасывал на плечи клеенчатый плащ, надевал фетровую шляпу, брал в руки трость, приказывал привести Блонди, брал ее на поводок и вместе с гостями направлялся к «Чайному домику». Его не следует путать с воздвигнутым на вершине Кельштейна величественным строением, которое офицеры занявшей Берхтесгаден французской дивизии метко окрестили Орлиным гнездом.

«Чайный домик» представлял собой расположенный напротив «Бергхофа» на холме Моссланеркопф небольшой павильон, состоявший из двух смежных комнат, прихожей и отдельной комнаты для дам, из окон которой открывался великолепный вид на Зальцбург с его домами-башенками в стиле барокко.

Зимой в домике было приятно сидеть у камина, смотреть на потрескивающие в огне поленья и мелкими глотками неторопливо пить кофе с ликером и пирожными. Гитлер, правда, не любил кофе, предпочитая ему заваренный на яблоках чай. Говорили о чем угодно, только не о политике. Ева, заметив в углу кипу одеял, предложила дамам сшить из них лыжные костюмы. Борман рассказывал, как трудно разводить пчел. Оказывается, он вознамерился обеспечить медом весь Берхтесгаден, но пчелиные матки, как назло, то и дело улетали. Гитлер заводил разговор о своих планах на будущее.

Он постоянно жаловался на бессонницу, тем не менее часто начинал дремать в своем кресле.

Однажды уютную атмосферу «Чайного домика», с такими ее типично буржуазными атрибутами, как сон после еды и неторопливая беседа ни о чем, нарушило появление одного из адъютантов, сообщившего о бегстве Рудольфа Гесса в Англию. Гитлер в ярости распорядился немедленно вызвать случайно оказавшегося в Берхтесгадене адъютанта Гесса и пригрозил расстрелять его на месте. Он хотел бросить в концлагерь жену Гесса Ильзе и их сына Вольфа Рюдигера. Но тут вмешалась Ева и убедила Гитлера отменить свое решение, хотя, как она сама призналась, Рудольф Гесс «производил очень странное впечатление».

Отношения Евы Браун с женами паладинов Гитлера[38] не отличались теплотой. Аннели фон Риббентроп вообще не замечала её и обычно с величественным видом проходила мимо. «От рождения несчастная женщина», — говорила о ней Ева. Эмми Геринг, считавшая себя «первой дамой Третьего рейха», принадлежала к числу тех, кто руководствовался девизом «Еву Браун нужно убрать». В своих мемуарах она утверждает, что сблизиться им не позволил Гитлер. В действительности же Гитлер совершенно не вмешивался в личную жизнь Евы и только настаивал на уважительном отношении к ней. «Ева еще слишком молода и неопытна, чтобы быть первой дамой, — недвусмысленно подчеркнул он в разговоре с Герингом, — но это единственная женщина в моей жизни, и, когда я после войны отойду от дел и удалюсь в Линц, она станет моей женой».

Эмми Геринг с этим категорически не соглашалась, поскольку на дух не переносила соперниц. Как-то она пригласила к себе на виллу всех проживавших в Берхтесгадене женщин, включая секретарш и даже парикмахершу Милли Шелмор. В составленном в алфавитном порядке списке приглашенных фамилия Браун почему-то оказалась в самом конце. Такого оскорбления Гитлер не стерпел. Он немедленно позвонил Герингу и заявил, что запрещает его жене даже приближаться к Еве Браун. В дальнейшем Эмми никогда больше не видели в «Бергхофе» и не удивительно, что Ева всякий раз недовольно кривила рот, когда о ней заходил разговор.

К Магде Геббельс Ева просто ревновала Гитлера. Она не могла простить красавице жене министра пропаганды чрезмерного внимания к ней Гитлера. Особенно Еве не понравилась ситуация, когда муж Магды увлекся чешской актрисой Лидой Бааровой, а оскорбленная жена попросила у Гитлера прибежища и потребовала развода. Гитлеру удалось успокоить ее. Магда довольно часто выражала свое презрение Еве, подчеркивая, что гораздо умнее и образованнее ее. Однажды она заявила, что «воспитывалась в аристократическом пансионате» и выучила там несколько фраз по-французски.

«Но в нашем монастыре, дорогая госпожа Геббельс, — перебила ее Ева, — мы постоянно говорили на французском». В доказательство она, к большому неудовольствию Магды, четверть часа говорила по-французски. Гитлер, хотя ничего не понимал, однако слушал с довольным видом.

В одном из своих писем Ева написала: «Госпожа Геббельс передала мне благодарность за цветы через секретаршу. По-моему, это очень невежливо».

Позже Ильзе Браун рассказала: «Как-то вечером Ева беседовала с госпожой Геббельс в ее комнате. Магда была в положении и внезапно, прервав беседу, сказала: «Фрейлейн Ева, будьте любезны, завяжите мне ботинки, я не могу наклониться». Вместо ответа Ева позвонила и, когда горничная вошла, приказала: «Лизль, завяжите, пожалуйста, шнурки госпоже министерше». Затем Ева вышла из комнаты».

Напротив, с женами Шпеера и Бормана у нее установились очень хорошие отношения. Последнюю она даже называла своей подругой. Герда Борман была почти постоянно беременной, она родила 10 детей и, естественно, не имела свободного времени. Еве с трудом удалось сфотографировать ее в нормальном состоянии. Она неоднократно обвиняла Бормана в жестоком обращении с женой и детьми и даже пожаловалась на него Гитлеру. Борман как-то при всех выпорол одного из своих сыновей. Он бегал чуть ли не за каждой юбкой в Берхтесгадене и его окрестностях. Сестры и подруги Евы заверили автора, что она ненавидела Мартина Бормана. Правда, его никто не любил, и тут Ева не была исключением, но она была достаточно проницательной и прекрасно понимала, Борман — «deus ex machina»[39] Гитлера и что он своим умением плести интриги может даже погубить ее. Вплоть до самого конца она не прекращала борьбы за усиление своего влияния на Гитлера, однако никогда не прибегала к крайним средствам. Сестры Браун утверждают, что при желании Ева сумела бы убрать Бормана, хотя автор в этом сомневается.

Закладка:

Около шести часов Гитлер в своем «фольксвагене» с Блонди на переднем сиденье возвращался в «Бергхоф». Ева и остальные проделывали тот же путь пешком.

Перед ужином все собирались в холле. Ева обычно выглядела элегантнее всех. Она переодевалась от шести до семи раз в день и выходила всегда с полным набором украшений: ожерелье, брошь, браслет и украшенные бриллиантами часы. Предпочтение она отдавала темным тонам, обувь заказывала во Флоренции и не носила модные тогда высокие каблуки, находя их нелепыми.

Впрочем, Гитлер не любил, когда она меняла свою внешность: «С новой прической я не узнаю тебя» или: «У тебя же есть очень красивое платье, зачем ты каждый день надеваешь новое». Он всегда замечал у женщин новую сумочку или новую прическу и вечерами каждые четверть часа отпускал комплименты дамам и целовал им руки. Как и за обедом, за ужином также говорили о пустяках.

— У тебя вся салфетка в помаде, — раздраженно отмечал Гитлер, — чем ты красишься?

— Парижской помадой, — отвечала Ева.

— Знали бы, дорогие дамы, что парижская помада изготавливается из кухонных отходов…

Но дамы лишь улыбались и продолжали приходить с накрашенными губами. Только Герде Борман муж строжайше запретил пользоваться любой косметикой.

После ужина Гитлер обсуждал политические, а с началом войны — военные проблемы. Он заявлял присутствующим, что «это не займет много времени». Выйдя из столовой, он из любезного и обходительного хозяина дома превращался в вершителя судеб миллионов солдат, с угрюмым видом взирающего на оперативную карту и готового ценой любых потерь добиться победы.

После его возвращения все отправлялись в кинозал. Приглашали также обслуживающий персонал. Программу фильмов составляла Ева, ибо Гитлеру по душе были только вестерны. А при демонстрации запрещенных в Третьем рейхе американских кинофильмов зал обычно оказывался переполненным.

Ближе к полуночи Гитлер усаживался у большого камина вместе с Евой и кем-либо из ее сестер. Свет выключали, горели только несколько стоявших на столе свечей. Гитлер пил чай, Ева — шампанское, подавали также коньяк и ликер.

Гости разговаривали полушепотом друг с другом, иногда Гитлер, подхватив какую-нибудь фразу, начинал один из своих бесконечных монологов, которые могли продолжаться едва ли не до рассвета. Уловив момент, Ева брала его за руку, заставляя замолчать, и заводила разговор со своей подругой Гердой и постоянно находившимся в «Бергхофе» фотографом Вальтером Фрицем. Гитлер тем временем насвистывал одну из своих любимых серенад.

— Ты фальшивишь, — утверждала Ева.

— Ну уж нет, — возражал Гитлер, и они спорили до тех пор, пока она не вставала и не ставила нужную пластинку.

— Вот видишь, вот видишь, ты не прав, — с ликованием заявляла Ева.

— Это композитор ошибся, — упрямствовал Гитлер, и все, кроме него, начинали смеяться.

Вообще в «Бергхофе» часто слушали пластинки. Собственноручно пронумерованные Гитлером, они хранились в черной коробке. Подбирал их Борман, он же заводил проигрыватель. Репертуар не отличался разнообразием. Предпочтение отдавалось Штраусу, Ференцу Легару, Рихарду Вагнеру и Гуго Вольфу. Время от времени Ева ставила пластинки с записями современной американской музыки, и все присутствующие тут же начинали подпевать.

— Превосходно, — замечал Гитлер.

— Ага, — горячилась Ева, — вот видишь, а твой друг Геббельс ее запретил.

После кофе Гитлер прощался с гостями и поднимался на второй этаж. Через несколько минут Ева Браун также уходила к себе. В окнах один за другим гас свет. Последними скрывались во мраке окна спальни Гитлера, и вновь в «Бергхофе» воцарялась абсолютная тишина.

Дом на Вассербургерштрассе

Из документов Центрального бюро прописки Мюнхена явствует, что 30 марта 1935 года — то есть прямо в разгар ремонтных работ в Берхтесгадене — Ева и Гретль поселились в небольшой вилле на Вассербургерштрассе. Дом сохранился почти в прежнем виде. Только улица называется теперь Дельфштрассе. Почтальон Георг Оттер — единственный, кто еще помнит прежние времена, все остальные в округе переехали, пропали без вести или ушли в мир иной.

«Это были совершенно очаровательные молодые дамы, они никогда не скупились на чаевые, а иногда дарили сигару. Я носил им огромное количество писем, которые часто приходили также из Берлина. Официальную корреспонденцию с изображением орла и свастики на конвертах мне не доверяли. Младшая из сестер иногда ждала меня прямо у садовых ворот, выгуливая двух отчаянно лаявших маленьких собачек. Старшая порой, просматривая письма из Берлина, тяжко вздыхала: «Ах, опять эти счета!» Она часто вручала мне письма для отправки. Я хорошо помню голубые конверты с буквами Е. Б».

О продаже построенного в 1925 году дома было объявлено в газете. Заведующий отделом сбыта фирмы Гофман Бауэр и Ева Браун уже на следующий день осмотрели его. Ева пришла в полный восторг. Дом располагался в спокойном, уединенном квартале, почти в предместье, однако сам район считался одним из наиболее престижных. К тому же до дома, в котором раньше проживал Гитлер, было всего полчаса езды на трамвае вдоль правого берега Изара. Еве этого и не требовалось, ибо Гитлер сразу же подарил ей «мерседес» за номером «II А 52500». Он стоял в одном из гаражей концерна «Даймлер-Бенц» на Дахауэрштрассе.

Первоначально вилла была записана на Генриха Гофмана, который тут же выписал чек на 30000 рейхсмарок, перечисленных с его личного банковского счета. Лишь в 1938 году ее нотариально переоформили на Еву Браун. В телефонной книге в графе «профессия» было указано «секретарша».

Вплоть до конца войны официальное жалованье Евы составляло 450 марок в месяц. Ее сестры утверждают, что фотографии, сделанные Евой, гораздо лучше всех остальных снимков, произведенных в фотоателье Гофмана. Поэтому покупка дома есть якобы не что иное, как плата за ранее оказанные услуги. Это верно лишь отчасти. Просто Гитлер зачастую с похвалой отзывался о фотоснимках, сделанных его возлюбленной. Однажды он сказал: «Отличный снимок, стоит не меньше 20000 марок». Для Гофмана, благодаря своему другу ставшего миллионером, его слова прозвучали как приказ, и он немедленно выплатил Еве соответствующую сумму.

Двухэтажная вилла на окраине Мюнхена с архитектурной точки зрения не представляла ничего особенного. Никому бы даже в голову не пришло, что в ней проживает возлюбленная одного из самых могущественных людей Европы.

Высокие стены полностью скрывали жилище Евы от постороннего глаза. Автор неоднократно бывал в нем, а вот визиты Гитлера можно пересчитать по пальцам. Благодаря принятым мерам предосторожности, соседи никогда ничего не знали о его присутствии. Иногда Гитлер приносил с собой картину или фарфоровую статуэтку. Гретль тут же оставляла их одних, но Гитлер всегда уходил до наступления ночи. Поэтому дом никак нельзя было назвать «любовным гнездышком». Ева называла его «мой славный маленький домик».

Закладка:

Вплоть до конца войны официальное жалованье Евы составляло 450 марок в месяц. Ее сестры утверждают, что фотографии, сделанные Евой, гораздо лучше всех остальных снимков, произведенных в фотоателье Гофмана. Поэтому покупка дома есть якобы не что иное, как плата за ранее оказанные услуги. Это верно лишь отчасти. Просто Гитлер зачастую с похвалой отзывался о фотоснимках, сделанных его возлюбленной. Однажды он сказал: «Отличный снимок, стоит не меньше 20000 марок». Для Гофмана, благодаря своему другу ставшего миллионером, его слова прозвучали как приказ, и он немедленно выплатил Еве соответствующую сумму.

Двухэтажная вилла на окраине Мюнхена с архитектурной точки зрения не представляла ничего особенного. Никому бы даже в голову не пришло, что в ней проживает возлюбленная одного из самых могущественных людей Европы.

Высокие стены полностью скрывали жилище Евы от постороннего глаза. Автор неоднократно бывал в нем, а вот визиты Гитлера можно пересчитать по пальцам. Благодаря принятым мерам предосторожности, соседи никогда ничего не знали о его присутствии. Иногда Гитлер приносил с собой картину или фарфоровую статуэтку. Гретль тут же оставляла их одних, но Гитлер всегда уходил до наступления ночи. Поэтому дом никак нельзя было назвать «любовным гнездышком». Ева называла его «мой славный маленький домик».

По мнению Герды Остермайер, Ева была очень несчастлива в семье. Отец никогда не дарил ей подарков, запрещал выезжать куда-либо на каникулы, запирал среднюю дочь в комнате и вообще перечил ей, где только мог. Ильзе вела себя по отношению к ней довольно высокомерно, а родители к тому же постоянно доводили Еву до отчаяния из-за ее отношений с Гитлером. Мать надоедала ей вопросами: «Что этот человек от тебя хочет? Он обращается с тобой, как со шлюхой, так? Когда он наконец женится на тебе? Похоже, ты беременна? На кого ты тратишь свою молодость?» В ответ Ева много раз угрожала: «Мама, если ты не прекратишь, я уйду от вас».

Ева старалась бывать почаще в семье Герды, считавшейся по тогдашним меркам довольно зажиточной. В дальнейшем до переезда на Вассербургерштрассе письма Гитлера поступали на адрес Герды. По телефону она также говорила с возлюбленным всегда из ее квартиры.

Правда, Герду, в 1936 году вышедшую замуж за офицера, тоже весьма тревожила любовная связь ее подруги детства с человеком, который по возрасту годился ей в отцы. К тому же он явно не собирался жениться на Еве. Она пыталась отвлечь Еву, знакомила ее поочередно с друзьями и сослуживцами мужа, брала с собой на танцы, приглашала съездить куда-нибудь, звала в гости, но все было напрасно. Ева предпочитала в одиночестве ждать, когда же Гитлер даст о себе знать.

Только один раз, по словам Герды (автор проверил их подлинность), Ева заинтересовалась другим мужчиной. Это произошло летом 1935 года после второй попытки самоубийства, когда она с матерью и младшей сестрой отдыхала на Бодензее, неподалеку от Линдау. Коммерсант Петер Шиллинг был гораздо моложе Гитлера и очень понравился Еве. «Это была любовь с первого взгляда, — рассказывает Герда. — Они не отходили друг от друга и представляли собой прекрасную пару». Однако в конце концов Ева сообщила подруге, что в ее жизни есть только один мужчина и другого уже не будет. «Слишком поздно». Она внезапно прекратила всякое общение с Шиллингом и отказывалась даже подходить к телефону, когда он звонил.

Перебравшись в собственный дом, Ева совершенно изменилась. Она стала более спокойной и уравновешенной, почти не грустила, поскольку Гитлер доказал ей свою любовь, и перед родителями и друзьями она предстала в новом качестве. Теперь к ней часто приходили гости, засиживаясь порой до полуночи. «Я почти все время провожу с Лизерль, Георгом, Пеппо, Тони и Рёзхен», — писала она весной 1937 года. В другом письме говорится о приглашенных к ней «господах профессорах». Позднее, после примирения с родителями, часто у нее дома отмечались семейные торжества.

Гитлер подарил Еве также постоянного спутника — овчарку Баско из того же помета, что и его собственные собаки. Ранее она получила от него в подарок маленькую собаку «со шкурой медведя». Их яростный лай звучал практически целый день, так как живущие по соседству дети очень любили дразнить собак. Тогда Ева решила заменить изгородь кирпичной стеной, сохранившейся и поныне. Позднее ко дню рождения Гитлер подарил ей Негуса и Штази. Первый погиб в Берлине от осколков советского снаряда, а оставшийся в Оберзальцберге Штази во время всеобщего смятения сбежал. Никто так и не понял, как скотчтерьеру удалось преодолеть несколько сотен километров и добраться до Вассербургерштрассе. Там он обнаружил лишь американских солдат и грабивших дома иностранных рабочих, которые забросали несчастную собаку камнями. Один из соседей кинул ему кость, после чего Штази навсегда исчез в ночи.

Вилла Евы была обставлена со вкусом. Столовую с обилием мебели из экзотических пород дерева проектировал по приказу Гитлера лично профессор Троост. В завещании Евы перечисляется множество картин, из которых она отдавала предпочтение акварели А. Гитлера «Церковь в Азаме», портрету Гитлера кисти Боненбергера, верхнеитальянскому ландшафту работы Бамбергера и преподнесенному ей Борманом ко дню рождения скульптурному изображению головы девушки. Она также очень любила картину одного из учеников Тициана, написанную масляными красками. Гитлер получил ее в подарок от Муссолини и тут же передал Еве. Из ценных предметов, находившихся в доме, следует назвать и самаркандский ковер, и гобелен, видимо, представлявший собой искусную подделку.

Иногда к дому подходили незнакомые сестрам люди, непонятным образом выяснившие их адрес. Под громкий лай они бросали письма или прошения в почтовый ящик. Как правило, они просили о помощи. Редко, но встречались просьбы посодействовать в занятии какой-либо должности.

Достопочтенный член одного из монашеских орденов Барнабас Либиш поведал автору, что накануне Рождества 1943 года он позвонил в ворота виллы на Вассербургерштрассе и, когда Гретль открыла ему, сообщил, что его прислала госпожа Палмерия, член Третьего Ордена францисканцев и попечительница Института Диллингера в Мария-Медингене, где когда-то воспитывалась младшая сестра возлюбленной Гитлера. Ее родственник, некто Ганс Вольф из Бамберга, был арестован гестапо по подозрению в пораженческих настроениях и оказался в крайне неприятной ситуации. Гретль пообещала «попытаться что-либо сделать…» Но 10 мая 1944 года Ганса Вольфа приговорили к смертной казни и 3 июля обезглавили во дворе Бранденбургской тюрьмы.

Гретль Браун подтвердила правдивость происшедшего, добавив, правда, что по совету Евы она передала просьбу монаха Борману.

Закладка:

Гретль Браун подтвердила правдивость происшедшего, добавив, правда, что по совету Евы она передала просьбу монаха Борману.

Интересно, что на вилле находился один из первых в Германии телевизоров. Она была также оборудована бомбоубежищем, которое спроектировал лично Гитлер. Оно и теперь производит довольно сильное впечатление, ибо оснащено вентилятором, насосом для нагнетания воздуха и мощной бронированной дверью, ведущей непосредственно в коридор с железными полом и покрытием.

Строительство бомбоубежища началось в 1938 году, когда Судетский кризис угрожал ввергнуть мир в войну…

Было ли покушение в Неаполе?

Ева никогда не была настроена слишком воинственно и тем не менее от души радовалась, когда вскоре после Судетского кризиса смогла предъявить Чехословакии свой собственный счет.

Вообще-то основания у нее были. С отцом она теперь виделась крайне редко и поэтому очень удивилась, когда он вдруг заявился к ней с пылающим от гнева лицом. Оказывается, один из друзей Фрица Брауна купил в Праге чешский журнал и потом в кафе показал его всей компании. В журнале была опубликована сделанная в Берхтесгадене фотография Евы с подписью: «Гитлеровская маркиза Помпадур». Естественно, отец обрушился на Еву с упреками. Сама она совсем недавно вернулась со съезда в Нюрнберге, где напрасно ждала приезда родителей в надежде, что грандиозное зрелище убедит их в правильности её выбора. Поэтому она прислала им почтовую открытку с изображением Гитлера в партийной униформе. Любое другое появление ее возлюбленного в родительском доме было совершенно невозможно. Уже поэтому она отличалась от миллионов других девушек.

Итак, отец и дочь обменялись взаимными упреками. Как смела она так запятнать честь семьи! В ответ Ева гордо заявила: «Нас может разлучить только смерть!» фриц Браун запретил дочери появляться в его доме, и несколько месяцев они вообще не поддерживали никаких отношений.

Все это время отец упорно отказывался вступать в НСДАП, ставя тем самым под угрозу свою карьеру. В одном из писем Ева с обидой писала, что его обошли производством в следующий чин, хотя должны были сделать это в конце года. После бурного спора с дочерью Фриц Браун пришел к директору училища и заявил, что готов немедленно уволиться с работы. Он рассказал ему о публикации в чешском журнале и закончил сумбурную речь словами: «Человек, утративший авторитет у собственных детей, не вправе исполнять обязанности учителя». Директор не замедлил подробно описать инцидент в официальном документе и обратился за советом в вышестоящую инстанцию. Разумеется, руководство поспешило успокоить Фрица Брауна. Отныне он твердо знал: никто не осмелится уволить человека лишь за то, что его дочь — возлюбленная самого фюрера. Пусть это нигде не подтверждено, однако уже одно только предположение гарантировало отцу почти полную неприкосновенность.

Гитлера известили о конфликте по телефону. Он посоветовал Еве немедленно помириться с отцом и угрожающе сказал Гофману: «Если еще хоть одна фотография фрейлейн Браун появится в продаже…» Режим секретности был ужесточен до крайности, «Что бы ни происходило в моем доме, — заявил Гитлер обслуживающему персоналу, — это ни в коем случае не должно стать достоянием гласности». За нарушение запрета полагалась суровая кара.

Публикация в чешском журнале не вызвала в Германии никакого отклика. Вплоть до недавнего времени имя Евы Браун практически ни разу не упоминалось в дипломатических отчетах и сообщениях аккредитованных в стране иностранных корреспондентов. Это отнюдь не означает, что за рубежом о ней совершенно ничего не знали. В Британском музее в Лондоне хранится копия секретного донесения одного из агентов «Интеллидженс Сервис» с перечислением женщин, заподозренных в интимной близости с Гитлером. Среди них упоминается также и Ева Браун. Кто-то уверял, что Второе бюро при французском генеральном штабе также располагало сведениями о ней, как, впрочем, позднее и американское ОСС[40], составившее на Еву Браун целое досье. По неподтвержденным данным, эта организация даже разработала план ее похищения. Но поскольку доступ к архивам ОСС до сих пор почти полностью закрыт, невозможно проверить достоверность этих сведений. Аллен Даллес, в 1942–1945 годах представлявший ОСС в Европе, в ответ на вопрос автора лишь загадочно улыбнулся и тут же перевел разговор на другую тему. Известно также, что корреспондент ТАСС в Берлине всячески пытался окольными путями получить информацию о Еве Браун.

Курт Шушниг утверждал, что в здании на Балльхаусплац в Вене не имели ни малейшего представления о существовании Евы Браун, хотя в жизни самого бывшего федерального канцлера Австрии она сыграла определенную роль. Во время последнего перед аншлюсом[41] визита Шушнига в Берхтесгаден Гитлер запретил подавать еду и напитки, рассчитывая, что ледяная атмосфера приема запугает австрийца и лишит его воли к сопротивлению. Но находившаяся тогда в «Бергхофе» Ева игнорировала это указание и приказала прислуге сервировать стол. Сама она лично проследила за приготовлением овощных блюд, так как, по ее словам, «фюрер дол жен регулярно питаться, и вообще по отношению к политическим деятелям, неважно, кто он, нужно вести себя вежливо». Таким образом, Ева время от времени отваживалась преподать своему возлюбленному урок хороших манер.

Позднее приговоренный к пожизненному заключению Шушниг попросил у своих тюремщиков разрешения жениться на графине Вере фон Чернин. Услышав от Геринга об этом весьма щекотливом деле, Ева попросила Гитлера удовлетворить просьбу поверженного противника. «Я бы также последовала за тобой в тюрьму, лагерь или даже на смерть… Тут уж ничего не поделаешь». Гитлер дал свое согласие, а Шушниг потом еще долго, до тех пор, пока его не переубедили, полагал, что этим он обязан вмешательству папы римского или своего бывшего друга Муссолини.

У Евы был свой повод воспринимать аншлюс как великое событие. Ведь он дал ей возможность впервые съездить вместе с Гитлером за границу. Фюрер отправился в Австрию не без некоторых опасений и потому был просто потрясен видом ликующей толпы, заполонившей улицы его родного города Линца. По мнению Фрица Видемана, Гитлер сперва совсем не собирался включать Австрию в состав Германии, намереваясь установить своего рода федеративные отношения между ней и Рейхом. Бурное ликование австрийцев побудило его пересмотреть свои взгляды, ибо он убедился, что большинство населения на его стороне. Теперь ему потребовалось присутствие рядом любимой женщины. Без ее преданных глаз он не смог бы в полной мере ощутить вкус победы.

Закладка:

Он позвонил Еве из Линца и настоятельно попросил встретиться с ним в Вене. В поездке ее сопровождали только мать и подруга Герда. Их поместили в отеле «Империал». Они, правда, считались «официальными лицами, входящими в состав «эскорта фюрера», но во всеобщей суматохе никто не обращал на них особого внимания. «Более величественного зрелища даже представить себе невозможно», — восторженно писала Франциска Браун своей Ильзе. Ева же выразила отношение к историческому событию короткой фразой на почтовой открытке: «Я просто обезумела».

Обезумела от чего: от гордости, от чувства полного удовлетворения? Или от того, что попала в совершенно безумный, в чем-то даже ирреальный мир? Город, где Гитлера всячески унижали и где он влачил жалкое, полуголодное существование, встретил его так, как ранее не встречал ни одного из австрийских императоров. Десятки тысяч венцев всю ночь напролет пели перед отелем, в котором остановился Гитлер. Никто не принуждал их прийти сюда и радостно смеяться. Среди них находились не только нацисты, и делали они это вовсе не из страха перед гестапо. У тайной полиции просто еще не было времени обосноваться прочно в бывшей столице Австрии. А ведь совсем недавно отец Евы и ее сестра Ильзе в один голос утверждали: немцы, дескать, в большинстве своем уже раскаиваются в том, что дали Гитлеру власть, на прессу надет намордник, она ничего не пишет ни о концлагерях, ни о преследовании евреев, люди лишены возможности свободно выражать свое мнение, за рубежом фюрера люто ненавидят… А тут вдруг Гитлер пересекает границу покоренного им без единого выстрела соседнего государства, где его встречают как божество, внезапно спустившееся с Олимпа на землю.

В отеле Еве предоставили номер, лишь узким коридором отделенный от спальни Гитлера. В тот вечер он долго стоял на балконе с вытянутой рукой, приветствуя ликующую толпу, которая, естественно, даже не подозревала о присутствии рядом с новым кумиром его возлюбленной.

В Германии о Еве тоже, разумеется, почти никто не знал, за исключением узкого круга высокопоставленных особ и обслуживающего персонала. Ничего другого нельзя было ожидать в условиях режима, подвергшего печать и радиовещание строжайшей цензуре» тщательно контролировавшего любую информацию о частной жизни Гитлера, жестоко каравшего за любые вольные рассуждения о ней и заполонившего страну потоком публикаций, призванных убедить широкие массы в том, что высший государственный пост занимает человек, день и ночь пекущийся о благе Рейха и ни о чем другом даже и не думающий.

Усиливающаяся изоляция Гитлера, за исключением заранее тщательно подготовленных мероприятий, старавшегося не появляться на публике и все чаще предпочитавшего уединяться в недоступном обывательскому глазу Берхтесгадене в тиши Баварских Альп, и, наконец, война, наглухо отгородившая фюрера от остального мира, — все эти обстоятельства способствовали превращению Евы в своеобразную «фигуру умолчания».

Правда, Германию, как, впрочем, и целый ряд других стран, захлестнула волна слухов и сплетен. Многие, в том числе, естественно, журналисты, охотно припадали к этому мутному источнику, но такого рода Vox populi[42] не только не удовлетворял, но, напротив, еще больше разжигал любопытство. Выбрать из этого набора версий наиболее реальную было делом почти безнадежным. Даже если бы тогда кто-либо упомянул в присутствии автора имя Евы Браун, он, несомненно, никак бы не отреагировал на него.

Нельзя забывать, что люди, рискнувшие распространять слухи, содержавшие в себе зерно истины, рано или поздно попросту бесследно исчезали. На нацистском официальном жаргоне публичное несогласие с официальной точкой зрения называлось «отравлением колодцев народного сознания». Наиболее эффективным методом борьбы с такого рода преступлениями считался арест с последующей отправкой в концлагерь. Не следует упускать из виду и такой фактор, как уязвленное женское самолюбие. Светские дамы — актрисы, жены промышленных магнатов, генералов, знаменитых профессоров и даже принцессы, — одним словом, женщины, привыкшие к успеху, вряд ли в душе примирились бы с тем обстоятельством, что их затмила какая-то секретарша. Слишком уж они были высокомерны, слишком привыкли побеждать, и потому вполне возможно, что те из них, кто знал об истинной роли Евы Браун, предпочитали о ней молчать.

Если глава государства пользуется широкой популярностью и располагает достаточными средствами, будь то войска СС или миллионы долларов, его личная жизнь в любую эпоху и в любой стране всегда вызывает жгучий интерес, однако об истинном положении вещей, как правило, остается только догадываться. Достаточно вспомнить бесчисленные слухи о любовных похождениях Джона Кеннеди — любимая тема разговоров в те годы в светских кругах Вашингтона. Говорили даже, что одна из его любовниц оказалась в Далласе в момент убийства Кеннеди в ноябре 1963 года. Тем не менее в эпоху телевидения, спутниковой связи и многолюдных пресс-конференций широкие круги американской общественности так и остались в неведении относительно закулисной стороны жизни их президента.

По приказу Гитлера степень информированности едва ли не каждого немца была строго ограничена рамками служебной компетенции. Проще говоря, никому не рекомендовалось интересоваться тем, что его непосредственно не касалось. Сам фюрер, прощаясь с Евой перед отъездом, никогда не сообщал ей о конечной цели своего визита. Так после высадки немецких войск в Дании и Норвегии она только из газет узнала о поездке Гитлера в северную часть Германии, а о том, что ее возлюбленный перебрался в ставку, расположенную неподалеку от советской границы, — из сообщения по радио.

В результате общаться с Евой разрешалось только крайне ограниченному кругу лиц из ближайшего окружения Гитлера, который вообще не выносил присутствия рядом незнакомых людей. Туда входили доктор Морелл, доктор Брандт, Борман, адъютанты, Гофман, еще несколько давних знакомых Гитлера и, естественно, сестры и подруги Евы. Все причастные к этой клике были намертво связаны между собой, прекрасно сознавая, что болтливость одного из них немедленно повлечет за собой его «отлучение от двора». Как известно, для «придворного» нет худшей кары, чем лишиться благорасположения «повелителя». В Берхтесгадене обслуживающий персонал подбирался особенно тщательно и большей частью состоял из фанатично преданных фюреру эсэсовцев, не испытывавших никакой потребности в собирании, а уж тем более в распространении светских сплетен.

После всего написанного про Третий рейх с трудом верится, что такие столпы режима, как Геринг, Гиммлер и Кейтель[43], отнюдь не принадлежали к ближнему окружению Гитлера. И все-таки это факт. Их визиты в Берхтесгаден всегда носили более или менее официальный характер. Гиммлера вообще крайне редко приглашали в «Бергхоф». «При виде него у меня мурашки по коже бегут», — призналась однажды Ева. Гесс почти не появлялся в личной резиденции Гитлера, а о встречах фюрера с Розенбергом, Тодтом[44], Риббентропом[45], фон Нейратом[46], фон Папеном[47], гауляйтерами и другими партийными руководителями высшего звена в домашней обстановке не могло идти даже речи. Гитлер предпочитал снимать напряжение общением с женщинами. «Как приятно немного расслабиться, — говорил он, — невыносимо слушать целый день громкие мужские голоса. Мне они ужасно действуют на нервы».

Закладка:

После всего написанного про Третий рейх с трудом верится, что такие столпы режима, как Геринг, Гиммлер и Кейтель[43], отнюдь не принадлежали к ближнему окружению Гитлера. И все-таки это факт. Их визиты в Берхтесгаден всегда носили более или менее официальный характер. Гиммлера вообще крайне редко приглашали в «Бергхоф». «При виде него у меня мурашки по коже бегут», — призналась однажды Ева. Гесс почти не появлялся в личной резиденции Гитлера, а о встречах фюрера с Розенбергом, Тодтом[44], Риббентропом[45], фон Нейратом[46], фон Папеном[47], гауляйтерами и другими партийными руководителями высшего звена в домашней обстановке не могло идти даже речи. Гитлер предпочитал снимать напряжение общением с женщинами. «Как приятно немного расслабиться, — говорил он, — невыносимо слушать целый день громкие мужские голоса. Мне они ужасно действуют на нервы».

Кроме того, ему было довольно затруднительно расслабиться в тесном кругу соратников. Так, например, Геринг терпеть не мог Геббельса, и стоило министру пропаганды войти в комнату, как министр авиации тут же покидал ее через другую дверь. В свою очередь, Геббельс платил Герингу взаимностью и весьма искусно плел интриги за его спиной. При встречах с Риббентропом он не скрывал презрения, не без оснований полагая, что тот не вправе занимать такой ответственный пост. Гиммлера никто не любил: его все боялись. Гитлер же не только не пытался помирить своих паладинов, но, похоже, всячески разжигал между ними вражду, достаточно широко применяя знаменитый древний метод «разделяй и властвуй». Именно на нем основывалась созданная им система сдержек и противовесов. Разумеется, Геринг, Геббельс и им подобные знали об отношениях Гитлера и Евы Браун, но они прекрасно умели держать язык за зубами. Гиммлер, вероятно, даже располагал обширным досье на Еву — его агент в «Бергхофе» периодически сообщал ему даже мельчайшие подробности, однако рейхсфюрер СС предпочитал ждать своего часа. Самое удивительное, что Гитлер так и не поручил ему проверить арийское происхождение Евы, и выполнение не слишком приятной обязанности в 1930 году тайно взял на себя Борман. В этом вопросе Гитлер был непреклонен и не шел ни на какие уступки: вся подноготная Евы, ее родителей, сестер и подруг была досконально изучена. Гитлер даже в мыслях не мог допустить, чтобы в жилах его возлюбленной, а уж тем более ее потенциальных детей текла бы хоть капля еврейской крови. Горя желанием отомстить за столь бесцеремонное вторжение в область, которую он по праву считал своей вотчиной, Гиммлер представил документы, свидетельствующие о причастности старшей сестры Евы к довольно темной истории.

Вот что писала об этом сама Ильзе: «В 1935 году я решила принять участие в Европейском конкурсе бальных танцев и в связи с этим отправилась в Италию и Югославию. Какое-то время я находилась в Рапалло, а в Ла-Специи познакомилась с офицером военно-морского флота. Мне всегда нравились именно итальянские офицеры. У нас завязался легкий флирт, я довольно быстро забыла о нем, но по возвращении в Мюнхен вдруг обнаружила за собой слежку. Письма начали приходить со значительным опозданием, потом я узнала, что с них снимали копии. Я пожаловалась Еве, но она только сказала: «Да ты совсем спятила, старуха». Затем меня вызвал к себе Брюкнер и подверг длительному допросу. Удовлетворенный моими ответами на довольно каверзные вопросы, он в результате раскрыл мне следующую тайну: оказывается, Гиммлер обвинил меня в шпионаже в пользу итальянцев. Когда Гиммлеру объяснили, в чем тут дело, он извинился передо мной, заметив: «Сообщи вы мне об истинном положении вещей, фрейлейн Браун, ничего подобного бы не произошло. Здесь чистейшей воды недоразумение».

В таких ситуациях роль посредника Гитлера всегда брал на себя Борман, который тогда был почти никому не известен в Германии. Гитлер потребовал от него принять все меры для того, чтобы не допустить в официальных документах хоть малейшего намека на особый статус Евы, В удостоверении личности, дающем ей право доступа в рейхсканцелярию и в «Бергхоф», в графе «должность» было указано: «секретарша». Именно так ее и представляли в случае необходимости. Она, правда, могла бесплатно ездить по железной дороге, но таким же правом пользовалось и множество членов партии. Деньги она тайно получала от Гофмана или непосредственно из партийной кассы. Разумеется, ей был предоставлен целый ряд льгот, к примеру, возможность купить фотоаппарат (во время войны он считался одним из наиболее дефицитных товаров). Для этого всякий раз приходилось обращаться к адъютантам Гитлера или рассчитывать на снисхождение того или иного высокопоставленного чиновника в государственном или партийном аппарате. Фриц Видеман рассказывает, что перед войной купил в Париже в подарок Еве духи и, пользуясь своей дружбой с принцессой фон Гогенлоэ, сумел раздобыть в Венгрии для фаворитки фюрера воротник из черно-бурой лисицы. Даже в страшные часы в рейхсканцелярии она не расставалась с подарком.

Раньше Ева называла возлюбленного «Шеф» или «господин Гитлер», но потом он настоял на общепринятом обращении «мой фюрер». Боязнь раскрыть их истинные отношения неосторожным словом побудила ее называть Гитлера так даже наедине.

Камердинер Гитлера Гейнц Линге рассказывает в своих мемуарах, что однажды утром застал Гитлера и Еву в одной постели. Здесь нет ничего неожиданного. Удивительно даже, что Линге лишь один раз стал свидетелем подобной сцены. А вот что сообщил Фриц Видеман, вплоть до 1939 года выполнявший обязанности личного адъютанта Гитлера: «Как-то утром я был вынужден постучать в дверь спальни Гитлера, так как поступила крайне важная телеграмма. Каково же было мое удивление, когда я увидел туфли Евы Браун, а рядом сапоги Гитлера, выставленные, словно у порога гостиничного номера. Целыми днями разыгрывать комедию, а потом так небрежно выставить свою обувь… Я невольно вспомнил басню Лафонтена и, с трудом сдерживая смех, спустился по лестнице».

В случае приезда государственных деятелей или просто знаменитых личностей Еве — как уже было сказано — предписывалось оставаться в своей комнате. Правда, однажды в Берлине она познакомилась с Чарльзом Линдбергом и его женой, которая совершенно очаровала ее. Ева очень страдала от запрета присутствовать на встречах Гитлера в Берхтесгадене с такими высокими гостями, как бывший американский президент Гувер, регент Венгрии адмирал Хорти, Чемберлен, царь Болгарии Борис, брат трагически погибшего короля Югославии[48] Павел, лорд Ротермир, Ага-Хан, кардинал Пачелли (избранный в 1939 году папой римским), король Швеции, французский генерал Гамелен и многие другие. Такие визиты Ева всегда рассматривала как свою личную победу над отцом, утверждавшим ранее, что Гитлер — узурпатор и что за границей ему объявлен бойкот. Даже те, кто сегодня осуждают Еву за ее политическую слепоту, должны признать, что такой наплыв знаменитостей в Берхтесгаден произвел бы впечатление и на гораздо более искушенных в политике людей.

Закладка:

Однажды Ева попросила Гитлера представить ее герцогине Виндзорской, приехавшей вместе с мужем в «Бергхоф». Потом Гитлер сожалел, что выполнил ее вполне понятное желание, ибо Ева изрядно надоела ему восторженными рассказами о бывшем короле Англии, «пожертвовавшем» роди любимой женщины целой империей[49]. Она как бы намекала, что Сара Симпсон — своего рода английская Ева Браун и что Гитлер, если он действительно любит ее, в отличие от Эдуарда, должен жертвовать не короной, а лишь немного поступиться своим незыблемым партийным авторитетом. Гитлер делал вид, что не понял откровенных намеков на женитьбу, и, не желая ухудшать ситуацию, заявил, что, согласно протоколу, ее присутствие на таких встречах недопустимо.

Столь же непреклонным он оставался и во время визитов Галеаццо Чиано — первый раз потому, что итальянец оказался чересчур разговорчивым, а второй — потому, что попросту ревновал Еву к зятю Муссолини, давно слывшему покорителем женских сердец. Ева по наивности своей не скрывала, что красавец Чиано ей очень симпатичен. Ева собирала его фотографии, а щеки ее ярко пылали всякий раз, когда она заводила разговор о его молодости и неотразимой внешности. Она даже выразила сожаление, что Гитлер не так элегантно одевается. Ранее Гитлер сделал ей роскошный подарок, выделив деньги на поездку в Италию и предоставив в распоряжение Евы, ее матери, сестры и подруги Герды «мерседес» из гаража рейхсканцелярии. Ева вернулась в полном восторге и во всеуслышание объявила страну на Апеннинском полуострове своей второй родиной.

Во время пребывания Чиано в Берхтесгадене Ева сфотографировала его из окна. Чиано, заметив красивую молодую женщину с фотоаппаратом в руках, без малейшего стеснения спросил у Риббентропа ее имя. Немецкий министр иностранных дел имел все основания дать довольно уклончивый ответ, а Гитлер послал к Еве эсэсовца с приказом немедленно закрыть окно. Этот эпизод был запечатлен на одном из рисунков, хранящихся в альбоме Евы.

Таким образом, Чиано дружными усилиями удалось сбить с толку. Во всяком случае, в своем знаменитом дневнике он ни словом не упоминает Еву Браун, зато достаточно подробно пишет о Зигрид фон Лафферт. Это обстоятельство заставляет задуматься над происшедшим позднее довольно странным инцидентом.

В мае 1938 года Гитлер прибыл в Италию с ответным визитом. Первый и последний раз он съездил за границу по официальному приглашению главы другого государства и, судя по записям застольных бесед, сохранил приятные воспоминания об этой поездке, хотя номинально правившие Италией представители Савойской династии ему изрядно наскучили, а нелепые правила дипломатического протокола страшно раздражали. Особенно сильное впечатление произвел на него кабинет Муссолини в гигантском зале Маррамондо в Венецианском дворце. По возвращении он тотчас же приказал, чтобы в строящемся здании Новой рейхсканцелярии его кабинет был бы таких же размеров. Он также решил перенять итальянские методы боевой подготовки и распорядился, чтобы отныне на маневрах атакующие воинские соединения применяли боевые патроны.

Ева потребовала, чтобы Гитлер взял ее с собой в Италию. Как можно было не разрешить ей принять участие в «триумфальном шествии» своего возлюбленного? Да и кто в данном случае осмелился бы лишить ее такой радости? Поэтому Гитлер в конце концов пошел Еве навстречу с условием, что сопровождать ее будут достойные, с его точки зрения, люди. Поскольку Фриц Браун настойчиво возражал против новой поездки жены, Гитлер остановил свой выбор на владелице «Рейнского отеля» в Годесберге госпоже Дрезен, чья семья когда-то оказала будущему фюреру существенную помощь на заре его политической карьеры. В знак благодарности Гитлер отправил эту женщину со своей любовницей на торжества в Италию. Таким образом, Ева, госпожа Дрезен, ее сын Фриц, доктора Морелл и Брандт (последний тогда занимал должность личного врача Гитлера) образовали группу, неотступно следовавшую по пятам за сопровождающими Гитлера официальными лицами. Правда, во время визита Ева практически не общалась с Гитлером, ее не приглашали на официальные приемы и лишь позволяли присутствовать на митингах и демонстрациях.

В преддверии грандиозного парада итальянского флота в Неаполитанском заливе — это зрелище произвело на Гитлера неизгладимое впечатление — Еву Браун, согласно одной из версий, неожиданно посетил высокопоставленный сотрудник итальянской службы безопасности. О данном эпизоде достаточно подробно рассказал Фриц Дрезен, который, конечно же, лично не присутствовал при разговоре в номере римского отеля «Экзельсиор», где временно проживала Ева Браун. Об этой беседе ему якобы поведала его мать. По ее словам, представитель итальянской тайной полиции попросил Еву и ее спутников не присутствовать на параде и вообще воздержаться от поездки в Неаполь. Дескать, его служба получила анонимное сообщение, согласно которому некие антиправительственные силы — то ли итальянцы, враждебно настроенные по отношению к режиму Муссолини, то ли иностранные агенты — твердо решили воспрепятствовать налаживанию германо-итальянских отношений и потому замыслили совершить покушение на кого-либо из сопровождающих Гитлера лиц, так как его самого слишком хорошо охраняют. Таким образом, жизнь Евы Браун в опасности.

В ответ молодая женщина равнодушно пожала плечами и твердо заявила; она не намерена отказываться от поездки в Неаполь, даже если бы знала, что является объектом готовящегося покушения. Офицер поспешил заверить Еву, что его служба просто хотела предупредить ее, и попросил ничего не говорить Гитлеру, дабы понапрасну не тревожить «великого фюрера немецкого народа».

В архиве итальянской тайной полиции не обнаружено никаких записей этой беседы или хотя бы документов, косвенно упоминающих о ней. Так и непонятно, знал ли ее сотрудник, с кем он имел дело?

На следующий день Ева и ее спутники взошли на борт торпедного катера. Гитлер, король и Муссолини уже стояли на палубе флагманского корабля. От трапа маленькую группу отделяла собравшаяся на пирсе толпа. Неаполитанцы вообще обожали по поводу или без повода устраивать митинги. Невольно втянутая в людской водоворот, Ева оказалась одна. Ее друзья остались далеко позади. Внезапно госпожа Дрезен страшно закричала. Выяснилось, что ее сильно прижали к ограждению. Доктор Брандт немедленно осмотрел владелицу отеля и обнаружил небольшую ссадину на плече. Чтобы не привлекать внимания, было решено во время парада оставаться на борту торпедного катера, где Брандт с помощью корабельного врача перевязал рану. По возвращении в «Экзельсиор» Брандт известил Гитлера о происшедшем, и фюрер, разволновавшись, немедленно послал к возлюбленной другого своего личного врача. Успокоился он, лишь убедившись, что с Евой ничего не случилось. Инцидент не повлек за собой никаких дипломатических осложнений.

Закладка:

Можно ли считать это происшествие попыткой покушения? Гретль Браун полагает, что нет, хотя сама она находилась достаточно далеко от места происшествия. Тем не менее сестра Евы считает: в данном случае у сына госпожи Дрезен просто разыгралась юношеская фантазия, и он неверно истолковал присущую итальянцам повышенную эмоциональность и полное отсутствие у них дисциплины. Ведь все ограничилось ушибленным плечом его матери. Не исключено, правда, что в толчее ее перепутали с Евой Браун. Так и не установлено, что же в действительности произошло на пирсе Неаполитанского порта.

Ева восторженно писала родителям: «Военно-морской парад совершенно изумительное зрелище. Мы все просто поражены им. К сожалению, меня очень сильно продуло, я подхватила простуду, сел голос. Завтра мы уезжаем в Таормину, а не на Капри…» Но почему она не вернулась обратно вместе с официальными лицами и почему с ней остались Брандт и Морелл, также поставившие свои подписи на почтовой открытке? Они захотели продлить свой отпуск или были вынуждены и дальше ухаживать за госпожой Дрезен?

Сама она написала на открытке, отправленной из отеля «Квизизана» на Капри: «Мы наконец добрались до острова, поездка в Таормину отняла бы у меня много сил. Я похудела и очень ослабла…»

Эти ее слова совершенно непонятны и опровергаются фотографиями из альбома Евы. На них изображена цветущая женщина, ласково поглаживающая осла на одной из узких улочек Капри или легко взбирающаяся по склону Везувия. Может быть, Ева просто хотела успокоить родителей? В регистрационном журнале отеля отмечено пребывание там Евы Браун, но ничего не сказано о том, что одна из сопровождавших ее женщин нуждалась в особом уходе.

Покушение или несчастный случай — как бы то ни было, но Ева, видимо, быстро забыла о данном инциденте. Во всяком случае, она совершенно не упоминает о нем в своем альбоме. Свое описание визита Ева завершила словами: «Итальянцы от нас без ума, они непрерывно ухаживали за мной и называли только «очаровательной блондинкой».

«Я — не личная жизнь»

У его превосходительства Герберта фон Дирксена в папке лежало личное письмо британского премьер-министра Чемберлена. Граф Иоганн фон Вельчек прибыл из Парижа, чтобы передать Гитлеру письмо Даладье[50]. Из Вашингтона спешно прилетел Ганс Дикгоф с посланием от президента Рузвельта. Но Гитлер никогда не любил читать послания глав иностранных государств и принимать своих собственных послов. В Нюрнберге они целыми днями ждали, пока он наконец закончит любоваться маршем своих военизированных формирований на огромной, обнесенной бетонными заграждениями площади, именуемой «Партийным стадионом». Судетский кризис вынудил весь мир затаить дыхание. На политическом горизонте сгустились облака, послы смертельно устали от ожидания, но даже Риббентроп не осмелился замолвить за них слово.

Как и в предшествующие годы, Ева также приняла участие в этом празднестве штыков и штандартов со свастикой. Как и послов, ее также поместили в «Гранд-отеле». Через какое-то время она сразу же обратилась к Гитлеру со следующей просьбой: «Пожалуйста, шеф, не заставляйте этих людей ждать, ведь они прибыли издалека, чтобы увидеть вас. Ведь каков поп, таков и приход…» Ева очень любила подкреплять свои аргументы поговорками, делая их более образными.

Гитлер успокоил Еву, вызвал Видемана и, дождавшись ее ухода, сказал: «Ладно, пригласите этих засранцев».

Автор рассказывает об этом инциденте вовсе не для того, чтобы доказать, будто Ева активно вмешивалась в политику и сыграла пусть даже незначительную роль в подписании Мюнхенских соглашений. Нет, она не являлась ни Дюбари[51], ни королевой Пруссии Луизой и уж тем более ни Марией-Антуанеттой[52].

Можно ли отсюда, как Тревор-Рупер, приходить к поспешному выводу и заявлять, что «Ева Браун сильно разочарует историков»? Гитлер не был распутником, подобно Людовику IV, у него, в отличие от Людовика XVI, был по-настоящему мужской характер, и уж тем более у него никогда не было желания уподобиться Фридриху Вильгельму III и спрятаться за женской юбкой. На Гитлера с юных лет никто никогда не оказывал никакого влияния, и из разговоров в ставке видно, что он отвергал многие предложения своих паладинов, а над некоторыми даже откровенно издевался. Даже Борман мог лишь незначительно повлиять на его решения и являлся только исполнителем его приказов. Роль Евы Браун заключалась в беспрекословной демонстрации своей верности Гитлеру и готовности служить ему опорой в любой ситуации. Ведь, в сущности, он доверял только ей.

«Как вам понравилось мое обращение с дипломатами?» — спросил он Еву, и услышанное в ответ слово «поразительно» вдохновило его гораздо больше, чем подпись под текстом Мюнхенского соглашения. Подробности частной жизни Гитлера открывают нам другую, еще неизвестную страницу истории, резко отличающуюся от той, что представлена в сборниках документальных материалов. Так, например, во время войны он заявил в узком кругу, что считает Мюнхенское соглашение не победой, а чуть ли не крушением своих тогдашних планов. Своих представителей за рубежом Гитлер совершенно не воспринимал всерьез и вообще относился к дипломатам с нескрываемой антипатией. «Наши послы — сплошь бездари, они ничего не знают, ничего не понимают, не хотят изучать нравы и обычаи народов тех стран, где они временно проживают», — непрерывно внушал Гитлер Еве.

Однажды в присутствии Евы Гитлер рассказал следующую историю, подлинность которой подтверждает не только присутствовавшая при разговоре Ильзе, но и то обстоятельство, что о ней упоминается в «Застольных беседах Гитлера в ставке»[53]. В ней говорится о некоем советнике посольства и друге Хевеля[54], который как-то оказался на куполе собора Святого Петра вместе с одной американкой, сотрудницей аппарата Белого дома. Она купила в газетном киоске несколько открыток, окинула взглядом прилегающие улицы и безапелляционно заявила, что они очень грязны и что их даже не сравнить с «нашими великолепными вашингтонскими аллеями…». Немецкий дипломат был настолько возмущен ее словами, что, не прощаясь, бросил ее одну у перил, а сам устремился вниз по лестнице, так как лифт тогда в соборе не работал. «Этот дипломат очень плохо воспитан, — подчеркнул Гитлер, — он достоин отправки в самые отдаленные районы Китая. Наши дипломаты должны сперва научиться хорошим манерам, а уже потом заниматься политическими науками. Красивая женщина вправе говорить все, что ей в голову взбредет. Ей не нужно, чтобы мужчины воспринимали ее всерьез, она просто хочет нравиться им…»

Закладка:

Сохранился дневник бывшего министра иностранных дел фашистской Италии графа Галеаццо Чиано. В нем содержатся сведения о другой фаворитке Гитлера Зигрид фон Лафферт. Семья этой знатной мекленбургской дворянки разорилась, и Гитлер впоследствии оказывал ей финансовую помощь. С Гитлером семнадцатилетняя Зиги познакомилась в Хайлигендаме — старейшем немецком морском курорте, поблизости от которого жила ее семья.

По словам ее дальней родственницы, Виктории фон Дирксен, она произвела на Гитлера такое сильное впечатление, что он решил взять ее в Берлин и там превратить в настоящую светскую львицу. Однако, вероятно, она уже тогда пользовалась его благосклонностью. Не потребовалось слишком много времени для того, чтобы в дипломатических кругах Берлина обратили внимание на юную баронессу. «У нее была совершенно восхительная грудь, — вспоминает бывший итальянский посол в Германии Дино Альфиери, — длинные ноги и, наверное, самый маленький рот в мире. Она не пользовалась косметикой, а длинные светлые волосы собирала на затылке на манер короны».

Как известно, у Гитлера было навязчивое желание устраивать личную жизнь близких ему людей. Баронесса не составила исключения. Наилучшей кандидатурой на роль ее мужа Гитлер считал упомянутого ранее посланника фон Хевеля. Но, может быть, он просто хотел успокоить Еву Браун. Как бы то ни было, из его планов ничего не вышло, и в результате Зигрид фон Лафферт уехала в Париж, где вышла замуж за сына германского посла графа Иоганна фон Вельчена.

Согласно Михаэлю Мусмано, после крушения нацистского режима Зигрид фон Лафферт утверждала, что «никогда бы не вышла замуж за тирана». Разумеется, когда тиран потерпел поражение, можно говорить все что угодно.

Фриц Видеман случайно оказался свидетелем беседы, о которой впоследствии рассказал автору. Приглашенный Зиги на чашку чая Гитлер спросил: «А почему вы, собственно говоря, еще не замужем, баронесса?» Зигрид фон Лафферт многозначительно посмотрела на него и тяжело вздохнула: «Мой фюрер, ну вы ведь сами прекрасно знаете, почему».

Одно время в дипломатических кругах широко обсуждался вариант женитьбы Гитлера на дочери итальянского короля принцессе Марии Савойской. Нелепой эта идея кажется только на первый взгляд. Многие полагали, что слухи распускал граф Чиано. Достоверно известно, Гитлер во время визита в Италию на приеме в Квиринале[63] тактично намекнул, что принцесса к нему неравнодушна. Если связать эти слухи с инцидентом в порту Неаполя, то сразу же возникает вопрос, а может быть, действительно, в окружении Муссолини созрела мысль избавиться от немецкой фаворитки Гитлера и затем предложить ему руку королевской дочери?

Гитлер неоднократно говорил в узком кругу, что уж если он решит заключить брак по расчету, то его выбор падет на Винифред Вагнер. Он искренне и не без оснований полагал, что тем самым приобщается к немецкой культурной традиции.

Винифред родилась в Гастингсе в 1897 году в семье английского журналиста Джона Вильямса и Эмилии Кароп, немки по национальности. С детства она страдала от различных недугов. Накануне Первой мировой войны Винифред перебралась в Германию, где увлеклась музыкой Вагнера и в 1915 году вышла замуж за его единственного сына Зигфрида.

Еще в 1923 году она познакомилась с Гитлером, и с тех пор он стал часто бывать в их доме. Любопытно, что Гитлер в семнадцать лет пытался написать оперу. До 1933 года он никак не афишировал свое присутствие на Вагнеровских торжествах, затем стал их официальным покровителем. Благодаря его поддержке, госпожа Винифред, муж которой скончался в 1930 году, не только снискала всемирную славу, но и получила в свое распоряжение значительные финансовые средства[64]. В Байрейте Гитлер отдыхал душой и старался даже не думать о политике. По его настоянию постоянными гостями Вагнеровских торжеств стали генералы, высокопоставленные чиновники и партийные руководители, он приглашал сюда иностранных государственных деятелей и известных музыкантов. Даже после начала войны в Байрейте какое-то время проводились фестивали.

Гитлер побывал там в 1940 году. В последний раз при нем там исполнили оперу «Гибель богов». Интересно, увидел ли он в этом некое зловещее предзнаменование?

Юнити Валькирия Митфорд уже в 1932 году сумела уговорить своего отца, лорда Редесдейла, встретиться с Гитлером в Байрейте. Ее сестра Дебора, жена крупного промышленника Гинесса, полностью разделяла ее восхищение Гитлером. Другая сестра, Джессика, напротив, открыто симпатизировала большевикам и даже отправилась в Испанию сражаться в составе одной из Интернациональных бригад на стороне республиканцев. По слухам, она попала в плен, и именно поэтому лорд Редесдейл лично обратился к Гитлеру с просьбой помочь его дочери. Гитлер обещал ходатайствовать за нее перед генералом Франко. Говорят, он выполнил свое обещание. По другой версии, Джессика сама сумела освободиться из плена и вернуться в Англию.

После развода Дебора вышла замуж за лидера английских фашистов Освальда Мосли. По неизвестной причине нацисты не поддерживали прямых контактов со своими британскими единомышленниками. Ими занималась исключительно Юнити. Она устроила свадьбу своей сестры в Мюнхене, но, вопреки утверждениям, не в квартире, а в доме одного из своих друзей. Гитлер пригласил новобрачных к себе на ужин. После беседы с Мосли он с оттенком пренебрежения заметил: «Это человек доброй воли». И Юнити тут же поспешила заявить: «Я убеждена, мой фюрер, что мой зять должен многому научиться у вас».

Юнити в торжественной обстановке вручили значок, хотя в такую ультрашовинистическую организацию, как НСДАП, обычно не принимали иностранцев. Гитлер подарил ей свой портрет в серебряной рамке, с которым она не расставалась даже в дальних поездках. На капоте ее автомобиля флажок со свастикой всегда соседствовал с британским национальным флагом. Юнити повсюду объявляла, что она — Жанна д'Арк современной эпохи и ее цель — добиться союза между «владыкой земли и владычицей морей», то есть между Германией и Англией.

Вопреки мнению перепуганных советников — правда, они высказывали его крайне осторожно и в весьма завуалированной форме, — Гитлер очень серьезно отнесся к юной английской леди. Она много рассказывала ему об Англии — стране, о которой он почти ничего не знал. Ведь он, кроме «Ежегодного справочника ВМФ Великобритании», ничего не читал о ней.

Юнити часто встречалась с Уинстоном Черчиллем, Энтони Иденом, Невиллом Чемберленом и лордом Ротермиром. Она была также представлена королю. Гитлеру Юнити говорила только то, что он хотел услышать. Из ее слов следовало, что британское правительство представляет интересы узкой группы лиц, а отнюдь не всего народа, что в Англии существует мощное националистическое движение, что английская молодежь в восторге от фюрера Третьего рейха, что войны хотят исключительно евреи, что они уже подкупили многих политических деятелей, включая Черчилля — его она называла могильщиком Британской империи, — и что, объединившись, Англия и Германия будут господствовать над миром. Слушая рассказы Юнити, Гитлер все больше и больше убеждался в правильности избранного им пути.

Закладка:

Юнити часто встречалась с Уинстоном Черчиллем, Энтони Иденом, Невиллом Чемберленом и лордом Ротермиром. Она была также представлена королю. Гитлеру Юнити говорила только то, что он хотел услышать. Из ее слов следовало, что британское правительство представляет интересы узкой группы лиц, а отнюдь не всего народа, что в Англии существует мощное националистическое движение, что английская молодежь в восторге от фюрера Третьего рейха, что войны хотят исключительно евреи, что они уже подкупили многих политических деятелей, включая Черчилля — его она называла могильщиком Британской империи, — и что, объединившись, Англия и Германия будут господствовать над миром. Слушая рассказы Юнити, Гитлер все больше и больше убеждался в правильности избранного им пути.

Намеревался ли Гитлер жениться на Юнити Митфорд с целью заложить основы будущей «Объединенной империи»? Или он лишь давал ей повод предаваться иллюзиям? Адольф Гитлер любил Еву Браун или во всяком случае делал вид, что любит ее. В первую очередь он руководствовался собственными представлениями об интересах государства. Вспомним, Наполеон любил Жозефину, но женился на дочери австрийского императора Марии-Луизе. Поэтому автор не исключает, что в один прекрасный день Адольф Гитлер, желая склонить общественное мнение Англии на свою сторону, заключил бы брак с Юнити Митфорд. Как бы то ни было, Юнити публично хвасталась своей причастностью к подписанию англо-германского Договора об ограничении военно-морских вооружений и Мюнхенского соглашения. На одном из митингов она поспешила успокоить берлинцев, поклявшись, что ее родина никогда не выступит против Германии. И Гитлер искренне верил ей.

Однако наступило 3 сентября 1939 года, и стало ясно, что все планы Юнити Митфорд построены на песке. Этого она не выдержала. На следующий день после объявления Англией войны Германии Юнити передала гауляйтеру Мюнхена Адольфу Вагнеру большой запечатанный конверт с просьбой лично вручить его Гитлеру. В первый день Второй мировой войны у Вагнера были совсем другие заботы, и поэтому он вскрыл конверт лишь после того, как поговорил по телефону с находившимся на фронте Гитлером. В конверте гауляйтер обнаружил партийный значок и письмо, в котором ничего не говорилось о любви, зато ею была проникнута каждая строчка.

«Мне терзает душу необходимость выбора между желанием сохранить вам верность, мой фюрер, и моим патриотическим долгом… Оба наши народа низвергнуты в пропасть… Один потащил за собой другого… Моя жизнь больше не имеет смысла…»

Гитлер, на собственном опыте знавший, как ведут себя впавшие в отчаяние девушки, в особенности если повод для него дал лично он, попросил Вагнера посетить Юнити и успокоить ее. Тут выяснилось, что она исчезла. Только во второй половине дня один из врачей хирургического отделения расположенной на Нусбаумштрассе больницы сообщил в полицию, что накануне в Английском парке[65] была обнаружена раненная в оба виска девушка, личность которой пока не установлена ввиду полного отсутствия документов. При последующем осмотре выяснилось: она два раза выстрелила себе в голову. Одна из пуль засела в голове, парализовав нервную систему. Ее состояние — безнадежное.

Гитлер, узнав об этом, немедленно распорядился, чтобы молодую женщину — Вагнер тем временем уже установил ее личность — перевели в лучшее отделение для четных лиц и чтобы ее лечили лучшие врачи. Все расходы, естественно, взяло на себя государство. Он также приказал своему послу в Берне (Швейцария исполняла роль связующего звена между двумя воюющими государствами) немедленно в тактичной форме сообщить о случившемся родителям Юнити.

Пострадавшую оперировал знаменитый профессор Магнус. Затем, когда жизнь раненой уже была вне опасности, ее навестил Гитлер, неожиданно для всех 10 сентября 1939 года вернувшийся с фронта.

Несколько месяцев Юнити была без сознания, а потом, казалось, никого не узнавала. С подданной государства, открывшего военные действия против Германии, обращались воистину по-королевски. Таков был недвусмысленный приказ Гитлера, По его желанию Ева Браун послала Юнити в больницу цветы и позаботилась о передаче всех необходимых туалетных принадлежностей и белья. Именно по настоянию Евы доктор Тео Морелл регулярно консультировал врачей отделения.

В палате № 202, двери которой надежно отгораживали Юнити Митфорд от окружающего мира, царила гнетущая атмосфера. Гитлер приказал, чтобы никто из обслуживающего персонала публично даже словом не обмолвился о таинственной пациентке. К счастью, этот персонал состоял из монахинь, прошедших суровую школу религиозного воспитания.

Лишь весной 1940 года у врачей создалось ощущение, что Юнити вернулась в относительно нормальное состояние. Автор не слишком доверяет рассказу жены адъютанта Гитлера Юлиуса Шауба, по его поручению неоднократно навещавшего несчастную англичанку. По ее словам, она разорвала фотографию Гитлера с дарственной надписью и проглотила партийный значок. Только благодаря своевременному вмешательству профессора Магнуса, совершившему настоящее чудо, ей во второй раз удалось спасти жизнь. Но Магнус отказался от любых попыток извлечь пули из головы Юнити. Он прямо сказал своим ассистентам: «Если леди Митфорд умрет на операционном столе, в Англии тут же станут утверждать, будто Гитлер приказал убить ее ради сохранения тайны».

В конце концов Гитлер решил отправить Юнити к родителям. Купе скорого поезда Мюнхен — Цюрих было оборудовано так, что сопровождавшие англичанку доктор Райзер и медсестра в экстренном случае могли прооперировать ее прямо в дороге. На перроне вокзала в Цюрихе Юнити Митфорд уже ждал прибывший из Англии врач. Из Швейцарии через Кале Юнити доставили в Англию, где ей тут же была сделана операция.

Вплоть до окончания войны как в Англии, так и в Германии о ней знал только предельно ограниченный круг лиц, умеющих хранить молчание. Лишь в 1946 году фотографии Юнити появились на страницах британских журналов.

Ее сестра Дебора после очередного развода и последующего брака стала леди Девоншир, получив тем самым доступ в правительствевные круги. Джессика, по всей видимости, осталась сторонницей коммунистов.

20 мая 1948 года «Таймс» коротко сообщила о смерти Юнити Митфорд, ни словом не упомянув о ее жизни.

Однако на самом деле Юнити Валькирия Митфорд прекратила свое земное существование в шесть часов вечера 16 апреля 1940 года, когда скорый поезд отошел от Главного вокзала Мюнхена и двинулся по направлению к Цюриху. Среди провожающих на перроне стояла также Ева Браун. Истинную цель своего появления она замаскировала желанием проститься с доктором Мореллом, который по приказу Гитлера обязан был следить за состоянием Юнити Митфорд на протяжении всего пути. В действительности же ей хотелось в последний раз взглянуть на поверженную соперницу. Ведь подготовленный по дипломатическим каналам отъезд Юнити Митфорд в Швейцарию значил для Евы Браун больше, чем для Адольфа Гитлера взятие Варшавы.

Закладка:

«Чаперль»

Таким взволнованным Ева Гитлера еще никогда не видела. Красные пятна на щеках, слипшаяся от пота пресловутая челка, трясущиеся руки. «Фрейлейн Браун, я еще раз счастливо отделался… — Тут его голос предательски дрогнул, он отвернулся и невидящим взором уставился в зеркальные окна вагона-ресторана спецпоезда. — Только что я узнал, что в «Бюргербройкеллере» взорвалась бомба».

По традиции Гитлер ежегодно произносил речь перед участниками неудавшегося «пивного путча»[66]. 8 ноября 1939 года повод для выступления, казалось, был значительнее, чем обычно, — все-таки первая годовщина первой попытки государственного переворота во время войны. Тем не менее Гитлер был на удивление краток и, фактически скомкав речь, покинул зал раньше, чем это предусматривалось по графику. Из-за его поспешного ухода Ева Браун и Герда Остермайер едва не опоздали на поезд и успели прибежать на вокзал буквально в последнюю минуту. О попытке покушения Гитлер узнал по радио, когда спецпоезд уже подходил к Аугсбургу. Семь высокопоставленных функционеров НСДАП погибли, 63 ранены осколками бомбы замедленного действия. На следующий день старшая сестра позвонила Еве из Берлина и сообщила, что в числе раненых оказался их отец, к этому времени он уже окончательно примкнул к тем, кого сравнительно недавно считал своими противниками. Через два года после того приснопамятного дня, когда Фриц Браун, возмущенный публикацией в чешском журнале «Паненка» фотографии Евы, устроил средней дочери скандал, он вдруг решил вступить в НСДАП и 1 мая 1939 года получил партийный билет № 5021670. Более того, он даже стал функционером среднего звена, а окружное партийное руководство быстро удостоило отца возлюбленной их фюрера звания «доверенного лица, допущенного к партийным секретам», что, естественно, автоматически вынудило его принять своего рода обет молчания, подкрепленный подпиской о неразглашении этих секретов. С Евой он, видимо, помирился, так как наверняка не без ее участия ему выдали новый партийный билет за номером 1488. Отныне он, ранее резко отрицательно относившийся к нацизму, был зачислен в разряд «старых борцов» и получил допуск на ежегодные торжественные собрания в «Бюргербройкеллере». Теперь он в изодранной в клочья, окровавленной партийной униформе лежал на полу знаменитой пивной и тихо стонал. Команда спасателей извлекла его из-под обломков рухнувшего потолка и немедленно отправила в больницу.

Позднее отец Евы объяснял столь резкую перемену своих политических взглядов необходимостью поддерживать мир в семье и сильным давлением со стороны начальства. Но, безусловно, решающую роль здесь сыграли внешнеполитические успехи Гитлера. Ведь сам Фриц Браун однажды откровенно заявил: «Как я могу придерживаться иного мнения, когда Гитлер присоединил к нам Австрию, Судеты и Мемель[67] и одержал победу над Варшавой, Парижем и Осло».

После вступления отца в НСДАП, влияние Евы в Оберзальцберге еще более усилилось. Привилегированное положение позволило ей теперь регулярно приглашать к себе родителей и сестёр. Гретль разрешили иметь собственные апартаменты. А после отъезда леди Митфорд из Германии у Евы больше не было достойных соперниц.

Летом 1940 года Гитлер в последний раз посетил Байрейтский фестиваль и с тех пор не поддерживал никаких отношений с Винифред Вагнер. С Евой же Гитлер, напротив, еще более сблизился и, чем трагичнее становилась ситуация, тем чаще он искал прибежища в «Бергхофе», где присутствие заботливой возлюбленной позволяло хоть на какое-то время забыть о неотвратимо приближающемся страшном конце.

Обслуживающий персонал в «Бергхофе» именовал теперь Еву не иначе, как «шефиня». Бе так и называли за глаза. Но публично ее имя никогда не произносилось, в лучшем случае шепотом только инициалы. Сплетение начальных букв имени и фамилии возлюбленной фюрера в форме кленового листка — эту монограмму придумала лично она — красовалось почти на всех ее вещах. Гитлера Ева в разговорах по-прежнему называла «шефом», «фюрером» или просто «АГ». Он, в свою очередь, часто ласково именовал ее «Чаперль». Так в Вене принято обращаться к любимым существам.

Ева стала настоящей дамой, изысканностью манер, элегантностью и самоуверенностью затмевающей всех женщин в Оберзальцберге. С годами она сделалась еще красивее.

«Ее никак нельзя было назвать красавицей с обложки модного журнала, — вспоминает Траудль Юнге, впервые увидевшая возлюбленную Гитлера в 1943 году. — Ее туалеты демонстрировали не столько богатство, сколько хороший вкус. Волосы она слегка подкрашивала, хотя была натуральной блондинкой. Обилие косметики уравновешивалось ее удачным подбором. А какая у нее была грациозная походка!»

У Евы была целая коллекция туфель, которые она заказывала в Италии и которые щедро дарила сестрам и подругам. Но особенно она обожала драгоценности. Часто Ева намеренно надевала подчеркнуто скромное платье, чтобы на его фоне эффектнее смотрелся роскошный браслет или бриллиантовое колье.

В 1944 году Ева попала в категорию «лиц, обязанных нести трудовую повинность», и вернулась на свою прежнюю должность в фотоателье Гофмана. Гитлер был крайне щепетилен в подобных вопросах. Он искренне полагал, что нельзя делать никаких исключений из неукоснительно действовавших для всех правил, и неприятно удивился бы, узнав, что Ева очень редко появлялась на своем рабочем месте. Действительно, едва ли кто осмелился заставить по-настоящему работать возлюбленную Гитлера. Для нее отбывание трудовой повинности являлось простой формальностью.

«Завивку она делала не меньше одного раза в день, — рассказывает парикмахерша Милла Шеллмозер, — и была очень нетерпеливой и раздражительной. На чай давала мало и неохотно». Ее парикмахер Бергард сообщил автору, что каждый день приходил к ней домой около двух часов и что она никогда не говорила ни о войне, ни о политике. Позднее он отправился вместе с Евой в Берлин и там поселился в рейхсканцелярии. А Милла Шеллмозер вышла замуж за личного парикмахера Гитлера Пауля Рота. «Гитлер вызывал меня к себе ровно в полночь. Прическе он придавал очень большое значение. Брился он обычно сам».

С годами хозяйка Берхтесгадена сильно изменилась. «Я не узнавала своей сестры, — уверяет Ильзе Браун. — Чувствовалось, что она полностью попала под влияние Гитлера, У Евы испортился характер, она стала надменной и вела себя порой как настоящий деспот. Близкие были просто поражены ее бестактностью». «Тесное общение с сильными мира сего делает человека эгоистом. Порой он становится очень жестоким. Ева раздает свои старые платья с таким видом, будто она — королева, а мы — презренные слуги». Свои мысли Ильзе тогда, естественно, опасалась высказывать вслух, она только записывала их в дневник. В письме к старшей сестре, постоянно испытывавшей финансовые трудности, Ева обещала ежемесячно посылать ей десять марок. Она прямо заявила, что не собирается досаждать Гитлеру просьбами помочь ее семье. «Я считаю, это неприлично».

Закладка:

С годами хозяйка Берхтесгадена сильно изменилась. «Я не узнавала своей сестры, — уверяет Ильзе Браун. — Чувствовалось, что она полностью попала под влияние Гитлера, У Евы испортился характер, она стала надменной и вела себя порой как настоящий деспот. Близкие были просто поражены ее бестактностью». «Тесное общение с сильными мира сего делает человека эгоистом. Порой он становится очень жестоким. Ева раздает свои старые платья с таким видом, будто она — королева, а мы — презренные слуги». Свои мысли Ильзе тогда, естественно, опасалась высказывать вслух, она только записывала их в дневник. В письме к старшей сестре, постоянно испытывавшей финансовые трудности, Ева обещала ежемесячно посылать ей десять марок. Она прямо заявила, что не собирается досаждать Гитлеру просьбами помочь ее семье. «Я считаю, это неприлично».

Поскольку Ильзе все более откровенно критиковала проводимую Гитлером политику, Ева запретила ей затрагивать эту тему в «Бергхофе». «Если фюрер отправит тебя в концлагерь, не надейся на меня». Вообще на все разговоры на эту тему в Оберзальцберге было наложено строгое табу. Камердинер Гитлера Ганс Юнге (он женился на его секретарше Траудль, отправился добровольцем на Восточный фронт и там погиб) рассказал о следующем инциденте: «Как-то все собрались за столом, и Генриетта фон Ширах села рядом с Гитлером. Я стоял у них за спиной и слышал их разговор. «Мой фюрер, — сказала госпожа фон Ширах, — недавно в Вене я видела поезд с депортированными евреями. Несчастные выглядели просто ужасно. Наверняка с ними очень жестоко обращаются. Неужели, мой фюрер, вы ничего об этом не знаете, а если знаете, почему терпите?» Гитлер ничего не ответил. После продолжительной гнетущей паузы он встал и, не прощаясь, вышел из столовой».

С тех пор чете Ширахов практически закрыли доступ в Берхтесгаден. Ева, которая терпеть не могла Генриетту, нашла этому другое объяснение. Дескать, она вместе с мужем захотела посетить его родственников в Америке, а Гитлер подумал, что супруги Ширахи решили сбежать.

В результате Ева, ранее никогда не интересовавшаяся политикой, стала фанатичной сторонницей национал-социалистического режима. Ее раздражали даже малейшие критические замечания в адрес фюрера. Теперь она наконец смогла выйти из тени. Ее стали приглашать на торжественные празднования дня рождения Гитлера 20 апреля и приемы в честь Муссолини в Берхтесгадене. Во время пребывания Гитлера на фронте она устраивала различные праздники, пикники, приглашала к себе друзей — Беппо, Георга с сестрой, Кэти и Мици — и чуть ли не весь июль 1942 года провела в Италии. Конечно, она ни разу не съездила на оккупированные территории. С поездкой в Париж также ничего не получилось, хотя Гитлер вначале сам пригласил ее туда. «Ты непременно должна посмотреть здание Оперы, а затем мы устроим триумфальное шествие». Но потом он решил, что пребывание в столице Франции сопряжено с опасностью. Вообще Гитлер очень заботился о безопасности Евы. Он запретил ей ходить на лыжах, так как боялся, что она сломает ногу. На солнце ей также не следовало находиться слишком долго, загар мог обернуться раком кожи. Выезжать она имела право только в сопровождении родственников, или подруги, или сотрудника службы охраны в штатском. Позднее Гитлер настойчиво просил ее не оставаться подолгу в одном месте из-за опасности воздушных налетов. Он потребовал, чтобы доктор Морелл регулярно осматривал ее, поскольку считал, что худоба может стать причиной легочного заболевания.

Ева Браун тоже жила в постоянном страхе, боясь, что Гитлер не вернется из одной из своих поездок на фронт.

«Мы поехали купаться на Кенигсзее. Ева и я, — рассказывает Герда Остермайер. — Внезапно к берегу подъехал автомобиль. Ева сразу почувствовала недоброе, так как во время войны нас возили только на автобусе. Шофер взволнованным голосом сообщил, что в результате покушения Гитлер легко ранен. Это произошло 20 июля 1944 года. В панике Ева вернулась в «Бергхоф» и попыталась связаться со ставкой фюрера в Восточной Пруссии. У нее долго ничего не получалось. Она уже была на грани нервного срыва, истерически выкрикивала нечто бессвязное, когда, наконец, Гитлер взял трубку и сказал, что с ним все в порядке. Тогда Ева выкрикнула: «Я люблю тебя! Бог спас тебя!» Она прыгала от радости, потом начала танцевать, потом вдруг заплакала. Тут мы вспомнили о гибели генерала Шмундта[68]. Как сообщить о ней его вдове? Через несколько дней Гитлер прислал свой рваный, испачканный кровью китель, при виде которого Ева чуть не упала в обморок. Она взяла китель и заперлась с ним в комнате».

Многие письма Гитлера к Еве украшены рисунками. Свои письма к нему она тщательно переписывала в тетрадь. Что с ними стало, неизвестно. Семья Браунов уверена: их уничтожил кто-либо из специальных уполномоченных Гитлера или его домоправительница Маргарет Миттельштрассер. Многие полагали, что это сделали американские солдаты. Но тут автору помог случай. Неожиданно выяснилось, что сохранились два письма, и он получил возможность прочесть их при условии сохранения полной анонимности нынешнего владельца. Письмо Гитлера напечатано на пишущей машинке, в нем много ошибок, скорее всего, он печатал его сам, а не диктовал секретарше. Вот его текст:

«Моя дорогая Чаперль!

Не беспокойся, у меня все хорошо, только немного устал. Надеюсь скоро приехать и отдохнуть в твоих объятиях. Мне очень нужен покой, но долг перед германским народом для меня превыше всего. Не забывай, что мои трудности несравнимы с испытаниями, выпавшими на долю наших солдат на фронте. Я очень благодарен тебе за доказательство твоей любви ко мне и прошу тебя выразить твоим глубокоуважаемым родителям мою самую сердечную признательность. Я очень польщен тем, что удостоился чести (пожалуйста, передай им непременно эти мои слова) быть любимым девушкой из очень достойной семьи. Посылаю тебе китель, который был на мне в тот трагический день. Он еще раз подтверждает, что меня хранит провидение и что нужно опасаться не столько врагов, сколько друзей. Всей душой твой».

Письмо подписано инициалами А.Г. Это неоспоримо доказывает его подлинность. К нему приложен рисунок развалин коттеджа, разрушенного взрывом бомбы 20 июля 1944 года.

Ответное письмо Евы написано на голубом листке бумаги с монограммой ЕБ.

«Любимый,

Я просто вне себя. Я умираю от страха за твою жизнь. Приезжай скорее, иначе я с ума сойду. Погода прекрасная, вокруг такой мирный пейзаж, что мне даже стыдно становится. Очень жаль Шмундта, я пока не решаюсь сообщить жене о его гибели. Я всегда говорила и говорю, что не переживу, если с тобой что-нибудь случится, я пойду за тобой куда угодно, даже на смерть. Ведь я живу только твоей любовью. Твоя Ева».

Закладка:

Tea for two[69]

Гитлер имел весьма смутные представления об американцах. В основном он черпал их из гангстерских фильмов. Хотя читал он запоем, но принципиально игнорировал книги про Америку, считая ее страной бродяг. Гитлер был также твердо убежден в том, что американские солдаты не способны даже правильно держать винтовку. Нанесенные ему союзными войсками после высадки в Нормандии поражения объяснял тем, что в жилах таких прославленных американских генералов, как Эйзенхауэр[70], Спаатс[71], Нимиц[72], текла прусская кровь. Паттон[73] же, как известно, был усыновлен семьей потомков немецких эмигрантов и потому, по мнению Гитлера, также проникся воинственным германским духом. Гитлер, правда, очень сожалел о закрытии в 1942 году Метрополитен-оперы. «Это достойно всяческого сожаления. Это настоящая культурная катастрофа». Известно, что он откровенно презирал Рузвельта, а Сталина считал настоящим монстром, не скрывая, однако, своего восхищения его «гениальностью». Черчилля, как уже говорилось, он называл «главным алкоголиком Британской империи» и уверял Еву, что после победоносного для Германии окончания войны не только не казнит его, но, напротив, предоставит в распоряжение «бывшего премьер-министра» охраняемую резиденцию, где тот сможет «преспокойно себе пачкать мольберты». Часто Гитлер с упоением говорил о том времени, когда он также отойдет от всех государственных дел, станет сугубо частным лицом, будет рисовать и писать мемуары. «Мы с Евой поженимся, поселимся в Линце, в красивом, уютном доме, и я клянусь, что не возьму с собой ни одного из своих кителей. Пусть ничто даже не напоминает мне о войне».

Однако в истории США был период, которым Гитлер откровенно восхищался. Речь идет о так называемом Периоде сухого закона. О нем он говорил, что «лишь молодая нация способна прибегнуть к столь суровым, но необходимым мерам». Как уже было сказано, Гитлер всю жизнь оставался убежденным трезвенником, но никогда не возражал, если Ева и другие лица из его ближайшего окружения потребляли при нем спиртные напитки. Однако у него было много других странностей. Он очень плохо плавал, страдал от морской болезни и потому только при крайней необходимости поднимался на борт корабля. Кроме того, он испытывал панический страх перед лошадьми и насекомыми и поклялся никогда не вставать на лыжи.

Наибольшую антипатию у Гитлера вызывал никотин. Он мог часами рассуждать о вреде курения. «Перед тем как стать частным лицом, — откровенно заявил он сестре Евы, — я прикажу, чтобы на каждой продающейся в Европе пачке сигарет было крупными буквами написано: «Табак — яд! Курение — причина рака…» Гитлер часто рассказывал, как юности бросил курить, убедившись, что на деньги, потраченные на сигареты, можно сходить в оперу. «На мосту через Дунай я сказал себе: «Все, пора завязывать!» — и бросил сигареты в реку. С тех пор я даже не притрагивался к ним».

Курить при Гитлере было строжайше запрещено. Императивные совещания, долгие беседы у камина, торжественные приемы и неофициальные беседы превращались для курильщиков в настоящую муку. Гитлер распорядился убрать из всех спален в «Бергхофе» пепельницы и даже не стеснялся заходить в женские туалеты с целью удостовериться, что в них никто не курит, Ева тайком покуривала, но после каждой сигареты тщательно полоскала рот, чтобы отбить запах. Как-то вечером, когда Гитлер, пожелав всем «спокойной ночи», поднялся к себе, Ева закурила в присутствии Ильзе, Дитриха и Геббельса. Неожиданно Гитлер вернулся, и стоявшая на нижней ступеньке лестницы Ева мгновенно села прямо на зажженную сигарету. Гитлер ничего не заметил и через пять минут удалился. Ева же прожгла себе платье, нижнюю юбку и потом долго не могла даже присесть: у нее нестерпимо болела ягодица…

Однажды Гитлер пообещал Гретль Браун, которую он как самую младшую из трех сестер называл Колибри, подарить виллу, если она бросит курить.

«Но, мой фюрер, — бросила в ответ Гретль, — такому подарку я очень обрадуюсь один раз, курение же доставляет мне двадцать маленьких радостей в день».

Женщинам, согласившимся месяц не курить, Гитлер обещал подарить золотые часы и драгоценности. Таких вместе с Евой оказалось двадцать, Ильзе, Гретль и Герда Остермайер не получили ничего, «Другим очень не нравилось, — рассказала Герда автору, — что мы не боялись открыто признаться в своих слабостях».

Кое-кто считал резко отрицательное отношение Гитлера к алкоголю, никотину и охоте в сочетании с любовью к животным проявлением величия его души. Однако он любил далеко не всех животных. Лошадей он считал глупыми созданиями, не любил бульдогов, черепах и кукушек. Кошки же вызывали у него настоящую аллергию. Зато был страстно привязан к овчаркам с тех пор, как в 1921 году получил в подарок собаку этой породы.

Помимо разговоров о вреде табака, Гитлер в «Бергхофе» докучал гостям рассуждениями о своих планах образования завоеванных территорий или долго рассказывал им о «подвигах» своей овчарки Блонди. «Она легко усваивает все команды, ходит за мной как тень, она храбрая, верная и очень внимательная». Он даже вызвал в «Бергхоф» профессора Зауэрбруха, считавшегося лучшим хирургом Европы, чтобы тот прооперировал ее. Целыми вечерами Гитлер говорил только о предстоящей случке своей любимой собаки и пригласил в «Бергхоф» вдову профессора Трооста Герди с кобелем-овчаркой. Но Блонди не подпустила его к себе, и госпожа Троост вскоре уехала. Гитлер был просто вне себя горя.

Если говорить о пристрастиях Евы, то она обожала детей. Об отношении к ним Гитлера есть разные мнения. «Я твердо знаю, — категорически заявила Паула Гитлер автору, — мой брат стремился к общению с ними и любил, когда его ладоней касались их маленькие ручки». Одна из личных секретарш Гитлера утверждала, что он даже намеревался усыновить Гаральда Квандта — сына Магды Геббельс от первого брака. В свою очередь, Траудль Юнге полагает, что все было далеко не так. «Из меня вышел бы плохой отец семейства — откровенно высказался при ней Гитлер, — ибо у потомков гениев, как правило, очень трудная жизнь. Они редко наследуют у своих знаменитых родителей выдающиеся качества. Более того, зачастую они полные идиоты».

В двадцати трех альбомах, оставшихся от Евы, находится более сотни фотографий, изображающих ее и Гитлера вместе с маленькими девочками и мальчиками. Разумеется, Гофман в соответствии с испытанным рецептом политической пропаганды часто фотографировал Гитлера вместе с детьми. Ева же, лишенная возможности иметь ребенка, удовлетворяла свою потребность в материнских чувствах общением с детьми своих подруг и друзей. Так Герда Остермайер убеждена в том, что причиной ее частых приглашений в «Бергхоф» было скрытое желание Евы поиграть с ее маленькими дочерьми Урсулой и Гиттой.

Закладка:

Фотоальбомы Ева составляла вовсе не для того, чтобы убить время, и не из любви к искусству — они стали неотъемлемой частью ее жизни. Ведь она фактически общалась с очень узким кругом лиц и чувствовала себя далеко не свободной из-за множества ограничений. Неудовлетворенное честолюбие требовало гораздо большего, чем просто жизнь в «золотой клетке». Поэтому она сознательно готовилась войти в историю, и фотоальбомы должны были стать неопровержимым доказательством ее причастности ко многим историческим событиям. В завещании она четко определила, как сохранить эти альбомы. Она даже заказала дубликаты фотографий и при случае дарила их родственникам и друзьям.

Ее родители не заводили больше разговоров о браке своей средней дочери — в сотрясаемой ежедневными бомбардировками Германии это уже не имело никакого значения, — но одна из подруг Евы хорошо помнит, как она страдала из-за двусмысленности своего положения. Выросшая в добропорядочной буржуазной семье и до конца своих дней придерживавшаяся привитых ей в монастырском пансионате принципов, она в душе совершенно не представляла себе жизни без замужества. Оставалось лишь утешать себя тем, что она принесла себя в жертву во имя великих, как ей казалось, целей своего возлюбленного. По словам Видемана, он однажды пригласил ее на прием, устраиваемый принцессой Стефанией фон Гогенлоэ в замке Леопольдскрон близ Зальцбурга. «Нет, я не могу пойти с вами, — со вздохом ответила Ева. — Вы поймите, я ведь не замужем».

С Гитлером Ева никогда не говорила о женитьбе, прекрасно понимая, что бесконечными стенаниями быстро наскучит ему. Она лишь время от времени напоминала возлюбленному о своем сокровенном желании, напевая в его присутствии соответствующие мелодии. Особенно ей нравилось перекладывать их на мотив своей любимой песни «Tea for two». Гитлер слушал их, даже не задумываясь над тем, что авторы текста и музыки отнюдь не являются приверженцами национал-социалистической идеологии.

Портрет Дориана Грея

Вплоть до конца апреля 1945 года Гитлер даже не помышлял о женитьбе на Еве Браун, хотя ему очень нравилось устраивать личную жизнь своих приближенных. После высадки западных союзников в Нормандии это желание еще более усилилось, ибо теперь он прекрасно понимал, что вскоре ему уже будет не до празднеств в Берхтесгадене. Именно поэтому он поспешил выдать замуж Гретль Браун за генерала СС и близкого друга Бормана Фегелейна. Гретль была поражена роскошью свадьбы, ее семья пришла в полный восторг, а Ева растрогалась до слез. Став свояченицей представителя Гиммлера при ставке фюрера, она получила совершенно другой социальный статус. Женить Фегелейна на младшей сестре Евы оказалось делом нелегким. Тут сыграло роль следующее обстоятельство. Молодой группенфюрер СС волочился, правда, чуть ли не за каждой юбкой в Берхтесгадене, но был крайне честолюбив и не хотел упустить шанс стать пусть неформальным свояком фюрера. Уже на следующий день после свадьбы он повел себя настолько нагло, что неприятно поразил даже не отличавшегося деликатностью Бормана. Гретль тоже любила флиртовать и однажды влюбилась в американского дипломата. Гитлер сперва намеревался познакомить ее поближе с другими людьми из своего интимного круга, и в первую очередь с посланником Вальтером фон Хевелем. Это был довольно незаурядный человек, долгое время пользовавшийся неограниченным доверием Гитлера. Похоже, он оставался единственным, кто был по-настоящему предан ему и не ждал от него никаких благ. Во время «пивного путча» Хевель шел на демонстрации рядом с Гитлером, а затем сидел вместе с ним в Ландсбергской тюрьме. Хевель был наделен недюжинными дипломатическими способностями (по его словам, иначе он «не смог бы стать посредником между Гитлером и Риббентропом») и постоянно держал Гитлера в курсе дипломатических событий. Но он совершил непростительную ошибку, когда не пригласил Еву Браун на свою свадьбу. Его враги тут же воспользовались этой оплошностью, раздули инцидент до невероятных размеров, и в результате разгневанный Гитлер надолго отлучил Хевеля от своего двора. Лишь на заключительной стадии войны он вернул себе расположение Гитлера, оставался с ним в Берлине до самого конца и после его смерти покончил с собой.

Отто Герману Фегелейну в момент его женитьбы на Маргарет Анне Пауле Браун было 37 лет. Он родился в Мюнхене в семье владельца скаковой конюшни и всю свою недолгую жизнь оставался непревзойденным знатоком лошадей. Обитатели «Бергхофа» говорили, что когда-то он работал конюхом и что брачное ложе ему следовало устроить на сеновале. Фегелейн принимал участие во многих скаковых турнирах и выиграл несколько кубков. Затем перспективный молодой человек вступил в ряды СС. За отличавшиеся крайней жестокостью карательные акции против словацких партизан его наградили «Железным крестом» с дубовыми листьями. Впрочем, сам Фегелейн ничуть не обольщался насчет своих подвигов и с обезоруживающей откровенностью признавался, что в душе он трус и очень не хочет принимать участие в настоящих боях.

Бракосочетание состоялось 3 июня 1944 года в ратуше Зальцбурга. Свидетелями были Борман и Гиммлер. Гитлер пригласил семьи Фегелейнов и Браунов, а также еще пятьдесят гостей на праздничный ужин в Оберзальцберг. Ева заявила: «Я хочу, чтобы эту свадьбу отпраздновали так, как будто это моя», и пригласила сводный оркестр эсэсовской охраны. После ужина все поднялись на высокую (1834 м) скалу Кельштейн, где всего в нескольких метрах от вершины находилась еще одна резиденция Гитлера, именуемая «Орлиное гнездо». Правда, в наши дни экскурсоводы называют ее Чайным домиком, хотя Гитлер ни разу не пил там чай. Эта резиденция была построена Борманом на деньги из партийной кассы и подарена им Гитлеру ко дню рождения.

От «Бергхофа» к «Орлиному гнезду» вело семикилометровое шоссе с необычайно ровным покрытием. Его строительство потребовало неимоверных усилий и стоило жизни двадцати сорвавшимся в пропасть рабочим. Шоссе заканчивалось у входа в прорытый в скале 130-метровый тоннель высотой 3 метра с выложенными фаянсом стенами. В тоннеле был установлен лифт, кабина которого выдержана в золотистых тонах. В ней стояло обтянутое красным бархатом личное кресло Гитлера. Сам он, однако, не любил пользоваться лифтом, так как опасался, что трос можно перерезать или он просто оборвется. Этим объясняются его редкие визиты в «Орлиное гнездо». К тому же, по слухам, от горного воздуха у него перехватывало дыхание.

Все комнаты в доме были сравнительно небольшими, за исключением чайного салона, в середине которого находился огромный камин из каррарского мрамора. Здесь же находился кабинет Гитлера, ванная, две кухни и караульное помещение. Энергетическая установка, аналогичная установленным на борту подводных лодок, обеспечивала подачу воздуха. Огромная терраса зимой отапливалась.

Закладка:

Все комнаты в доме были сравнительно небольшими, за исключением чайного салона, в середине которого находился огромный камин из каррарского мрамора. Здесь же находился кабинет Гитлера, ванная, две кухни и караульное помещение. Энергетическая установка, аналогичная установленным на борту подводных лодок, обеспечивала подачу воздуха. Огромная терраса зимой отапливалась.

Секретарша Гитлера Герда Дарановски, вышедшая замуж за генерала военно-воздушных сил Эрхарда Кристиана, вспоминает, что на свадьбе Фегелейна и Гретль Ильзе Браун сказала: «Гитлер превратился в собственную тень». Он действительно очень постарел, его волосы сильно поседели («Виной тому не мои враги, а мои генералы»), руки у него дрожали, зрение ослабло. Только Еве Браун удавалось подать ему очки в стальной оправе так, чтобы он быстро успевал их схватывать левой рукой. Для Гитлера пришлось даже изготовить специальную пишущую машинку с необычайно большими литерами, позволившую ему зачитывать документы на совещаниях без очков. Кроме того, у него непрерывно подрагивали веки, а щеки покрылись восковой бледностью.

Встревоженная Ева говорила: «Когда я недавно увидела фюрера, то пришла в ужас. Он превратился в настоящего старика». Она позвонила одной из секретарш и, справившись о здоровье Гитлера, твердо заявила; «Я не доверяю профессору Мореллу. Фюрер никогда не говорит о таких вещах, но я чувствую, что он очень страдает».

После свадьбы на скале Кельштейн Гитлер еще больше сдал. Согласно директиве министерства пропаганды, в газетах публиковались фотографии пышущего здоровьем Гитлера. В действительности же он, подобно герою романа Оскара Уайльда, медленно угасал. Только для этого Гитлеру вовсе не требовалось глядеть на свой портрет.

После покушения 20 июля 1944 года его состояние сильно ухудшилось. («К счастью, — заметил он в беседе с одной из своих секретарш, — голова у меня все еще ясная».) Однако его мучили непрекращающиеся головные боли, потом он вдруг потерял слух. Приглашенный из Берлина один из виднейших специалистов в этой области доктор Эрвин Гизинг установил, что поражены обе ушные раковины. Неизбежная операция прошла успешно, но все эти недели у Гитлера не прекращалась депрессия, он потерял интерес даже к положению на фронтах. Позднее он признался Траудль Юнге: «Я не боюсь больше смерти; она только избавит меня от душевных и физических мук. С молодости у меня есть два вечных спутника: нищета и страх».

Чем ближе вражеские войска подходили к границам рейха, тем невыносимее становилась атмосфера в Берхтесгадене. Каждый вечер Ева слушала радио, чтобы узнать, не угрожает ли им воздушный налет. Все необходимые вещи заранее упаковали в чемоданы и сумки. Всю местность вокруг Берхтесгадена окутали искусственным густым туманом с целью ввести в заблуждение вражеских летчиков и сорвать высадку с воздуха диверсионных групп. Гитлер был твердо уверен, что западные союзники непременно попытаются похитить его. Приказал же он в свое время похитить Муссолини…

В «Бергхофе» спешно построили бомбоубежище. Прорубленная в скале лестница из шестидесяти пяти ступенек вела из большого салона в огромный подвал с оборудованными ваннами, раздельными комнатами для Евы и Гитлера, и целой системой оборонительных сооружений, включающей в себя траншеи с блиндажами, доты и платформы. Соорудили даже бронированную будку для Блонди. Благодаря целому лабиринту проходов, обитатели бункера смогли бы убежать из него в случае окружения союзными войсками «Бергхофа».

Ева не любила спускаться в бункер. Всякий раз после бомбежки Мюнхена она звонила своим подругам и друзьям и порывалась немедленно отправиться в город, Гитлер запретил ей это, но однажды, узнав о гибели нескольких знакомых, она не выдержала и на автомобиле поехала в горящий Мюнхен. Вернулась с растрепанными волосами, вся в слезах и рассказала Гитлеру о страшных страданиях, выпавших на долю гражданского населения. Гитлер выслушал ее с каменным лицом и пообещал жестоко отомстить, применив «чудо-оружие». Оно якобы способно стереть с лица земли целые города.

Вероятно, страшный облик разрушенного Мюнхена побудил Еву Браун 26 октября 1944 года в своей квартире на Вассербургерштрассе составить завещание на восьми страницах. Приводим выдержки из него:

«Лист 1.

Драгоценности.

Госпоже Гретль Фегелейн:

Кольцо изумрудное с бриллиантами, большое — 1; кольцо изумрудное с бриллиантами, малое — 1; браслет изумрудный с бриллиантами, большой — 1; браслет изумрудный с бриллиантами, малый — 1; заколка изумрудная «бабочка» с бриллиантами — 1; серьги изумрудные с бриллиантами — 1; букет маргариток с рубинами (большой) — 1.

Госпоже Ильзе Браун-Михельс:

Ожерелье бриллиантовое с солитером — 1; брошь — она же кулон, платиновая — 1; кольцо бриллиантовое — 1; часы платиновые (с монограммой фюрера) — 1; букет маргариток бриллиантовый — 1.

Ей также полагались:

1. Дом на Вассербургерштрассе 12 со всей обстановкой, коврами, столовым серебром, фарфором и бельем. 2. Автомобиль «фольксваген» — 1. 3. Половина моих платьев, пальто, шуб, нижнего белья, туфель с передачей (на выбор) пяти платьев, одного пальто и трех пар туфель госпоже Герде Остермайер. 4. Следующие картины: Боненбергер — «Каштаны, цветы и плоды»; Памини — «Римский пейзаж эпохи античности»; Боненбергер — «Портрет Евы Браун».

Лист 5.

Госпоже Гретль Фегелейн:

1. Все письма фюрера ко мне и черновики моих писем к нему. 4. Половина моих платьев, пальто, туфель, белья и пр. кроме шуб с передачей (на выбор) пяти платьев, одного пальто и трех пар туфель госпоже К. Фишингер. 5. Столовая на двенадцать персон, в настоящее время ремонтируется. 6. Все фотоальбомы. 7. Кинокамера «Сименс» с проекционным аппаратом и экраном — 1. 8. Следующие картины: акварель кисти Адольфа Гитлера — 1; Боненбергер — «Портрет фюрера»; Бамбергер — «Североитальянский пейзаж»; «Голова девушки» (подарок ройхсляйтера Бормана).

Лист 6.

Господину Фрицу Брауну:

1. Автомобиль «мерседес» с гаражом в Оберзальцберге — 1. 2. Бинокль — 1. 3. Картина: Муллей — «На дне долины».

Госпоже Франциске Браун:

1. Половина моих шуб, туфель (на выбор), чемоданы. 2. Следующие картины; а) художник Тициановой школы; «Венера, Эрос и Фавн», 6) Книрр — «Портрет фюрюра»; в) Рейнгарт — «Два цветка». 3. Следующие ковры; гобелен работы Анбуссона — 1; самаркандский ковер — 1. 4. Все наличные деньги за вычетом жалованья госпоже Миттельштрассер и Пауле Миттермайер».

Остальные вещи, картины и драгоценности предназначались подругам Евы и ее сослуживцам.

Закладка:

1. Половина моих шуб, туфель (на выбор), чемоданы. 2. Следующие картины; а) художник Тициановой школы; «Венера, Эрос и Фавн», 6) Книрр — «Портрет фюрюра»; в) Рейнгарт — «Два цветка». 3. Следующие ковры; гобелен работы Анбуссона — 1; самаркандский ковер — 1. 4. Все наличные деньги за вычетом жалованья госпоже Миттельштрассер и Пауле Миттермайер».

Остальные вещи, картины и драгоценности предназначались подругам Евы и ее сослуживцам.

Ильзе отметила в дневнике, что на Рождество 1944 года в Бреслау видела страшный сон: будто ее сестра стоит, охваченная пламенем, и улыбается, а вокруг все больше и больше крыс; затем столб огня, и она навсегда исчезает… Ильзе проснулась с жутким криком. За окнами грохотали разрывы бомб.

Низвержение в ад

Когда Ева Браун узнала, что Гитлера будет оперировать профессор Эйкен, она была не в состоянии больше дня пробыть в Берхтесгадене. Из-за возникших на голосовых связках небольших опухолей он не мог говорить. Ева непременно хотела вместе с ним провести Рождество. К этому времени Гитлер уже перебрался из ставки в Берлин. В его спецпоезде все окна плотно занавесили, чтобы у него окончательно не испортилось настроение: слишком велики были разрушения.

В Берлине Ева уже полностью осознала всю серьезность ситуации. Она увидела бесчисленное множество разрушенных домов, наполовину рухнувший фасад министерства пропаганды, сильно поврежденное здание министерства иностранных дел. Ее сразу же предупредили, что не следует слишком близко подходить к отелю «Кайзерхоф», ибо он вот-вот развалится, как карточный домик. Но Кейтель твердо обещал вскоре одержать новую победу: «На Рождество мы войдем в Антверпен, и американцы в панике разбегутся», В свою очередь, Гитлер, которого Ева, разумеется, считала самым гениальным полководцем в мире, постоянно уверял: «Еще никогда я не был так близок к победе». Поэтому нет ничего удивительного в том, что Ева вскоре полностью прониклась его оптимизмом.

Миллионы немцев думали и действовали так же, как и она.

Минуло Рождество, и наступил новый 1945 год. Германское наступление в Арденнах не принесло ожидаемого успеха. Уже через несколько дней союзные войска сумели остановить его. Закрепившиеся ранее на рубеже Вислы советские войска начали новое наступление с баранувского плацдарма и быстро прорвали германские оборонительные линии. Все попытки изменить обстановку оказались бесполезными. Ева пришла в ужас, прочтя состоящую всего лишь из одной строчки срочную телеграмму от Ильзе: «Я вынуждена бежать из Бреслау…»

Утром 21 января старшая сестра Евы сошла на Силезском вокзале с переполненного перепуганными, измученными людьми поезда. Она еле стояла на ногах, поскольку не спала три ночи. Почти все свои вещи она была вынуждена оставить в Бреслау. Автомобиль доставил Ильзе в «Адлон», считавшийся самым роскошным отелем Берлина. В нем когда-то жила Ева до своего переезда в рейхсканцелярию. Вскоре позвонила Ева и попросила извинения за то, что не смогла поселить ее в рейхсканцелярии: «У нас все занято военными, нет ни одного свободного места, но вечером мы обязательно поужинаем вместе».

В малой библиотеке стол накрыли на троих, но Гитлер в последний момент не пришел, сославшись на необходимость срочно провести оперативное совещание. За ужином Ильзе, чувствовавшая себя совершенно разбитой, долго жаловалась на войну, на вторжение большевиков и на бросившего ее мужа. «Бреслау нам не удержать. Они захватят всю Силезию, всю Германию. Ты хоть знаешь, что тысячи людей вынуждены бежать по заснеженным дорогам, спасаясь от врага? Твой фюрер тащит тебя в пропасть, а заодно и всех нас…»

«Да ты с ума сошла! — возмущенно воскликнула Ева. — Как ты смеешь говорить так о фюрере. А ведь он оказался настолько великодушным, что пригласил тебя пожить в Оберзальцберге до возвращения в Бреслау…» Она схватилась за грудь и медленно опустилась в кресло. Лицо ее побелело. Вот уже несколько месяцев она постоянно жаловалась на боли в сердце и горько раскаивалась в том, что долго принимала прописанные доктором Мореллом успокоительные таблетки. Постепенно Ева пришла в себя и на прощание холодно кивнула сестре и легонько коснулась губами ее щеки. Разве могла она знать, что больше они никогда не увидятся.

Через несколько дней Гитлер попросил Еву вернуться в «Бергхоф». «Я в любую минуту могу отправиться на фронт, и потом, ты здесь всем мешаешь. Нужно все время принимать жизненно важные решения, и если я еще буду думать о тебе… Возвращайся в «Бергхоф», и я хоть буду спокоен за тебя. Но только не приезжай больше в Берлин… Обещаю, что на Пасху я приеду к тебе».

Еве ничего не оставалось, как подчиниться. В «Бергхофе» она тут же сказала домоправительнице, что собирается отвезти в Мюнхен кое-какие вещи и обеих собак, повидать родителей и друзей и отметить там свой день рождения. Но именно 6 февраля Мюнхен бомбили особенно сильно, и празднование пришлось перенести на следующий день. На небольшой вилле на Вассербургерштрассе, превратившейся вечером 7 февраля в островок благополучия в море бедствий, собралось очень много народу. С трудом передвигавшаяся из-за беременности, Гретль собралась с силами и тоже пришла повидать сестру. На огонек заглянули также несколько работавших когда-то вместе с Евой сотрудниц фотоателье Гофмана и жена доктора Брандта Анни. Ева с гордостью демонстрировала гостям подаренное ей Гитлером бриллиантовое колье с топазом.

Когда ранним утром все уже собрались расходиться, Ева неожиданно заявила, что намерена вернуться в Берлин и при любых обстоятельствах оставаться с Гитлером до конца.

«Ведь ты попадаешь в логово льва! — бурно возражали друзья. — Это же чистейшей воды безумие».

Несколько часов они пытались отговорить ее, но Ева никогда не меняла принятых решений. «Смерти я не боюсь. Я уже год назад знала, какой конец меня ждет. Фюрер запретил мне возвращаться, но я не могу по-другому».

Герда Остермайер выразила готовность разделить ее участь. Ева даже не стала слушать лучшую подругу: «Нет, Герда, твое место рядом с мужем — он ведь когда-нибудь вернется с фронта — и с детьми. А мое место рядом с ним».

Захотевшей сопровождать ее Гретль она спокойно сказала: «Тебе нельзя подвергать опасности будущего ребенка. Непременно роди мальчика, в семье Браунов у девочек несчастная судьба».

В феврале 1945 года добраться куда-либо в Германии было неимоверно сложно. Шоссе и даже проселочные дороги заполонили беженцы, поезда приходили с немыслимым опозданием, повсюду царил полнейший хаос. Ева позвонила Борману, рейхсляйтер наотрез отказался помогать, подчеркнув, что фюрер не желает видеть ее в Берлине. Тогда Ева поехала в штаб-квартиру концерна «Даймлер-Бенц» и потребовала от перепуганных служащих немедленно выделить ей автомобиль: «Фюрер ожидает меня в Берлине. Вам все ясно?» Еве не только выделили выкрашенный в серо-зеленый маскировочный цвет «мерседес», но и предоставили в ее распоряжение шофера. По дороге машину на бреющем полете атаковал английский истребитель, к счастью для них, все обошлось и пулеметные очереди не достигли цели.

Закладка:

При виде Евы Гитлер попытался выразить недовольство, однако по его пепельно-серому лицу было заметно, что он очень рад ее появлению. Весь вечер он, как заведенный, повторял: «Я очень горжусь вами, фрейлейн Браун, очень горжусь… Вы так привязаны ко мне, так привязаны…»

Берлин сильно пострадал от бомбежек. На Вильгельмплац зияли глубокие пробоины, но фасад огромного, занимавшего целый квартал между этой площадью и Герман-Геринг-Штрассе здания Новой рейхсканцелярии сохранял пока прежний величественный облик. В марте 1945 года, как и прежде, возле массивных деревянных ворот, отделанных под медь,[74] стояли, широко расставив ноги, рослые солдаты вермахта, а рядом напряженно всматривались в редких прохожих телохранители Гитлера в черной эсэсовской форме. Получил серьезные повреждения зал для почетных гостей, но крыло, где находились жилые апартаменты Гитлера и его кабинет, уцелело[75]. Здесь пока проводились оперативные совещания, хотя его хозяин уже перебрался в подземный бункер. Правда, его строительство еще не было завершено. В нем сделали шесть выходов, три из которых вели в вестибюль рейхсканцелярии, а три — в сад министерства иностранных дел.

Бункер фюрера представлял собой несколько соединенных друг с другом подземных галерей, располагавшихся на глубине восемнадцати метров под восьмиметровым железобетонным покрытием. Попасть туда можно было по лестнице из тридцати семи ступеней. Однако основная часть подземного комплекса находилась на уровне двадцать пятой ступени, и толщина железобетонного покрытия в этом месте не превышала трех метров. Поэтому в проходах на стенах после бомбежек вскоре появились трещины, а уровень вылившейся на пол из лопнувших труб воды достигал нескольких сантиметров.

Бункер состоял из жилых комнат Гитлера и Евы, конференц-зала с приемной и ванной. Отдельные помещения были выделены Геббельсу и хирургу доктору Штумфеггеру. Жена Геббельса и их пятеро детей располагались в верхней части. Здесь также находились комнаты Бормана, Фегелейна, Хевеля, представителей трех родов войск, коменданта рейхсканцелярии бригаденфюрера СС Монке и обслуживающего персонала. Бункер охраняло около шестисот эсэсовцев.

В таком своеобразном окружении Ева Браун провела последние дни своей жизни, подобно остальным обитателям бункера всем сердцем ощущая приближение полного краха. Автор не ставил перед собой задачу во всех подробностях описать атмосферу, царившую в бункере накануне, во время решающего наступления советских войск. Это вышло бы за рамки его книги. Но тем, кто интересуется событиями, происходившими в бункере в последние месяцы, автор настоятельно рекомендует прочитать записки ротмистра Герхарда Больдта «Последние дни рейхсканцелярии». В январе 1945 года он был назначен старшим офицером для особых поручений при начальнике генерального штаба и тем самым в силу своего служебного положения оказался рядом с Гитлером. Больдт ранее никогда ничего не слышал о возлюбленной Гитлера и впервые увидел ее 27 апреля перед намеченным, как обычно на полдень, оперативным совещанием, когда уже было ясно, что провалились все попытки генерала Венка пробиться к Берлину.

Вот как он описывает свои первые впечатления от Евы Браун: «Она сидела, закинув ногу на ногу, рядом с Гитлером и несколькими его приближенными в приемной и о чем-то оживленно говорила. Гитлер напряженно слушал ее. Она внимательно смотрела в глаза тем, к кому обращалась. Меня сразу же поразили ее овальное лицо, сверкающие глаза, классической формы нос и очень красивые светлые волосы. Серый жакет с такого же цвета юбкой плотно облегал хорошо сложенное тело уже довольно зрелой женщины, выгодно подчеркивая его формы. На изящном запястье красовались украшенные бриллиантами не менее изящные часики. Безусловно, Ева Браун была по-настоящему красива, только вела она себя довольно неестественно, я бы сказал, чересчур театрально».

Все эти дни Ева ходила за Гитлером словно тень. Она видела, что он превратился в полную развалину, и умоляла его отказаться от услуг Морелла: «Он отравляет тебя, перестань принимать его лекарства». На предложение с оружием в руках вместе с отрядом солдат попытаться вырваться из почти полностью окруженного Берлина Гитлер с кривой усмешкой откровенно признался: «Я уже не в состоянии держать винтовку. В первые же часы я просто рухну на землю, и кто тогда пристрелит меня, кто избавит меня от страданий?» Ева всерьез опасалась, что даже в случае благоприятного для них поворота событий Гитлер умрет от физического и нервного истощения. Ее теперь не покидала мысль о самоубийстве, так как Гитлер прямо сказал: «Если мы с тобой попадем в плен, нас выставят напоказ в Московском зоопарке».

Тем не менее вскоре с ней произошла разительная перемена. Подруга из Мюнхена, с которой Ева разговаривала по телефону, была поражена ее отличным настроением. Оказывается, сменивший Гудериана на посту начальника Генерального штаба близкий друг Бормана новоиспеченный генерал-полковник Кребс разработал план эвакуации ставки в Берхтесгаден под кодовым названием «Сераль». Но роковой день 13 апреля сорвал осуществление тщательно продуманной акции. Рано утром в министерство пропаганды поступило сообщение о смерти президента Рузвельта. По свидетельству одной из секретарш Геббельса госпожи Хаберцеттель, он едва не сошел с ума от радости, немедленно позвонил Гитлеру и срывающимся голосом прокричал в трубку: «Мой фюрер, я поздравляю вас! Рузвельт мертв! Звезды предсказали, что во второй половине апреля произойдет внезапный и решающий поворот! Сегодня пятница, тринадцатое апреля! Все сходится!» Приближенные Гитлера тут же принялись сравнивать ситуацию с положением, сложившейся после смерти русской императрицы Елизаветы во время Семилетней войны. Ее уход из жизни в прямом смысле спас от гибели уже собравшегося принять яд прусского короля Фридриха II, прозванного Великим. Аналогии были слишком очевидны…

Гитлер всячески пытался подбодрить себя этим примером из жизни своего кумира. Ведь в его комнате в бункере над письменным столом тоже висел портрет Фридриха Великого работы Графа. Но очень скоро выяснилось, что смерть президента США ничего не изменила и что лучше бы Геббельс не внушал им никаких надежд.

16 апреля на позиции вермахта на Одере обрушился мощнейший артиллерийский удар, и советские войска начали неудержимо приближаться к Берлину. Ни на одном из фронтов немецким войскам не удалось остановить наступление противника. Геринг, Геббельс, Риббентроп, Шпеер и даже Борман упорно советовали Гитлеру перебраться в Южную Германию, но он никак не мог заставить себя сделать окончательный выбор. Наконец 22 апреля он принял решение остаться в Берлине и ждать здесь своего конца, разрешив остальным выбираться из столицы кто как может. Однако Геббельсу он приказал немедленно вместе с семьей переехать к нему в бункер. Не зря же он назначил министра пропаганды и гауляйтера Берлина еще и имперским комиссаром по обороне столицы рейха…

Закладка:

16 апреля на позиции вермахта на Одере обрушился мощнейший артиллерийский удар, и советские войска начали неудержимо приближаться к Берлину. Ни на одном из фронтов немецким войскам не удалось остановить наступление противника. Геринг, Геббельс, Риббентроп, Шпеер и даже Борман упорно советовали Гитлеру перебраться в Южную Германию, но он никак не мог заставить себя сделать окончательный выбор. Наконец 22 апреля он принял решение остаться в Берлине и ждать здесь своего конца, разрешив остальным выбираться из столицы кто как может. Однако Геббельсу он приказал немедленно вместе с семьей переехать к нему в бункер. Не зря же он назначил министра пропаганды и гауляйтера Берлина еще и имперским комиссаром по обороне столицы рейха…

Четыре письма, написанные Евой в эти судьбоносные дни в бункере, публикуются впервые. Они гораздо лучше характеризуют ее как личность и ее душевное состояние, чем любые высказывания или сведения. Эти письма — единственные наряду с двумя завещаниями Гитлера подлинные документы, которые удалось в первом случае отослать, во втором — вынести из бункера. Первое письмо датировано 18 апреля. В нем Ева просто делится с сестрой повседневными заботами: «Пока не потеплело… Смотри не простудись… Представляешь, портниха хочет за голубую блузку 30 марок. Она, видимо, совсем спятила, как можно требовать 30 марок за такую ерунду…»

19 апреля Ева вернулась после очередной прогулки по Тиргартену (всех лебедей давно уже съели изголодавшиеся жители Берлина) и сразу же села писать письмо своей задушевной подруге Герде Остермайер.

«Берлин, 19.IV.45.

Дорогая моя Герталенок! От всей души благодарю тебя за два последних письма. Прими также мои поздравления с днем рождения в письменном виде. Увы, из-за постоянных обрывов на линии и почти полного отсутствия слышимости я не могу поздравить тебя устно. Желаю тебе скорейшей встречи с твоим любимым Эрвином, главное, чтобы он вернулся с фронта целым и невредимым. Надеюсь, ты тоже получила от него письмо с поздравлениями. Только бы оно не затерялось где-нибудь.

Я очень рада, что ты в конце концов решилась составить в «Бергхофе» компанию Гретль. Вчера по радио передали, что Траунштейн опять бомбили, и я не уверена, что в Гармише вы будете в безопасности.

У нас здесь уже отчетливо слышна артиллерийская канонада. И разумеется, каждый день бомбежки. Теперь вражеские самолеты прилетают не только с западного, но и с восточного направления, как вам это нравится! К сожалению, при каждом сигнале воздушной тревоги приходится вставать и одеваться, поскольку водопровод может выйти из строя и мы окажемся под водой. Но я счастлива, что именно сейчас нахожусь рядом с ним. Правда, он ежедневно уговаривает меня вернуться в Берхтесгаден, но я пока держусь. К тому же с сегодняшнего дня на автомобиле из Берлина выехать не так-то просто.

Брандт поступил невероятно подло. Подробности, к сожалению, не имею права сообщить.

Его секретарши и я каждый день упражняемся в стрельбе из пистолета, и мужчины уже не рискуют состязаться с нами.

Вчера я в последний раз разговаривала с Гретль. С сегодняшнего дня связь прервана. Но я твердо убеждена в том, что все будет хорошо. Он также, как никогда, верит в победу.

Как дела у Аннелизе? Понятно, что нехорошо, когда ты прикреплена к заводу и никуда не можешь уехать, но сейчас всем тяжело. Где Ильзе? Как поживают Кэт, Георг, Беппо и остальные? Непременно напиши мне про них. Может быть, удастся доставить письмо самолетом. Капитан Бауэр[76] постоянно летает в Баварию и обратно.

С наилучшими пожеланиями всем вам.

Твоя Ева.

Р. S. Передай, пожалуйста, госпоже Миттельштрассер мой высочайший приказ предоставить девушке из Австрии отпуск, но не дольше чем на две недели. Ей также мои наилучшие пожелания».

Из этого письма можно сделать вывод, что несмотря на целый ряд очень тревожных моментов — гром артиллерийской канонады, отсутствие телефонной связи, непрекращающиеся воздушные налеты, трудности с выездом из Берлина на автомобиле — в общем и целом Ева еще надеется на поворот к лучшему и постоянно думает о домашних делах. Характерно, что она, словно коронованная особа, отдает домоправительнице в «Бергхофе» «высочайший приказ». Если только это не шутка.

В январе она заявила бежавшей из Бреслау Ильзе: «Ты только не потеряй ключ от дома. Самое большее, через две недели ты вернешься обратно».

Герда Остермайер в беседе с автором сказала, что не поняла намека Евы на «подлый поступок» Карла Брандта. Вряд ли она имела в виду скандал с Мореллом, который без всякого вмешательства со стороны бывшего лечащего врача Гитлера уже в первые дни сбежал из бункера. Многие полагают, что Брандт попытался открыть Гитлеру глаза на истинное положение дел и тем самым страшно разгневал его.

20 апреля Гитлер последний раз в жизни отмечал свой день рождения. Ему исполнилось пятьдесят шесть лет. Еще прошлым летом Ева сделала соответствующий заказ ювелиру и теперь преподнесла возлюбленному картину в украшенной драгоценными камнями раме. В бункере собрались почти все высшие военные и гражданские чины рейха. Они настойчиво убеждали Гитлера покинуть столицу. Риббентроп в отчаянии даже попытался прибегнуть к помощи Евы. «Вы — единственная, кто имеет на него хоть какое-то влияние, — чуть не плача, умолял ее министр иностранных дел. — Если вы ему скажете, что хотите перебраться в безопасное место, он, пусть неохотно, но пойдет вам навстречу». Ева наотрез отказалась разговаривать с Гитлером на такую щепетильную тему: «Решение должен принять только он сам».

Вечером Гитлер ужинал в узком кругу. Присутствовали только Ева и две секретарши. Когда речь в очередной раз зашла об эвакуации в Южную Германию, Гитлер как-то очень отрешенно произнес: «Ничего не получится. Не буду же я бродить там, как тибетский лама с молитвенным барабаном в руках…» Ева проводила Гитлера в его комнату, быстро вернулась и предложила подняться наверх и там втроем отпраздновать день рождения фюрера, А когда они уже сидели за накрытым столом, пришли гости, среди которых были Борман и невесть откуда взявшийся Морелл. В этот вечер сирены воздушной тревоги молчали и только издалека доносился гул орудий. Кто-то принес старый патефон, и Борман, как в былые времена, заводил его. Вот только ставил он до глубокой ночи единственную уцелевшую пластинку с записью песни «Ярко-красные розы».

К утру канонада заметно усилилась. Сталин преподнес Гитлеру свой подарок: его солдаты вплотную подошли к окраинам Берлина. Начался великий исход: Морелл, Риббентроп, чиновники высшего и среднего звена партийно-государственного аппарата под любым предлогом спешно покидали рейхсканцелярию, и вскоре вереницы машин под жуткие звуки ревущего металла, петляя среди развалин, устремились прочь из столицы. Две секретарши Гитлера также выехали из Берлина.

Закладка:

К утру канонада заметно усилилась. Сталин преподнес Гитлеру свой подарок: его солдаты вплотную подошли к окраинам Берлина. Начался великий исход: Морелл, Риббентроп, чиновники высшего и среднего звена партийно-государственного аппарата под любым предлогом спешно покидали рейхсканцелярию, и вскоре вереницы машин под жуткие звуки ревущего металла, петляя среди развалин, устремились прочь из столицы. Две секретарши Гитлера также выехали из Берлина.

На очередном оперативном совещании было решено бросить в бой последние резервы под командованием обергруппенфюрера СС Штейнера. Гитлер даже не предполагал, что «армейская группировка» Штейнера в действительности представляла собой небольшой отряд измученных, вконец отчаявшихся солдат. Он приказал перебросить на направление атаки все имеющиеся в северных пригородах Берлина воинские части и грозно предупредил: «Любой командир, осмелившийся не подчиниться приказу, не позднее чем через пять часов поплатится жизнью». Но распоряжения Гитлера уже не имели никакого отношения к реальности. Отряд Штейнера даже не двинулся с места, зато через оставшиеся неприкрытыми участки фронта советские солдаты проникли на северные окраины города.

Узнав об этом на оперативном совещании, Гитлер с поникшей головой, шаркающей походкой вышел в приемную, где его уже ждала Ева. Он велел вызвать сюда своих секретарш Траудль Юнге и Герду Кристиан, а также диетсестру Констанцию Манциарли и, проведя ладонью по нервно подрагивающему лицу, словно снимая с него маску, приказал им через час вылететь из Берлина. Женщины отказались, дружно заявив, что предпочитают остаться с ним. Гитлер возражал, но как-то вяло, потом пожал им руки и глухо, не поднимая глаз, сказал: «Ах, если бы мои генералы были такими же, как вы».

Он тяжело вздохнул, оперся на плечо Евы и направился к выходу, даже не взглянув на пришедших проститься с ним офицеров.

В тот же вечер Ева, отгоняя тревожные мысли о неумолимо сжимающемся вокруг Берлина огненном кольце, написала свое первое прощальное письмо.

«Берлин, 22.IV.45.

Дорогая моя Герталенок!

Наверное, это мои последние строки, адресованные тебе. Я даже боюсь писать Гретль и очень прошу тебя, объясни ей все сама, только поделикатнее. Я вышлю вам все свои драгоценности, что кому причитается, узнаете из завещания, которое хранится на Вассербургерштрассе. Постарайтесь по возможности покинуть «Гору», когда здесь все кончится, вам там будет грозить опасность.

Мы решили сражаться до конца, но страшный час уже близок. Если бы ты знала, как я боюсь за фюрера.

Извини за небрежный стиль, но у нас здесь пятеро детей, и все такие беспокойные, все время меня дергают. Что я могу еще сказать? Во всяком случае, в Бога я больше не верю.

Всего тебе самого наилучшего, а главное, любви и счастья, моя самая верная подруга! Попрощайся от моего имени с родителями, передай привет нашим друзьям, а за меня не переживай. Я умру так же, как и жила. Ты же знаешь, мне это совсем не трудно.

Еще раз всех благ. Целую.

Ваша Ева.

Р. S. Попридержи мое письмо у себя, пока не узнаешь о нашей гибели. Может быть, все кончится не так уж и плохо, но он уже окончательно потерял веру в победу и, боюсь, все наши надежды напрасны».

В понедельник 23 апреля Ева все-таки передумала и села писать письмо Гретль. Она старалась обойти острые углы и выбирала наиболее обтекаемые выражения, поскольку младшая сестра должна была вот-вот родить.

«Берлин, 23. IV.45.

Дорогая сестренка!

Мне очень больно писать тебе о такого рода вещах. Но в любой момент все может кончиться, и я хочу использовать любую возможность, так как у меня к тебе есть несколько просьб. Германа сейчас нет с нами. Он поехал в Науэн формировать батальон. Я твердо убеждена в том, что ты с ним непременно увидишься. Он обязательно любым способом доберется до Баварии с целью, пусть ненадолго, но продолжить сопротивление. Сам фюрер уже утратил веру в счастливый исход. Но мы все здесь, включая и меня, придерживаемся принципа «Пока живешь — надеешься». Пожалуйста, выше голову и не отчаивайся! Еще не все потеряно. Естественно, живыми мы не сдадимся. Верная Лизль решила остаться со мной. Я хочу подарить ей мои золотые часы. К сожалению, я уже завещала их Мили. Попробуй подобрать достойную замену из моего гарнитура. Золотой браслет с изумрудом я не сниму до самого конца, а потом, если получится, он достанется тебе. Помни, что тебе принадлежат также бриллиантовый браслет и колье с топазом, которое фюрер подарил мне ко дню рождения.

А теперь я попрошу тебя вот о чем:

Сожги все мои письма и, главное, счета от Хайзе. Их никто не должен видеть. В подвале в сейфе хранится конверт, что в нем — неважно, но на нем адрес фюрера. Его уничтожь в первую очередь и не вздумай вскрывать.

К письму я прилагаю неоплаченные счета фирмы Хайзе. Кажется, я им еще что-то должна. Но в любом случае сумма не превысит 1500 рейхсмарок. Просто ума не приложу, что делать с фильмами и альбомами. Думаю, самое лучшее, если ты их уничтожишь в самый последний момент.

Посылаю тебе с оказией продукты и сигареты. Пожалуйста, дай Линдеру и Катль немного кофе и консервов. Сигареты передай отцу, а шоколад — маме. На «Горе» этого добра полно. Пользуйтесь, не стесняйтесь.

Что я еще могу сказать? В данный момент положение несколько улучшилось, и если вчера генерал Бургдорф[77] считал, что шансов на ограниченный успех у нас не больше 10 %, то сегодня он их увеличил до 50. Так что все не так уж плохо.

Приехал ли Аренд с письмом и чемоданом? Мы здесь слышали, что самолет прилетел очень поздно. Надеюсь, Морелл с моими драгоценностями уже у вас? Боюсь, не случилось ли чего-нибудь. Если получится, маме я напишу завтра.

Желаю тебе, дорогая сестренка, всего наилучшего! И помни:

Германа ты точно еще увидишь.

Целую тебя.

Твоя сестра Ева.

Р. S. Только что я говорила с фюрером, и, по-моему, он сейчас гораздо более уверенно смотрит в будущее».

Эти строки также проникнуты слепой верой в чудо. Ева в душе надеется, что в последний момент их спасет какая-то неведомая сила, и потому просит повременить и не сжигать сразу ее письма. Она не хочет снимать бриллиантовый браслет, искренне полагая, что в случае ее смерти он действительно достанется младшей сестре. Еве даже в голову не пришло, что Гретль может оказаться за гранью нищеты, ей нечем будет кормить ребенка, и она обменяет полученные по завещанию драгоценности на буханку хлеба. А ведь так оно и произошло.

Больше Ева никому ничего не писала. Она понимала, что подвергает серьезной опасности жизнь человека, у которого могли быть обнаружены ее письма. Кроме того, Ева, вероятно, не хотела нарушать распоряжение Гитлера, опасавшегося, что письма, содержащие сведения о его личной жизни, могут попасть в руки противника.

Закладка:

Больше Ева никому ничего не писала. Она понимала, что подвергает серьезной опасности жизнь человека, у которого могли быть обнаружены ее письма. Кроме того, Ева, вероятно, не хотела нарушать распоряжение Гитлера, опасавшегося, что письма, содержащие сведения о его личной жизни, могут попасть в руки противника.

Свадьба

В марте Блонди ощенилась. Самому красивому щенку Гитлер дал имя Вольф[78]. Ведь в свое время, когда до прихода к власти было еще далеко, он взял себе именно такой псевдоним. Остальных четырех щенков Гитлер собирался подарить своим сподвижникам и Гретль. Сперва Блонди и щенкам отвели в бункере отдельное помещение, но Гитлеру захотелось, чтобы они находились рядом с ним. Тогда ящик со щенками и подстилку для Блонди перенесли в его спальню.

Она была обставлена нарочито скромно. Ничего лишнего, только самое необходимое — обычная койка, застеленная солдатским одеялом, небольшой стол и два стула. Спальня Евы казалась чуть более уютной: здесь голые бетонные стены были завешаны шторами. Выход в коридор отсутствовал, и, чтобы попасть в ванную или туалетную комнату, Еве приходилось проходить через семиметровую приемную, украшенную картинами итальянских мастеров, и кабинет Гитлера. Конференц-зал еще меньших размеров, чем приемная, поражал убогостью обстановки — стол-планшет, коричневая скамья и канцелярский стул.

В марте — апреле Ева очень сблизилась с Траудль и Гердой. Они почти не расставались и в промежутках между бомбежками ходили гулять в Тиргартен. Иногда они брали с собой Блонди и щенков. Другой возможности хоть немного развеяться у них не было. 23 апреля, в понедельник, Ева Браун не только в последний раз полюбовалась в Тиргартене склоненными над озерами ивами, в этот день она вообще в последний раз вышла из бункера. 23 апреля Ева попала под обстрел советских орудий, впервые открывших огонь по центральным кварталам Берлина, и, пригибаясь, перебежками добралась до бункера.

События сменяли друг друга с головокружительной быстротой. В то время как почти все высшие должностные лица рейха — к ним, правда, никак нельзя было отнести адъютанта Гитлера Юлиуса Шауба, направленного в «Бергхоф» сжигать наиболее важные документы, — стремились быстрее добраться до Южной Германии, нашелся сподвижник фюрера, захотевший в трудную минуту оказаться рядом с ним. Во всяком случае, именно так восприняла Ева Браун неожиданный прилет в Берлин из Гамбурга 23 апреля Альберта Шпеера. Когда он появился в бункере, у Евы на глазах выступили слезы, она обняла его и радостно воскликнула: «Я знала, что вы придете. Вы ведь не из тех, кто бросит фюрера в беде». Шпеер поспешил объяснить ей, что намерен еще сегодня вечером вылететь обратно. Шпеер давно уже вел собственную игру, и Ева не знала об этом, В свою очередь, Гитлер, по всей видимости, достаточно спокойно воспринял фактический отказ министра вооружений выполнять пресловутый «приказ Нерона»[79], предписывавший вермахту и частям СС проводить на территорий Германии тактику «выжженной земли», то есть перед отступлением уничтожать объекты не только военного, но также промышленного и социального назначения, транспортные предприятия, узлы связи и т. д. Во всяком случае, Шпеер смог на рассвете 24 апреля беспрепятственно вылететь из Берлина[80]. В беседе с ним Гитлер впервые откровенно заявил, что собирается покончить с собой и что его труп должен быть сожжен. Видимо, Гитлер ничего не сказал Еве о содержании их разговора, так как ее надежда на благополучный исход по-прежнему зиждилась на неверно истолкованной позиции Шпеера.

Но Гитлер, вероятно, сам в душе еще на что-то надеется, поскольку в ночь с 23 на 24 апреля принимает решение оголить Западный фронт и перебросить все имеющиеся там силы на защиту Берлина. Генерал-фельдмаршалу Кейтелю поручается выехать в расположенный близ небольшого городка Визенбург штаб 12-й армии и передать ее командующему генералу Венку приказ Гитлера немедленно выступить на помощь окруженной 9-й армии, чтобы затем вместе с ней деблокировать столицу извне.

По словам Траудль Юнге, в эти часы Гитлер то демонстрировал непоколебимый оптимизм, то вдруг впадал в депрессию. «Он сказал, что залог победы в любом сражении — последний батальон, и привел в качестве примера исход битв при Ватерлоо и Кюнерсдорфе. Если он сумеет удержать Берлин, как в свое время русские — Сталинград, то опять сможет сплотить вокруг себя немцев и вдохновить их на новые подвиги. Кроме того, Гитлер надеялся на разногласия между русскими и англо-американцами и даже на якобы неизбежный конфликт между ними».

Пока Гитлер тешил себя иллюзиями, произошло событие, ставшее знаменательной вехой в цепи других не менее драматических эпизодов. Правда, датируется оно по-разному. Если верить Шпееру, радиограмма, в которой Геринг извещал о своем намерении приступить к исполнению обязанностей главы государства, поскольку фюрер «не свободен в своих действиях», поступила в бункер в ночь с 23 на 24 апреля. По мнению некоторых историков, это случилось 25 или 26 апреля. Наиболее правдоподобной представляется, однако, версия Шпеера, ведь именно 24 апреля командующий 6-м воздушным флотом генерал-полковник Риттер фон Грейм получил по радио приказ Гитлера немедленно вылететь из Мюнхена в Берлин. Добраться до столицы в условиях ожесточенных боевых действий оказалось далеко не просто. Сперва генеральский «Физелер-Шторх»[81] с несколькими пробоинами в крыльях был вынужден совершить промежуточную посадку на расположенном неподалеку от Берлина и выглядевшем совершенно заброшенным военном аэродроме Гатов, а уже потом с наступлением темноты приземлился поблизости от Бранденбургских ворот на автомобильной магистрали Восток—Запад.

Вместе с Греймом прилетела его жена, знаменитая летчица-спортсменка Ганна Рейч. Когда ее муж был тяжело ранен и потерял сознание — в непосредственной близости от их самолета разорвался бронебойный снаряд, и осколки попали Грейму в правую ногу, — она сама села за штурвал. В бункер Грейма внесли на носилках, но Гитлер, ничуть не смущаясь этим обстоятельством, тут же назначил его вместо обвиненного в измене Геринга новым главнокомандующим военно-воздушными силами. Впоследствии американцы обвинили Ганну Рейч в том, что ее вызвали в Берлин с целью тайно вывезти Гитлера в Аргентину. На допросе 8 октября 1945 года она рассказала офицерам американской разведки, как Гитлер, говоря о предательстве Геринга, не смог сдержать слез. На следующий день он дал ей ампулу с цианистым калием и подчеркнул, что никто не должен попасть к русским живым. Сразу же напомню, что позднее Ганна Рейч отказалась от многих своих слов.

Закладка:

Тем временем советская артиллерия открыла ураганный огонь по правительственному кварталу. Мощное железобетонное покрытие бункера пока еще выдерживало даже прямые попадания снарядов. Напротив, солдаты вермахта уже были почти не в силах сдерживать натиск советских войск, с каждым часом неуклонно приближавшихся к рейхсканцелярии. В бункере больше не упоминали имя генерала Венка.

В день прилета Риттера фон Грейма в столицу командование фактически уже не существующими германскими военно-воздушными силами попыталось наладить с воздуха снабжение Берлинского гарнизона боеприпасами. Но сброс нескольких сотен контейнеров с соответствующим содержимым ничего не дал, нехватка снарядов, мин и патронов могла обернуться катастрофой, и тогда решили задействовать транспортные самолеты. В половине одиннадцатого утра на автомобильной магистрали Восток — Запад неподалеку от Колонны победы приземлились два груженных бронебойными боеприпасами «Ю-52». Они должны были также вывезти из Берлина пятьдесят раненых. Один «Ю-52» смог взлететь в покрытое грозными черными облаками небо, второй, задев крылом развалины дота, рухнул на вывороченную брусчатку соседней улицы. Когда в ночь с 27 на 28 апреля пилотируемый Ганной «Физилер-Шторх» поднялся в воздух с этой уличной магистрали, по ней уже прямой наводкой непрерывно била советская артиллерия.

Ловкость и смелость Ганны Рейч, безусловно, произвели очень сильное впечатление на Еву. Но она тут же забыла о ней, узнав, что ее свояк Фегелейн попытался бежать. Вечером 26 апреля Ева вместе с Геббельсом и его женой слушала очередной монолог Гитлера, время от времени вставляя короткие реплики. Наконец он выдохся и устало опустил голову. Воспользовавшись паузой, Геббельс неожиданно предложил отвезти Еву, секретарш, свою жену и детей в итальянское посольство. Министр пропаганды мотивировал это тем, что там им предоставят относительно безопасное убежище, в бункере же они рискуют попасть в плен в случае внезапного прорыва советских солдат через внутреннее оборонительное кольцо. Ева удивленно вскинула брови, собираясь возразить, но удивление еще более возросло, когда один из вестовых попросил ее подойти к телефону. Удивление же мгновенно сменилось яростью, когда в трубке прозвучал голос Фегелейна.

— Я еще в Берлине, но в надежном месте, — коротко и отрывисто проговорил он. — Бросай фюрера и уходи. Еще час-другой и из Берлина уже не убежишь. Я еду к Гретль.

— Герман! — в ужасе воскликнула Ева. — Немедленно возвращайся в бункер! Иначе фюрер подумает, что ты предатель… Он хочет с тобой поговорить…

В мембране зазвучали гудки отбоя. То ли опять оборвалась связь, то ли Фегелейн бросил трубку.

Ева ничего не сказала Гитлеру, но это не имело никакого значения. В одном из глухих бетонных отсеков узла связи, опутанном проводами, шнурами и кабелями, внешне ничем не примечательный человек с громоздившимися на голове наушниками устало откинулся на спинку стула. Когда Гитлер увидел предоставленную ему отделом прослушивания телефонных линий запись разговора Евы со свояком, то пришел в неистовство и приказал немедленно арестовать Фегелейна.

Начальник личной охраны Гитлера группенфюрер СС Раттенхубер поручил проведение этой акции своему заместителю Хёгелю. Как и предполагалось, Фегелейн находился в своей квартире на Бляйбтройштрассе. В пять часов вечера следующего дня Хёгель с группой эсэсовцев ворвался в нее. Фегелейн был в штатском. Он явно готовился к бегству. В нескольких огромных чемоданах эсэсовцы нашли 217 серебряных столовых приборов, дамские часы с бриллиантами, принадлежавшие Еве Браун, три дорогих хронометра, две пары золотых запонок с бриллиантами, несколько браслетов, 50 швейцарских золотых монет «Вренели», 105725 рейхсмарок и 3186 швейцарских франков. Они также застали здесь жену одного из интернированных дипломатов, венгерку по национальности, с которой Фегелейн, видимо, собирался бежать в Швейцарию.

Человек, которого вечером 27 апреля привели в бункер, ничем не напоминал всемогущего генерала СС, открыто похвалявшегося своим родством с фюрером и унижавшего всякого, кто стоял хотя бы на ступеньку ниже его. Куда девалась хамская манера поведения, за которую он даже получил прозвище Флегелейн[82]? Лицо с перекошенным от ужаса ртом и остекленевшими глазами напоминало меловую маску, ноги ежеминутно подкашивались, а глаза, казалось, вот-вот должны вывалиться из орбит. Жалкий вид свояка растрогал Еву, и она попробовала заступиться за него: «Он еще так молод, его жена ждет ребенка…» Гитлер согласился пощадить ее родственника и ограничился сперва лишением его всех званий и отличий и домашним арестом.

Но Фегелейну не удалось избежать кары. 28 апреля в бункер из министерства пропаганды доставили запись сообщения агентства Рейтер, согласно которому Гиммлер за спиной Гитлера вступил в переговоры с президентом шведского Красного Креста графом Бернадоттом с целью установить через него контакты с западными державами. Атмосфера в бункере накалилась до предела. Фегелейна подвергли так называемому допросу с пристрастием[83], ибо уже не только Гитлер, Геббельс и Борман подозревали, что предпринятая им попытка бегства имеет прямое отношение к планам Гиммлера. Наверняка он не просто так намеревался тайно уехать в Швейцарию. «Он изменник, — прямо заявил Гитлер Еве. — По отношению к таким мы должны быть безжалостны. Вспомни, как Чиано предал Муссолини». Ева не стала возражать: «Ты фюрер и должен быть выше родственных связей».

Фегелейн выдал себя своим телефонным звонком Еве. Почему он позвонил ей? Скорее всего потому, что у нее был так называемый пропуск за подписью фюрера, предписывающий всем государственным, военным и партийным инстанциям рейха оказывать всяческое содействие его обладателю. Такой человек мог не только сам беспрепятственно пересечь германо-швейцарскую границу, но и взять с собой кого-нибудь, Фегелейну, вероятно, одному из последних удалось позвонить в бункер из города. Поздним вечером 26 апреля был перерезан последний подземный телефонный кабель, соединявший Берлин с другими городами…

В бункере с полнейшим равнодушием встретили сообщение об аресте еще недавно всемогущего представителя СС при ставке. Здесь гораздо больше интересовались содержимым пока еще переполненных продовольственных складов. Каждый брал оттуда, сколько хотел, вина, коньяка и продуктов. Во всех помещениях и переходах было душно и смрадно, так как отключилась система вентиляции. Мощные разрывы снарядов и мин, уже пробивших в нескольких местах железобетонное покрытие подземного коридора, ведущего в рейхсканцелярию, создавали в бункере ощущение подземных толчков. Настроение у его обитателей, вынужденных сидеть в полумраке, поскольку использовалось исключительно аварийное освещение, было паническим. Оставалось только накачивать себя до беспамятства спиртным. Вот так описывает Герхардт Вольдт поведение трех приближенных Гитлера:

Закладка:

«Бургдорф, Кребс и Борман провели бурную ночь у себя наверху, потом перебрались в маленькую приемную перед комнатами Гитлера. Они выпили неимоверное количество сладкого вина и теперь громко храпели, развалившись в стоявших у правой стены глубоких креслах и обложив свои чрезмерно упитанные тела одеялами и подушками, В нескольких шагах от них за столом у противоположной стены сидели Гитлер и Геббельс, а слева на скамье — Ева Браун. Гитлер встал. Для него оказалось непросто перешагнуть через вытянутые ноги трех своих паладинов и не разбудить их. Геббельс также был предельно деликатен. Ева Браун лишь грустно улыбнулась».

Но именно в атмосфере вакханалии сбылось ее самое заветное желание. И она прекрасно понимала, что за этим последует. «Сегодня вечером мы будем плакать», — сказала она 28 апреля Траудль Юнге. «Видимо, они уже окончательно решили покончить с собой», — подумала секретарша.

Около восьми часов вечера шеф спросил, в состоянии ли она записать его слова. Он пригласил ее к себе в кабинет, где уже был накрыт стол. Обычно Траудль печатала Гитлеру, но в этот раз он попросил ее сделать стенограмму. «Это очень важно, — подчеркнул он. — Итак: «Мое политическое завещание…» Текст оказался очень длинным. Гитлер с трудом сдерживал нетерпение и чуть ли не каждую минуту выходил из комнаты. Он ничего не исправлял, хотя обычно оттачивал каждую фразу и во время диктовки менял целые абзацы. Затем Траудль начала стенографировать его личное завещание и окончательно поняла, что имела в виду Ева Браун. В эту ночь Гитлер женится на ней, они устроят свадьбу, но плакать Ева будет вовсе не от радости.

«Если в годы борьбы… — Гитлер на мгновение замолчал, потом резко дернул головой и продолжил: — Я считал, что было бы слишком безответственно с моей стороны создавать семью, то сейчас, когда мое земное бытие подходит к концу, я решил взять в жены девушку, которая долгие годы хранила мне верность и ныне по доброй воле пришла в осажденный город, чтобы разделить мою участь…

Я лично и моя супруга предпочли смерть позору бегства или капитуляции. Наше последнее желание — чтобы наши трупы были сожжены там, где я почти двенадцать лет ежедневно и неустанно трудился на благо германского народа».

Пока Траудль Юнге в небольшом помещении рядом с комнатой Геббельса перепечатывала на машинке оба завещания, министр пропаганды привел невзрачного человечка в потрепанной партийной униформе с повязкой фольксштурмиста[84] на рукаве. Им оказался чиновник управления гауляйтера Берлина Адольф Вагнер. Ему вменялось в обязанность совершить обряд бракосочетания, но в бункере не нашлось бланков и Вагнера отправили за ними на бронетранспортере. Когда он вернулся, в комнате Гитлера и приемной уже толпились гости: Борман, Геббельс с женой, генералы Бургдорф и Кребс, руководитель Гитлерюгенда Аксман[85], Горда Кристиан и Констанция Манциарли. На Гитлере, как обычно, был подчеркнуто скромный партийный китель с неизменным Железным крестом, Ева же надела его любимое длинное, наглухо застегнутое платье из черного шелка. Волосы она заколола бриллиантовой заколкой, на шее у нее поблескивала в тусклом свете золотая цепочка с подвеской из топаза, тонкое запястье украшали золотые часы с бриллиантами.

За несколько минут до полуночи ритуал бракосочетания был завершен. В смятении Ева подписалась на брачном свидетельстве девичьей фамилией, затем опомнилась, зачеркнула букву Б и в первый и последний раз в своей жизни написала: Ева Гитлер. Свидетелями выступили Геббельс и Борман.

Ева Браун и Адольф Гитлер заключили брак 28 апреля. Но Адольф Вагнер, сам того не желая, перенес их бракосочетание на следующий день. Не дождавшись, пока чернила просохнут, он сложил два листка и стер дату. Когда он это заметил, было уже 29 апреля.

Гитлер, подволакивая ногу, пошел в ту комнату, где Траудль перепечатывала его завещания. За ним тоже шаркающей походкой семенил Геббельс[86]. В четыре часа утра Гитлер внимательно по нескольку раз прочитал оба готовых текста и вместе с Геббельсом вернулся к гостям.

В предрассветные часы, когда Гитлер и Ева уже удалились в ее спальню, двое дюжих эсэсовцев выволокли в сад рейхсканцелярии мужа ее младшей сестры и поставили его лицом к выщербленной осколками стене. Фегелейн отчаянно выкрикнул «Нет!», до хруста в позвонках вывернул голову и бессильно распластался вдоль стены, хватаясь трясущимися руками за шероховатую поверхность. Грохот выстрелов заглушила несмолкаемая канонада советской артиллерии. Никто не знает, о чем в это время беседовал Гитлер с женой, но уж точно не о горькой участи ее родственника, расстрелянного по его приказу.

Гибель

В воскресенье 29 апреля Гитлер в последний раз собрал своих приближенных. Советские солдаты находились уже в пятистах метрах от рейхсканцелярии.

В это же время Лизль Остерман выполнила последнюю просьбу Евы Гитлер. «Когда меня не будет, постарайся добраться до Мюнхена, — попросила она девушку. — Не спеши, подожди, пока все успокоится. Не рискуй понапрасну. Передашь моей подруге Герде обручальное кольцо и ночную рубашку. Спрячь их пока где-нибудь. А это кольцо возьми себе на память. Я доверяю тебе». В коридоре дети Геббельса кинулись к ней с криком: «Поздравляем, тетя Ева!» Перед переездом в бункер родители обещали, что вскоре они все вместе отправятся на их любимые померанские пляжи. Только самая старшая из девочек Хельга — ей вот-вот должно было исполниться двенадцать лет — смутно догадывалась, что отсюда они поедут вовсе не в Померанию. Дети очень любили тетю Еву, которая в последнее время вместе с Траудль Юнге часто пела им колыбельную Брамса «Добрый вечер, спокойной ночи».

Траудль только недавно встала. Лечь ей удалось лишь далеко за полночь, когда Гитлер подписал все экземпляры завещаний. От партии его политическое завещание заверили Борман и Геббельс, от вермахта, соответственно, Бургдорф и Кребс. На личном завещании свои подписи поставили Геббельс, Борман и адъютант от военно-воздушных сил полковник фон Белов. «Как вы полагаете, мой фюрер, — осторожно спросила Траудль, когда Гитлер сделал короткую паузу и минуту-другую в комнате были слышны только непрекращающиеся разрывы снарядов, — национал-социализм переживет нас?» Лицо Гитлера сделалось непроницаемым и жестким, он заговорил быстро, словно боялся, что его вот-вот прервут: «Немецкий народ оказался недостойным возглавляемого мной движения. Может быть, лет через сто новый гений воспримет мои идеи, и национал-социализм, подобно птице Феникс, возродится из пепла».

Закладка:

Неужели он и впрямь верил своим словам? Недавний властелин Европы, вознамерившийся создать тысячелетний Третий рейх, превратился в собственную тень. Пожилой человек в мешковатом мундире с поседевшей челкой, спадавшей на вечно потный угреватый лоб, и заметно трясущейся головой и руками ничем не напоминал прежнего Гитлера. Лишь изредка его глаза под набрякшими веками вновь загорались адским огнем, а весь облик, как в лучшие времена, выражал решимость и непреклонность. Но обычно он, хотя и старался ступать твердо, шаркал ботинками по бетонному полу, а на оперативных совещаниях и за столом сидел сгорбившись, глядя куда-то перед собой невидящим взором. На изборожденном морщинами лице лежала печать обреченности. У него не было больше армии, еще недавно считавшейся едва ли не самой мощной в мире, и никто больше не мог прийти к нему на помощь. Такими же апатичными и вялыми стали теперь его приближенные, в душе уже смирившиеся с судьбой. «Это был мир призраков», — вспоминает Траудль Юнге.

Днем в бункере узнали о гибели Муссолини. Связь с внешним миром поддерживалась только с помощью двух раций мощностью 100 ватт, что позволяло по крайней мере слушать Стокгольм. Неизвестно, как воспринял Гитлер известие о казни Муссолини и его любовницы Клары Петаччи в окрестностях озера Комо, поскольку не осталось свидетелей, сохранивших в памяти какие-либо его высказывания о бесславной участи итальянского диктатора. Стокгольмское радио ничего не сообщило о том, что поздним вечером 28 апреля партизаны привезли трупы в Милан и повесили их за ноги у бензоколонки на площади Лоретто под ликующие крики толпы. Однако можно с уверенностью утверждать; будь даже эти жуткие подробности ему известны, вовсе не они побудили Гитлера потребовать непременного сожжения его трупа. Он уже раньше настаивал на соблюдении древнего языческого обряда, так как не желал, чтобы над его останками глумились враги.

Около шести часов вечера Борман, Геббельс с женой, Бургдорф и секретарши, откинув плотный занавес из красного бархата, вошли в кабинет Гитлера. Портрет Фридриха Великого все еще оставался над столом человека, напрасно надеявшегося, что его, как и прусского короля, спасет чудо. На противоположной стене висел портрет матери Гитлера Клары.

«Портрет Фридриха Великого нужно сохранить во что бы то ни стало. — Гитлер с силой сжал полы мундира, потянул их вниз и повел подбородком. — Остальные мои вещи — костюмы, галстуки, календари, авторучки — уничтожить. Я не желаю, чтобы врагу достались хоть какие-нибудь трофеи».

Внезапно Гитлер вновь заговорил об армии генерала Венка, из штаба которой по-прежнему не поступало никаких известий: «Если не произойдет чуда, мы погибли. Мы с женой твердо решили уйти из жизни. Я хочу лишь удостовериться, что Лоренцу, Цандеру и фон Белову удалось прорваться и передать копии завещаний Деницу, Шернеру и Кессельрингу. Я не хочу, чтобы после моей смерти начался хаос».

Понимал ли он, что происходит? Отдавал ли он вообще отчет в своих действиях? После спешного переезда 16 января в рейхсканцелярию он только один раз, в свой день рождения выбрался из бункера, чтобы в уже изрядно запущенном саду рейхсканцелярии произнести речь перед наиболее отличившимися в боях членами Гитлерюгенда. От панического бегства их удерживала только надежда на скорый приход американских войск.

Никто не знал, сколько прошло времени и что сейчас — день или ночь. Но никого это уже не волновало. Около восьми вечера в Объединенный штаб в Доббине поступила последняя радиограмма из бункера: «Приказываю немедленно доложить мне: 1. Где передовые части армии Венка? 2. Когда они продолжат наступление? 3. Где находится 9-я армия? 4. В каком направлении ее командование собирается осуществить прорыв? 5. Где передовые части корпуса Хольсте?»

Бургдорф и Кребс нашли свой, достаточно оригинальный способ связаться с Венком. Они отправили к нему двух вестовых на велосипедах с призывом: «Венк, твой час настал!»

В ожидании ответа Гитлер вручил Траудль Юнге и Герде Кристиан ампулы с ядом. «Я предпочел бы на прощание сделать вам другой подарок. — Он по привычке собрал на животе руки в замок и сжал переплетенные пальцы. — Хочу еще раз повторить: ах, если бы я мог положиться на моих генералов так же, как на вас».

Ампула со смертоносным содержимым хранилась у Евы уже давно. О воздействии цианистого калия на человеческий организм ей когда-то подробно рассказал доктор Брандт. Однако она не испытывала страха, и мысли о смерти не мучили ее. Разумеется, как и все в бункере, Ева находилась в подавленном состоянии, но для себя она твердо решила умереть вместе с Гитлером. Когда другие начали оживленно обсуждать, какой из ядов эффективнее, она молча вышла из комнаты и до самой ночи играла с детьми Геббельса.

«Уж лучше пустить себе пулю в рот», — морщась, как от невыносимой зубной боли, произнес генерал Кребс. «Безусловно, — поспешно согласился Гитлер, на секунду, словно запнувшись, замолк, а затем продолжил: — Но кто добьет меня, если рана окажется не смертельной? И я же не смогу потом выстрелить в Еву». Вопрос Геббельса, не утратил ли со временем яд свою силу, очень встревожил Гитлера. Ведь ампулы передал ему не кто иной, как изменник Гиммлер, посмевший тайно вступить в переговоры с союзниками. А вдруг он задумал отдать его живым врагу? И действительно ли в ампулах цианистый калий? «Немедленно приведите Штумфеггера!» — Лицо Гитлера покрылось красными пятнами, звеневший от возбуждения голос едва не сорвался в крик. Людвиг Штумфеггер предложил попробовать яд на Блонди, Гитлер без колебаний согласился, но тут же вновь заподозрил неладное. Ведь Штумфеггер носил звание штандартенфюрера СС. А вдруг он по приказанию Гиммлера заменил ампулы? «Приведите другого врача. Я…» — Он прервался, нетерпеливо махнул рукой и обессиленно опустился в кресло. Землистого цвета лицо покрылось бисеринками пота. Профессор Хаазе вложил ампулу в пасть Блонди и с силой сжал ей челюсти. Ни в чем не повинная любимая овчарка Гитлера судорожно дернулась и уже через минуту неподвижно лежала на боку с остекленевшими глазами. Адъютант Гитлера от войск СС Отто Гюнше вынес ящик с мертвой Блонди и повизгивающими, хватающими ее сосцы щенками в сад и вынул пистолет. Среди убитых щенков был также любимец Гитлера Вольф, которого он так любил гладить трясущимися руками.

30 апреля в час ночи в бункере приняли радиограмму от Кейтеля: «1. Передовые части Вейка остановлены противником южнее Швиловзее. 2. Поэтому 12-я армия не в состоянии продолжить наступление на Берлин. 3. Основные силы 9-й армии окружены противником. 4. Корпус Хольсте вынужден перейти к обороне». Если у кого-то еще и теплилась последняя надежда на спасение, то теперь она полностью исчезла. Кровавая драма под названием «Последние дни в бункере Гитлера» подошла к своему логическому концу.

Закладка:

30 апреля в час ночи в бункере приняли радиограмму от Кейтеля: «1. Передовые части Вейка остановлены противником южнее Швиловзее. 2. Поэтому 12-я армия не в состоянии продолжить наступление на Берлин. 3. Основные силы 9-й армии окружены противником. 4. Корпус Хольсте вынужден перейти к обороне». Если у кого-то еще и теплилась последняя надежда на спасение, то теперь она полностью исчезла. Кровавая драма под названием «Последние дни в бункере Гитлера» подошла к своему логическому концу.

«30 апреля началось как обычно, — рассказывает Траудль Юнге. — Правда, Гитлер, вопреки обыкновению, встал очень рано. Ева же до полудня не выходила из комнаты». В десять часов утра Гитлер вызвал к себе командира оборонявшей правительственный квартал боевой группы бригаденфюрера СС Монке. Тот доложил, что подразделения Советской Армии вышли к Вильгельмштрассе. Гитлер выслушал его с каменным лицом. Ни напоминавшие громовые раскаты разрывы снарядов и мин непосредственно в рейхсканцелярии, ни едкий запах гари в бункере — ничто не волновало его. Слова Монке окончательно убедили, что медлить с уходом из жизни больше нельзя.

Ночью Гитлер уже простился со своим окружением. Однако он старался вести себя так, будто 30 апреля 1945 года — самый обычный день. После обеда Траудль Юнге проводила Еву в ее комнату. Внешне она держалась спокойно, но явно испытывала потребность выговориться. «А это вам на память, госпожа Юнге. — Ева распахнула дверцы стенного шкафа и сняла с вешалки шубу из чернобурки. — Будьте счастливы». Она обняла секретаршу, ткнулась лбом ей в плечо и тихо сказала: «Если вам удастся попасть в Мюнхен, поклонитесь от меня моей прекрасной Баварии». Около трех часов Гитлер и его жена еще раз простились со своими приближенными, секретаршами, диетсестрой, камердинером и адъютантом. Они пожали каждому из них руку и удалились в кабинет Гитлера. У раскрытой бронированной двери приемной немедленно встал Гюнше с автоматом наперевес. Магда Геббельс с криком: «Мой фюрер, не покидайте нас, иначе мы погибнем!» — бросилась было вслед, но наткнулась на твердую, как дерево, ладонь адъютанта. Тогда она, рыдая, выбежала в соседнее помещение, переоборудованное под полевой госпиталь. Спешно прибывший в бункер Артур Аксман также напрасно пытался убедить Гюнше пропустить его в кабинет Гитлера.

Траудль кормила детей Геббельса, когда за стеной глухо прозвучал выстрел. Все были слишком взволнованы, чтобы в этот исторический момент посмотреть на часы, и потому точное время самоубийства Адольфа Гитлера и его жены установить невозможно. Приблизительно оно произошло в половине четвертого. Вбежавшими первыми в кабинет из узкого коридора Борману и камердинеру Линге представилась следующая картина: Гитлер сидел справа, откинувшись на спинку дивана. Из огнестрельной раны величиной с мелкую монету кровь тонкой струйкой стекала на серый мундир. У правой ноги лежал «Вальтер» калибра 7,65 мм, а на маленьком письменном столе возле неповрежденной ампулы с цианистым калием пистолет той же системы калибра 7,65 мм. Из него и был произведен роковой выстрел. В комнате отчетливо чувствовался остро-кислый запах пороха. Рядом с Гитлером, подобрав ноги в черных замшевых туфлях, застыла Ева. Казалось, в последний миг она судорожно дернулась, пытаясь успеть коснуться мужа левой рукой. Ее небольшой пистолет лежал на столе рядом с розовой шалью. На полу валялась надломанная ампула, похожая на тюбик губной помады. Штумфеггер с понурым видом констатировал смерть. Линге расстелил на полу заранее приготовленное серое одеяло и завернул в него еще не остывшее тело своего хозяина. Борман взял на руки труп Евы и передал его шоферу Гитлера Кемпке. Затем они в сопровождении Геббельса, Бургдорфа, Гюнше и двух эсэсовцев из личной охраны направились к запасному выходу. Из-под оказавшегося слишком коротким одеяла торчали ноги Гитлера в черных брюках и такого же цвета носках и ботинках. Пройдя четыре марша лестницы, группа на несколько минут замерла на верхней площадке, не решаясь выйти в сад, где непрерывно рвались снаряды и с треском горели истерзанные деревья, окутанные клубами черного дыма. Вообще к этому времени Берлин представлял собой почти сплошное море огня. Тела Гитлера и Евы положили в двух метрах от запасного выхода у стоявшей возле недостроенной сторожевой вышки бетономешалки.

Еще утром Гюнше передал Кемпке приказ срочно достать десять бидонов бензина. Сперва штурмбанфюрер СС не понял, зачем его шефу понадобилось такое количество горючего, — ведь все пути отхода были уже отрезаны. Но потом он вспомнил его постоянные разговоры о сожжении трупов и все понял. Раздобыть удалось лишь около 150 литров. Ими щедро полили мертвые тела, однако долго не могли их поджечь, так как из-за вызванного бушующим пожаром сильного ветра постоянно гасли спички. Наконец Гюнше в сердцах швырнул на пропитанные бензином обрывки ткани, когда-то называвшиеся одеялами, зажженную бумагу. Сразу же к небу взметнулся столб огня, опаливший жаром лица стоявших вокруг. Около семи вечера пламя погасло, и трое эсэсовцев, получив от Раттенхубера приказ хранить молчание, под вой проносившихся над самой крышей рейхсканцелярии снарядов «катюш» кое-как закопали обуглившиеся останки в большой воронке от фугасной бомбы.

Нет никаких оснований сомневаться в том, что Адольф Гитлер и его жена 30 апреля 1945 года покончили с собой в бункере рейхсканцелярии. Тем не менее в начале 50-х годов в ФРГ было начато расследование обстоятельств их смерти. В результате суд по административным делам Берхтесгадена в 1956 году своим решением официально подтвердил ее. Были допрошены 42 свидетеля, а в материалах следствия особо подчеркивалось, что через несколько дней после окончания войны группа офицеров советской военной контрразведки допросила ассистентку личного зубного врача Гитлера и зубного техника, изготовившего ему протез. Они подтвердили, что предъявленные им для опознания челюсти действительно принадлежали Адольфу Гитлеру и Еве Браун.

С другой стороны, нигде не упоминается обручальное кольцо Гитлера. Неизвестно также, что стало с любимыми драгоценностями Евы, с которыми она никогда не расставалась. На многие вопросы так и не получено ответа, ибо показания свидетелей, допрошенных в сумятице первых послевоенных дней и месяцев, крайне противоречивы. Не исключено, что на них тогда оказывалось сильное психологическое и физическое давление. Но возможно также, что они подсознательно приукрашивали истинное положение дел в соответствии с собственными представлениями о нем.

«Смерть Гитлера, — заявила Траудль Юнге автору, — избавила нас от состояния массового психоза. Внезапно мы ощутили в себе безумную жажду жизни, страстное желание быть самим собой, просто почувствовать себя человеком. Гитлер нас больше не интересовал».

Закладка:

«Смерть Гитлера, — заявила Траудль Юнге автору, — избавила нас от состояния массового психоза. Внезапно мы ощутили в себе безумную жажду жизни, страстное желание быть самим собой, просто почувствовать себя человеком. Гитлер нас больше не интересовал».

Смерть тирана и его жены не избавила его приближенных от опасений за свою жизнь. Геббельс и Борман послали к маршалу Жукову генерала Кребса[87] с целью начать мирные переговоры. Но командующий 1-м Белорусским фронтом настаивал на немедленной и безоговорочной капитуляции. Тогда Борман 1 мая ровно без двадцати восемь утра сообщил по радио гросс-адмиралу Деницу, что завещание Гитлера вступило в силу. Около трех часов дня из бункера была отправлена последняя радиограмма главнокомандующему германским военно-морским флотом: «Вчера в половине четвертого фюрер ушел из жизни. Согласно его завещанию, вновь учрежденный пост рейхспрезидента занимаете вы». Попытку прорыва было решено предпринять в девять часов вечера. Свою судьбу большинство обитателей бункера вручило бригаденфюреру Монке.

Геббельс наотрез отказался покидать Берлин. Его жена до последнего момента надеялась переубедить мужа, но, видя его упорство, объявила во всеуслышание, что пойдет с ним до конца. Лизль Остерман напрасно уговаривала Магду Геббельс отдать ей детей. Она хотела укрыться с ними в Баварии.

Очень трудно понять, что из себя представляла Магда Геббельс. Она не знала, что ее сын от первого брака Гаральд попал в плен к англичанам. Но зато она очень хорошо понимала, какая страшная участь ожидает других ее детей. По свидетельству очевидцев, Магда до самого конца вела себя достойно. Казалось, ей неведомо чувство страха. Роковое решение можно объяснить только ее фанатичным преклонением перед Гитлером, которого она почитала как Бога. За три дня до самоубийства Гитлер лично приколол к ее высокой груди свой золотой партийный значок. В прощальном письме к Гаральду она писала: «Наша великая идея загублена. После смерти фюрера и краха национал-социализма не имеет смысла жить. Поэтому я забираю с собой детей».

Геббельс попросил Штумфеггера дать детям безболезненный, сильнодействующий яд, но хирург отказался. Тогда новоиспеченный рейхсканцлер обратился к одному из укрывшихся в бункере врачей. Имя его так и не удалось узнать. 2 мая вечером Магда Геббельс приняла яд, а ее муж застрелился. Их тела тоже были сожжены.

Кребс и Бургдорф пустили себе пулю в лоб, предварительно осушив несколько бутылок вина и вермута. Группа эсэсовцев перед уходом подожгла бункер, тем самым как бы подводя окончательный итог своему пребыванию в нем.

2 мая около двенадцати часов дня солдаты 8-й армии без единого выстрела ворвались в сад рейхсканцелярии, и вскоре рядовой Чураков обнаружил два обугленных трупа. Это были Йозеф и Магда Геббельс. 4 мая советские солдаты нашли еще два трупа. Попавший в плен Линге опознал в них Гитлера и Еву Браун.

Лишь немногим обитателям бункера удалось выбраться из Берлина. Напоследок Траудль Юнге еще раз зашла в комнату Евы. Шуба из чернобурки висела на спинке стула. Она даже не прикоснулась к ней. В группу под командованием Гюнше вошли Борман, Штумфеггер, Кемпка, Раттенхубер, Аксман, Монке, Хевель, адмирал Фосс[88], Линге, три секретарши, диетсестра и личный пилот Гитлера Бауэр, спрятавший под мундиром портрет Фридриха Великого. Большинство этих людей погибло или попало в плен[89]. Правда, женщин тут же отпустили. По утверждению Аксмана, в ночь с 1 на 2 мая он наткнулся на тело Бормана в штатской одежде и при лунном свете опознал его[90].

Родители Евы Браун узнали о ее замужестве и смерти по радио. Для Фрица, Франциски и их дочерей наступили тяжелые времена. Им пришлось сполна расплачиваться за то, что возлюбленный и муж их дочери и сестры принес человечеству столько горя и слез.

Снятые Евой любительские фильмы, ее фотоальбомы, письма, драгоценности и другие вещи Гретль Браун и Герда Остермайер спрятали в парке замка, расположенного в австрийском местечке Целль ам Зее. Но Гретль в разговоре случайно сообщила об их местонахождении одному из беженцев, оказавшемуся тайным агентом разведывательного отдела 3-й американской армии. Все кино- и фотодокументы были конфискованы и отправлены в Вашингтон. Там неожиданно выяснилось, что в распоряжении американских властей нет других фотографий Бормана. Они были немедленно размножены и разосланы чуть ли не по всему миру.

Затем об этих уникальных документах надолго забыли. Автор после долгих поисков случайно обнаружил их в одном из далеко не самых известных американских архивов. Именно в них и в дневниковых записях раскрывается истинный облик женщины, горячо любившей Адольфа Гитлера, подобно миллионам немцев, так же слепо доверявшей ему, почитавшей его как Бога и хранившей ему верность вплоть до полного краха, до низвержения в ад.

Иллюстрации

В таком виде Ева Браун сфотографировалась, когда ей еще не было двадцати лет. По этой фотографии вполне можно судить о стиле и моде тридцатых годов нашего века. Ева Браун вообще очень любила сниматься в самых разных позах и жизненных ситуациях.

Первое совместное изображение Евы Браун и Адольфа Гитлера.

Племянница Гитлера Гели Раубаль.

Гитлер среди служащих фотоателье Гофмана. Справа от него в белой блузке Ева Браун. Между ними Генриетта Гофман. Чуть подальше ее отец Генрих Гофман. Снимок сделан в начале тридцатых годов.

Ева очень тщательно следила за перестройкой «Дома Вахенфельда» в Бергхофе. На снимке: она беседует с главным адъютантом Гитлера Гельмутом Брюкнером. Рядом с ней ее сестра Гретль, за столом имперский руководитель печати Отто Дитрих.

В Бергхофе Гитлер всегда здоровался с Евой Браун вежливо и подчеркнуто сдержанно.

Типичное семейное фото из альбома Евы Браун. Слева направо: Ильзе, отец. мать. Гретль и Ева. 1940 год.

Ева Браун любила не только чуть ли не ежедневно менять свои туалеты, но и надевать на себя чужую личину и принимать соответствующие позы. Возможно, это объяснялось тем, что об их истинных отношениях с Гитлером знал лишь ограниченный круг лиц и она не имела права появляться с ним на публике. На этом снимке она представлена в облике молодой светской дамы.

Закладка:

12

«Braun» по-немецки означает «коричневый». «Коричневый дом» — штаб-квартира НСДАП в Мюнхене.

13

Книга Гана впервые увидела свет в 1968 году.

14

Капризный ребенок (фр.).

15

Мартин Борман — руководитель партийного аппарата НСДАП и управляющий партийной кассой, постепенно ставший одним из наиболее приближенных к Гитлеру лиц. В 1943 году он даже удостоился статуса его личного секретаря. О его судьбе рассказано в конце книги.

16

Генрих Гиммлер — рейхсфюрер СС и начальник германской полиции. В гитлеровской Германии возглавлял весь карательный аппарат и систему концлагерей, с 1943 года занимал также посты министра внутренних дел, командующего резервной армией и группой армий «Висла». В мае 1945 года был задержан патрулем британской военной полиции и принял яд.

17

Альфред Розенберг — один из наиболее известных идеологов, национал-социализма, считался специалистом по положению в СССР, так как был уроженцем Прибалтики и свободно владел русским языком. После назначения в 1941 году министром восточных территорий последовательно отстаивал идею расчленения СССР на ряд мелких государств, находящихся под протекторатом Германии. Казнен по приговору Международного трибунала.

18

Юлиус Штрейхер — патологический антисемит и извращенец. За чересчур откровенную демонстрацию своих противоестественных наклонностей был даже смещен с поста гауляйтера Франконии. («Gau» — административно-территориальная единица в гитлеровской Германии, соответственно, «гауляйтер» — областной руководитель.) Главный редактор погромного листка «Der Stürmer» («Штурмовик»). На Нюрнбергском процессе приговорен к смертной казни.

19

Йозеф Геббельс — министр пропаганды и гауляйтер Берлина. О его судьбе подробно говорится в конце книги.

20

Герман Геринг — рейхсмаршал и главнокомандующий военно-воздушными силами, занимавший также множество постов в иерархии нацистского государства, В сентябре 1939 года был официально объявлен преемником Гитлера. Приговорен в Нюрнберге к повешению, но накануне казни покончил с собой.

21

Франц Грильпарцер — известный австрийский писатель и драматург второй половины XIX века.

22

Кафе «Gröβenwahn» — по-немецки означает «мания величия».

23

«Бертольд Брехт со своей знаменитой пьесой» — имеется в виду «Карьера Артура Уи, которой могло не быть».

24

Кристиан Вебер был одним из немногих деятелей НСДАП, обращавшихся к Гитлеру на «ты». Поэтому после прихода к власти Гитлер поспешил отдалить его от себя.

25

Макс Амман — бывший ротный фельдфебель Гитлера, руководитель Центрального издательства НСДАП «Егерферлаг».

26

Трудовой фронт — организация, созданная в нацистской Германии на базе распущенных профсоюзов.

27

Роберт Лей повесился в уборной в здании суда еще до первого заседания Международного трибунала.

28

Госпожа Шауб — жена старшего адъютанта Гитлера Юлиуса Шауба.

29

Цугшпитце — гора в Баварских Альпах.

30

Чарли — подруга Евы Шарлотта.

31

«Бр». — вероятно, имеется в виду адъютант Гитлера Брюкнер.

32

Верлин — генеральный директор автомобильных заводов «Даймлер-Бенц».

33

«Г». — видимо, Ева имеет в виду Геббельса.

34

«Ведь сейчас он занят только политикой…» — 16 марта 1935 года в Германии была введена всеобщая воинская повинность.

35

Пауль фон Гинденбург — генерал-фельдмаршал кайзеровской армии, номинально считающийся организатором разгрома двух русских армий в Восточной Пруссии в августе 1915 года; в 1926–1934 годах — президент Германии.

36

«Берг» («Berg») — по-немецки «гора».

37

Герман Эссер занимал второстепенный пост вице-президента рейхстага.

38

Паладинами в средние века называли рыцарей из королевской свиты.

39

«Deus ех machina» (лат.) — «бог из машины»; в переносном смысле: человек, умеющий разрешать трудные ситуации.

40

ОСС — Организация стратегических служб; созданный в годы Второй мировой войны в США разведывательный орган, ставший зародышем ЦРУ.

41

Аншлюс — акт присоединения Австрии к Германии в 1938 году.

42

«Vox populi» (лат.) — «глас народа».

43

Вильгельм Кейтель — генерал-фельдмаршал, начальник штаба Верховного главнокомандования вермахта, повешен в Нюрнберге по приговору Международного трибунала.

44

Франц Тодт — имперский уполномоченный по строительству автомобильных дорог, в 1940 году был назначен на учрежденный специально для него пост министра вооружений, погиб в авиакатастрофе в феврале 1942 года.

45

Йоахим фон Риббентроп — в 1936–1938 годах — посол в Англии, прославился полным незнанием дипломатического этикета, в 1938–1945 годах — министр иностранных дел. Казнен в Нюрнберге по приговору Международного трибунала.

46

Константин фон Нейрат — предшественник Риббентропа на посту министра иностранных дел, в 1938–1941 годах — имперский наместник протектората Богемии и Моравии.

47

Франц фон Папен — в период Веймарской республики один из лидеров католической партии Центра, в 1932 году занимал пост главы правительства. В 1933–1934 годах был вице-канцлером в первом нацистском правительстве, с трудом избежал расправы 30 июня 1934 года; в 1934–1938 годах был послом в Австрии, затем до конца войны — главой дипломатической миссии Германии в Турции.