Этюды с драматургической мастерской

Безысходное происшествие

В минувшие выходные у нас был спектакль, и по закону подлости мне нужно было с самого утра оказаться на другом конце города. Я проснулся от того, что в комнате было подозрительно светло. Кое-как продрав глаза, я сфокусировал взгляд на будильнике: красные электрические цифры бесстрастно сообщали: 8:32.

Сердце пропустило удар. Быть на месте нужно было к 9:40, а дорога до того района занимала добрый час. В голове мгновенно сложилась безрадостная математика: я опаздываю, и опаздываю катастрофически.

Наспех накинув на себя первые попавшиеся вещи — благо, сценический костюм уже ждал меня на площадке, — я начал лихорадочно метаться по квартире. Взгляд судорожно сканировал пространство в поисках телефона, наушников и кошелька. Найдя всё необходимое в тамбуре, я пулей вылетел на улицу.

До автовокзала я добежал за три минуты, едва не выплюнув легкие, но на перроне меня ждало разочарование: хвост нужного автобуса уже скрывался за поворотом. Я замер, чувствуя, как внутри закипает паника. Глаза бешено метались по пустой остановке, а в голове, словно в ускоренной перемотке, проносились сценарии развития событий. Один за другим я отбрасывал их как невыполнимые: ждать следующего рейса — значит опоздать на полчаса, а на такси денег в кармане не было от слова «совсем».

Перед глазами отчетливо возник образ пустой сцены, освещенной холодным светом софитов, и недоуменные лица коллег, которые ждут только меня. От этой мысли лицо залило краской, а в груди стало совсем тесно.

Спросите, как я выкрутился?

Видимо, Вселенная решила, что с меня хватит утреннего экстрима. Не успел я простоять на остановке и пяти минут, как услышал оклик. Обернувшись, я увидел своего однокурсника — он тоже направлялся в ту сторону. Мы скинулись на такси и уже через мгновение я с облегчением откинулся на сиденье машины, глядя, как городские кварталы проносятся мимо. Спектакль был спасен.

Комната

Комната напоминала живой организм, застывший в моменте между хаосом и попыткой навести порядок. У самого входа, словно немой укор хозяйке, примостился неразобранный чемодан. Его молния была расстегнута лишь наполовину, обнажая край помятой футболки и корешок какой-то случайной книги, брошенной в спешке. Казалось, он стоял здесь целую вечность, став частью интерьера, привычным препятствием, которое уже никто не замечал.

Чуть поодаль, прижавшись к стене с окном, расположился диван. Он давно перестал быть просто местом для отдыха, превратившись в полноценную кровать. Поверхность его была застелена плетёным пледом в жизнерадостных, почти кричащих жёлтых тонах — единственным ярким пятном, которое хоть как-то разбавляло серость будней. Плед был сбит в небрежный ком, выдавая привычку хозяйки вскакивать по утрам в последний момент.

Подоконник превратился в импровизированную библиотеку. Книги здесь жили своей жизнью: томики русской и зарубежной классики, с пожелтевшими от времени страницами, соседствовали с увесистыми, глянцевыми учебниками по анатомии, кардиологии и сестринскому делу. Это странное соседство — Достоевский рядом с атласом кровеносной системы — лучше всего описывало саму девушку: вечный поиск баланса между сухой наукой и тонкой душевной организацией. Рядом с этой интеллектуальной башней сиротливо примостился тюбик рыжей краски для волос.

Слева от окна обосновался компьютерный стол — эпицентр всей активности. Монитор и клавиатура казались здесь гостями, едва пробивающимися сквозь завалы из исписанных листочков, стикеров с напоминаниями и ручек, которые, казалось, размножались почкованием. Два бокала с недопитым чаем — один с остывшей заваркой, другой с мутным осадком. Под столом, гудя и перемигиваясь цветными диодами, работал игровой системник. Его мерный шум был единственным постоянным звуком в комнате, своего рода «белым шумом», под который так легко было погрузиться в чтение или подготовку к экзаменам.

Рядом с системным блоком, в самом защищенном уголке, стояла клетка с крысами. Зверьки, почуяв движение, зашевелились в опилках, добавляя в атмосферу комнаты нотку живого тепла. На крыше клетки, словно в насмешку над хрупкостью быта, стоял горшок с цветком, чьи листья тянулись к свету, игнорируя всё происходящее вокруг.

Над столом, нависая угрожающей конструкцией, крепились две напольные лампы. Одна — обычная, с тёплым, уютным светом, и вторая — ультрафиолетовая, отбрасывающая на стены странные, почти мистические блики. Выше, под самым потолком, примостились две самодельные деревянные полки. Они были сколочены грубо, но надёжно, и теперь прогибались под тяжестью миров.

Мой двор

Этот двор самый обычный, коих десятки на улицах нашего города. Но это было слишком скучно, если все были одинаковы. В каждом дворе свои люди, свои семьи и обычаи. И следом за тем, как меняются люди - меняются и дома. Обычный двор из четырёх домов, выстроившись змейкой, идёт вдоль невысокой каменной гряды, что ведёт на следующий микрорайон. Потускневшие стены уже не блестят былой краской, подчёркивая скудные на цвета здешние зимние пейзажи. Обычные обыватели сказали бы, что просто здание давно не обновляли, но истина намного глубже. Тёмно-зелёные стены с крупными фракталами камня хранят в себе истории семей, людей и предметов. На небольшом пространстве между домом и подножием горы хранится огромное количество воспоминаний и судеб. По двору ходят не только люди и ездят машины, но и призраки прошлого. Если вы увидите, как по земле за ветром несёт крупицы снега, помните, это воспоминания прогуливаются по местам своих свершений. Может утром вы выйдите и увидите следы, что поднимаются над остальным снегом. Это ветер помечает путь призраков одиночества, что шествуют по ночам. Или бывает вы можете услышать протяжный вой и хлёст, что идёт от труб, что на горе. Местные скажут, что это перепады температур, оттого и такие звуки. Они не хотят пугать вас древними, что воют по прошлому. Но есть и души намного старше. Если вы спросите, почему отключили интернет или свет, норильчане ответят, усмехнувшись, что это КТО-ТО провода перегрыз. Горы, хранящие память и ещё помнящие время без людей, стараются вернуться туда, отключая электричество, отопление, превращающие воду в поток ржавчины и грязи. Люди не видят их, разве что совсем молодых воспоминаний, свидетелями которых они были. Так труба, врытая и давно заржавевшая в подножии горы напоминает о детских забавах и юношестве. Три сосны, возле коих построили лестницу, напоминают о шалашах и тех минутах после школы, когда не хочется возвращаться домой и ты сидишь в этом нагромождении веток и еле тёплым дыханием стараешься согреть оледеневшие ладони. Да и лестница, идущая зигзагом, тоже уже стала частью двора и природы. Летом на ней катаются на скейтбордах и гуляют парочки. Зимой лестницу заметает снегом, и она превращается в горку для детворы. Ветер там всегда подгоняет катающихся и никогда не дует в лицо. Сугробы же на самой горе очень коварны. Прячущиеся внутри ветви и стволы деревьев не дают снегу утрамбоваться и он, рыхлый, всегда готов принять в объятья задержавшегося школьника, решившего пройтись чёрной тропой. Пусть лестница идёт зигзагом и легка для подъёма, чёрная тропа ведёт напрямик. Ещё, если вы однажды утром увидите следы, что возвышаются над остальным слоем снега, помните, это следы страданий. Тут каждый камешек — это своё существо, и называть их неодушевлёнными — варварство. Так, например, одна площадка лестницы на пятый (микрорайон), что ещё до труб, является началом горки. Зимой на этом подножии насыпает снега до второго, а то и третьего этажа, а тракторы срезают их до стены, что не мешает проезду машин, а сама стена становиться воображаемым форпостом для воюющих сторон маленьких группировок школьников. Во всяком случае так было у меня. Ещё вы можете увидеть на зданиях таблички “осторожно, сосульки”. там на крышах, между девятым этажом и крышей живут феи, что играются с сосульками и иногда они выскальзывают и падают вниз, где разбиваются о заледенелый асфальт. А ещё вы можете встретить людей, у которых будто не лицо, а что-то другое... именно для них эти надписи, “намусорил - не забудь хрюкнуть”. Они тоже часть нашего фольклора. Бывает ещё у нас актированные дни. Так они ещё бывают в замечательную погоду, в которую грех не гулять. Это воспоминания детей, которых заставляли ходить в школу в ужасные условия, они так отыгрывались на школах. На телефон могут приходить сообщения от “МЧС” о сильном ветре или возможной лавинной опасности. Вы не знаете, но у нас есть специальное мистическое отделение Министерства чрезвычайных случаев, что следит за активностью существ нашего города. Такой вот мистический и удивительный город.

Персонаж

Сейчас я живу и работаю в крошечной студии на пятом этаже старого дома, где-то на материковой стороне Петербурга. Мои будни — это бесконечный цикл написания картин на заказ, и, признаться, хозяйка квартиры вряд ли разделяет мой творческий восторг. Глядя на то, во что превратилось её жильё, она лишь тяжело вздыхает, стараясь не задерживать взгляд на пятнах скипидара на паркете.

В моей студии нет свободного пространства: все горизонтальные поверхности погребены под слоями эскизов, вырезками из старых художественных пособий и небрежно разложенными репликами классических полотен. На полках, в тесном соседстве с моими немногочисленными вещами, дымятся благовония, чей пряный аромат намертво въелся в обои. Единственный обеденный стол давно перестал выполнять свою прямую функцию — теперь он оккупирован старым магнитофоном, из которого почти всегда доносится приглушенный джаз или шум дождя. Даже холодильник стал частью мастерской: на полке, рядом с одинокой кастрюлей вчерашнего супа, соседствуют тюбики с масляной краской, которые я по привычке храню в холоде.

Если говорить обо мне, то я — человек, предпочитающий тень. На улицу выбираюсь редко, но когда это случается, неизменно ловлю на себе удивленные взгляды прохожих. Виной тому мои светлые кудри, которые, кажется, навсегда впитали в себя пигменты всех цветов радуги. Чтобы не привлекать лишнего внимания и хоть немного слиться с серой петербургской толпой, я прячу голову под глубокий капюшон или натянутую до бровей шапку.

Мой гардероб прост и предсказуем: я питаю слабость к уютным, безразмерным свитерам, в которых так удобно часами стоять у мольберта. Думаю, если сложить воедино этот творческий хаос, запах сандала, вечно испачканные руки и мою любовь к мягкой шерсти, портрет выйдет вполне законченным. Я — человек, который живет внутри собственного вымысла, и, честно говоря, мне здесь вполне уютно.

Поворотный пункт

Погода была отвратительная. Знаете вот это явление, когда и дождь и снег идут одновременно, мой брат ещё его называет его снегодождь. Нет, не подумайте, я люблю и дождь, и снег, только по отдельности. И вот я бегу по слякоти, которая от шагов разлетается в стороны. Я опаздывал на автобус. Эскизы на бумаге уже где-то подтекли и от этого становиться одновременно и противно, и обидно. Пулей влетая в автобус и падая на свободное место, наконец-то спокойно выдыхая.

- Надо было всё-таки купить ту сумку для бумаг - только подумал я и взглянул в окно.

Майское солнце только встало и окрасило капли на стекле в яркие янтари. В такие моменты разум очищается и остаются только капли и твои заворожённые глаза, смотрящие на них. И на душе становится хорошо. А может это и не плохо, что уголь на бумаге потёк... в этом есть свой шарм. И улыбка сама появляется на лице. Любая погода хорошая, просто надо под другим углом посмотреть.

Журналист в пурге

Сегодня ко мне должен приехать мой старый друг Антон. Он решил приехать к нам, в Норильск, впервые за полярный круг. Я был рад стать его проводником по этому городу и это был ещё один повод выйти на улицу.

Мой знакомый был привлекательным человеком с хорошим вкусом в одежде и умением дежурно улыбаться. Работал он в московской редакции. Антон отправился в командировку, чтобы написать про наш город. Он приехал всего на неделю, чтобы обойти весь город и взять интервью у нескольких жителей.

Погода была подозрительно спокойной для начала февраля. Снег лёгкими хлопьями сверкал на солнце и медленно падал, ветра не было, а тундра хорошо просматривалась до самого горизонта, и до аэропорта я добрался быстро.

Рейс Антона заходил на посадку. Я отвёз машину в гараж, мы пришли в мою маленькую квартиру в хрущёвке, и сели пить чай.

Познакомились мы в летнем лагере в детстве и после общались по интернету. И вот сейчас, Антон, вращая в руках кружку, начал:

— Слушай, помнишь, ты рассказывал, как вы с семьёй ходили в поход в горы. Мы тогда в летнем лагере отдыхали. Вот, ты тогда очень увлечённо рассказывал про горы, не скажешь, мы можем к ним сходить?

— Блин, я бы с радостью, но боюсь, что не успеем. — ответил я и продолжил — а как у тебя там с твоим издательством и газетой?

— Да вот новый филиал недавно открыли, сейчас лишь просиживаю штаны в Москве, только сейчас получилось выпросить командировку. А как у тебя с писательством?

— В клубе писателей состою, правда печатаюсь редко.

На следующий день я провёл его по городу. Он был в восторге от местных достопримечательностей. Мы прогулялись по Ленинскому проспекту, Антон неустанно фотографировал дома, колонны и балконы стиля сталинского барокко.

— Ух ты, тут дома как в Питере, — сказал он.

— Проектировщики были из Ленинграда.

Дальше мы пошли в музей. На первом этаже располагались вещи, одежды и быт коренных народов Таймыра. На втором этаже мы прошли по кольцу, где были представлены картины. В довершение на третьем этаже была представлена история самого города.

Мы вернулись домой и, поужинав, Антон сел за компьютер.

— Блин, у вас тут столько всего, не знаю, с чего начать писать, — сказал парень.

— Может, начнёшь с погоды? — предложил я.

— О, точно. Хотя меня пугали, что тут постоянный мороз и ветер, я ничего такого не заметил. Правда, газа тут много.

Следующие два дня прошли спокойно. Но в четверг у меня заболела голова и я понимал, к чему это... На следующее утро снегопад стал ещё сильнее. Антон сидел, укутавшись в одеяло, и выглядел растерянным. Окно застилала снежная стена и оттуда доносились звуки будто из огромной трубы, по которой гулял ветер.

— Недавно было же тепло, а тут... — шмыгая носом, сказал он.

— Да ничего, это ещё нормально. Скажи спасибо моему стеклопакету, — ответил я, расхаживая в шортах и футболке.

Я предложил сходить в магазин. Антон сначала отказался, но потом согласился. Одевшись минут за двадцать, мой знакомый очень удивился, что нужно надевать три слоя одежды, мы вышли на улицу. Дверь поддалась неохотно из-за привалившего снега, и я и Антон направились к магазину. Утопая по пояс в снеге и щурясь и закрывая глаза рукой, мы добрались до круглосутки. С усилием открыв дверь, мы зашли и поняли, насколько на нас много налипло снега, судя по сугробам под ногами. Продавщица не обратила внимания на двух снеговиков и молча пробила продукты.

— Я будто в космосе побывал... или на Луне, — сказал Антон, когда мы вернулись домой.

На следующее утро мы поехали в торговый центр. Антон хотел пообщаться с жителями и перекусить. Он подошёл к студенту лет 19 и попросил дать интервью. Студент с радостью согласился. Антон задавал вопросы о городе, инфраструктуре, жизни норильчан, и парень охотно отвечал. После мы постарались взять ещё, но они были менее удачными. Антон всё равно был доволен и всю дорогу до кафе размышлял вслух.

— Ох, сколько же материала. Мне этого хватит с лихвой — воодушевлённо говорил он.

На следующий день Антон собирал вещи и переписывал заметки в ноутбук. Я помогал ему и рассказывал о нашем детстве. Мы вспоминали, как ходили в походы и как я рассказывал про горы.

— А помнишь, как я в лагере про горы рассказывал? Жаль, так и не получилось туда сходить, — сказал я.

— Я думаю, у начальства выпросить ещё летнюю командировку, подольше. Больно ваш город мне понравился, — ответил Антон.

— Буду ждать — задумался я, и у меня внезапно заболела голова.

— Так, вроде мы закончили, давай ложиться спать, — заключил Антон и пошёл чистить зубы.

Дорога в аэропорт сначала казалась свободной. Снегопад почти прекратился, и я уже начал надеяться, когда первые порывы ветра резко ударили по стеклам. Через десять минут езды белая пелена снова сомкнулась перед фарами.

— Ну вот… опять, — Антон вцепился в подлокотник. — Мы точно успеем?

Я прибавил газу, но снег хлестал по лобовому, превращаясь в сплошную белую мглу. Видимость упала до нескольких метров. Антон беспокойно перебирал ремень рюкзака.

— Сколько ещё ехать? — спросил он, сверяясь с часами.

— В обычную погоду — полчаса. Сейчас… не знаю.

Машину вдруг повело и на мгновение перед нами появилась фигура человека. В большом пуховике, унтах и балоневых штанах, стоял мужчина, небольшого роста, с ледяными глазами. Проморгавшись и не увидев человека я резко выровнял руль, чувствуя, как колёса скользят по насту. Сердце колотилось где-то в горле. Антон вжался в сиденье, пальцы впились в кожаную обивку.

— Может, стоит…

— Не отвлекай, — я стиснул зубы. — Доверься.

Навигатор показывал поворот, но дорогу не было видно. Я ориентировался по едва заметной колее — следам машин, проехавших раньше. Мигрень давила на виски, но руки помнили каждую яму, каждый изгиб трассы.

— Если не успеем… — начал Антон.

— Успеем.

И будто в ответ на мои слова, снежная стена внезапно разорвалась. Метель осталась позади, словно невидимая черта разделяла хаос и порядок. Впереди засветились огни аэропорта — яркие, почти неестественные после долгой белизны.

Антон вытер ладонью лоб. Его пальцы всё ещё слегка дрожали, когда он взял чемодан.

— Ну что, репортёр, — я хрипло усмехнулся, — теперь будет о чём написать?

Он не ответил. Только посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое — не прежняя уверенность, а странная смесь облегчения, усталости и… благодарности?

Мы уже стояли у терминала и вдруг Антон сказал.

— Знаешь... а мне тут понравилось, — сказал он.

— Приезжай, конечно. Ещё, — ответил я.

Мы крепко обнялись, и Антон пошёл, стараясь не оглядываться.

Портянки

Я тогда отдыхала в Крыму, в оздоровительном лагере. Там, как и в любом оздоровительном месте, трижды сдавали общие показатели здоровья: раз перед заездом, где-то в середине и перед отлётом. Вот и случилось это как раз после второго осмотра, в середине нашего пребывания там. И решили однажды мы с моими друзьями и группой их друзей, так сказать, культурно отдохнуть. Шли до этой опушки мы добрых полчаса. Вели нас какие-то знатоки этой территории, да ещё и по тропам таким, что и не запомнишь. Уже под начало вечера, солнце катилось к горизонту, но света было достаточно, мы дошли до полянки. Прилично погуляв, я заметила, что мой телефон, по необыкновению где-то нашедший сигнал, разрывался от звонков. Мигом отрезвев, я ответила на звонок.

— Так, срочно скажите, вы где находитесь?!

— За территорией санатория.

— Вам нужно срочно возвращаться, мы заметили, что у вас повышены вот такие компоненты в анализах. Вам нужно срочно ставить капельницу, а не то вы умрёте.

Было понятно одно: нужно возвращаться в корпус. Остальные уже достаточно наклюкались и явно были не в состоянии меня вывести. Пришлось идти самой. Благо мы были на какой-то возвышенности, и отсюда было видно море. Следуя логике, я решила выйти к морю и по берегу дойти до санатория. С горем пополам я выбралась к каменному пляжу и, осмотревшись, направилась в сторону пансионата. С одной стороны было Чёрное море, а с другой — почти отвесные скалы. Море взбушевалось, и появились достаточно высокие волны, но я не сильно переживала, ведь берег был достаточно широк… но вот он начал сужаться. Адреналин и чувство паники понемногу начали меня захватывать, а берег тем временем вообще сровнялся со скалами. Волны с рёвом обрушивались на них и разбивались. Других путей, кроме как пойти обратно, не было, и я решила, что промокшие ноги — это меньшее из зол. В перерывах между волнами, которые я считала, заметила, что в этой небольшой бухте торчат одинокие острые камни, о которые, если бы волна ударила меня, размозжила бы мне череп. Но прятаться за ними было единственным путём. И, выбирая между смертью с минуты на минуту и теоретически возможным, а на практике очень рисковым путём, я выбрала второе. И вот я, практически по колено в воде, перебегаю от выступа до выступа, пережидая удары волн, и как-то всё же добралась до противоположного края бухты. Промокшая, замёрзшая, я к своему великому счастью увидела тропу, ведущую от пляжа куда-то в лес. Тропа была нерасхоженная, но всё равно — дорога есть дорога. Через какое-то время я набрела на туристический лагерь, явно заброшенный. Там были порванные палатки, кострище и… детский плед, так, кусок ткани метр на метр, но в тот момент для меня это было ценнее золота. Разорвав его на три неровные части, одной я обтёрлась, а из двух других сделала портянки взамен моим насквозь мокрым носкам. Сняв кроссовки, я как из ведра выливала из них воду. Переобувшись, я направилась дальше и в скором времени достигла корпуса. Внутри меня сразу подхватили медсёстры и потащили в палаты. Они что-то суетились, говорили, ставили капельницу, а я лежала и думала: я пережила это. Это была моя самая, самая счастливая капельница в жизни.