этот Город

Глава 1

На нёбе горчит крепкий кофе, лишь слегка смягченный обезжиренным молоком. Город не дышит под плотным куполом облаков и уже покрывается трупными пятнами бензиновых разводов на бесконечных лужах. Мы словно живем внутри одной громадной дождевой капли, которая неотвратимо приближается к тверди неизбежности, чтобы разбиться об нее вместе со всеми нашими надеждами и мечтами. А внутри этой капли пасмурной осенней реальности, мутнеющей выхлопными газами и туманами, тоже постоянно идет дождь разной интенсивности. Иногда это умеренные осадки, барабанящие по зонту в ритме привычной бытовухи. Иногда – короткий проливной дождь, в яростном бессилии будто пытающийся смыть Город с тела планеты. Но большую часть времени в воздухе висит противная, как рыбий жир, морось. Не прекращаясь ни на минуту, она оставляет после себя прогорклый привкус бесполезности любых попыток что-то изменить в этом мире. Сиди хоть в свете костра, хоть дорогостоящих неоновых вывесок – все равно вечер закончится принятием снотворного в виде этилового спирта. Будь то желтый и мутный, как настроение Города, самогон, или дорогой виси двадцатилетней выдержки.

На одной из граней грязно-синих сумерек – неважно, дороге ли поуже или магистрали пошире – короткой вспышкой хоть и вредной, но так замечательно помогающей высушить мандрагору тревоги, привычки сверкнула и тут же погасла зажигалка. Кто-то сейчас сделает глубокую затяжку сизого дыма, протолкнет ее в легкие поглубже, подержит там какие-то время для умерщвления волнения (и альвеол заодно) и выпустит на волю вперемешку с углекислым газом. Этому Кому-то немедленно станет немного легче. Возможно, просто потому, что каждая выкуренная сигарета хоть на сколько-то, да укорачивает отмеренный срок жизни, а, значит, уменьшается и отмеренный груз, который предписано пронести через этот временной интервал.

Хотя Кто-то знал лучше всех, что это так не работает. Человек волен сам выбирать себе объем багажа, не считая, конечно, тех баулов, которые подбрасывают непредвиденные и непреодолимые обстоятельства. Но и их можно отдать на благотворительность психотерапевтам и психиатрам для утепления инкубатора науки по врачеванию душ. Вместе с парой сотен тысяч деревянных за курс терапии.

Кто-то сделал последнюю затяжку, довольно ухмыльнулся и щелчком правосудия отправил бычок томиться в грязных водах канализации за ливневую решетку у края проезжей части. Это он хорошо придумал. И табак в частности, и этот мир в целом.

***

Я открыла глаза. За окном было темно, и замутненный странным сновидением мозг все никак не мог разобраться – уже или все еще. Но, судя по включенной обогревательной лампе в террариуме, где живут мои питоны и горящей на подоконнике свече – уже. Сейчас, наверное, ранний вечер, а я проснулась либо раньше поставленного на девятнадцать часов будильника, либо позже. С этим мне предстояло разобраться, и я стала шарить рукой по простыне в поисках телефона, напрочь забыв, что левое запястье затянуто часами. В процессе этих судорожных поисков я сшибла чашку с остывшим кофе, стоявшую на тумбочке. Хотя сейчас любая бурная деятельность, даже ее имитация, была предпочтительней воспоминаний о Городе в пелене дождя, Ком-то с сигаретой в, предположительно, зубах и мутном ощущении надвигающейся беды, никуда не девшимся после пробуждения, чтобы вытереть пол и найти, наконец, смартфон, придется все-таки включить свет.

Я быстро встала и, громко шлепая босыми ногами по холодному линолеуму, прошла до выключателя. Комнату осветил яркий желтый свет. Потянулась, было, за лежащей на этажерке там же, возле выключателя, пачкой сигарет, и вдруг поняла, что курить мне не хочется. Совсем.

А это уже было странно.

Глава 2

Город зацепился крышами своих домов и частоколами высоток за серый синтепон облака. Он не может выпутаться из него уже больше суток. Картина за окном, куда все жители постоянно кидают взгляды в порыве задумчивости или прокрастинации, перестала отбрасывать их с агрессией чего-то нового, непривычного и неправильного. Серое марево тумана перестало быть чужеродной субстанцией с законсервированными в ней уродцами неведомых страхов и опасностей. Теперь оно стало просто наполнителем плюшевой игрушки, в которой закоротили контакты из-за высокой влажности опустившегося на Город облака. Теперь он тысячеголосой записью детских голосов кричит «мама-ма-ма» и шумит помехами осторожно ползущих по мокрым проспектам машин.

С заходом солнца становится немного страшнее. Бары и рестораны, закрытые на время локдауна, слепо разевают свои ярко подсвеченные неоном пасти витрин, вокруг которых в неспешном хаотичном ритме бессильного разочарования снуют туда-сюда синеющие трупной бледностью алкоголики. Их пытаются поймать на гарпуны противотуманных фар проезжающие мимо патрульные автомобили, но плотность туманного синтепона столь высока, что он не пропускает ничего – ни грубых орудий фонарей и направленных лучей света, ни тонких удочек взглядов. Рассеивает их в себе цветными облачками пастельных оттенков, на которых если и пасутся единороги, то с радужной плотью, ошметками свисающей с хрустальных костей.

Такими же ошметками кажутся и редкие прохожие, почему-то не успевшие спрятаться в уютные квартиры до наступления темноты. Сейчас уже темнеет рано, за пару часов до момента окончания рабочего дня, ноябрь на дворе все-таки. И горе тем, у кого нет возможности работать на удаленке из дома, и приходится выходить на промозглую улицу. Словно мотыли залетать прямо в теплое влажное брюхо кошмарной прожорливой жабы, навевающей сны наяву. Приходится становиться порождением кошмара какого-то ребенка, который будет с криком «мама-ма-ма» просыпаться посреди ночи где-то там, в другом мире, трясясь от ужаса и не ведая о том, что его голос только что стал одним из сонма других, вопящих в Городе и не желающих оставаться в нем ни минутой дольше.

Но у них нет выбора. Из Города не уйти.

***

Я в очередной раз покосилась в прямоугольное слепое бельмо окна. Землисто-синяя, грязная взвесь висела за ним, за день став прозрачней слишком незначительно, чтобы давать хоть какую-то надежду на скорое выныривание хотя бы моего района из этого облака. В горах, где воздух чист до звона, и всегда можно подняться выше любых туч, такие явления мне всегда нравились. Поднимаешься выше какой-нибудь хмурой тучки, особенно, если пешком – и чувствуешь себя королевой этого мира, заставляя ее подобострастно облизывать тебе пятки, пока солнечные лучи коронуют тебя золотой диадемой, кованной из самого света. Совсем другое дело – утонувший в сонном непрозрачном мареве мегаполис, который словно топит кто-то большой и очень злой в его же собственных страхах, чтобы выведать секреты разумности и рациональности, так мешающие утянуть множество миллионов человеческих душ, принадлежащих горожанам, прямо в Бездну. Прямо в Город.

Я оторвала взгляд от грязной пустоты за окном и перевела его на пачку сигарет, небрежно брошенную на письменный стол. Курить по-прежнему не хочется. Уже месяц. Все страннее и страннее.

Глава 3

Город четыре месяца дырявил зубочистками небоскребов серую перину облаков, нависшую над ним сверху. Она была так часто утыкана этими стеклянными иголками, что стала похожа на шкуру дикобраза. Всю зиму он недовольно ворочался, вздрагивая перхотью снегопадов при каждом новом уколе. Такое отношение никому приятно не бывает – ни небесному зверю, ни земному человеку. Вот и облачному дикобразу оно в конце концов надоело. Не выдержав такого абъюзивного отношения со стороны городских архитекторов, он в порыве бессильной злобы разом сбросил все свои иголки, разорвался разочарованием в людском роде на тысячу мелких ошметком отдельных редких облачков и расползся по чашке небосвода в поисках более гостеприимных краев.

Так выглядит оттепель в этом Городе. В течение зимы небесный дикобраз тоже иногда сбрасывает иголки в порыве капризного гнева, но, как правило, быстро успокаивается и стыдливо собирает их обратно на свою шкуру через пару-тройку дней. Но рано или поздно приходит Весна. Она ужасно раздражает дикобраза Зимы, заставляя его совершать компульсивные плевки своими иглами. Но наступает момент, когда вернуться и собрать их уже нельзя: Весна, конечно, любит поспать «еще пять минуточек» после каждого звонка календарного будильника, но всегда просыпается. Обычно это происходит поздно, а не рано, но такой исход неизбежен.

Сейчас Город переживает третий сброс иголок дикобразом зимы. Улицы снова завалены снегом, но от его легкой пушистости середины января остались только смутные, как туман бессилия, воспоминания. Некоторые из этих игл в своем полете потепления от небосвода до асфальта превращаются в копья. Это дело нежных, как свежая свинина, ручек маленьких купидонов, которые мечтают влюбить в зимний Город как можно больше людей. Копья зимы вонзаются в души людей, превращая их в уродливых дикобразов. Они вынуждены жить в тесной клетке грудины, и, как и их родитель, переносят плохое к себе отношение с агрессией. Начинают ворочаться в грудной клетке, рвать копьями-иглами легкие и сердца, вызывая кашель кровью у своих жертв. Сами-то они прячутся за баррикадами из таких фраз, как «весеннее обострение», «авитаминоз» и «я в порядке, просто грущу». Но главврачи психиатрических клиник правду знают. И знают, что иголки, воткнутые в вены пригвожденных к туману Города пациентов, по которым текут психотропные препараты, никак не помогут этим несчастным. Они уже заражены. Они уже влюблены в туман, и тот отвечает им взаимностью. Даже если подобрать эффективное лечение, все равно проколы от иголок-копий в душах «больных», как их называют медсестры между собой, останутся навсегда. И туман будет просачиваться в них по капле, обуславливая отрицательную динамику болезни.

В Городе есть люди, которые «слезли с иглы». Будь то медицинский катетер или пока не подвергнутый терапии прокол сброшенной зимний дикобразом стрелы. Но шрамы на их локтевых суставах или запястных костях до конца жизни этих счастливчиков будут напоминать им о невероятном везении быть непризнанными и обделенными любовью Города.

***

В прямоугольную плашку окна кто-то добрый залил акварель чистейшего голубого цвета. Залил неаккуратно, потому что весь асфальт забрызган лужами этого счастливого цвета. Кто-то даже попытался скрыть следы действий своих трясущихся от предвкушения весны рук, размазав тряпкой теплого ветерка эти капли по асфальту. Но он остается мокрым, отражая своей серой кожей цвет неба.

Я сижу на пожарной лестнице с сигаретой и рассматриваю свои шрамы от капельниц. На обоих запястьях остались маленькие вытянутые пятнышки сейчас уже белого цвета. Конечно, они до смешного меньше белых борозд, вьющихся по коже предплечий до самых локтей. На правой руке даже выше. Это – годовые кольца моих психологических травм и неэффективных попыток с ними бороться. Еще немного заживут – и можно будет забить их татуировками.

В течение всей зимы мечты о них не посещали мою черепную коробку. Как будто все место в ней занял какой-то туман безысходности, не оставляя ни одного квадратного миллиметра для хоть чуточку счастливых мыслей, желаний и планов. Но стоило световому дню потянуться на ложе дня и отодвинуть кончиками пальцев заката и восхода наступление ночи аж на семь часов вечера, как в голове стало проясняться. Даже курить снова захотелось бросить.

Радостные мысли голосят настолько громко, что заглушают собой тихие причитания разумности и рациональности о том, что пора уже готовить эскиз татуировок, что нужно придумывать и искать замену курению для перерывов в работе, что пора вернуться в спортзал. И многое, многое другое. Но кто их будет слушать, когда сознание подернуто туманом радости, в котором так многообещающе проглядываются хрустальные замки

А на сердце кошка выцарапывает когтем предостережение, что этот сияющий туман – тот же самый, что и зимой. Искусная обманка, прекрасный фокус с колодой моих мыслей.

Эти царапины вызывают желание курить. Только что же хотела если не бросить, то хотя бы снизить количество сигарет в единицу времени.

Глава 4

И зимой, и летом город-миллионник творит чудеса по контрабанде тумана безысходности внутрь державы моей реальности. С приходом весны он становится санкционным товаром, запрещенным на ввоз указами правительств страны Беззаботности, Объединенного Королевства Беспричинной Радости и Безумных Мечтаний, республики Энтузиасмии и Соединенных Штатов Безалаберности. Но маленькие в период поздней весны, лета и первой трети осени Ожидай-подвоха-станы и Тревогостаны даже в период самых суровых таможенных ограничений города на ввоз дождей в июле и августе нет-нет, да прорываются с неба льющей, как из ведра, тоской.

Она дробью капель воды выколачивает из людей все то хорошее, что было нажито их непосильным трудом. Заработанные кровью и потом уверенности в завтрашнем дне и собственных силах стекают в ливневку, нажитая непосильным трудом надежда разлетается грязными каплями из-под колес машин, чтобы после возвращения желтка солнца на голубое блюдце неба превратиться в такую тошнотворную грязь на всех поверхностях, взращенное не покладая рук трепетное предвкушение награды за труды сливается по водостокам напрямик в канализацию. Да и простая радость от жизни, только-только переставшая быть повседушно игнорируемой, теперь хлюпает бензиновыми разводами под чьими-то ботинками.

Обладателю этих ботинок наверняка кажется, что путь, по которому вроде бы только что следовал к цели любого масштаба, будь то ларек через дом с сигаретами или открытие собственной табачной компании, был смыт прямо из-под его подошв этим потоком слез, льющимся с неба. Самое время оплакать собственно провозглашенный крах и спрятать жидкость своих соленых сожалений в воде, падающей сверху. Очень сложно будет обладателю вышеуказанных ботинок не начать заливать эту утрату спиртосодержащими напитками, которые с каждой новой рюмкой приближают его к водяной горке зависимости, так весело и быстро ведущей прямо на дно синей ямы.

Хотя, казалось бы, стоит потерпеть день-другой, и станет легче. Просто потому, что выйдет солнце. Но обильные осадки на засиженное многоэтажками и плотно заасфальтированное место – город-миллионник – предвестники тумана. Эти многоэтажки, этот асфальт и другие бетонные кубики температурой своих теплых тел заставляют воду испаряться с поверхностей и устремляться обратно в небо. Но там ее проход через границу тропосферы заблокирует холодный воздух, оставляя висеть таможенным возвратом на уровне когда первых, когда пятых, иногда десятых этажей.

Этот возврат жители повинных в его задержке на контроле домов называют «туман». Капли воды, перемешанные с пылью, казалось бы, не стоят таких тревог, слез, крушений надежд и отказов от планов на будущее. Но контрабандистам выгодно протаскивать в города туманы, ведь он пользуется таким большим спросом. Даже если сами вопрошающие не отдают себе в нем отчета: практически любое сердце жителя обычного города просверлено этим Городом еще в момент рождения человека. А в чьем-то случае и задолго до путем наследственной передачи по веткам кривых родовых деревьев.

***

Сигарета зажата между пальцами. Я стою у входа в ультрамодный торговый центр и смотрю на соседние высотки. На их плоских крышах сидит облако, поливая меня и остальных шопоманов нет, не помоями, но водой. Но кажется, что помоями – так тошно на душе. Еще эти черные кишки проводов, растянутые между столбами и зданиями, категоричными крестами перечеркивают любую радость, которая посмеет высунуться из своей норы в моей душе. Как будто она, такая необходимая и желанная, превратилась в крысу, готовую сбежать с этого терпящего крушение в несчастной мороси корабля.

Надо ухватить ее за хвост, пока не выскользнула в межреберную щель, запрятать в столовую и кормить дофаминовыми стейками и серотониновыми котлетами до тех пор, пока она не станет такой же большой и легендарной, как Микки Маус. У меня таких запасов провизии в закромах души нет. Где бы их пополнить? Хм…

- Алло, привет. Удобно говорить?

- О, привет. Не ожидал. Да, удобно.

Глава 5

Стопа густо измазана чернилами синяка, особенно в ближайшей к пальцам области. Сами их отростки раздулись важностью отека до состояния пузатеньких кочерыжек, будто слепленных из пластилина. Такие послужили бы отличными ингредиентами для ведьмовского варева. Сама стопа тоже написана широкими мазками пастозности, как если бы садист обратился к психотерапевту и теперь пробует сублимировать свою агрессию через рисование.

Внутри этой живописной пластилиновой конструкции сидит стеснительная вторая плюсневая косточка, прячущаяся половиной своего худенького тельца за не менее тощим тельцем подружки - третьей плюсневой. Травматологи-ортопеды называют такое поведение «подвывихом», но что б они понимали в тонкой душевной организации хрупких вторых косточек. Не сломалась – уже чудо!

Зато два перелома нашли себе место на флангах стопы – один слева, другой справа. Ортопеды уже готовы опять затянуть свою занудную шарманку, от звуков которой в комнате становится душно, и гундосить с умным видом названия сломанных костей, перечислять, чуть ли не загибая пальчики, отличия таких переломов от названной, по их мнению, смешно «мясно-костной кашей» раздробленности, а также сыпать названиями связок и сухожилий чуть ли не на латинице и не нараспев, как средневековые монахи. Вот называть осколки кости соответственно левым кавалерийским отрядом и правым кавалерийским отрядом и при спазмах запланировать представлять, как они, в белых мундирах и верхом на белых конях, во весь опор скачут в атаку на разбросанные в случайном порядке нервные окончания и вонзают в них свои сверкающие болью шашки с белыми гардами – вот это смешно. А не эта кучка терминов.

Хотя, сидя в кабинете травматолога и устремив невидящий расфокусированный взор в экран его монитора на снимки своей стопы, мне все же приходится вынырнуть из фантазий о мире, населенном враждующими с нервами костями и мало чем отличающегося от нашего, если уж честно. Ортопед держит ручку на пункте «два» из списка рекомендаций и что-то вдохновенно нудит. Первый пункт я умудрилась прослушать, что, в общем-то, для меня типично. Я перевожу на него обалдевший взор, виновато улыбаюсь и, извинившись за перебивание, прошу повторить пункт «один» еще раз. И заодно то, что было до него. Врач с нескрываемым подозрением косится на меня и задает неожиданный вопрос:

- Вам не больно разве?

Вообще-то, нет. Потому что я сижу, и травмированная нога находится в состоянии покоя, а уровень ее вывихнутости и поломанности не настолько высок, чтобы она болела во время отдыха. И я сообщила эскулапу об этом в начале приема, потому что имею раздражающую многих из его братии привычку вываливать всю имеющуюся информацию сразу и целиком. А им потом выкапывайся из нее лопатами уточняющих вопросов или просьб напомнить забытое.

- Было бы больно, я бы вряд ли смогла замечтаться и все прослушать, как на уроке в школе. Повторите, пожалуйста, материал, учитель, раз уж мы не на уроке и эта просьба уместна, - отвечаю я вместо резковатого «вообще-то нет, я же уже говорила вообще-то, вы что, меня не…», которое при желании можно разжечь в яркую, запоминающуюся истерику невротичной пациентки. И еще я улыбаюсь самой обворожительной улыбкой, на какую способны мышцы моего лица. Я, конечно, не имею права отказаться от диагноза «невротичная пациентка», но ортопеду о нем знать совершенно необязательно. С его-то любовью с хрустом вправлять вывихнутые или сломанные кости он может попробовать полечить мою психику такими же методами. Что не вполне разумно.

Такой ответ заставил травматолога улыбнуться и даже усмехнуться (хочется сказать, что сделал он это себе в роскошные усы, но, увы, голова его была полностью безволосой со всех сторон), после чего моя отстраненность улетучилась и беседа заиграла новыми живыми красками. Надо было сразу пустить в ход магическое зелье очарования, зря я что ли отращивала отекшие пальцы?

Мы так душевно и весело обсудили рекомендации, прогнозы и меры предосторожности для избежания смещения осколков костей в стопе, что напоследок врач, которого резко перестало хотеться называть «эскулапом», заговорщицки понизил голос и попросил минутку подождать, удалившись в соседний кабинет. Оттуда он вернулся, держа в руке костыль, и вручил мне его после настраивания нужной длины агрегата. Хотелось бы сказать, что вручал он его торжественно и с гордостью, словно государственную награду за отчаянные подвиги во славу отечества, но, увы, эта церемония больше походила на предложение руки, сердца, прочих органов и частей тела, всего честно нажитого и собаки с кошкой в придачу. Поэтому на прощание пришлось уменьшить количество магического зелья очарования в своей прощальной улыбке, иссушив ее до еле дрогнувших уголков губ, а устами произнести и вовсе до расстройства (ортопеда, конечно же) обычное «спасибо, до свидания». После чего поспешно, насколько это возможно с травмированной стопой, сбежать из кабинета, с некоторой долей ужаса думая о повторном визите через девять дней.