Этого просто не может быть

Глава 1

ОГЛАВЛЕНИЕ

СВАДЬБА 3

НА ЖМУРА 44

ИЗДАЛЕКА, ДОЛГО 57

МАГНИТЫ 91

ДЕНЬ МЕДИКА 153

ЯМЩИК! НЕ ГОНИ ЛОШАДЕЙ! 181

ВЫ НЕ ПЫТАЛИСЬ ПОДЖЕЧЬ ЛУВР? 220

ХОРОШАЯ КОМПАНИЯ 242

ТРАДИЦИЯ 258

НА ВАРШАВУ 285

ПО ГРИБЫ 315

ПОРТМОНЕ 338

ЗАСАДА 362

КУРЫ И ГУСИ 378

КОГДА ИСТАЮТ ТЕНИ 394

АХ, ЭТА СВАДЬБА

Теплое июньское солнце било в распахнутое окно комнаты. Полдень уже прошел, а вечер еще не успел принести прохладу от катившейся за домом речки. Тягучий теплый воздух свободно циркулировал в прогретой солнцем комнате, где, развалившись на складной тахте, студент пятого курса медицинского института старательно таращил глаза в книжку. Руки, державшие учебник «Судебной медицины» перед его пытающимися захлопнуться глазами, с трудом удерживали книгу, которая то и дело выскальзывала из пальцев и падала на грудь. Фил, конечно, не стал бы мучить свой изнуренный за семестручебой организм, отдавшись дреме. Но сегодня была суббота. Его мама периодически заскакивала в комнату сына, контролируя процесс подготовки к экзаменам.

- Фил! Ну, кто так учит? – в очередной раз разбудил студента мамин голос. - Сядь за стол, как все нормальные люди.

Из колонок «Веги», подсоединенных к магнитофонной приставке «Маяк», негромко орал Ян Гилан, исполняя арию Иуды из оперы «Иисус Христос Суперзвезда». Это единственное музыкальное произведение, прослушивание которого удалось согласовать с родителями.

- И музыку свою дурацкую сделай потише! – продолжила мама.

Вот на эти мамины слова студент решил ответить:

- Мам! Куда уже тише? Ничего не слышно. И вообще. Не надо меня доставать. Четыре экзамена на пятерки сдал. И «Судебку» завтра сдам. На пятерку. Мне, вообще,по ней «автомат» обещали поставить. Я же тебе рассказывал, что вскрытия за всю группу делал.

На маму доводы сына не действовали:

- Ты такой же хвастун, как все азербайджанцы. Когда сдашь все на отлично, тогда и будешь выпендриваться.

Фил тяжело вздохнул. Он остался один дома для атак матери. Отец с утра уехал на рыбалку, сестра соскочила на консультацию перед экзаменами в институте.

- Скорее бы Элька пришла! – подумал студент. - Приняла бы на себя часть неуемного маминого воспитательного потенциала. Действительно. Где сестра? Что, там, в институте, по восемь часов консультируют?

Элька училась в том же медицинском институте, что и брат, только на первом курсе.

- Наверное, со своей Бронькой жарятся на берегу Тьмаки, изображая подготовку к экзаменам. Если сейчас маме намекнуть, что дочка до сих пор не возвратилась? Может, Нонна Дмитриевна рванется на розыски? Освободив из-под своей опеки любимого сына?

Усатый еще раз просчитал варианты:

- Может сработать. Вот только делать этого он не будет. Совесть потом замучает. В конце концов, он сам расплачивается за собственную лень. Надо было с утра пораньше прихватить книжку и самому удрать на речку. Нет, захотелось поваляться, дождаться, пока мама напечет любимому сыночку блинчиков.

Фил долго грустить не умел. Засунув учебник в дипломат, он вытащил из стола книгу Юрия Торвальда «Сто лет криминалистике». С обложкой, завернутой в газету, эта книга вполне могла сойти за учебник «Судебной медицины». Усатый сразу успокоил себя тем, что все же занимается подготовкой к экзамену по судебной медицине, открыл главу про идентификацию сброшенного с самолета трупа неизвестной женщины. История была потрясающая. Английский криминалист нашел сходство между повреждениями тела женщины, не имевшей ни головы, ни рук, ни ног, и повреждениями летчиков, падавших из самолетов во время Второй мировой войны в воды Ла-Манша. Следующая история была не менее интересная. Фил утвердился в концепции:

- Все то же самое. Только вид сбоку. Не сачкую, а готовлюсь к экзамену.

Из захватывающего повествования о дотошных криминалистах, расследующих очередное умопомрачительное убийство, Фила вырвал знакомый голос, раздавшийся с улицы:

- Усатый! Выходи!

- Как здесь оказался Зося? В такое время. Ему ведь тоже завтра «Судебку» сдавать! – пронеслось в голове студента.

Фил выглянул в окно. Около «пазика», остановившегося напротив подъезда его дома, выплясывали трое парней. Один из них действительно был Юрка Забелин, по кличке Зося, учившийся в параллельной группе. Другие длинные ноги принадлежали Вовке Веселову, барабанщику группы «Россияне» и однокурснику Усатого. Третьим человеком оказался член их институтской компании - Сережка Иванов, по кличке Том.

Не дав Усатому задать закономерный вопрос, какого хрена они делают у него под окнами, Зося заорал:

- Фил! Собирайся с нами! Том халтуру надыбал! На свадьбу!

Конструкция начинала складываться: автобус наверняка набит музыкальными аппаратами, которые прихватил из Дома культуры строителей Вовка Веселов. Том приехал как организатор. Он ни на одном инструменте не играет. Два барабанщика – Юрка и Вовка - прилично играют на гитарах. Кто-то из них возьмет бас-гитару. Третий должен быть гитарист или клавишник. Им нужен клавишник. На свадьбе с клавишником легче. Особенно если электрический инструмент имеет достаточно голосов, чтобы изобразить гармошку и балалайку. Хороший гитарист, конечно, тоже мог заполнить звуком все свадебное пространство. Но таких гитаристов не так много. Поэтому бродячие артисты приехали за пианистом.

Фил высунулся до пояса из окна шестого этажа и спросил:

- Почем овес?

Ответил Том:

- По червонцу на рыло. Плюс кормежка с выпивкой.

Десять рублей во время сессии, особенно к ее окончанию, - это серьезные деньги. На время сдачи экзаменов Усатый оставил себе всего пять дежурств в приемном отделении областной больницы, в связи с чем его доходы резко упали. Десять рублей могли стать весомой прибавкой к месячному дебету.

- Мужики! У меня мама дома! Ждите! Попробую отпроситься! – крикнул товарищам Фил.

Причина, чтобы ускользнуть из дома, должна была быть достаточно веской. Как убедить маму отпустить из дома студента накануне экзамена?

Фил включил музыку на полную громкость и выскочил в коридор к телефону. Прижав трубку к уху, студент взволнованно заорал:

- Что? Ничего не слышу! Говорите погромче!

На шум из соседней комнаты мгновенно появилась мама. Усатый, прижав трубку к груди, крикнул:

- Мама! Сделай потише! Ничего не слышно!

Мать спешно переместилась в комнату сына. Музыка стихла. Фил заорал в трубку телефона:

- Сегодня? Работать некому? Постараюсь!

На недоумевающий взгляд матери студент положил трубку и с огорчением сообщил:

- Мам! Надо ехать в областную больницу. Дежурить. У нас, в приемном отделении, сразу двое фельдшеров заболели. Вот, с работы позвонили! Просят!

Мама наивно захлопала глазами:

- Как же так! Сразу двое заболели! Чем?

Филу надо было выдвинуть правдоподобную версию. Грипп и острое респираторное заболевание не пройдут. Июнь не сезон для этих болезней. Чем могут в июне заболеть два молодых здоровых парня?

- Мам! У них дизентерия! В инфекционное отделение положили. Говорят, поели в ресторане салатика, и все. Ночью на «скорой» увезли. Без сознания. Им бы салатик водочкой запить или хотя бы вином. Простерилизовать продукты. А они непьющие.

Чем больше Фил врал и запутывался в истории, тем больше глаза становились у его мамы.

- Фил, как их фамилии? – мама взяла из тумбочки, на которой стоял телефон, ручку и тетрадку.

- Мам. Ну, зачем тебе? Ты их все равно не знаешь, – беглец в своей комнате уже натягивал брюки.

- Позвоню главному врачу и заведующему отделением. Скажу, чтобы получше лечили. Может быть, им лекарства нужны, – мама Фила работала заместителем управляющей аптекой, которая обслуживала инфекционную больницу, и, конечно, знала все руководство этой больницы.

- Мам! Они уже почти выздоровели. Не надо звонить! Я побежал, – он, прихватив дипломат, в котором лежали чистый халат, учебник «Судебной медицины», зачетная книжка и свежие носки, стал прорываться к двери, перед которой непробиваемым голкипером стояла мама.

- Фил! Возьми бутерброды. И бритву возьми. Как ты на экзамен с небритой физиономией пойдешь?

Студент заскочил на кухню. Из чрева белого холодильника он вытащил кусок колбасного сыра. Располовинив его на два шматка, сунул в полиэтиленовый пакет, сушащийся на батарее, и уложил в портфель. За сыром последовали зубная щетка и бритва. Мама безмолвно распахнула перед Филом дверь.

Мячиком скатившись по лестнице, студент выглянул на улицу. Компания покуривала в салоне автобуса.

- Фил! Мы думали, хана. Тебя не выпустят. Хотели искать другого клавишника, – встретил Усатого Вовка.

- Конечно. Пианисты в Твери на каждой клумбе валяются. Собирай, как грибы. И каждый готов свадьбу отыграть в любую минуту, – подумал Усатый. Вслух он сказал. - Ладно. Куда едем?

- Да тут недалеко! Километров тридцать, – заюлил Том.

- Мне пофиг. Хоть пятьдесят, – оборвал его Усатый. - Главное, чтобы заплатить не забыли и назад привезли к утру.

Автобус, управляемый пожилым краснолицым водителем, выскочив из города, сполз с асфальтовой дороги на проселок. Салон наполнился песком и пылью.

- Окна закрывайте! – прочихал Зося. Студенты ринулись задвигать стекла.

Через десять минут температура в салоне автобуса начала резко подниматься, заставляя выступать на лбу ребят крупные капли пота. Первый не выдержал Том. С криком: «Упреем все!» - он раскупорил два передних окна. Песчаный участок дороги закончился, вместе с ним и пыль. Лесной прогретый воздух разогнал остатки песка в салоне. Сплевывая в окна застрявшую в дыхательных путях грязь, ребята затихли.

Неугомонный Фил, подпрыгивая на коричневом сиденье, решал очередные проблемы. Как говорила мама: «Родился ты семимесячным, недоношенным. Тогда поторопился и всю свою жизнь торопишься».

- Что играть будем? Давайте программу напишем!- обратился «недоношенный» к музыкантам.

Вытащив из портфеля общую тетрадь с лекциями по судебной медицине, Фил вопросительно посмотрел на Веселова. Вовка, стряхивая пепел сигареты на пол, высокомерно заявил:

- Мне похерам. Я профессионал. Ударник. Играю все. И влет. То есть с ходу. Вы с Зоськой сами решайте.

- Веселов! Ты же обещал на бас-гитаре играть, когда меня на гастроль блатовал! Мне барабаны оставить! – возмущенно заверещал Юрка.

- Я раздумал, – флегматично пробормотал «профессионал».

- Ладно, Юрка! Пишу. «Свадьбу» в ля миноре. «Таню» в ми миноре. «Листья желтые» в ля миноре. «Силувей ту моров» в ми миноре.

- Кто петь на английском будет? – спросил Юрка. - С твоим немецким языком под Гилана не прокатит.

- Фигня! Ты куда едешь? На кафедру романо-германской филологии экзамен сдавать? – расхохотался Усатый. - На свадьбе к нашему приезду уже все в зюзю будут. К тому же, кроме «Силувей ту моров» я ни одного слова не знаю.

Отдышавшись от смеха, он продолжил:

- Но придумаю. С большей вероятностью, на латыни. А может быть, на немецком.

Он продекламировал:

- Их вайс нихт, вас золь из бейдойтет, - и продолжил наставления, увидев скривившееся, как от зубной боли, лицо Веселова. - Зося, ты, главное, на басу зашарашивай,- Фил пропел музыкальную фразу, исполняемую Риччи Блэкмором. – Потом я импровизацию на полчаса запилю.

Юрка кивнул.

Через двадцать минут, под скучающим взглядом Веселова, программа вечера была расписана. Как оказалось, у Усатого были две любимые тональности: ля минор и ми минор. В этих тональностях ему легче всего пелось и игралось:

- Что не вспомнили, по ходу дела определим, – заявил Усатый, запихивая тетрадь назад, в дипломат. Его неспокойный характер постоянно не давал телу расслабиться в ожидании новых событий.

- Мужик! Далеко еще до вашей деревни? - нетерпеливо спросил он водителя.

Флегматично раскручивающий автобус то вправо, то влево, водитель, выкинув очередной окурок в раскрытое окно, повернулся к Филу:

- До деревни-то? Недалеко! Меньше, чем проехали.

Водителю хотелось поболтать. Наверное, он весь день катался по свадебным делам, и доставка музыкантов оказалась финальным аккордом путешествий:

- Я сегодня третий раз из Калинина в деревню еду.Молодоженов в загс свозил. Потом родственников жениха привез. Теперь вас везу. Народ ждет, когда танцы начнутся. Культурные все. Под баян не хотят. Раньше как? Гармониста или двух откупят, и все. Знай, им самогонки наливай. Вас четверо, а ящиков с музыкой целая гора. Электричества сколько надо?

Фил поддержал водителя:

- Это точно! Без электричества сейчас никуда. Гитары электрические, клавиши - тоже электрические!

- Голоса тоже электрические! – влез в разговор Веселов. - Я один с живым звуком, - увидев вопрошающий взгляд шофера, добавил. - На барабанах. Потому что профессионал. А эти! – он махнул рукой. - Одно название, что «музыканты». Пока в розетку не подключатся, никакого звука издать не могут.

Вовка, конечно, был несправедлив к коллегам. У него, в предчувствии пьянки, всегда портилось настроение. То есть, не как у нормальных людей, когда угрызения совести начинают мучить грешника после содеянного, у него этот процесс начинался гораздо раньше грехопадения. Теперь, до первой принятой рюмки, он будет недовольно гундеть по любому поводу.

- Вов! Ты что говоришь? Это сегодня я на электрических клавишах играю. А на прошлой неделе «на жмура» с живым кларнетом ходил, – заявил обидевшийся Фил. Изредка ему, умеющему играть на кларнете, перепадала халтура - сходить на похороны или, как говорили между собой музыканты, «на жмура». Как предполагал Усатый, название этого действия, во время которого группа лиц с духовыми инструментами и барабанщиком сопровождает доставку тела умершего до могилы, происходило от слова «зажмуриться» - умереть.

Барабанщик, скривив губы, пробормотал:

- Надо было кларнет взять. Семь сорок сыграть. Или какую другую еврейскую песню.

Водитель, не расслышав Вовкиной тирады, бросился в дискуссию:

- Ребята. Они не евреи. Я и дедушку, и бабушку, и у Ленки, и у Кольки помню. Они точно не евреи были. Что я, евреев не знаю? На нашем «Торфяном болоте» кроме татар, карелов и уголовников никого спокон века не было. Евреев сюда даже в тридцать седьмом году не присылали. Вы не смотрите, что Ленка с Колькой в университете учатся на учителей, они совсем не евреи. Заканчивают на будущий год, - неизвестно к чему дополнил фразу водитель автобуса. - Вот. А евреев у нас нет.

От столь длительной тирады водитель устал.Он развалился на сиденье, закурив очередную сигарету, продолжая раскручивать руль автобуса по неровной дороге.

Фил выглянул в окно: сплошная стена леса. Скучая, попрыгал по продавленному креслу. Открыл дипломат, посмотрел на аккуратно сложенный белый халат. Делать было совершенно нечего. Зося и Вовка дремали, прислонившись головами к стеклам транспортного средства. Том ковырял пальцем дырку в дерматиновой обивке сиденья.

- Том! - обратился Фил к разрушителю социалистической собственности. - Ты как на свадьбу сблатовался?

- Случайно! – погрузив палец в поролон сиденья до самой ладони, пробормотал организатор халтуры.

- Иванов! Не темни! – строго произнес Фил. - Родителей вызову.

Дремавшие до этого музыканты заулыбались. У Тома были строгие родители, державшие парня в черном теле. Ему даже не разрешали подрабатывать медбратом, что делал почти каждый четвертый студент Калининского государственного медицинского института.

Сергей несмело пробормотал:

- Две недели назад я жениху пломбу ставил. К свадьбе. Он попросил помочь. Вот.

- Странная история, - подумал Усатый. Аналогичные мысли посетили головы Вовки и Юрки. Юрка, испытывающий хроническое безденежье, задал волнующий его вопрос:

- Том. Сколько денег нам за свадьбу дают?

Иванов как само собой разумеющееся озвучил условия выступления:

- Сороковник. По червонцу на каждого музыканта.

Зося заинтересовался:

- Это какие четыре музыканта? Музыкантов среди нас трое.

- Может быть, он Веселова за двоих считает? Как профессионала, – попытался прояснить коллизию Фил.

- Вы че? Мужики? Хозяева сказали, на каждого музыканта по червонцу. И халявная выпивка с закуской, – Том щелкнул по шее пальцами. – Так что я тоже музыкантом записан.

Вовка упал спиной на сиденье, дергая длинными, обтянутыми джинсами ногами:

- Бля! Музыкант. Том, насколько я помню, за пять лет ты выучил два аккорда. И те сыграл раза два, потому что пока ты пальцы в кучку собираешь, гитару отобрать успевают.

Том обиделся. Повернувшись к друзьям спиной, он пробормотал:

- Стараешься тут для всех. А тебя мордой в говно! Ну и играйте за тридцать рублей. Экономьте на мне деньги колхозникам.

- Мужики. Действительно. Не надо Иванова обижать.Пусть Том с гитарой попрыгает по полянке. Музыкантом себя почувствует. Мы гитару подключать не будем, – предложил Фил.

Предложение было одобрено и принято. Пусть Серега попрыгает над подтанцовках. Тем более, что он организатор халтуры.

Густой лес за окнами сменился на поля, со стоящими на них тракторами и еще какой-то другой, малопонятной техникой.

- Все! Приехали! – прокричал водитель. После этих слов мимо проплыло огромное поле и добрая половина домов деревни. Автобус остановился на улице, с одной стороны которой стояло деревянное здание с красным флагом на крыше, с другой, почти напротив, два одноэтажных кирпичных дома, отличающихся своими размерами и статью от соседей, как трактор «Кировец» от трактора «Беларусь».

- Свадьба в клубе или в столовой? – со знанием дела спросил шофера Зося.

- Не! Дома решили! У Петровича дом большой. Он бригадир. Вот тот дом его, а рядом бухгалтера, Ленкиного бати, – водитель подогнал автобус к лужайке, шириной метров пятнадцать и длиной во все тридцать, расположенной между двумя кирпичными домами. Лужайку ограничивали два одинаковых палисадника с одинаковыми кустами сирени. Было видно, что бригадир с бухгалтером живут дружно. Или наоборот, - опираются в жизни на здоровую конкуренцию.

Музыканты выбрались из автобуса, прикидывая, как расставить аппаратуру. Слегка покачиваясь, к ним двинулся крепкий мужик в пиджаке, под которым светилась белая рубаха, расстегнутая почти до пояса. Ее удерживал от полного распахивания черный, в зеленых квадратиках, широкий галстук. Мужчина, нарочито твердо ступая по траве, протянул руку Вовке, по-видимому, самому представительному в компании, т.к. он был в пиджаке:

- Александр Петрович. Отец сына.

Хозяин выдал каламбур, не поперхнувшись.

- Молодежь заждалась. Требует танцы, - пошарив во внутреннем кармане пиджака, Петрович вытащил толстую пачку купюр разного номинала и, пересчитав глазами число музыкантов, выдал четыре купюры. - Вот аванс. Тьфу, дебет. Нет. Кредит. В общем, деньги.

Четыре червонца перекочевали в пиджак Веселова.

- Нам бы электричества, – попросил Вовка.

- Порезать? Или куском возьмете? – подумал Фил, но промолчал.

- А вот это предусмотрено, – похвастался мужчина и сейчас же заорал. - Колька! Электричество тащи! – повернувшись к ребятам, хозяин объяснил. - Это братан мой. Первый электрик во всем районе.

Слегка покачивающийся «братан» подтащил от столба, стоящего перед домом, толстый черный провод, прикрепленный к дощечке. На дощечке топорщились пятачки черных розеток.

- У нас, как в аптеке! - сообщил электрик и пропал. Точнее, он проскользнул в калиточку, вырезанную в широких железных, крашенных в красный цвет корабельным суриком, воротах.

Веселов скомандовал:

- Разгружаем. Ставим. Все колонки и аппараты к палисаднику. Прямо к забору.

Зося попытался оспорить команду:

- Давай к воротам! Там земля ровная!

За что сразу получил:

- Молчи. Башка дурная. Тебя сейчас там завалят и затопчут, когда из дома и в дом народ бродить начнет. У забора самое безопасное место. Если только из палисадника через забор не полезут. Но это навряд ли. Что им в палисаднике-то делать?

- Ну, может быть? – Том продемонстрировал неприличным жестом, что можно делать в палисаднике.

Знаток жизни вольных пейзан, Усатый махом отмел предположение:

- В деревне этим делом на сеновале летом занимаются, - и, прервав дополнительный вопрос Иванова, продолжил. - А зимой в бане. Там тепло!

- Силен! Подготовился! – похлопал Фила по плечу Вовка, изобразив при этом лицо строгого преподавателя, довольного своим студентом.

Колонки и усилители ребята установили в считанные минуты. Потом пошла побуждающая публику к действию настройка гитар. Настроили не только Юркину бас-гитару, но и шестиструнку для Тома. На всякий случай.

Молодежь, заскучавшая за столом, вышла на лужайку. Полученные на банкете калории требовали движения. Парни приседали, а девчонки игриво раскачивались, демонстрируя в лучших ракурсах свои попки и ножки.

Вовка, усевшийся за барабаны, о чем возвестила раскатистая дробь от малого барабана к большому, закончившаяся звоном тарелки, заорал в поставленный перед ним микрофон:

- Танцуют жених с невестой. Свадебный вальс.

Зося, уже собравшийся заиграть «Свадьбу», оторопело поглядел на самоизбранного конферансье:

- Веселов! Какой вальс?

Веселов продирижировал барабанной палочкой:

- Усатый как-то пел: «Странно, конечно, было б, наверное». Дальше не помню. Не важно. Вальс.

Удивление на Юркином лице перешло в следующую стадию. Стадию буйного негодования:

- Веселов! Окстись! Там музыка на четыре четверти!

- Ну и что! - невозмутимо ответил барабанщик. - Было четыре, сделайте три. Или вы не профессионалы?

Внимательно ожидавший результата переговоров друзей, Фил несмело начал придумывать вступление. Для того, чтобы вколотить песню в три четверти, пришлось немного изменить мелодию. Музыка как бы слегка заикалась в концовке каждого такта. Барабаны с бас-гитарой уверенно держали ритм. Усатый заголосил:

- Я вас люблю. Да! Как не любил Вас никто прежде.

Ничего страшного не происходило. Жених в черном пиджаке и невеста в белом тюлевом платье, делавшем ее похожей на перевернутую рюмку, изобразили движения, немного похожие на вальс. Девушка уверенно крутила за собой спотыкающегося и норовившего наступить на волочащуюся по земле юбку жениха, старательно пресекая его попытки оторвать подол платья.

- Шесть восьмых! – неожиданно после окончания первого куплета заорал в микрофон Вовка, заставив обернуться на него танцующих. Зося теоретически понимал, как из ритмического рисунка в три четверти сделать шесть восьмых, - надо просто сыграть сильную долю в два раза быстрее. Но это на барабанах. Старательно следя за барабанными палочками и стараясь дернуть струну одновременно с сильной долей, Юрка продолжил бас-гитарную партию на тон вниз. Сделавший страшные глаза Усатый послушно спустился за ним.

На эти экзотические музыкальные кульбиты молодежь реагировала вяло. Несколько несмелых девичьих взглядов да выкрик изрядно принявшего на грудь студента:

- Кончай вальсы играть! Музыку давай.

Было понятно, что народ успел разогреться изнутри. Необходимо было выпустить пар из организма. Усатый это чувствовал очень остро, разглядывая танцующую молодежь.

- Ребята! Конфетки, бараночки! – предложил он, заложив гамму от низа до верха клавиатуры. Барабанщик послушно зашелестел тарелкой.

- Москва златоглавая! Звон колоколов! Царь-пушка державная! Аромат пирогов! – разнеслось над встрепенувшейся толпой. Дальше понеслось разухабистое.– Ай, вы, кони залетные! Слышен звон с облучка!

Парни и девчонки, как сумасшедшие, заскакали по поляне, изображая то ли в одну минуту взбесившийся табун верблюдов, толи блондинок, увидевших живую мышь. Во всяком случае, прыжки мужчин были впечатляющими. Девушки вели себя ненамного спокойнее, задирая к подбородку коленки, и, на противоходе, пытаясь задавить спрятавшихся в своих подземных ходах кротов.

На зажигательную музыку высыпало из двора, где они доводили себя до нужной кондиции за столами, старшее поколение. Мужики быстро наладились плясать вприсядку, периодически падая в мягкую травку полежать. Заботливые жены поднимали уставших кавалеров продолжить танцы.

За «Златоглавой Москвой» музыканты зарядили «Мясоедовскую улицу», потом «Листья желтые». К седьмой песне публика немного подустала, требуя «медляк». Еще пара мелодий, и народ откровенно стал поглядывать на ворота дома.

Хозяин, до этого беззаботно отплясывающий с рыжей красоткой на высоких каблуках, пригласил публику к столу. Подойдя к музыкантам, отец жениха заявил:

- Ребята, вам тоже подкрепиться надо. Идите, поешьте. И выпейте, - для большей выразительности он прищелкнул пальцами под нижней челюстью и подмигнул обоими глазами.

Музыкальная четверка обосновалась с края импровизированного, сколоченного из подручных материалов и накрытого простынями, длиннющего стола.

- Зося. Подвинь-ка мне холодца и салатика оливье, – попросил Веселов, разливая по стаканам напиток из бутылки с надписью «Столичная».

– С удачным началом! – предложил тост Зося, опрокинув в себя жидкость из стограммового стаканчика. Передернувшись телом, гитарист пробормотал. - Блин! Самогонка! Крепкая!

На что Усатый не преминул заметить, запихивая в рот очередной соленый груздь:

- Ты думал, «Столичной» тебя поить будут? Самогонка правильная.

Юрка схватил бутылку.

– Поставь на место! – убедительно припечатал его Веселов. - Нам еще играть неизвестно сколько времени! До ночи распробуешь!

- И наберешься! - радостно возвестил Том, успевший под шумок выпить вторую рюмку.

Веселов, от глаз которого не укрылось это нарушение дисциплины, успокоил товарища:

- Том! Ты особо не веселись. Тебе тоже деньги плачены. Не надейся залечь под колонку. Будешь прыгать со всеми, до конца.

Музыканты сосредоточенно наполняли свои животы деревенскими деликатесами. Сало, грибы, соленые огурцы и «Российский» сыр, не ссорясь, укладывались в их желудках.

- Мужики! Все! В меня больше не лезет. Кто на перекур? – объявил Фил, тяжело вставая с перекинутой между двух табуреток доски.

- Догоним! – невнятно пробормотал впихивающий в себя очередную порцию оливье Юрка. Вовка только помахал жующей головой.

Фил, оставив коллег за спиной, подперев плечом деревянный столб ворот, закурил.

Неожиданно нежные девичьи пальчики закрыли ему глаза. Усатый дернулся. Крепкие руки сжимали предплечьями голову, не давая ему повернуться.

- Кто? – выдохнул Фил.

- Угадай! – нежный голосок колокольчиком зазвенел над ухом.

- Сдаюсь! - не стал тянуть время Усатый. Нежные ручки отпустили его голову, давая возможность обернуться. За спиной стояла улыбающаяся круглолицая голубоглазая девчонка. Ее прямые пшеничные волосы спускались до плеч, оставляя открытой длинную шейку с пульсирующими артериями.

- Сегодня я буду вампиром! – почему-то подумал Фил. Движение его глаз продолжили бег к земле. Под зеленым платьем обрисовывалась высокая грудь, тонкая талия и высокие бедра. Стройные ноги были обуты в туфли на высокой платформе, поднимающие соблазнительное тело сантиметров на пятнадцать. Девчонка, по-видимому, была одного с ним роста, но стильные агрегаты на ногах делали ее значительно выше кавалера. Как минимум сантиметров на десять. Фил уставился на острый язычок, высовывающийся между бантиками губ. Девчонка выглядела двойником известной певицы из группы «Абба». Ей не хватало только белых в облипочку штанов и открытой футболки для полного соответствия этому образу.

- Я Фил! – не очень к месту определил себя музыкант.

- Знаю! – девчонка не переставала смеяться. - Меня Света зовут! Мы с тобой в одной школе учились. Явместе с твоей сестрой. В одном классе.

- Я тебя сразу не узнал, – соврал Фил. На самом деле и сейчас он не мог вспомнить такую одноклассницу своей Эльки.

- Мы с невестой в одной группе на романо-германской филологии учимся. А жених на математическом. Вся наша группа на свадьбу приехала. И его группа тоже.

Усатый подумал:

- На английском сегодня петь не стоит.

Появившийся сбоку Вовка Веселов нарушил идиллию рассматривающих друг друга молодых людей.

- Я Володя. Руководитель ансамбля, – Вовка, положив в карман бакшиш за выступление, почувствовал себя настоящим хозяином «бродячих артистов».

- Это я этого раздолбая сюда привез, – гордо сообщил он, поправляя стильные каплевидные очки, стекла которых по последней моде темнели на солнце и светлели в темноте. - Прямо из дома. Чтобы работал.

Фил совершенно не обратил внимания на попытку приятеля отбить у него девушку. Девушка его уже выбрала.

- Я вас знаю, - совершенно не смущаясь, сообщила красотка. Она уже привыкла к толпам ухажеров, штабелями укладывающихся у ее стройных ножек. – Вы барабанщик из «Россиян». В Доме культуры строителей играете. А Фил - в «Славянах», в парке «Текстильщиков». Мы с ним в тридцатой школе учились.

Вовка, не ожидавший такой информированности от блондинки, пробормотал:

- Не барабанщик, а ударник.

- Не! Ударник, это который на Доске Почета. Под портретом Ленина. А кто на барабанах колотит, - барабанщик.

- Фил. Пошли играть! – понимая, что переубедить блондинку не удастся, пригласил Усатого к работе Вовка. Расшаркавшись перед Светой, он заявил. - Я сейчас для Вас петь буду.

Веселов продолжал клеить Светку прямо на глазах у Усатого. Он был обладателем высокого чистого голоса, стильных очков и джинсов, неистребимого нахальства, и еще - высокого роста, которого так не хватало маленькому Филу, главными достоинствами которого были густые черные, до плеч, волосы и шелковистые черные, спускающиеся к подбородку, усы.

- Когда ты сидишь, - какой ты длинный, не видно. А насчет пения мы еще посоревнуемся, – подумал Фил, включая свой инструмент.

- Усатый! Я пою: «Спи. Ночь в июле только шесть часов»! - прокричал из-за барабанов Вовка. Песня из репертуара ансамбля «Цветы» была очень хороша для развития отношений с девушками.

- Так я тебе и дам выпендриться! – решил Усатый. Раскачивающемуся рядом Зосе он шепнул:

- На два с половиной тона выше. Играем в ля миноре.

Изобразив на клавишах вступление, он дал отмашку Вовке:

- Начиная с запева.

Ничего не заподозривший барабанщик, поглядывая на стоящую рядом с колонкой девушку, начал:

- Какую песню спеть тебе, родная?

По мере продвижения мелодии расслабленное лицо певца начало покрываться красными пятнами. Даже за стильными затемненными стеклами было видно, как глаза вылезают из орбит. Начало припева ознаменовало борьбу между возможностями голоса и высокими нотами, которые Вовке приходилось брать фальцетом. На словах «Шесть часов», которые он вытянул с неимоверным напряжением, лицо его покрылось каплями пота, а сосуды на шее вздулись. Дальше певец пустил «петуха», постаравшись замаскировать его грохотом большой барабанной тарелки.

Фил с Зосей, с невозмутимыми лицами продолжали играть, как будто разучившись понимать знаки барабанщика, усиленно показывающего, что тональность необходимо понизить. Ничего не понимающий Том раскачивался с гитарой из стороны в сторону, колотя по струнам. Его лицо светилось восторгом от всего происходящего, - какое ему дело, что сейчас Веселов сорвет голос, если не сдастся на милость двух хихикающих раздолбаев.Том сегодня был королем с гитарой. Пусть все окружающие думают, что он умеет на ней играть. Он Джимми Хендрикс пополам с Риччи Блэкмором:

- Сейчас подниму гитару над головой, как заграничный музыкант. Пусть тогда Веселов облезет. Увидит тогда, что я не два аккорда знаю!

Веселову было не до Тома. Последние ноты окончательно добили голосовой аппарат Вовки. Пустив петуха, барабанщик сдался.

- Слабак! А говорил, профессионал! – переорал звуки инструментов Зося. - Секвенция.

Вдвоем в Филом они в несколько ходов опустили музыку на два с половиной тона. Усатый запел:

- Пусть, милая, тебе спокойно спится, а я пока долины осмотрю, – оглядывая одноклассницу своей сестры.

Девушка жмурилась, как кошка. Казалось, что сейчас она выгнет спину и замурлычет. Только успела музыка стихнуть, как Светка, подбежав к Усатому и закинув руки ему на шею, запечатлела на его губах сочный поцелуй. Поглядев на однокурсниц, она как бы подчеркнула: это мое.

Впрочем, никто на Фила не претендовал. У девушек ухажеров хватало.

Хорошо встряхнувший свои телеса народ начал понемногу рассасываться с поляны в сторону стола. Выглянувший из-за ворот хозяин замахал рукой, приглашая к нему задержавшихся на «танцполе» музыкантов.

Лабухи включили магнитофон, по совместительству выполнявший роль устройства для эха и реверберации.

- Травы, травы, травы не успели от росы серебряной согнуться, - разнесся голос Льва Лещенко над затихающей деревней.

За время танцевального перерыва сумерки успели смениться темнотой. Тусклый свет уличного фонаря едва разгонял мрак на лужайке. В саду, где за столами шумели гости, тоже зажглись электрические лампочки, осветившие расползшиеся на тепле по тарелкам кусочки сала и выгнувшие спины листики сыра.

- Картошку с мясом несут! – водя длинным носом, заявил Зося.

- Точно! Картошечку! – поддержал его Усатый. Для него картошка, приготовленная любым способом, была источником лучезарного счастья. Было еще одно блюдо, уводящее Фила в нирвану, - это гороховый суп с копченостями. Гороховый суп на свадьбах почему-то не подавали. Иначе, пара тарелок в его животе обязательно могла поместиться.

Тушеную картошку с мясом принесли в огромной алюминиевой кастрюле, по-видимому, позаимствованной в столовой. Имелся, конечно, вариант, что хозяева в ней запаривают вторсырье для поросят, но полустертые красные буквы или цифры на боку емкости свидетельствовали в пользу ее общественной принадлежности. По большому счету, этот факт никого из студентов медицинского института не смущал.

- Ребята! Берите больше! Не стесняйтесь, – приговаривала хозяйка, орудовавшая в кастрюле большущей поварёшкой. Ребята не стеснялись, подставляя тарелки.

- Мне чуть-чуть! – зардевшись, попросила хозяйку Света.

- Не модничай! – увесистая плюха картошки с мясом шлепнулась на тарелку девушки.

В разговор мгновенно включился Зося, сделал девушке, как ему казалось, бесподобное предложение:

- Свет. Если есть не хочешь, я с твоей тарелки себе отгребу.

Натолкнувшись на стальной взгляд Усатого, он пробормотал:

- Там, где один отгребальщик устроился, второму делать нечего.

Ослабивший вожжи управления коллективом, Вовка, задумчиво заправлявший себя «горячим блюдом», очнулся только тогда, когда Том воткнул в себя третью стопку.

- Иванов! Сука стоматологическая! Завалишься - барабан тебе на бошку надену! Не пожалею! – проскрежетал сорванным голосом Веселов.

Он совершенно не обижался на осуществленную друзьями подставу. Сегодня они вырвались на очко вперед. Завтра он сравняет счет. Впереди год учебы в институте. За это время он обязательно придумает, как перевести счет в свою пользу.

Том встрепенулся. Встав из-за стола, он озвучил план своих дальнейших действий:

- Ништяк! Пацаны. Я по бабам!

- Кому-то сегодня попортят прическу! – как бы ни к кому не обращаясь, пробормотал Володя.

Усатый, заталкивая в себя очередной кусок разваренного мяса, которое ему заботливо подкладывала подружка, смог только произнести:

- Угу!

Светка прилипла к нему, как ириска к зубам, мешая сосредоточиться на приеме пищи. Круглые груди девушки то и дело утыкались в его плечо, а нога норовила заплести ногу Усатого в немыслимый борцовский захват.Ее руки при этом то опускались Филу на плечи, то оказывались на талии. Такого темперамента от блондинки парень не ожидал. Наверное, градус чувств девушки подогревала самогонка, настоянная на «лечебных травах», запах которых щекотал ноздри Фила при приближении прелестных губок к его усам. Расположившийся с противоположной стороны от подруги Фила Зося шепнул в ухо другу:

- Тебя, наверное, прямо сейчас, на столе, хотят распять.

Пережевывая очередной кусок мяса, Фил невнятно буркнул:

- Угу. Или раз шесть.

На что его друг продолжил тему:

- Так откармливают в двух случаях: когда собираются вскоре заколоть на колбасу и когда будут пользовать всю ночь. Я бы предпочел второе.

Рот у Фила освободился. Обсуждать с Зосей, зачем его подкармливает Светка, не хотелось:

- Мужики. Поехали дальше музыку сооружать.

Музыканты поднялись. К висевшей на руке Фила Свете подбежала подружка и что-то зашептала на ухо. Светка, как переводчик-синхронист, озвучила:

- Там, за сараем, деревенские парни вашему Тому морду чистят. Говорят, что он маньяк, ко всем бабам пристает. Даже к пенсионеркам.

Студенты рванулись к стоящему на отшибе сараю. За углом деревянного, сколоченного на скорую руку строения, в темноте, четверо парней без злобы пинали ногами пятого, в котором угадывался Сергей Иванов. Ринувшегося на подмогу Фила дернула за руку неожиданно оказавшаяся рядом Светка. Она же начала разговор, перекрыв возможность Усатому ввязаться в потасовку.

- Ребята. Если вы закончили, можно мы его заберем? – совершенно невинным голосом хронической блондинкипоинтересовалась девушка у трудящихся над телом студента парней.

- Эти зачем прибежали? – махнул рукой в сторону напрягшихся музыкантов наиболее задиристый из местных. - Можем и им заодно навалять.

Музыканты подтянулись поближе друг к другу. Численное, да и физическое преимущество было на стороне деревенских ребят. Усатый подумал:

- Потерять лицо в физическом или моральном аспекте. Что тяжелее?

Терять лицо не пришлось. Прикрывавшая его своим телом подруга заявила:

- За музыку деньги плачены. Если вы музыку сейчас испортите, дядя Коля и дядя Ваня очень недовольны будут.

Этот выпад сразу отрезвил парней, демонстрируя непререкаемый авторитет хозяев свадьбы в деревне. Вроде: «Партия сказала: надо! – Комсомол ответил: есть!».

- Ладно. Забирайте своего! – ощерился заводила деревенских, далеко замахнувшийся ногой, выцеливая голову Тома, и неожиданно остановивший ногу на половине пути до встречи с ней.

Вовка с Юркой, подхватив пластилиновое тело под руки, потащили его к инструментам. Сверток был брошен перед голосовой колонкой с железным бейджиком «Vermona». Зося с напарником присели покурить на вкопанной у забора деревянной лавочке. Бывший до этого в арьергарде отступавшей группы, Усатый озвучил созревшую мысль:

- Это уже стало системой. Помните, как его у Толи-Васи вместе с Михалычем по траве катали? Здесь его опять по траве катают. Скоро будут специально для этого на свадьбы приглашать.

- Точно! – поддержал его Зося. - Только тариф прикинут за сольное и парное выступление. И готово дело!

- Это он у Толи-Васи на халяву бутылку водки стрескал? – восторженно заверещала оглаживающая шею Усатого блондинка. - Мне брат рассказывал. Он на свадьбе был. Сказал, что всем пацанам этот прикол очень понравился. И никто не рассердился. Только посмеялись. Сам Толя-Вася сказал:«Веселые ребятишки».

Воспоминания о прошлогодних приключениях Тома и Михалыча, в сочетании с предчувствиями завтрашнего экзамена, повернули мысли Фила в другом направлении:

– Мужики! Толя-Вася прижмурился. Я его на судебной медицине вскрывал. По Шору. Его утонувшим из канавы вытащили. Подержали, сколько положено, как неизвестного, и на вскрытие. У меня последний день занятий был на судебной медицине. Доценты мне и говорят:

- Хочешь автомат по судебке получить? Вскрывай.

- Запашище - ужас. Даже я чуть не сблевал. А у меня это пятнадцатое вскрытие.

Фил сделал паузу, чтобы друзья и Светка оценили его подвиг:

- Я за всю группу в морге вкалывал. Когда Толю-Васю на стол положили, я стенографистке сказал, что это Толя Васильев. Живет в Первомайском поселке. Потом, по фамилии, мать вызвали.Она его сразу опознала.

- Женитьба еще никого до добра не доводила! – заявил Веселов.

Он, тяжело встав со скамейки, переместил свое седалище на круглый стул барабанщика. Аккуратно переставив удлиненный барабан, называемый ударниками «томом», над головой Тома, Вовка несколько раз ударил по нему палочкой. Внимательно оглядев лежащее около барабанов тело,нанес еще несколько ударов по барабану.

– В наркозе, - озвучил он заключение.

- Добрынина! – предложил Зося, подскочив к микрофону. И тут же, дернув струну бас-гитары, завопил:

- Все, что в жизни есть у меня.

Резкий фальцет Юрки прорвал завесу разговоров жующих за столом людей. Народ встрепенулся. Импровизированная танцевальная площадка быстро заполнилась телами танцующих. Жених отплясывал с какой-то однокурсницей. Невеста пропала из вида. Голос маленькой сгорбленной старушки прорвался сквозь музыкальную завесу:

- Украли. Невесту украли. Пашка тракторист, с дружками.

Как будто подтверждая ее слова, где-то дома через два раздался звук тракторного мотора, смещавшийся к околице.

- «Беларусь», - со знанием дела заявила Светлана.

Из ворот дома выкатился красный мотоцикл, за ним такой же, зеленый. За рулем первого в свадебном костюме и при галстуке сидел жених. За рулем второго - парень с перекинутой через плечо кумачовой тряпкой, на которой при большой фантазии можно было прочитать: «Свидетель». Мотоциклы синхронно газанули и, оставив за собой клубы дыма, ушли во мрак ночи.

- На хрена невесту увезли? – спросил Фил у своей подружки.

Раскрасневшаяся блондинка сообщила:

- Сейчас выкуп будут просить.

– Деньги, что ли? – поинтересовался Зося.

– Обычно деньги не просят. Чаще водку, – ответила девушка.

– Самогонки здесь хоть упейся! – отреагировал Юрка. Усатый поддержал:

- Я видел. Самогонки пять молочных бидонов стоит. За неделю не выпьешь.

– И не выблюешь! – продолжил мысль Веселов.

- Парни. Никакой в вас романтики. Невесту украли, а жених с друзьями спасать поехал. А выкуп - это так, традиция, – мечтательно вздохнув, произнесла Светлана. - Я бы на свадьбе пять раз заставила бы себя украдать! Вот, смотрите. Жених ее везет на мотоцикле. Красиво!

Действительно, по деревенской улице, в лучах фары второго мотоцикла, на котором ехал свидетель, платье невесты, зацепившейся обеими руками за шею жениха, порхало, как огромный прекрасный белоснежный мотылек.

- Продемонстрировали свои мотоциклы? – ядовито прошипел Веселов. - Ради этого все похищение и было организовано.

Фил продолжил обличение:

- Конечно, ИЖ «Планета-спорт». Можно похвастаться перед народом.

- Какие же вы приземленные! – Света перечеркнула Фила двумя взмахами головы.

Фил залебезил:

- Светочка, я тебе песню спою. Про любовь!

Глаза девушки мгновенно оттаяли:

- И скажи, что для меня!

Ща! – пообещал Усатый, подумав. - Фамилию ее я не знаю.

Спросить про фамилию осчастливившей его феи было не у кого. Фил заорал в микрофон:

- Сейчас я спою песню для самой прекрасной из Светлан в нашем городе, а может быть, во всем мире. Песня про любовь.

Уточнить, что эта песня будет про любовь, было необходимо. Фил собрался петь на иностранном языке.

- Зося. Играем «Силувей ту моров», – попросил Фил. Зося постучал согнутым пальцем себе по голове, демонстрируя степень тупости друга, который собирается петь английскую песню перед студентами факультета романо-германской филологии.

Веселов начал музыку с близкого к оригиналу шипенья тарелок, к которому присоединились резкая мелодия бас-гитары и клавишное стаккато. Вступление длилось уже восемь тактов, а Усатый так и не мог вспомнить первых слов песни. Молодежь кривлялась под заводной рок-н-ролл. Светлана ждала слов о любви. Надо было что-то петь. Усатый активизировал словарь иностранных слов:

- Айне фрау геенхенде штрассе.

На ломаном немецком это переводилось примерно, как «Одна женщина идет руками по улице». Танцующие парни с девчонками завизжали и засвистели, одобряя песню. Усатый осмелел. Теперь надо было соорудить фразу со словом любовь. Как звучит это слово на английском, Фил совсем не вовремя забыл. Раздосадованный, он решил слепить фразу на немецком языке:

- Либер вейсе фрау швиммен, баден.Получилось что-то похожее на:

- Любимая белая женщина купается и плавает.

Внезапно Усатый вспомнил, что «Ай лав ю» это и есть разыскиваемая им фраза про любовь. Решение пришло само по себе, тем более, что по буквам английская фраза укладывалась в музыкальную. Следующая фраза прозвучала так:

- Ай лав ю майн гот.

- Я люблю тебя, мой бог! - тоже неплохо, решил Фил.

Вовка, от распирающего его смеха, перестал попадать по барабанам, норовя рухнуть со стула. Зося, не прерывая басовую партию, отвернулся от публики. Спина его вздрагивала. Изо рта раздавались какие-то междометия, перемежаемые со всхлипами, похожими на рыдания.

Зато Света во все глаза глядела на своего кавалера, одобрительно помахивая руками.

Добравшись до припева, певец из последних сил взял си второй октавы со словами:

- Силувей ту мороу.

Потом еще что-то, а в концовке припева проорал, допрыгнув до до третьей октавы:

-Абе люзе сон дей!

Это была его звездная нота, из-за которой и затевалась вся песня. Ее Усатый проорал так, что залаяли тихарившиеся собаки, а из сарая рядом с домом замычала корова.

Из ворот выскочили оба хозяина свадьбы, спрашивая у танцующих:

- Что сейчас произошло?

Жених с невестой, кривлявшиеся под музыку вместе с остальными гостями, подняли вверх большие пальцы, демонстрируя родителям, что все так и задумано.

Усатый совсем распоясался. Не связанные между собой слова на немецком и английском языках посыпались из него как горох:

- Клейне киндер дринкен блекен виски, – было еще не самым замечательным творением поэта. Да и что такого в том, что «Маленький мальчик пьет черное виски»? Пять слов. Некоторые певцы ограничивались всего двумя.

Замечательное акынское творение Фила испортил удар по струнам гитары. Тихо дремавший между колонкой и барабанами, Сергей не только взял в руки гитару, но и очень незаметно ухитрился воткнуть шнур от нее в усилитель. Восторженное лицо гитариста, услышавшего звук струн, вызванный собственными пальцами, можно было сравнить только с выражением лица путника, умиравшего от жажды в пустыне, на которого внезапно обрушился водопад холодной кока-колы. Или с выражением лица дебила, проковырявшего дырочку в стене женского туалета.

Юрка попытался оттеснить музыканта подальше от усилителя, воткнув ему в бок гриф гитары. Иванов стойко держался за тяжелую басовую колонку. С противоположной стороны Вовка воткнул в тощую задницу гитариста барабанную палочку – никакой реакции. Том, отцепившись от колонки, пытался вновь попасть по струнам гитары. Ловкая подножка Зоси заставила его рухнуть на лужайку под завывания выпавшего из рук инструмента.

- Гаси! – заорал Веселов.

Зося растерянно оглянулся. Он совсем не был готов добивать ногами члена их коллектива.

- Гаси! - опять заорал Веселов, пытаясь выбраться из-за барабанов.

Усатый успел раньше. В один скачок допрыгнув до усилителя, он вырвал из него штекер электрогитары.

- Зося! Ты, что, не врубился? Самовозбуждение на гитару пошло. Динамики из колонок могло вынести, – возбужденно затараторил Вовка.

- Так бы и говорил! – попытался оправдаться Юрка. - Ты орешь:«Гаси». Я подумал, что Тома гасить надо.

- Кто Тома гасить собрался? – отозвалось распластавшееся на земле тело, одновременно взбрыкнув обеими ногами, одна из которых попала по голени Юрке.

- У-у! Сука, – поджимая раненую ногу под себя, пропищал Зося.

- В палисадник его. За ограду! – предложил Фил.

Тело подняли и безжалостно перекинули в кусты сирени за забором.

Нежные руки вновь обвили Усатого за талию. Сладкий голосок зашептал:

- Том ваш какой-то псих ненормальный. А ты молодец. Правда, я половину слов не поняла. Мы еще таких слов не выучили на первом курсе. Их, наверное, на втором курсе проходят. Вы когда играть закончите? – вроде не к месту спросила блондинка.

- Когда хозяева скажут, – ответил Фил.

Хозяева уже сказали:

- Когда они уймутся? У жениха с невестой на первую брачную ночь сил не хватит, - процитировала Света.

- Мужики! Кода! – прокричал Усатый.

С ним никто не спорил. Музыка исчезла с половины такта, последним ударом палочки барабана и плотной басовой нотой, вылетевшей из колонок.

Вовка, погрохатывая барабанами, закинул свои инструменты в «пазик». Юрка с Филом аккуратно зачехлили электроорган и бас-гитару: инструменты чужие. Надо беречь. Так же аккуратно они разложили зачехленные инструменты на заднем сиденье автобуса, чтобы ни у кого не возникло желания на них сесть. Большие, в рост человека, колонки с трудом разложили по сиденьям «пазика» под бормотанье Зоси:

- Том! Сволочь! Нажрался раньше времени. Как загружать, - обязательно на три делить.

Усатый понимал, что природная лень не дает Юрке успокоиться. Она просчитывает варианты, как за меньшее число ходок перенести больше музыкального барахла.

- Где водила? – спросил Веселов. – Водила где? – переадресовал Вовкин вопрос своей подруге Усатый.

- Вы чего, ребята? Семеныч квакнул самогоночки и спать ушел. Сказал, утром подойдет. Часикам к шести. Сразу всех заберет.И вас, и нас. Ну, в смысле одногруппников жениха и невесты. Все уже на сеновале. Мальчики у Коли. Девочки у Лены. Только все уже перепутались, – после столь длительного монолога Света вновь повисла на Усатом, выжидающе поглядывая ему в глаза.

- На сеновал? – поинтересовался Фил. Фея благосклонно кивнула. Зося с Веселовым засобирались за парочкой.

- Зося. Ты не знаешь, как здесь двери закрываются? - безуспешно подергав открытые двери, спросил Вовка.

Юрка, забравшись на место водителя и разглядывая сквозь неверный свет уличного фонаря приборную доску, ответил:

- Здесь какая-то кнопочка должна быть, или рычажок. Хоть бы подписать сообразили, бляди, - продолжил сетовать на отечественный автопром исследователь. - Может быть, двери закрывать нужно с включённым мотором? Веселов, ты учился на права! Я точно помню, в военных лагерях ты полковнику Сорокину машину ремонтировал.

- Ремонтировал. После этого ее уже целый год переремонтировать пытаются! – прохрюкал Вовка. - Зося, я двери умею закрывать дома и в родительских «Жигулях».

- Поэтому спать мне придется в автобусе. Аппараты караулить, – выплюнул Вовка, растянувшись на сиденье автобуса.

Его туловище почти целиком расположилось на одной дерматиновой подушке, а ноги перекинулись через проход на соседнее сиденье. Не прошло и тридцати секунд, как тощая задница сползла с сиденья, оказавшись на полу.

– Они специально, что ли, такие короткие сиденья сделали, чтобы на них спать было нельзя?! – пробормотал Вовка, улегшись на бок и поджав колени к груди. Ноги удерживались на сиденье, только если их очень плотно прижать к животу и прихватить руками. Стоило чуть-чуть расслабиться, как конечности сползали в проход. Вовка расположился полусидя, опершись спиной на борт автобуса и раскинув на сиденье ноги так, что голени свободно висели в воздухе.

- Зося. По очереди будем дежурить. Сначала я, а через два часа ты придешь. Потом Усатый, – сообщил «руководитель ансамбля» свое решение напарнику.

Юрка, в очередной раз оглядывающий немногочисленные тумблеры на приборной панели, наконец решился пойти методом научного тыка, - он нажал на черную кнопку. Двери с лязгом сомкнулись.

- Вовка! Пока. Я ушел на сеновал, – хлопнула водительская дверь, и Юрка направился в сторону большого сарая, где, по словам Светки, располагался сеновал.

О сеновале у Юрки было поверхностное представление, связанное с прочтением книг и просмотром кинофильмов. Даже на первом курсе, отбыв на уборке картошки целый месяц, Юрка ни разу не попал на загадочный сеновал. Романтические отношения с однокурсницами у него однозначно в этот период не складывались. Местные проводницы культуры в лице заведующей клубом и библиотекарши, которых они с Усатым склоняли к активным сексуальным отношениям, жили в помещении клуба, при котором сеновала не имелось. Сегодня воображение рисовало ему что-то идиллическое: веселые пейзанки, раскинувшись на плотных тюках сена, выставляли свои прелести для соблазнения молодых пейзан и, конечно, заезжих гастролеров.

За чуть приоткрытыми воротами сарая было темно. Зося попытался приоткрыть тяжелую воротину, чтобы получить возможность сориентироваться на веселых пейзанок, роль которых должны были выполнять сегодня студентки университета.

Мужской голос из глубины сеновала посоветовал:

- Закрывай дверь! Придурок! Тут люди спать собрались.

- Наверное, я попал на тот сеновал, где мальчики! – подумал Юрка. Мечты о прекрасных, ждущих его пейзанках не оставляли его.Он решительно двинулся к стоящему за забором такому же большому сараю. Закурив по дороге последнюю оставшуюся в мятой пачке сигарету, музыкант решительно распахнул ворота, похожие на предыдущие, как близнецы в роддоме.

Заполошный мужской голос остановил Зосю на входе:

- Куда? С сигаретой! Урою!

В подтверждение слов мимо Юркиного уха просвистело старое мятое и местами хорошо проржавевшее ведро, загрохотав дальше по утоптанной дорожке. Юрка, прикрыв двери с несостоявшимися развлечениями, обиженно ударил ногой по ведру, так что оно загрохотало на весь двор.

– Ну, и хрен с вами. Хорошего отношения не понимаете.

Увидев на звездном небе ковши Большой и Малой Медведиц, он проскрипел непонятную фразу:

- Медведи драные.

В автобусе мирно подремывал Веселов, свалившийся с кресла после звучного хлопка дверью, после которого последовал вопрос:

- Караулишь? Бля?

Вовка, протирая запотевшие во сне очки, ответил:

- Зося? Ты, что ли? – потом расслабленно. - Ну, дежурь. Я поплыву на сеновал. Хоть посплю не скрюченный.

- Плыви, плыви. Говно зеленое. Зря будешь ходить. Они никого не пускают. Ведрами кидаются.

- А Усатый? – Вовка выбрался из-под кресла, куда свалился после Зосиного окрика.

- Не видел я его! Может быть, белобрысая его в другое место утащила. Или у них на сеновале секретный пароль есть, – Юрка перелез через водительское сиденье и стал устраивать себе лежбище. Первым делом он разложил между рядами сидений колонки, которые по высоте были почти такие, как сиденья. Потом, стащив чехол с электрооргана, закутался в него.

Вовка, расположившийся на соседних сиденьях, тоже подложил себе под седалище колонку.

- Зося, так действительно удобнее.

Довольно быстрое погружение в сон сменилось неожиданным пробуждением от ударов по дверке автобуса.

Светало. Лучи солнца только начали пробиваться из-за соседнего дома. Через окна автобуса весь окружающий за стенами мир представлялся в белесоватом молоке.

Зося, потерев стекло рукой, сообщил:

- Это не туман. Это мы надышали.

Удары в дверцу между тем продолжались. Их автора выдал заикающийся голос:

- Впустите! Околел совсем!

- Это Иванов! – радостно возвестил Зося. - Весь мокрый и в репьях. Мы его вчера в палисаднике забыли. А он, как собака. По запаху нас нашел!

- Ну, так впусти его! - посоветовал Вовка, зевая и почесываясь.

Зося подошел к двери и, сложив руки в виде рупора, заорал:

- Том! Заходи с другой стороны. В водительскую дверь.

Шуршание и поскребывание, вместе с клацаньем зубов, иллюстрировали движение путешественника к водительской двери. Наконец дверь хлопнула. Голос Тома произнес:

- У вас здесь тепло, – и сразу же. - Покурить дайте.

Веселов строго заметил:

- Кто же так просит? Ты проси, как в школе учили!

Встав с сиденья и потянувшись, Вовка возвестил:

- Зося! Слышишь, как он зубами лускочет? Сразу понятно, что стоматолог.

Сереге было плохо. Во-первых, его насквозь промочило росой. Во-вторых, его мучило похмелье. В-третьих, обрывки вчерашних воспоминаний будоражили его не совсем атрофировавшуюся совесть:

- Ребята, закурить дайте! Чего-нибудь! Пожалуйста!

- Вот сейчас он правильно просит! Используя «волшебное слово». Но! Поздно! Друг мой. Поздно! – Вовка горестно всплеснул руками. - Сигареты закончились у всех. Полностью и бесповоротно.

Следующие его слова повергли Тома в шок:

– Могу предложить умыться свежей колодезной водой.

- Я умываться не пойду! – в ужасе откликнулся Том, продолжая клацать зубами.

– Я тоже! – поддержал его Зося.

- Ну и хрен с вами! - выпрыгнув из автобуса, сообщил Веселов. Забежав за угол дома, он пустил на его стену мощную струю. Потомподошел к колодезному срубу, поболтал руки в стоявшем на его краю ведре с ледяной водой, брызнул несколько капель себе на лицо и запел:

- Нас утро встречает прохладой!

Голос слегка подсипывал после вчерашнего срыва, но был на удивление звучным.

Юрка с Серегой в это времядуэтом поливали заднее колесо автобуса.

- Том! Ты, что, ночью в палисаднике поссать не мог? – спросил Веселов.

- Не поверишь! Так замерз, что забыл даже, – ответил слегка отогревшийся Сергей.

- Ну чего? Надо народ будить. У нас с Усатым сегодня экзамен по «судебке», – Зося приплясывал около автобуса. – Том. Иди.

- Что это я? – заспорил Иванов.

- Тебя, вообще, за вчерашнее убить мало! – поддержал Юрку Веселов.

Спору не дали разгореться появившиеся из ворот водитель и Фил со Светой.

- Ребята. Наши досыпают. Потом завтракать будут, – сообщила Света и, нежно чмокнув Фила в ухо, добавила. - Ты не обижайся. Я со своими останусь.

Фил совершенно не обижался. Ему очень хотелось спать. Студент представлял себе, как после сдачи экзамена он наденет наушники, включит любимый DeepPurple и заснет.

Часа через полтора музыканты затаскивали инструменты на третий этаж Дома культуры «Строитель». Том охал и демонстрировал синяки на теле. Отмазка не прошла. Музыкальное шмотье носили наравне, под одобрительное заявление Зоси:

- Теперь правильно. Четное число.

Чем уж четное число носильщиков так отличалось от нечетного, никто понять не мог, да и не хотел. Веселов обобщил это мнение словами:

- Пусть каждый своих тараканов в мозгах гоняет, как хочет.

- Ни пуха! – напутствовал отправившихся на экзамен Юрку и Фила запыхавшийся после утренних такелажных работ Веселов.

Том поддержал:

- Эта. Чтобы клево. Вечером обмоем.

Дежурное:«К черту!» – прозвучало уже на бегу.

У двери кафедры судебной медицины толпились студенты. Кто-то судорожно листал конспекты лекций, кто-то листал учебник. Некоторые просто лениво отирали стены белыми халатами.

- Ребята! Пустите нас с Филом. Иначе мы просто заснем, – попросил Зося.

- Откуда вы такие красивые приперлись? – поинтересовалась одна из старост собравшихся групп.

- Мы на свадьбе были, – сообщил собравшимся вокруг однокурсникам Усатый.

- Фил на своей. А я на его! – поспешил схохмить Юрка. Однокурсники рассмеялись.

- Кто это Фила до дверей загса довести смог? – ядовито заметила одна из студенток. - Он каждую весну на новой жениться собирается. Только ни разу до загса не доехал.

- Блондинка, - продолжил треп Зося, процитировав движения Папанова из комедии «Бриллиантовая рука».

– С ружьем, -включился в разговор длинноносый комсорг из группы Фила. Посыпались предложения. - Ее папа был со взводом солдат!– С пушкой! – Нет! Абреки с Кавказа с саблями.

На необычный шум, сопровождаемый взрывами хохота, перед суровой кафедрой судебной медицины вышел любимец студентов Калининского мединститута и юридического факультета Калининского университета, профессор Капустин.

– Это кто тут такой смелый? – спросил, улыбаясь, заведующий кафедрой. - Фил. Наверное, ты! Со своим другом. Вперед. Берите билеты.

Повезло! – внутренний голос Фила ликовал. Первый вопрос в билете был: определить разрушающие орудия по рентгенограммам черепа. Второй: идентифицировать волоски разных млекопитающих. Третий касался индивидуальных особенностей крови.

- Готов! – возвестил Усатый, оглянувшись на ставящего закорючки на листах бумаги Юрку.

Профессор ободряюще похлопал по столу. Фил развесил рентгенограммы на негатоскопе.

- Вот здесь пулевое! – сообщил Усатый, показывая снимок черепа с небольшой круглой дыркой. – Это топором! – демонстрируя линейный дефект свода черепа.

- А может быть, саблей? – спросил заведующий кафедрой.

- Нет. Саблей так не получится! – настоял на своем Фил. - От сабли четкие края на полукруглой поверхности только по длине будут, концовка смазанной получится. На снимке границы есть.

Показывая на очередной снимок, Фил изрек:

- А это «тупым предметом». Наверное, молотком.

Положив под стекло микроскопа первый препарат и заглянув в объектив левым глазом, не зажмуривая правый, как это делают люди, много работающие с микроскопом, Фил сообщил:

- Препарат один - кошка, - сменив стекло, - препарат два – лошадь. Препарат три - человек. Препарат четыре – собака. Препарат пять – корова.

- Молодец, - одобрил профессор.

- Третий вопрос по группам крови. Вторая группа имеет антиген А, третья -антиген В, четвертая – оба антигена, первая их не имеет, - протараторил Фил. - Резус-фактор был впервые выявлен у макак-резусов.

- Экий ты шустрый, – засмеялся профессор. - Доценты тебя хвалили. Больше всех секций сделал. В аспирантуру на нашу кафедру хочешь?

Фил засмущался. Конечно, ему очень нравилась судебная медицина. Но он давно решил связать свою жизнь с хирургией. Потупив глаза, он попытался выкрутиться:

- Профессор. Вы же в этом году в Москву уходите. Все знают.

Капустин грустно взглянул на студента:

- Судя по вашим красным глазам и небритым скулам, вы, молодой человек, провели сегодня нелегкую ночь. Но не за учебниками.

В ответ на вопрошающий взгляд Фила профессор добавил, вытащив из волос студента длинный стебель сухой травы:

- Не холодно на сеновале было?

Фил покачал головой. Профессор, наверное, и сам понимал, что какая-то блондинка или брюнетка не давала ему замерзнуть.

В последней открытой клеточке на страничке зачетной книжки появилась запись «Отлично» и роспись профессора.

- Хорошую свадьбу даже экзамен не испортит! – подумал Фил.

04. 02. 2016 Т. Калантаров, Красногорск, Московская обл.

НА ЖМУРА

Ощущение сытости было приятным, обволакивающим и расслабляющим. Нежно побулькивающая в животе порция горохового супа согревала тело Фила, остывающее после жаркой стекляшки столовой речного вокзала. Волжский ветер забирался под полы модного кожаного пиджака, теребя приталенную полосатую рубашку.

Молодой хирург погремел мелочью в кармане: семнадцать копеек. За двадцать три копейки он прекрасно пообедал. Если бы не внимательный взгляд поварихи, следивший за вполне себе прилично одетым молодым человеком, который взял полную порцию горохового супа и к нему восемь кусков черного хлеба. Фил наверняка на оставшиеся деньги проглотил бы еще одну порцию разварившегося гороха.

Что будет завтра, его не особенно беспокоило. Как говорила мама, будет день, будет пища.

В общежитии, где в отдельной комнате проживал молодой врач, под кроватью валялся мешок с тремя десятками картофелин, а в морозильнике старенького «Смоленска», привезенного с родительской дачи, прятался кусок сала. По крайней мере, завтра и послезавтра он не умрет голодной смертью. Другой вопрос:как жить неделю с семнадцатью копейками, оставшимися от резервного неразменного полтинника до зарплаты?

Фил был уверен, что вот эта, вторая на новом месте работы, зарплата сможет обеспечить ему безбедное существование, по крайней мере, до аванса. Тем более, что зарплату врач должен был получить и в хирургическом отделении, и на «Скорой медицинской помощи», куда он устроился в связи с переизбытком свободного времени:

- Ну, не болтаться же днем и ночью в хирургическом отделении!

Нанимаясь на «Скорую помощь»,врач приобретал и практику, и деньги. По прикидкам Фила, получалось сто двадцать пять рублей хирургической ставки в центральной районной больнице и еще одна ставка на подработке. Было, конечно, опасение, что при такой нагрузке не останется времени, чтобы потратить заработанное. Однако Фил решил, что проблемы должны решаться по мере их поступления.

В предчувствие быстрого обогащения вмешался случай. Даже не случай. Разве можно назвать случаем большой черный чемодан? Чемодан был таким, как у героев французских фильмов: со скругленными углами, белой металлической полосой в середине и блестящими белыми замками, заподлицо упрятанными в его вместительное тело. Ничего, что стенки чемодана были из прессованного картона, оклеенного сверху дерматином, а внутри бледно-голубой материей. Выглядел чемодан фирменно. Самый стильный фельдшер на «Скорой», каратист Петя, с фамилией Великий, сразу оценил приобретение, сделанное молодым врачом по дороге с сельского вызова:

- Фирма!

Дополнительных характеристик покупка не требовала.

Этот чемодан был последним штрихом, дополняющим имидж Фила: черное кожаное пальто, черная шляпа котелком, большой черный зонт и черные длинные волосы.

Увидев фантастический аксессуар западной жизни на полке сельской лавки, хирург сразу понял: вот оно, недостающее звено, ставящее его на одну ступень с Аленом Делоном и Жаном Полем Бельмондо. На все доводы разумной и меркантильной части мозга о том, что чемодан ему не нужен, его просто никто не увидит, ведь не будет же он каждый день таскать его на работу, в центральную районную больницу, вторая часть, склонная к авантажным поступкам, отвечала: одной картошкой питаться буду, но чемодан куплю.

Ехидное полушарие продолжило давление на мятущуюся душу хирурга:

- Завтра нормальные пацаны в ресторан пойдут. Будут кушать настоящее жареное мясо под настоящую живую музыку. С женщинами знакомиться. Обнимать их. А ты, как старый жадный импотент, будешь обнимать свой чемодан с картошкой.

- При чем тут картошка? -возмутилось неразумное полушарие. - Картошку я завтра с салом пожарю.

Неразумное полушарие, напоенное ароматом горохового супа, сыто ухмылялось, разглядывало пристань, с проплывающими мимо нее кораблями:

- Вот они суетятся там, как дураки, машут с палубы. А все потому, что не имеют такого, как у меня, чемодана.

Разумное полушарие решило найти консенсус с соседом, проживающим с ним в одной черепной коробке:

- Надо срочно найти подработку.

- Точно, – ответила неразумная часть мозга. - Сдам тебя в аренду. Будешь песок разгружать с баржи. Если чего другого не придумаешь.

Разрабатывать авантюры не было сильной стороной правого полушария, поэтому оно обиженно замолчало, оставив на себя руководство двигательными функциями.

Обеденный перерыв заканчивался, и хирургу надо было прибыть на рабочее место. Неспешно передвигая ноги по пыльной улице, ведущей от речного вокзала к районной больнице, врач наслаждался полуденными лучами солнца, пробивавшимися через ветви тополей. У дверей приемного отделения он стряхнул с себя благостное настроение и решительно шагнул в дверь.

После теплого воздуха улицы в кирпичном здании больницы Фила охватил озноб.Врач, пытаясь согреться, бодро застучал каблуками по лестнице, ведущей на второй этаж.

- Доктор! Вас начальник заждался! –услышал Филна подходе к ординаторской. Не обращая внимания на томно выплывшую со своего поста медицинскую сестру, хирург взглянул на наручные часы.

- Я не опаздываю! – маленькая стрелка стояла у цифры два, а большая увереннодвигалась к цифре одиннадцать.Он точно рассчитал, что дойти до пристани, где в столовой по пятницам кормили гороховым супом, ему потребуется десять минут. Еще пятнадцать минут на поглощение порции. Пятнадцать минут постоять на пристани, ощутив дыхание Великой Русской реки, и десять минут на обратную дорогу.

Дверь ординаторской распахнулась перед носом врача. Хмурый начальник отделения, почему-то не глядя хирургу в глаза, сообщил:

- Фил, тебе работка есть.

Фил затрясся всем телом, как молодой щенок, которому показали сахарную косточку. В голове засветилась россыпь надежд:

- Наверное, больного с аппендицитом привезли, пока я обедал. Сейчас начальник меня на операцию возьмет. Может быть, даже даст самому прооперировать.

В его теле жила страсть. Она была сильнее, чем трепетная любовь к музыке. Она была сильнее, чем голод, и, может быть, даже сильнее, чем любовь к женщинам. Фил любил оперировать. Каждый раз, входя в операционную, он чувствовал себя Творцом. Одновременно дирижером и оркестром, исполняющим музыку, похожую на шедевры Рика Вейкмана. В ней, под ритмичные синкопы барабанов, лупящих синхронно с бас-гитарой, клавишные пассажи перемешивались с голосами скрипок, возникая и угасая вокруг голоса певца.

Наверное, такая страсть съедала Пигмалиона, когда он ваял свою Галатею. Иначе зачем было влюбляться в созданное своей фантазией тело?

- Юлий Августович! В какой палате больной? – спросил он у начальника, восторженно глядя в его строгие глаза.

Начальник ответил на его щенячий взгляд без восторга:

- Ты посмертные эпикризы писал?

- Нет, – внезапно сорвавшимся голосом обескураженно ответил врач.

- Учиться будешь, – вздохнул начальник, подталкивая своего воспитанника к столу.– Значит, так. Иванов твой умер. Да-да, тот самый, которого ты оперировал с перитонитом, – добавил начальник на вопросительный взгляд хирурга.

- Так он же на поправку пошел, – пропищал Фил. - Мы его на понедельник выписывать собирались.

Первый раз в жизни у него умер больной. К тому же тот, которого он сам, правда, под неусыпным контролем, оперировал и выхаживал. Ощущение было такое, что его ударило метеоритом, размазав по полу и превратив в зеленую пузырящуюся жижу.

- Юлий Августович! Он же нормальный был! Мы и трубки удалили, и швы сняли, – еще раз растерянно сфальцетил Фил, только осознавая, что операция, которой он так гордился, внезапно обернулась полным провалом. Это была катастрофа. Больной умер!

Начальник зло сверкнул глазами:

- Еще и тебе объяснять надо, что Иванову твоему восемьдесят четыре года было. И то, что он операцию перенес с недельным перитонитом, - уже чудо. Тут нашей вины нет. Острая коронарная недостаточность. Сердце у него ни к черту было.

Про плохое сердце Фил еще на операции наслушался, когда его анестезиологи подгоняли:

- Быстрее! Быстрее! Со стола не снимем.

Он и работал «быстрее». Даже начальник похвалил. Обидно. Это не первый больной, которого ему дали прооперировать старшие товарищи. В областной больнице последние три года учебы в институте Фил постоянно ходил ассистировать настоящим взрослым мастерам. Лишь бы взяли.

- Вы здесь? – постучал по голове хирурга согнутым пальцем Юлий Августович. - Вот история болезни. Вот ручка. Садишься и на последней странице, коротко, с начала истории и до конца. Причину смерти я тебе озвучил. Как напишешь, принесешь в морг. Там сейчас вскрытие делать будут.

Хирургу хотелось попроситься в морг. Убедиться, что в смерти Иванова нет его вины. Что эта смерть - просто трагическое стечение различных обстоятельств, сложившихся не в пользу пациента.

Бросив взгляд в напряженную спину закрывающего за собой дверь начальника, Фил молча сел за стол.

Первые слова «Посмертного эпикриза» легли на листок: Иванов И.И., тысяча восемьсот девяносто шестого года рождения, поступил в отделение с жалобами на нелокализованные боли в животе, общую слабость, рвоту. Болен в течение недели, когда появились боли в животе….

Через полчаса он уже заносил историю болезни в соседнее здание, где в коридоре, собравшись в кружок вокруг главного врача больницы, стояли начальники хирургического, терапевтического и анестезиологического отделений.

- Принес? – зачем-то спросил начальник, забирая документы из рук хирурга. - Иди домой. До завтра.

- Можно я останусь? – виновато попросил Фил.

- Иди. Иди, – махнул рукой в сторону двери главный врач.

- Лучше бы сейчас размазали, – решил про себя хирург. Ждать выволочки до завтра, а с большей вероятностью, до понедельника, ему совершенно не импонировало. Пусть порвут в лоскуты сегодня.

На просящий взгляд не решавшегося что-то сказать хирурга, Юлий Августович прикрикнул:

- Сказано тебе. Иди домой!

Уже развернувшись, Фил услышал, как он закричал, по-видимому, продолжая разговор:

- Ну и что, что у него дочка председатель райпотребсоюза? Они в райкоме партии совсем с ума сошли? Теперь летальные исходы на партсобрании разбирать будем? У нас в больнице для этого клинико-анатомическая конференция существует. Если надо, и в областной больнице разберем, с привлечением профессоров из медицинского института!

Дальнейшего разговора, отойдя на несколько шагов от морга, хирург уже не услышал.

Фил вышел за ворота больницы.

- Куда идти? – ответ на этот вопрос не формулировался. - В общежитие? Сидеть, запершись в комнате, и, посыпая себе голову пеплом, слушать рок-оперу «Иисус Христос – сверхзвезда»? Может быть, вернуться в отделение?

По улице, которую час назад он неспешно инспектировал, тяжело загребая новенькими кроссовками мелкую пыль, Фил двинулся к центру города.

О том, что он двигался в нужном направлении, свидетельствовало появление среди одноэтажных деревянных домов двухэтажных деревянных, а потом и каменных строений. Хирург вышел на центральную улицу, которая отличалась от соседей островками асфальта и названием. Главная улица в любом городе Советского Союза не могла называться иначе, чем улица Ленина.

Вяло сгибающиеся ноги привели врача к красному кирпичному зданию с надписью «Ресторан».

- Пара рюмок водки сегодня была бы в самый раз, – подумал Фил, встряхивая мелочь в кармане. Можно было трясти сколько угодно, но только в сказке семнадцать копеек могли превратиться в семнадцать рублей. Можно было набраться нахальства и заявиться к директору ресторана, который приглашал его к себе «в любое время», после того как Фил очень удачно вскрыл ему панариций на большом пальце руки.

- Нет! Не пойду! – определился хирург. Взгляд его переместился на соседнее здание с вывеской «Пожарная часть». Авантюрная половина его головного мозга подсказала:

- Там музыканты. Тебе туда.

Прагматичная половина поддержала:

- Вадим тебе говорил: «Духовикам от меня привет передавай».

Деревянная, когда-то крашенная половой коричневой краской, лестница привела врача на второй этаж. Жужжащий звук растягивающейся дверной пружины и хлопок, закрывающий дверь с надписью «Духовой оркестр», отрезал путь к отступлению.

Удар тяжелой двери заставил встрепенуться сидящих за большим деревянным столом мужчин. Около десятка глаз, только что следивших за неспешными перемещениями костяшек домино по поверхности стола, вопросительно уставились на незнакомца.

Гость не обманул ожидания:

- Я с приветом от Вадима Рассказова!

Компания радостно заржала. Седой полный мужчина подлил масла в огонь:

- Это ты с приветом? Из психушки, или просто псих-одиночка?

Фила такой прием не удивил. «Духовики» всегда отличались чувством юмора. Наверное, потому, что с большей частотой играли на похоронах, чем на других торжественных мероприятиях.

- Так что ты там про Рассказа бакланил? – постукивая ладонью по столу, спросил Седой.

Фил попытался выпутаться:

- Привет передать Вадим просил.

Он не мог сразу в лоб сообщить:

- Рассказ сказал: «Если с деньгами напряг будет, иди в духовой оркестр. Ребята там нормальные. На жмура кларнетиста всегда возьмут».

Кудрявый цыганистый парень встал из-за стола и протянул руки:

- Давай!

Стреляя черным глазом на непонимающего Фила, повторил:

- Чего уставился? Привет давай!

Компания восторженно продолжала хохотать, разглядывая незнакомца. Уже на фоне стихающего смеха один из сидящих за столом сказал:

- Я тебя знаю. Ты новый хирург.

Фил согласно кивнул. Компания выжидательно замолчала. Хирург – это авторитетно.

- В чем проблема? – направил нить разговора Седой.

Фил, неловко переминаясь с ноги на ногу, протянул:

- Ну. Я.Как бы.Поиграть.

- Мы тут как бы в «креста» играем, - пробасил пузатый дядька, размешивавший по столу костяшки домино. - Но это так, между собой.

- По десять копеечек партия, - добавил цыганистый, показывая место у стола и как бы приглашая Фила принять участие в игре.

Фил замотал головой. Садиться играть с семнадцатью копейками в кармане было совсем несолидно.

- Да, нет. Я насчет кларнета, – озвучил свою мысль Фил. - Или саксофона.

Седой вытащил из тумбочки стопку нот:

- Рома. Дай человеку кларнет.

Цыганистый выложил перед хирургом коричневую дерматиновую коробку со сложенным в ней кларнетом. Судя по не успевшим еще вытереться его блестящим бокам, инструмент был почти новый. Фил аккуратно сопоставил две его половинки, тщательно облизал трость, перед тем как прижать ее машинкой к мундштуку, и издал первый хриплый звук. Надувая щеки и стараясь ровно держать звук, врач продудел хроматическую гамму вверх, затем вниз.

Не раздумывая, он вытащил из стопки первый попавшийся листок с нотами.

- Ну, конечно. Похоронный марш.

Тщательно выводя мелодию, как на уроке в музыкальной школе, Фил сыграл партию, отсчитывая про себя паузы.

Музыканты вопросительно уставились на Седого.

- Пойдет, – резюмировал руководитель коллектива.– Значит, так. Завтра к девяти утра собираемся здесь. Меня попросили побольше команду собрать. Ты как раз вовремя пришел. И вообще, телефончик оставь рабочий, если есть. У нас бывает по трое похорон в день, приходится на две команды делиться. Мрет народ.

- Можно инструмент взять на вечер? - Фил надеялся восстановить за оставшееся до выступления время навыки игры.

- Бери! – согласился Седой, усаживаясь за игровой стол, и как бы между делом сообщил:

- Такса у нас стабильная - по червонцу на рыло. Водку сдаем в магазин. У нас «сухой закон».

На следующее утро Фил загружался вместе с музыкальной командой в автобус. Пустой желудок требовал пищи. Стакан сладкого чая с куском круто посоленного хлеба - слишком легкий завтрак для молодого организма. Пытаясь отвлечься, хирург перелистывал партитуры.

- На жмура ходил? – поинтересовался усевшийся рядом цыганистый парень.

- А то! – многозначительно ответил хирург.

Цыганистый озорно мигнул черными глазами:

- Ну, что ты ноты листаешь? Засунешь листок под воротник впереди стоящего и играй, сколько хочешь.

Фил, не слушая поучения соседа, продолжал листать ноты. Он знал, как прикалывают новичков в духовых оркестрах: в лучшем случае листок с нотами перевернут вверх ногами, пока твои руки заняты музыкальным инструментом, в худшем - партитуру заменят совсем другим произведением, чтобы ошарашенный трубач судорожно издавал непонятные звуки, вызывая смех окружающих музыкантов. К тому же, играть «со спины» коллеги хорошо, когда стоишь на месте. В движении ноты обязательно упадут на землю в самый неподходящий момент. Что последует дальше, можно только предполагать.

- Выгружаемся, – скомандовал Седой, когда автобус остановился у небольшого деревянного дома на окраине.

Музыкальный коллектив, с инструментами в руках, выстроился на обочине, стараясь не смешиваться с многочисленными снующими по улице родственниками.

- Действительно, мир совсем маленький, или Кимры маленький город? – пронеслось в голове Фила, пока он разглядывал то заходящих в дом, то выходящих из него людей. - Вот эту девушку я точно где-то видел. Такую родинку на лбу, как у индийских киноактрис, трудно не запомнить. Старушку в черном теплом платке он тоже где-то встречал.

Из дома крепкие молодые парни вынесли гроб и, установив его на двух табуретках перед собравшимися, разошлись в стороны. Музыканты дунули в трубы, создавая траурное настроение. Кларнет в руках хирурга жалобно зарыдал.

- Правильно я вчера его домой взял. Звучит прямо, как у старого еврея,– звук кларнета вплетался в аккорд, создаваемый другими музыкантами, совершенно естественно, как будто Фил полжизни играл с этим коллективом.

Седой одобрительно махнул трубой, обернувшись на новичка.

Фил в черном кожаном пиджаке со значком «Молодой гвардеец пятилетки» стоял в первом ряду музыкантов, как монумент, глядя прямо перед собой.

Седой еще раз взмахнул трубой, обозначая окончание произведения. Фил застыл, ожидая продолжения церемонии. Крепкие парни подошли к гробу, собираясь нести его к стоящему невдалеке автобусу.

- Да вон он там! - неожиданно услышал Фил за своей спиной. Он завертел головой, пытаясь увидеть, кого обсуждают родственники.

- Вон он стоит. Молодой такой, в черном пиджаке, – за спиной Фила продолжался разговор. - Я его сразу узнал.

О ком говорили за спиной, врач никак не мог понять, - в черных пиджаках были почти все мужчины, присутствующие на похоронах. Голос за спиной продолжал информировать соседей:

- Он его оперировал. Обещал в понедельник выписать. Смотри, стоитсо своей длинной трубой и головой вертит.

Врач заглянул в поднимаемый крепкими ребятами гроб, уже понимая, кого он увидит там. Спина его покрылась холодным липким потом.

Благостно сложив руки с вложенной в них свечой, на белой простыне, закрыв глаза, умиротворенно, отринув от себя житейские невзгоды, в гробу лежал дедушка Иванов.

- Так вот кого обсуждали за его спиной! Это он оперировал пациента. Это он обещал его выписать в понедельник. Это он сегодня пришел с кларнетом проводить умершего в последний путь.

- Точно, как в Греции. Там лечащего врача перед похоронной процессией идти заставляли, – потерянно подумал Фил, пытаясь спрятать голову между плечами.

17.11.2016.Т. Калантаров, Красногорск, Московская обл.

ИЗДАЛЕКА, ДОЛГО…

Барахтаться в воде было холодно и страшно. Края полыньи обламывались при попытках выбраться на лед. Вокруг черная вода, белые сугробы и небо, разукрашенное россыпью звезд. Свет из окон стоящих вдалеке, по берегу реки, домов и редких уличных фонарей едва достигал берегов разлившейся перед каналом «Москва» почти на километр Волги. Заорать во всю дурь не получалось. Дыхание перехватило от холода. Тридцатиградусный мороз, царивший на земле, прекрасно гармонировал с покрывающейся коркой льда водой Великой Русской реки, принявшей в свои объятья тело молодого врача. Ори, не ори – рядом никого нет. Набравшая воду одежда, ограничивая движения рук и ног все больше и больше, тянула на дно.

Утопающему почему-то вспомнился анекдот про крокодила, которого перерезал пополам поезд. Голова поворачивается назад и произносит:«Ну что, жопа, доползалась?» Примерно так можно было сказать и Филу:«Ну что, утопленник! Сходил в ресторан водочки попить?»

Тонуть врачу совсем не хотелось. В ресторане его ждали друзья и, возможно, женщины.

Мысль о женщинах заставила встрепенуться замерзающее в январской воде тело. Начал включаться инстинкт самосохранения, точнее, сохранения разных важных частей своего тела:

- Вылезать надо быстрее, пока яйца не обморозил.

На таком холоде обморозиться было немудрено. Тридцать градусов мороза держались уже десять дней - с самого Нового года. Этот тридцатиградусный мороз и заставил Фила пойти в ресторан «Савелово» через Волгу. Напрямую, через реку, - рукой подать, какой-нибудь километр. Вон они светятся, огни ресторана, видно даже с середины реки. Если добираться через мост, недавно перекинутый через реку, расстояние увеличится раз в восемь. Это кроме других убедительных доводов в пользу путешествия по льду, вроде пронизывающего ветра на полуторакилометровом полотне моста, и ожидания, если надеяться на автобус, перевозящий жителей приволжского городка Кимры в Савелово и обратно.

Собственно, для таких дураков, как Фил, по прозвищу Усатый, в прошлом году открыли мост через реку. Чтобы не тонули в полыньях, перебираясь с одного берега Великой Русской реки на другой. Ну и, конечно, чтобы на работу в Савеловский авиастроительный завод могли круглый год добираться не на лодках, а на автобусе.

Абсолютно идиотская ситуация - Фил тонул по своей дури. Пару дней назад его предупредили, что, когда на Конаковской теплоэлектростанции спускают горячую воду, ниже по реке, - в Кимрах, тает лед. Почему он в это не поверил? Теперь убедился на собственном опыте.

Однако какую же хренову кучу горячей воды надо в Волгу слить, чтобы лед растаял? Интересно, а рыба под Конаковом успевает разбежаться или варится, с гарниром из водорослей? Воображение услужливо нарисовало картину: артельщики выгребают вареную рыбу из проруби и тут же, еще дымящуюся, везут в «КООПТОРГ». Там уже стоит очередь из любителей только что сваренной рыбы.

У нормальных людей перед смертью вся жизнь перед глазами проходит. Но это у нормальных. Филу чудился электроорган в ресторане, на котором он играет толстыми, как сардельки, синими пальцами, пытаясь засунуть их между черных клавиш. Затем операционная, где он, уже без пальцев, машет захваченным ладонью большим ампутационным ножом, а вокруг молодые операционные сестры со знакомыми лицами отплясывают в простынях на голое тело эротический танец, высоко забрасывая ноги к голове. Мысли продолжали перескакивать с одной промерзающей до глубоких структур извилины мозга на другую:

- Почему ни в газетах, ни по радио никаких объявлений не делают? Выступил бы председатель исполкома или другое авторитетное лицо и заявил:«Дорогие товарищи! Сегодня в Конаково горячую воду из теплоэлектростанции в Волгу спускать будут! Выбросите блажь из головы и по льду не ходите. Обязательно в полынью попадете!»

После таких слов народ подумал бы, стоит ли пересекать Великую Русскую по льду.

Фил попытался еще раз оценить ситуацию: чего ему не хватает для того, чтобы выбраться из полыньи? Больше всего, свободы движений. Его шикарный белый милицейский тулуп, не успевший промокнуть насквозь, пока держался на воде, но он же, получив изрядную ее дозу, не выпускал на лед.

- С тулупом придется расстаться, – решил врач.

Закоченевшие в воде пальцы не хотели слушаться. Такое элементарное для Фила движение, как выталкивание пуговиц из петель, с последующим сбрасыванием одним движением тулупа с плеч, никак не могло произойти.

- Их всего три! – успокаивал утопающего внутренний голос.

- Только их хрен оторвешь – пришиты насмерть хирургическим шелком, и не к ткани тулупа, а к огромным пуговицам с изнаночной стороны, – отвечал ему дублер из другого полушария.

Ну, нет, холодом Фила было не запугать: он поздней зимой, точнее, ранней весной, на Восьмое Марта, прямо на улице играл на совершенно необогреваемых клавишах. И не пять минут, а часовой концерт. Вот этими самыми пальцами, которые не могут сейчас расстегнуть три огромные пуговицы. Что ему холодная вода! Память услужливо донесла:

- Только у тебя под задницей один обогреватель стоял, а под клавишами - другой, да и температура воздуха была нулевая. И водки во время концерта было выпито с избытком.

Две пуговицы все же поддались хирургическим музыкальным пальцам. Третью утопающему никак не удавалось нащупать - тулуп вывернуло полами вверх. Под руками каждый раз оказывалась какая-то толстая складка. Фил попытался нащупать оставшуюся пуговицу изнутри:«Вот она. Зараза. С трудом, но выталкивается из петли».

Теперь нужно скинуть тулуп. Для этого пришлось перевернуться на спину. Широкие рукава свободно выпустили руки. Любимый тулуп Фила отправился в самостоятельное плавание.

Врач приступил к спасению своего тела. Руки и ноги начали крутиться, как пропеллеры. Хотя они были вялые, как на остывающем самолете, но воду загребали. Рывок вперед, и тело утопающего наполовину оказалось на льду, выскользнув из объятий реки. Еще можно было замерзнуть, но уже не утонуть. Хотя утонуть еще было можно, если очень не повезет и обломится кромка полыньи. Извиваясь гадюкой, Фил пополз вперед. Рывок, еще рывок. Что-то держало его за ноги. Фил повернул голову назад. К ногам прицепился совершенно белый, местами покрытый черными водорослями, утопленник.

- Отпусти! Зараза! – заорал Фил, пытаясь отлепиться от тянущего назад довеска. Усатый был суеверным человеком, как большинство хирургов, но в откровенную чертовщину, вроде водяных, русалок, шустрых утопленников и прочих героев народных сказок, не верил. Но тут…. Хочешь - верь, хочешь - не верь, но кто-то плотно держал его ноги.

- Иди в жопу! – проорал волшебную проктологическую фразу врач.

Надежное заклинание не подействовало. Утопленник или, может быть, водяной расставаться с его ногами не хотел. Даже если бы за ноги его держала самая распрекрасная толстозадая и грудастая русалка, Фил ни за что не возвратился назад, в лоно Великой Русской реки.

- Хренушки вам, – щелкая зубами, пробормотал врач, подтягивая колени к подбородку. Раскорячившись и по-крокодильи переставляя онемевшие руки, он двинулся вперед. Утопленник, прилипнув к ногам, тащился за ним следом.

- Если буду продолжать движение дальше таким образом - до берега не доберусь, - решил Фил.

От полыньи он отполз метров на десять.

- Здесь лед должен меня выдержать, – определил купальщик.

Врач поднялся во весь рост. Учитывая, что рост его составлял всего сто шестьдесят два сантиметра, да и тело на холоде скрючилось подковой, макушка оказалась где-то в метре от снега, почти ровным слоем покрывавшего пространство между берегами реки.

Разогнуться не получалось - то ли мышцы примерзли к костям, то ли кости к одежде. Сделав шаг вперед, Фил почувствовал, что висевший у него на ногах утопленник неожиданно отцепился от промерзших насквозь голеней.

- Ползи себе в воду! – воинственно скомандовал врач, замахнувшись на утопленника ногой.

Утопленник лежал, не шелохнувшись. Фил пнул его ногой. Мягко и мокро. Опустившись на колени, врач ощупал лежащее на льду тело. В душе он понимал, что нужно как можно быстрее двигаться к берегу, чтобы не превратиться в ледяную статую. Но Усатый не был бы собой, если не удовлетворил свою жажду к знаниям, в просторечии называемую любопытством.

- Одна сторона черная, меховая, другая белая кожаная, – пронеслось в голове.– Уполз, гад! Только тулуп оставил.

Сосулька в голове с хрустом переломилась:

- Тулуп! Мой тулупчик! Не утонул!

С трудом попадая в рукава вновь обретенного сокровища, Фил торопливо двинулся к берегу. Зубы противно выбивали мелкую звонкую дробь. Зато появилось чувство удовлетворения за сохраненное имущество. Фил даже немного стал собой гордиться:

- Мало того, что сам выплыл из полыньи, так еще и сберег белый «милицейский» тулупчик, с которым он сроднился за шесть лет обучения в медицинском институте.

Этот охотничий тулупчик, выпрошенный как-то раз у отца, так и оставался многие годы фирменным зимним прикидом Усатого. Его отец надевал тулуп только на охоту. Фил носил тулуп, как говорится,в пир, в мир и в добрые люди.

Ноги и руки Фила под ледяными листами тулупа начали коченеть, но не прекращали ритмично сгибаться, неся тело ближе к берегу.

- Не замерзну! Не замерзну! – в ритме движения колотилось в ушах. Другая мысль, скакавшая в такт бега по извилинам мозга, была простой и меркантильной. - Для меня в ресторане друзья почти наверняка тетку припасли. Даже не почти, а на сто процентов. Друзья запасливые.

Фил высморкался на бегу, прижав рукой в мокрой перчатке сначала одну, а затем другую ноздрю. Содержимое носа легло еще одним слоем на его тщательно культивируемых «песнярских» усах. Зелено-желто-белый чехол на растительности под носом холодил щеки и закрывал губы, не давая возможности рационально сплюнуть, чтобы не попасть плевком назад, себе в рот.

Мозг хирурга непрерывно сканировал организм, больше всего обращая внимание на состояние периферии: в ботинках хлюпает. Хорошо, что пока хлюпает. Когда хлюпать перестанет, пальцы придется отрезать.

Обморожения конечностей Фил глубоко изучил и в теории, и на практике. После Нового года ему пришлось удалять обмороженные пальцы на руках и ногах, по меньшей мере, раз десять. Веселые горожане, потерявшие в процессе праздника перчатки и варежки, поступали один за другим. Что интересно, у многих были обморожены пальцы на ногах, хотя босиком-то они точно не ходили.

Пациенты районной больницы собирались в курилке хирургического отделения, делясь впечатлениями о том, как молодой хирург отчекрыживал им пальчики на конечностях. Один, заснувший наполовину в сенях, наполовину на улице, очень хвалил Фила:

- Совсем не больно было. Чик, и готово. И оставил по понятиям. Не под корешок. Видите, сигарету свободно могу держать.

Теперь Фил сам мог стать кандидатом на укорочение конечностей. Мысли о потере пальчиков, обученных играть на разных музыкальных инструментах, заставили врача ускориться. Финишный спурт совершался из последних сил, без выбора безопасного маршрута.

- Снаряд дважды в одну воронку не попадает, - билось в правой половине мозга. Второе полушарие отвечало. - Брат, ты совсем отморозил и серое, и белое. Другие полыньи, они совсем другие. Если бы ты остался в полынье, в другую полынью точно бы не попал. Теперь появилась альтернатива. А снаряд из тебя, как из говна пуля.

Правая половинка тактично избегала конфронтации, разрабатывая планы мести:

- Я в ресторане так тебя водкой залью, что забудешь вообще, как из себя умного строить.

Узкая тропинка, прошмыгнув между двумя частными домами, вывела на главную дорогу, к автобусной остановке. Правое полушарие мозга заключило:

- Не один я такой идиот! Кто-то тропинку протоптал.

До ресторана, где Фила ждали друзья, осталось всего четыре этажа лестниц. Врач большой сосулькой проскользнул между двух милиционеров, почему-то стоявших у входных дверей на первом этаже. Один из неторопливо покуривающих сержантов прокричал вслед:

- Доктор, ты откуда?

Продолжая движение вверх по лестнице, Фил ответил:

- Из полыньи!

Вдогонку раздались сразу два голоса:

- Водки надо выпить! Для сугрева.

Хороший совет. Как будто Фил этого и сам не знал.

Первые три этажа с наглухо закрытыми дверьми каких-то неведомых учреждений Фил пролетел ракетой. Перед дверьми четвертого этажа остановился. Музыка наяривала: «Реет в вышине и горит олимпийский огонь золотой, будет земля счастливой и молодой».

Пока народ танцует, можно проскочить никем не замеченным на кухню. Там посушить одежду и выпить водки, в соответствии с традициями лечения переохлаждений в России.

Через щелочку приоткрытой двери Филу была видна половина зала. В левом его углу, около занавески, ведущей на кухню, на маленькой сцене раскачивались четверо музыкантов. Все, как один, выпускники эстрадного отделения Калининского музыкального училища. Мишка, руководитель коллектива, играет на органе. Остальные трое Сергеев наяривают на гитарах и барабанах.

Компания холостяков, в которой состоял Фил, расположилась на своем обычном месте, рядом со сценой. Олег - помощник прокурора района, что-то втолковывает Вовке - следователю ОБХСС. Еще один следователь, но уже по уголовным делам, показывает на девушек, сидящих за соседним столом, Витьке - тренеру по легкой атлетике. Не хватает двоих: инженера с авиастроительного завода Андрея и самого Фила. Вкоманде холостяков -все потенциальные женихи. А в настоящее время - действующие бабники.

Музыканты, напоив толпу энергией, перешли на меланхолически душещипательное: «Вот и все, я тебя от себя отлучаю. Вот и все, я тебя от себя отучаю». Зарыдал Мишкин саксофон. Дамы уткнулись в широкие груди кавалеров. Кавалеры ощупывали выпуклости дам. Все заняты своими делами. Можно двигаться.

Почти незаметно, по стеночке, роняя на пол капли оттаявшей воды, Усатый просочился за занавеску, в комнату, где официантки держали посуду и столовые приборы.Затем проскользнул ближе к горячим плитам.

На кухне появление пострадавшего никакого фурора не вызвало:

- Доктор! Из полыньи? Замерз?

- Сообразительные на кухне тетки, – решил купальщик.

Наверное, Фил не был первым посетителем ресторана, принимавшим зимние ванны прямо в одежде. И навернякаон не был последним.

- Доктор! Раздевайся! – крикнула главная повариха. - Давно вокруг меня голые мужики не плясали.

Тетки на кухне разразились смехом.

Тулуп с каменным стуком упал на пол. Постукивая зубами, Фил попросил поварих:

- Девчонки! Пристройтекуда-нибудь! Посушить.

«Девчонки» повесили тулуп рядом с плитой, на которой парили кастрюли и сковородки. За тулупом последовали свитер, рубашка, майка и брюки. Белые, насквозь промокшие трусы стали почти прозрачными, во всяком случае, ничего не скрывали от чужих глаз. Хотя, что там скрывать?Там,если искать, - не найдешь ничего, кроме волос. От холода половые органы сморщились и спрятались. Хирург почувствовал себя девочкой-балеринкой в белых трусиках, но без пачечки.

- Доктор, трусы снимай! Все равно причиндальцы отвалятся! Посмотри на них последний раз! – заглянув на кухню из своей подсобки, сострила официантка Валя, поддержав свою шутку мелким подхихикиванием. Ее рука с парой золотых колец на толстых пальцах, украшенных огненным маникюром, ткнула в сторону промежности Фила.

- Возьми мой халатик! – продолжила она, вытащив из шкафа синий байковый халат.

Накинув на себя халат и отвернувшись к стене, мнительный Фил распахнул полы - неужели все так плачевно, что даже издалека видно. Все цело, но выглядиткак-то не по-гусарски, нежизнеспособно, как говорил он сам, отрезая обмороженный палец очередному пациенту.

- Ну что, жопа, доползалась? – крокодил из песни «Зеленый, презеленый, как моя тоска» попытался утешить врача. - Ну и что, что яички работать не будут. Зато какое будет привлекательное позвякивание. И голос сразу из теноров в контртенора перейдет. В третьей октаве петь будешь.

Как истинный пессимист, Фил просчитал самые тяжелые последствия своего купания. Воспаление легких его не тревожило. Пенициллин по миллиону шесть раз в день, и пневмококки разбегаются в разные стороны. А вот угроза потери маленьких шариков, мешающих делать разные па танцорам, очень взволновала молодого хирурга.

К терзаниям его духа начали присоединяться терзания слегка подмороженного тела.

Пальцы рук и ног купальщика начали быстро отекать. Они и так после купания были багрово-синими, как при болезни Рейно, когда периферический кровоток заблокирован. Теперь же стали толстыми, как сосиски. К тому же, пока чувствительность в них не восстанавливалась. Постучав пальцами о крышку стола и едва почувствовав боль, Фил испугался.

- Доктор, ты садись поближе к плите! Грейся! – посоветовала сердобольная повариха.

Хирург из жалости к себе чуть не заплакал:

- Откуда ей знать, что при обморожении нужно разогревать ткани изнутри, а не снаружи? Кровоток будет нормализоваться по мере восстановления диаметра сосудов: сначала в мелких капиллярах, а потом в более крупных артериях и венах. Если начинать греть снаружи - обязательно наступит тромбоз артериол. Потом некроз тканей. При обморожении в коже и мышцах кровь двигается очень медленно из-за спазма микрокапилляров. Отекающие руки это как раз признак резкого спазма. Кровь уперлась в преграду и своей жидкой частью начинает выходить за пределы сосудов, непосредственно в ткани. Вены пустые, в них почти ничего не попадает. Сердце молотит, как динамо-машина, только качать нечего, жидкая часть крови ушла из русла.

За пять лет работы в приемном отделении Калининской областной клинической больницы все эти премудрости прочно засели у Фила в голове. Его не заставишь растирать руки или лицо снегом, а тем паче совать обмороженные части тела в горячую воду.

Хирург забился подальше от горячей плиты, в комнатку официанток. Положив руки на письменный стол, рядом со стоящим на нем кассовым аппаратом, купальщик задумался:

- Наверное, уже все посетители ресторана знают, что молодой хирург из районной больницы искупался в полынье и теперь отогревает тело за занавеской. И друзья наверняка знают. Только ни один гадеще не пришел.

Глаза Фила с тоской уставились на занавеску, отделяющую комнатку от зала:

- Хотя бы официантка появилась. Я бы водки заказал. Граммов двести.

В ответ на эти мысли из-за занавески показалась рука с початой бутылкой «Кашинской» водки.

- Ну вот. Уже миражи начали чудиться. Это критическое нарушение мозгового кровотока, – решил Фил, попытавшись пересесть со стула на пол, чтобы в случае полной потери сознания не рухнуть с размаху на кафель. - Рухну - всю морду разобью. Тогда и на похороны никто не придет.

Рухнуть ему не дали. Вслед за бутылкой в комнате оказался парень, за ним другой и третий. В комнате в течение нескольких секунд стало не протолкнуться от молодых мужчин, похлопывающих по очереди хирурга по всем выступающим частям тела.

Следователь Вовка, командуя в шкафу с посудой, как у себя дома, наливал водку в стакан. Олег, наколов из приготовленной для кого-то из гостей тарелки кусок селедки, держал вилку перед глазами Фила.

- Давай! – торопил хирурга Мишка, - у нас сейчас перерыв закончится.

- Может быть, его сначала водкой растереть? – внес сумятицу в слаженные действия компании Витька.

Слова:«Не надо меня растирать, лучше дайте выпить!» - компания восприняла с восторгом.

Чтобы растереть маленького Фила, потребуется большая бутылка водки. В любом случае столько выпить он не сможет. Внимательные слушатели, засуетившиеся после первого заявления Усатого, услышали второе его заявление:

- Разогрев должен пойти изнутри, – а затемпоследовала третья фраза. - Водки и кофе.

Растворимый кофе Филу наливала официантка, выгнав из своей комнатки его друзей.

Водка, смешавшись в желудке с растворимым кофе, сразу задействовала весь каскад фармацевтических реакций.

Фил почувствовал, как тепло начинает растекаться от желудка к периферии его тела. Чувствительность в конечностях начала возвращаться. Пальцы болели все сильнее и сильнее.

- У-у-у! Пальцы! – постукивая одной рукой о другую, Усатый тихо застонал, стараясь не привлекать внимания окружающих. Слегка осоловевшим взглядом он попытался найти источник вдохновения. Водка в стакане закончилась. Было бы наивным думать, что его экономные друзья оставят ему всю бутылку.

Фил приоткрыл занавеску и тихонько завыл в образовавшееся пространство, пристально поглядывая на музыкантов.

Сейчас же со сцены спрыгнул Мишка:

- Тебе водочки еще налить? Для наркоза?

В теле Фила боролись два близнеца. Один просил:«Надо обезболить». Другой возразил:«Если еще водочки выпить - можно действительно в наркоз попасть».

Победила вторая половина:

- Мишка! Попозже.

Музыкант, с жалостью взглянув на Фила, предложил альтернативный метод лечения:

- Давай я сейчас за снегом сбегаю. Руки разотрем, и все в порядке. Мы в детстве всегда так делали. Способ надежный.

Усатый ответил народному целителю очень дипломатично, но непреклонно:

- Ты еще предложи на руки пописать! Мы в детстве очень часто этим способом все болезни лечили. Даже ангину.

Чтобы смягчить отказ, Фил добавил:

- Ну, куда ты на холод за снегом? Тебе программу играть надо. Спасибо, конечно, за заботу. Я потерплю, – про себя Фил уже подумал. - Вот дураки так и теряют конечности. Сначала обморозят, потом грязным снегом инфекцию занесут, расцарапав кожу. А кожа эта без питания изнутри - тьфу, тряпка. Нагнаивается очень быстро.

- Фил. Ты не волнуйся. Я за снегом сбегаю к реке. Там почище. Вокруг ресторана он весь обоссан. Это когда у нас канализационную трубу прорвало в здании, все четыре этажа выходили на улицу, – не отставал Мишка. За ним, согласно кивая, сгрудился весь музыкальный коллектив.

Хирурга давно мучала мысль:

- Почему, если сломается телевизор у соседа, никто не пытается влезть с отверткой в сложную внутренность? Но если кто приболел, замечательных специалистов поэкспериментировать с чужим организмом появляется видимо-невидимо.

Сегодня мысль выкристаллизовалась в ответ народным целителям:

- Ребята! Спасибо! Идите в жопу! Я лучше знаю, как обморожение лечить!

За стенкой бодро зазвучало:

- Реет в вышине и горит олимпийский огонь золотой.

Это уже третий раз за вечер. Народ готовится к Московской Олимпиаде. У Фила к всякого рода Олимпиадам, как и прочим спортивным чемпионатам, отношение было совершенно отстраненное. Даже больше негативное:

- Какая польза от того, что кто-то на десятую долю секунды пробежал быстрее или прыгнул выше, или расквасил кому-то морду? Спорт - работа, которая делает людей инвалидами.

То, что это работа, а спортсмены являются профессионалами, - не вызывало у врача сомнений.

Вот в Греции, родине соревнований, посвященных богам, расквартированным на горе Олимп, профессионалов не было. Захотел какой-нибудь воин, рыбак или пастух, может быть, даже царь, поразвлечься, ну и, конечно, прогнуться перед грозными богами, - прибыл к Олимпу и заявил себя участником. Конечно, после соответствующей тренировки.

– Нет проблем. В те времена стадионы были в каждом приличном городке. И соревнования были военно-прикладными: гонка на колесницах, метание диска или молота, или копья, бокс, борьба, прыжки в длину с камнями. Все, что на войне пригодиться могло. Сам великий Гиппократ был увенчан лавровым венком за победу в борьбе.

Развлечения у греков в те времена от современных способов убивания времени не сильно отличались: либо Олимпиада, либо театр, либо плясать, либо песни орать. Самое большое развлечение, конечно, войнушку организовать. Но если Олимпиада - по слухам, все войны прекращались. Филу не очень верилось в эти слухи. С другой стороны - почему бы и нет? Достаточно безопасно. До смерти на соревнованиях не уконтропупят, в отличие от боевых действий.А реноме крутого парня заработать можно. Но, главное, все соревнования в свободное от работы время.

Уставший от одиночества, голода и жажды, Фил выглянул из-за занавески.

Его вечно неженатые друзья вальяжно расположились за столиком. С соседних столиков им отчаянно строили глазки местные прелестницы. Ребята не спешили. Выбор большой и время еще есть.

Фил почувствовал, что боль в конечностях притупилась.

- Наверное, водка подействовала, – решил купальщик, поднеся к глазам багровые отечные руки.

Эту концепцию следовало проверить, тем более, что музыканты заполнили его стакан согревающей жидкостью почти наполовину.

Хирург попытался взять стакан пальцами правой руки. Пальцы, сомкнувшись вокруг стакана, не смогли его удержать. Емкость выскользнула и, ударившись дном о крышку стола, расплескала вокруг пахучую жидкость.

Происходило что-то непонятное - пальцы, хоть и с замедлением, двигались, но почувствовать, что они держат, не могли.

- Разрушилась связь между тактильными и моторными нейронами, – заключил хирург.От эксперимента удержать стакан обеими руками он благоразумно воздержался.

Встав на колени, Фил пододвинул стакан к краю стола.Затем вцепился в него зубами. Удерживая емкость, он процедил жидкость, резко шибанувшую в нос алкоголем, в глубину тела. Жгучие капли, попавшие в нос и трахею, вызвали приступ кашля.

- Фил! Ну, ты как? – поинтересовался из-за спины врача голос. Вопрос сопровождался похлопыванием тяжелой руки по спине.

Второй голос за спиной противно проблеял:«Не обижай инвалида». Последовавшие за голосом звуки возни не оставляли сомнения, что на кухню проникли главные холостяки. Главные не по занимаемым должностям, а по возрасту, до которого им удалось сохранить свои паспорта от официальных записей. Вовке и Славке было по тридцать три года. На целых десять лет больше, чем Филу. Вроде бы, не о чем им болтать с этим пацаном. Но нет. Усатый считается лучшим оценщиком достоинств и недостатков особей противоположного пола. Если он сказал:«Форма черепа не арийская» – или:«Ноги толстоваты» - спорить в их компании никто не будет.

Взглянув на лица друзей, Фил сразу догадался, что сейчас ему придется проводить очередную экспертизу. Он, демонстративно не поворачиваясь к друзьям, уткнулся носом в пустой стакан.

После недолгого совещания друзей в стакан закапала прозрачная жидкость. Ровно одна пятая. Так умеет наливать только Славка. Натренировался за три года, пока был прикомандирован к какому-то заводу на территории Германской Демократической республики.

Повернув Фила лицом к залу и чуть отодвинув портьеру, Славка кивнул головой на стоящий в углу столик с четырьмя девицами настолько разной наружности, что сразу возникал вопрос, что их объединяет.

- Нормалек? – поинтересовался Славка.

- Ну как тебе сказать, – пожевал губами Фил. Он не мог сразу ответить, – Нормалек, - нужно было покуражиться.

Конечно, он понял, какой из четырех дам он должен дать оценку. Но не выразивший глубокого сочувствия его несчастью друг должен был быть наказан. Из четырех скучающих граций три не соответствовали самым щадящим критериям. Фил, если бы ему предложили остаться с одной из них, точно сказал:«Я столько не выпью».

В целом женский квартет напоминал охотничью команду - одна из них была охотником, остальные три - загонщицами.

Фил, прикрыв глаза и залив в себя сорок граммов водки, выдохнул:

- Опасно. Твоя мама очень переживать будет. И соседи.

Славка недоуменно посмотрел на специалиста.

Фил не спешил с разъяснениями, выдерживая паузу. Вовремя взятая пауза - украшение любой остроты:

- Если ты интересуешься про ту тощую крашеную швабру, таки да… Половой акт у вас будет похож на громыхание скелета на железной бочке.

Он выразительно похлопал по толстому животу Славки.

Судя по радостному ржанию Вовки и полученному подзатыльнику от Славки, шутка удалась.

- Ты не на ту смотришь! – возмутился Славка. - Я совсем не про ту, лупоглазую.

- Это ты точно заметил. Насчет лупоглазой, – перебил его «специалист». - У тетки тиреотоксикоз. Видишь, на шее опухоль. По-русски зобом называется. Зато темперамент должен быть просто офигенный. Загоняет насмерть.

Получив очередной тычок в живот, хирург сдался:

- Да ладно! Что я, не понял?

В голове Фила шла работа. Кажется, он где-то видел эту симпатичную даму. Такую забыть невозможно. Лицо очень примечательное: прямой нос, кудрявые волосы, карие глаза.То, что ниже лица, Филу ничего не напоминало. Хотя и там фрагменты не менее примечательные. Значит, фигуру он не видел. Иначеобязательно запомнил бы. Память наконец выловила в подмороженных мозгах дополнительную информацию: окошечко и надпись над ним. Не изменив выражения лица, Фил выдал заключение:

- Зовут Галя. Работает кассиром в сберкассе.

Славка был поражен словами друга. Он здесь живет с рождения. К тому же, он следак. Как он себя называет, «сыщик»:

- Ну, ты даешь! Ты, что, всех баб в Кимрах знаешь? Когда успел?

Фил, встав во вторую позицию, развел руки, распахнув полы халата. Зачем Славке знать, что в эту сберкассу он платит за общежитие? Главный врач Кимрской районной больницы сумел выбить для молодого хирурга целую комнату в общежитии станкостроительного завода. Четыре кровати, которые периодически переставляются то попарно, то строем, то как-то иначе, пользовались популярностью среди холостяков.

Друзья Фила давно облюбовали его комнату под штаб-квартиру. Достоинства ее были неисчислимы. Во-первых, комната располагалась на первом этаже, и проникновение в нее через окно было технически несложным и безопасным. Во-вторых, три дополнительных спальных места позволяли гостям заночевать. В-третьих, комнату можно было использовать как плацдарм для проникновения к телам веселых дам не слишком строгих нравов. Комната располагалась рядом с лестницей, ведущей на верхние этажи, но достаточно далеко от вахты. В ней был холодильник, в котором иногда появлялись дежурный кусок докторской колбасы, купленный в расположенной недалеко от Кимр Дубне, и брусок сала, которым снабжали молодого врача родители. К тому же, в ней имелся магнитофон «Маяк», стереосистема «Вега» и гитара, привезенные Усатым из дома.

Сегодня наверняка в комнате Фила будут гости.

Вовка, одобрительно похлопав Усатого по плечу, сообщил:

- Галку, терапевтшу, снял. Ничего не спрашиваю, - ты ее точно знаешь. Знойная женщина. Тургеневская.

То, что Галка была девственницей и динамисткой, Фил знал. Он учился с ней на одном курсе. Да и потом частенько встречал в районной больнице.

- Конечно, знаю. – Фил злорадно подумал. - Ну и бог тебе навстречу. Девушка не простая. Насчет Тургенева друг, конечно, загнул, – определился хирург. - Однокурсница больше напоминала ему Татьяну из Евгения Онегина: «И буду верная супруга и добродетельная мать».

- Вов! У тебя с детства одежды не осталось? – у купальщика было предчувствие, что до закрытия ресторана его собственное бельишко высохнуть не успеет. Вовка живет «в двух шагах» от ресторана. Если он сейчас сходит домой и разыщет одежду, которую носил в пятом классе школы, то у Фила будет шанс прибыть в общагу сухим.

Следователь с сомнением оглядел Фила, потом свою внушительную фигуру. Еще раз сравнив фигуры донора и реципиента, Вовка, оттянув губу, протянул:

- Ну-у. Посмотрю-у.

Сложность поставленной перед ним задачи состояла в том, что его рост был в полтора раз больше, чем у Усатого, а вес превышал вес мелкого хирурга больше чем в два раза.

- Жди, - бросил следак, выбираясь за занавеску.

Его напарник добавил:

- Мы пошли любовь искать.

Пострадавший вновь остался один.

- Вот так всегда! – занялась своей разрушительной деятельностью обида. - Сидит друг один. Почти голый. Почти трезвый. И никому до этого дела нет. Только бы свою похоть тешить.

Фил посмотрел на себя в мутное зеркало, висящее над умывальником: бордовое лицо, покрытое крупными каплями пота, вздувшиеся на висках вены, - настоящий свежий утопленник. Поставленный себе диагноз не прибавил оптимизма в его настроении.

Тем более, казалось, - о хирурге все забыли. Время шло к закрытию ресторана. Началось самое серьезное время: у официанток - расчёты с клиентами, у музыкантов - работа за деньги, на заказы. Почему-то заказ песен за деньги называется среди музыкантов «Парнас». Может быть, потому, что на одноименной горе в Древней Греции поселился Аполлон с Музами? Или этот бог к Музам в гости на гору периодически заходил? По слухам, эти самые Музы покровительствуют музыкантам, поэтам и прочим творческим личностям.

У друзей Фила, «холостяков», тоже началась страда - необходимо провести выбор кандидатки на «прогулку под луной».

Послонявшись по месту заточения, Фил зашлепал босыми ногами на кухню. Тулуп, брюки, рубашка, свитер, теплые ботинки продолжали парить.

- Доктор! Завтра за одеждой заходи. Раньше не высохнет, – сообщила ему повариха.

Врачповернулся к занавеске, которая резко натянулась за пытавшимся проникнуть за нее, спиной вперед, тучным телом.

- Фил, занавеску откинь! – раздался Вовкин голос. Вслед за голосом за занавеску проникла спортивная сумка с надписью «Динамо» и милицейские сапоги. То, что они милицейские, - не вызывало сомнений: черные, начищенные и огромные. Следом за одеждой выход в зал перегородил хозяин сумки:

- Одевайся! В общагу поедем, к тебе.

Как и предполагалось, тургеневская знойная девушка «крутанула динамо» знатному кавалеру. Она мужа ищет, а Вовка приключений на свою шишку. Полное несоответствие целей знакомства.

Фил открыл сумку, в которой аккуратной стопкой был разложен полный комплект одежды: синие утепленные кальсоны, синяя, с начесом, нательная рубаха, мышиного цвета брюки, такой же китель.Не хватало только ментовской фуражки.

- Вов! А у тебя нормальной одежды нет? - поинтересовался «утопленник» без надежды на успех.

- Надевай, что принес! Иначе и это унесу. Это моя курсантская одежда. Я тогда еще худеньким был. Только ботинок не нашел, – Вовка явно торопился. Конечно, ресторан закрывается, девушки для удачного окончания вечера нет, а впереди холодная зимняя ночь.

- Володя! Я, что, босиком поеду?

- Нет, я тебе сапоги принес, с портянками. Ты портянок побольше накрути, чтобы поплотнее было. Ты что? В армии не служил?

В армии Филу, действительно, служить не довелось. Были военные сборы после окончания пятого курса института, где он перед получением звездочки младшего лейтенанта медицинской службы постигал военные премудрости под руководством однокурсников, проходивших эти премудрости целых два года. Что-что, а портянки вертеть его научили.

Надев кальсоны и нательную рубашку, Фил быстрее натянул на себя Вовкины брюки. Не дай бог кто-то увидит его в таком вот виде. Хирург даже в самые сильные морозы не надевал теплого нижнего белья, считая его атрибутом пенсионеров. За брюками последовали рубашка и китель.

Теперь сапоги. На правую ногу пришлось навернуть целых две портянки, чтобы сапог хоть как-то держался на ноге. Оставалась вторая нога. Фил пошарил взглядом по комнате. Вот из этого комода Валя доставала скатерти и полотенца. Скорости исчезновения полотенца в сапоге мог позавидовать старшина его роты, обучавший Фила премудростям ношения солдатской обуви.

Вовка откровенно ржал, глядя на новоиспеченного курсанта милицейского училища. Врачу было понятно, что кроме смеха его вид никаких положительных эмоций у милых дам вызвать не сможет. Если только жалость.

Брюки с лампасами, гофрированные на талии ремешком, пузырились казацкими шароварами, с напуском закрывая половину голенищ сапог. Рубашка заканчивалась где-то у колен. Вовин китель на Филе выглядел, как пальто. Общий вид напоминал то ли некрасовского «Мужичка с ноготок», то ли «Мальчика с пальчик» Шарля Перро.

- Вовка! С рукавами что делать? – встряхнув рукавами, висевшими до колен на боярский лад, спросил хирург.

- Да закатай ты их. Чего непонятного! – следователь переступал с ноги на ногу черными начищенными ботинками, поторапливая друга.

Неожиданно в комнату заглянул милицейский сержант, недавно окликавший Фила на входе в здание:

- Вы скоро?

Теперь хирургу стала понятна торопливость Вовки. Он договорился с командой «Лунохода» о доставке себя и Фила в общагу.

Сержант, с сомнением оглядев одежду хирурга, заметил:

- Доктор. Ты не тушуйся. Прикид, конечно… - милиционер фыркнул и покрутил пальцем перед носом, демонстрируя оценку модели «мелкий мент». - Доктор, спой мою любимую! Которую в прошлый раз пел.

Фил стал вспоминать, исполнением какого шедевра тронул ресторанную публику в прошлую субботу. Он, честно говоря, не знал любимой песни сержанта. С другой стороны, это и знать не нужно было. Почему-то менты очень любят уголовную лирику. Наверное, потому, что уголовники и милиция - два лица одного Будды. Следовательно, любимой песней милиционера могла быть только «Нинка» Александра Яковлевича Розенбаума.

Хирург продемонстрировал свою одежду, подразумевая, что на публику в таком виде показываться не стоит.

- Доктор! Ну, пожалуйста, – взмолился сержант. - Из-за сцены. Душа просит.

За словами последовал материальный аргумент в виде ста граммов ароматного азербайджанского коньяка, налитого сержантом в пустой стакан хирурга. Презент был подтвержден обещанием:

- Я вас в общагу отвезу! После песни.

Фил понял, что завтра легенда о том, что молодой хирург, одетый, как уголовник, весь в наколках и с большим финским ножом, разогнал в ресторане достопочтимую публику, затем, взяв в заложники музыкантов, до рассвета пел «Мурку», дойдет до главного врача центральной районной больницы.И не позже чем к обеду его вызовут под светлые очи главного врача и будут вспоминать, какие замечательные люди его папа и мама. И он тоже мог бы стать таким же уважаемым членом общества, настоящим строителем коммунизма.

Потом, после длительных оправданий Фила, что ножа у него никогда не было, а разогнать ресторан ему не под силу, продемонстрировав руки и грудь, совсем без наколок, услышать, – Вот что значит районный центр. Человек еще только собрался пукнуть, а по городу уже молва идет, что он обосрался по уши.

- Ну и что случится, если он сейчас споет Нинку? – убеждал себя Фил. - Все равно завтра история, что он чуть не утонул в Волге, а потом голый сидел на кухне в ресторане, обязательно дойдет до главного, украшенная удивительными подробностями.

Решительно воткнув в себя сто граммов коньяка, Усатый отодвинул в сторону занавеску, отделяющую его от публики.

Слегка еще влажный трояк, заранее спрятанный в карман кителя, лег на электроорган Мишки.

- Для нашего друга, сержанта Сергея из Кимр, исполняется «Нинка». Впервые.

Почему он сказал «впервые», Усатый и сам не понял. Постоянная кабацкая публика еще неделю назад одобрила «Нинку» в его исполнении.Наверное, он сказал «впервые», чтобы привлечь больше внимания публики к себе, непредсказуемому и неподражаемому.

Сейчас он споет и уйдет. Трояк Мишка незаметно засунет назад, в его карман, но этого никто не заметит. Потом горячая публика ринется на сцену со своими троякамидля заказа песен: Ревазу из Тбилиси, Тофику из Баку, Армену из Еревана, местному Будулаю и другим кавалерам. Для «прекрасных девушек, сидящих вот за тем столом».

Стоит хорошенько спровоцировать публику, и «легкие деньги» так и посыплются в нужный карман. Этот трюк, придуманный Филом еще полгода назад, действовал безотказно.

Мишка решил усугубить ситуацию:

- А сейчас для нашего друга, Сереги из Кимр, исполняется «Нинка»!

Сержант Серега в милицейской форме развалился на стуле перед сценой, демонстрируя, что это он, тот замечательный друг из Кимр, для которого сейчас местные музыканты, вместе с известным местным хирургом, сбацают замечательную песенку.

Фил уже стоял на сцене, развлекая публику своим видом. Слегка притопнув милицейским сапогом и едва не потеряв его при этом, исполнитель заголосил:

- Нинка, как картинка, с фраером гребет. Керя, дай мне финку, я пойду вперед.

Зажигательная и очень понятная для любого советского гражданина песня встрепенула зал. Еще бы, за время правления Иосифа Виссарионовича каждый пятый гражданин Великой страны побывал в местах не столь отдаленных, за колючей проволокой, под лай собак. И если кому не довелось испытать этого счастья лично, то до него доведут тончайшие нюансы лагерной жизни отец или дед, или брат, или просто соседи по коммуналке.

Исполнение Фила оказалось куражистским и очень залихватским. Ресторанная публика отвлеклась от поглощения остатков заказанной пищи. Люди зашушукались, показывая пальцем на исполнителя и похохатывая.

- Усики блатные, ручка крендельком, галифе штабные, новые на ем, – разливался соловьем врач.

Слова очень подходили для описания исполнителя. Усики, широкие милицейские брюки с красным лампасом, и синие руки, торчащие из завернутых рукавов милицейского кителя.

В финале песни Фил по-блатному раскланялся по сторонам, под одобрительные аплодисменты. Уже соскакивая со сцены, он наткнулся на местного уголовного авторитета Пеню. Тот, держа в руке красный, с портретом вождя, червонец, заорал во весь голос, хватая хирурга за рукав:

- Доктор! На бис! Про ментов.

Спеть на бис Усатый уже не успел. Вовка с милицейским сержантом, схватив солиста под руки, мгновенно скатились весело гогочущей троицей на первый этаж здания. Предусмотрительный Вовка прихватил с собой не просохшую одежду утопленника.

На тротуаре, рядом с дверьми, ведущими в здание, в морозный воздух выбрасывал клубы дыма желтый милицейский «УАЗ». Не заглядывая в салон, Вовка кинул в темноту мокрые вещи Фила, скрученные в куль, вызвав к жизни женский дуэт:

- Пороша! Охренел! Глаза разуй!

Удивленный неожиданной встречей, Вовка, ввалившись в автомобиль и сразу заполнив его своим телом, поинтересовался:

- Девчонки! Вы откуда?

Сержант, с которым он договаривался о доставке тела хирурга в общежитие, о попутчицах ему не сообщил.

Забравшийся в салон Фил, с трудом разглядев в полумраке лица девушек, повторил вопрос: «Люба! Тоня! Какими судьбами?»

- Это вам только бы по ресторанам шарашиться! А мы, как две Фатимы, ждем вас здесь, – изображая неприступность на лице, процедила сквозь зубы Люба. - Мы девушки приличные. На крестинах были. У Аньки из прокуратуры. Помнишь, ты раньше к ней клеился? – обратилась она к Вовке.

- Это чернявая такая? С Украины? – вспомнил следователь. - Так она за кого-то из ваших, которые в суде, вышла. Быстро она родила. И года не прошло.

- Вот и мы с Любаней посчитали - ну никак девять месяцев после свадьбы не получается, – прострекотала Тоня. - Пороша! Признавайся! Твоя работа?

Вам скажи - и вам захочется! – пошел в отказ Вовка.- Признавайтесь лучше, зачем в «Луноход» залезли?

Словоохотливая секретарша суда томно произнесла:

- Пешком через мост чапать - ноги отморозишь.

Она вытянула длинные ровные ноги в телесного цвета колготках перед носами мужчин.

Филу сразу стало понятно, что такие ноги морозить ни в коем случае нельзя, о чем он во всеуслышание заявил:

- Люба. Они у тебя еще не замерзли? Я уже готов погреть.

Люба завертелась, колотя по рукам Филу и Вовке, с двух сторон пытающихся погладить ноги. Просунувший через зарешеченное окно руку водитель, решивший поучаствовать в согревании замерзших ног, тоже получил по конечности.

Раскачиваемый из стороны в сторону веселящимися пассажирами, «Луноход» тронулся.

- Мужики, вы не шашлычок везете? – крикнул в зарешеченное окошко между кабиной и салоном сержант. Милиционеры в кабине старательно задышали, принюхиваясь. Девчонки тоже зашевелили носами.

Фил и сам почувствовал запах паленой овчины, так похожий на запах шашлыка:

- Не, это не шашлык». Это от моего тулупа! Подпалили от плиты на кухне, пока сушили.

Милиционеры разочарованно переглянулись. Поглядывая через зеркало заднего вида на пассажиров, Серега с тоской пророкотал:

- Ну, хоть бы кто догадался закуски принести.

Вовка, как опытный следователь, уточнил:

- Это намек, что выпить есть?

- Не меряно! – водитель достал из-под кресла бутылку коньяка с надписью на азербайджанском языке и изображением озера. - Названия не запомнил. Что-то типа Гыр-Гыр.

Пороша сделал стойку, как настоящая легавая на дичь:

- Откуда?

Серега, расслабившись и поэтому забивший на секретность происхождения драгоценного напитка, раскрыл удивительную историю:

- На площади, около памятника Туполеву, перевернулся грузовик. Ну, гаишники приперлись с протоколом. Пешком. Там же два шага от райотдела. Они подходят, а там духан! – сержант руками попытался изобразить, какой аромат распространился на площади, но быстро запутался, заехав по загривку водителю и чуть не сбив зеркало заднего вида, перешел на боковую линию истории. - Доктор, помнишь, там дорога в гору и всегда скользко, потому что вода второй год на площадь течет. Я же летом как раз там в забор и въехал, когда ты мне яйца пришивал!

Фил эту историю помнил хорошо. Сержант с бутылкой водки за ремнем врезался в забор, да так, что бутылка раскололась, изрезав стеклами ему мошонку. Старшие товарищи тогда доверили новичку сделать хирургическую обработку ран. Все зажило отлично. Наверное, потому, что одновременно с получением ран милиционер простерилизовал мошонку водкой. Как это соотносится с перевернувшейся машиной коньяка и гололедом, хирург не понял, тем не менее, для приличия задал вопрос:«Ну и что?»

Сержанта вопрос переключил на нужную линию:

- Тут наши и подсуетились. Все, кто в отделе был.

Плотоядно облизнувшись, милиционер продолжил:

- Шофер! Зараза! В больницу ехать не хотел! Еле затолкали. Хорошо, ваш спортсмен приехал, – поглядывая на Фила, сообщил сержант. - Лысый такой. В парике рыжем. Никак его имя не вспомню.

- Петр его зовут, – напомнил Усатый. - Петр Великий.

- Точно! – захохотал водитель. - Как корабль. Я на нем срочную табанил.

Сержант не дал захватить инициативу напарнику:

- Он водителя быстро так, раз в «скорую». Тот разок только из-за дверей успел крикнуть: «Сиктым», и затих.

Начальник райотдела этого Великого не раз в райотдел уговаривал перейти. Так и сказал:

- Мы тебя начальником над «обезьянником» поставим. И будет тогда у нас рай и благодать.

- Так что ты говорил насчет коньяка! – заскучавший от долгих разговоров Вовка попытался возвратить сержанта на землю.

- Ну чего! Все отделение в зюзю. Мы вовремя уехали. Да. А закуски вы зря не прихватили. У нас еще много осталось.Может быть, даже на завтра хватит.

- Это уж он размечтался. - подумал Усатый. С коньяком, как с водкой. - Сколько ни бери, все равно еще раз за ним бежать придется.

- Вон еще один ваш голосует! – сообщил пассажирам водитель.

- Нам здесь самим места мало. Куда его. Мне на голову? Ну его нах... – возмутился следователь.

Газик остановился, проскользив по заснеженной дороге метров десять. В распахивающуюся снаружи заднюю дверь, придерживая кепку голубого меха, как у комсомольских работников высокого ранга, влез помощник прокурора, Олег:

-Без меня уехать хотели?

Пороша, насупясь, промолчал. Неугомонный хирург поинтересовался у вновь прибывшего:

- Олег! Ты откуда? Ты ведь с дамой был!

Олег, вытащив из кармана пиджака небольшую расческу, оттянув верхнюю губу, тщательно причесал пышные песнярские усы. Потом, как бы снизойдя до ответа, озвучил:

- Она сегодня «не дам»! Поехали!

Газик, оставив за бортом висящую над Волгой аркаду моста, пополз дальше по заснеженным улицам.

В городе стояла тишина. Светились голубыми огнями окна домов с задернутыми белыми занавесками. Одиночные фонари размазывали белесые пятна света под своими ногами. Все говорило о том, что добропорядочные строители коммунизма в этом городе готовились ко сну.

Около здания милиции, с тускло горящим под козырьком лестницы плафоном, стояли на приколе еще два «Лунохода». Обычно оживленная площадка перед милиций пустовала. Город был отдан на откуп азербайджанскому коньяку.

Олег, совершенно не расстроенный сорвавшимся приключением, потирая красные уши, пожаловался слушателям:

- На мосту ветер. Пока шел, чуть жопу не отморозил. Щеки точно отморозил. Наверное, с них завтра шкура облезет. А уши уже, как у зайца, выросли, наверное.

До этого тихо спрятавшиеся за спиной Вовки, секретари суда не выдержали. Первая подала голос Люда:

- Олег Владимирович. У вас уши всегда, как у Чебурашки.

Ее поддержала Света:

- Лучше бы они у вас отвалились. Все время свет заслоняют. Глаза сломать можно, в темноте бумаги заполняя.

- Особенно, когда он к тебе за пазуху пялится! – поддержала подругу Людмила.

Олег попытался протолкнуть свое спортивное поджарое тело поближе к телам девчонок, заслоненных массивом Вовки. Уазик угрожающе заскрипел рессорами, пытаясь завалиться в канаву. Водитель, газуя, предупредил:

- Всех на хрен высажу! Девчонки! Вас высаживать?

Он знал, что Люба с Тоней живут в центре города, недалеко от своей работы.

Олег с Вовкой в один голос ответили за подруг:

- Нет! Они с нами.

- Валите к тем, с кем из ресторана ушли, а мы домой, – разыгрывая обиду, запищали девчонки. Им нисколько не интересны эти ребята с точки зрения построения совместной жизни. Они их давно раскусили.

И все же вылезать из машины подруги не торопились. Завтра воскресенье. Ну чем они будут заниматься? Щелкать на телевизоре с первой программы на вторую и назад? Видно, что сегодня они решили уйти в загул.

«Луноход» остановился на небольшом расчищенном от снега участке дороги перед дверьми общежития.

Унылый водитель «Лунохода», достав бутылку с надписью «Гель-Гель», поинтересовался:

- Без закуси будете?

- Ну, ты спросил! – тут же отреагировал помощник прокурора, достав из кармана конфету с нарисованными на синем фантике шишкинскими медведями.

- Делить не будем, - с сожалением посмотрев на конфету, заметил Олег, передавая ее Любе.

- Хрен с вами! – зачем-то выпалил Фил, пододвигаясь к дверям.– Серега, открывай!

Проскочив мимо проходной со спящей вахтершей, хирург провел ревизию холодильника. Полбуханки хлеба и брусок сала были в одну минуту порублены на куски. К ним же добавились две луковицы, коротавшие время с двумя соседками в поддоне холодильника. Холодильник был почти пуст. Кусочек сливочного масла, оставшийся после поездки за харчами в Москву, и сырые куриные яйца, лежавшие на дверке холодильника, Фил в расчет не принимал.

В газике к его приходу уже курили. Дым вырывался из открытых дверей, поднимаясь вверх в желтом, падающем из окон общежития свете. В кабине что-то бормотала рация.

- Вот, – закинув через открытое окно в кабину пакет с едой, Фил подошёл к открытой задней двери. - Кто ко мне, на выход.

Компания, разминая ноги, высыпалась на запорошенный тротуар.

- Подождите! – из окна в кабине показалась рука с бутылкой. - Доктор! Это тебе. Я ведь с тех пор, ну когда ты мне яйца пришивал, так и не проставился.

Веселая компания, под хихиканье девчонок и строго приставленные к губам пальцы парней, просочилась в комнату к Филу.

По-хозяйски нажав на клавишу магнитофона, Вовка, развалившись на одной из застеленных кроватей, закурил. Под рулады Демиса Россиса, сойдя с линии огня женских глаз, Усатый переоблачился в свою, не столь экстравагантную, как Вовкина, но привычную одежду.

- Ну? – обратился он к девушкам.

- Ждем Олега, – сразу отозвался следователь.

Олег вынырнул из-за двери, казалось, только и ожидая этих слов. Сразу за ним в комнату просочилась остроносая, тонкогубая женщина, с зачесанными в кукешку редкими волосами.

Фил участливо спросил прокурора:

- В ресторане не наелся?

Тот покачал головой.

Фил знал, что Лида лучше всех в общаге жарит картошку с салом, и Олег может поднять ее в любое время дня и ночи только для приготовления этого блюда. Об остальных ее достоинствах никто из его друзей не знал. Лида берегла их для будущего мужа.

Лида безмолвно, как мусульманка, вытащила из стоящего рядом с холодильником мешка полтора десятка картошек и ушла на кухню, оставив открытой дверь в комнату.

- Под картошечку, – сообщил Вовка, разливая дареный коньяк по рюмкам. Мягкие переборы взятой в руки Олегом гитары посыпались в коридор, за пределы комнаты.

Глаза Фила сомкнулись. Сквозь сон он слышал, как его тормошат, потом слышал, как, чиркая по дну сковородки вилками, о чем-то шепчутся гости. У него просто не было сил открыть глаза.

Пробуждение пришло за минуту до шести часов. С закрытыми глазами Фил прослушал Гимн Союза Советских Социалистических Республик, потом какие-то слова диктора.

Дальше пошла песня:

- Здесь мой причал, здесь все мои друзья. Все, без чего на свете жить нельзя.

Голос Людмилы Зыкиной оборвался хрипеньем в динамике радиоточки.

- Ушли и бросили одного, – подумал Фил, вынимая из тумбочки зубную пасту и зубную щетку.

23. 08. 2016. Т. Калантаров, Красногорск, Московская область

магниты

МАГНИТЫ

Планы на сегодняшнюю субботу разрабатывались целую неделю. Сначала сходить на работу, потом в виварий, перевязать своих собак, и, наконец, избавившись от забот, встретиться с другом Вовкой. Товарищ достался Филу «по наследству», от его родителей, в пятидесятые годы учившихся вместе с родителями Володи в Московском государственном медицинском институте имени Ивана Михайловича Сеченова.

Друзья давно собирались посетить пивную рядом со стадионом «Лужники». Знаменитую «Лужу», где пиво всегда свежее, а креветки толстые. К тому же, в комнате Фила истекала жиром сочная, ароматная астраханская вобла. Рыба, объем которой катастрофически уменьшался с каждым днем, была презентована Филу благодарным пациентом за избавление от страдания геморроем. В двухкомнатной квартире, ангажированной под общежитие для аспирантов и клинических ординаторов научно-исследовательского института проктологии у одного из профессоров, сваливших по случаю в Североамериканские штаты, спрятать рыбу было просто невозможно, даже теоретически. Ее умопомрачительный запах выдавал любую нычку. Стоилокому-то из коллег зайти в общагу, как звучал вопрос:

- Вы, что, астраханской воблой разжились?

Причем вопрос задавался еще от входной двери, ведущей в темный коридор прихожей. Не доходя до проходной комнаты с тремя кроватями для заочных аспирантов, а тем более комнаты с двумя кроватями, где в настоящее время обитал один Фил. Именно там была спрятана вобла. Коллег не сбивали с толка запахи из двери туалета и кухни, выходящих в коридор.

Нюх у гостей был, пожалуй, получше, чем у сыскных собак, - он совершенно безошибочно выводил их к кладовке, где в бумажном мешке хранилось богатство Фила. Работая с разным проктологическим дерьмом, коллеги давно должны были лишиться возможности различать запахи. Но нет. Они безошибочно называли рыбу не таранькой, не вяленым бычком или селигерской плотвой, а именно «астраханской воблой».

Насколько не бездонный был мешок, Фил понял еще два дня назад, когда с тоской вылавливал очередную рыбку для очередного сотрудника института проктологии.

Время приезда заочных аспирантов не пришло, а напарник Усатого, аспирант третьего года, проживал у дамы сердца, с которой должен был в ближайшее время объединиться официально, в торжественной обстановке.Поэтому легитимность проживания одного клинического ординатора НИИ проктологии МЗ РФ в одной отдельно взятой московской квартире не подвергалась сомнению.

Гордое название «Научно-исследовательский институт проктологии Министерства здравоохранения Российской Федерации», где Фил второй год проходил клиническую ординатуру, население Москвы перетолмачило на свой, пролетарский лад, - КРЖ. Аббревиатура расшифровывалась как «капитальный ремонт жопы». Голубое здание на улице Салам Адилля, по соседству с шестьдесят седьмой больницей, детище профессора Рыжих, существовало всего несколько лет, но обрело весомый авторитет на просторах Союза Советских Социалистических Республик.

Сотрудники «института» пребывали в ожидании, когда к официальному названию института в реестре профессий СССР появится специальность «проктолог». Пока врачи, работающие в институте, назывались хирургами. Однако ходили слухи, что в высоких кабинетах двигаются бумаги, на которых должны сделать еще одну, максимум две самые главные подписи. На этих людей, обученных делать такие подписи, имел прямой выход директор института, аналогов могуществу которого не было ни в греческой, ни в какой другой мифологии. Что такое двуликий Янус? Мелкий человек по сравнению с академиком. Директор института проктологии был еще и заведующим одноименной кафедрой в институте усовершенствования врачей, и заместителем главного хирурга «Кремлевской больницы» - знаменитого «Четвертого главного управления здравоохранением». Так что, все седалища самых высоких кабинетов Кремля были подвластны его подвижным сухим пальцам. Особенно второму на правой руке, которым совершается таинство обследования прямой кишки. Легенды рассказывали, что он оперировал самого Хо Ши Мина и жену Михаила Горбачева. Но это все слухи – недостоверная информация, циркулировавшая среди сотрудников, возбуждая интерес и уважение к личности директора института. И когда в кармане его халата неожиданно начинал мигать красный огонек, сопровождая противное пиканье невиданного чудного агрегата под названием «пейджер», вызывающего академика в «Кремлевку», сотрудники понимающе переглядывались. «Самого» вызывали к еще более «Самому».

За два года обучения в клинической ординатуре Фил прижился к больнице. То, что это была все-таки больница, - сомнений не было. Пять этажей здания занимали клинические отделения. Еще четыре - лаборатории, библиотека, архив, аудитории кафедры и разные подсобные помещения. Был еще подвал, в котором располагался буфет и виварий. Вот именно в виварий, для встречи с экспериментальными животными, собирался поутру Усатый.

У В.Д., так сокращенно называли директора института, академика Федорова, все сотрудники, в том числевсе клинические ординаторы, занимались наукой. Это совсем не означало, что они будут заниматься этим в последующем. Нет, таким способом мудрый В.Д., крупной сетью вылавливал врачей, способных нетрадиционно, но логично мыслить. Одни из них, имеющие прописку и жилье в Москве, оставались в институте младшими научными сотрудниками, другие, у которых этого жилья не предвиделось, поступали в аспирантуру. Потом, через пару - тройку лет,была защита кандидатской, а еще лет через шесть - семь, докторской диссертации. Не остепененные становились крепкими мастеровыми. Хирургами, которые качественно и без претензий тянут свою лямку в разных лечебных учреждениях. При этом у них была школа Федорова! Того самого, что учился у лауреата «Ленинской Премии» академика Маята.

Созданная академиком система существовала около десятка лет. С тех пор, как сорокалетний профессор получил в свои руки здание со всеми сотрудниками. Не смирившаяся с назначением «варяга» оппозиция была сметена мощной дланью парткома. Удар по оппозиционерам был столь силен, что большинство профессоров катилось «колбасой» до самых Соединенных Штатов Америки. На их место В.Д. поставил немолодых, но перспективных кандидатов наук, которые ее, эту самую науку, начали активно двигать. Им надо было становиться докторами наук и профессорами. А чернорабочим - аспирантам и младшим научным сотрудникам, занимать освободившиеся ниши кандидатов в науку.

В каждом клиническом отделении проктологического института велась своя научная тема, утвержденная Научным советом института. И хотя по плану предусматривалась ротация клинических ординаторов из отделения в отделение, чтобы они знали не отдельную часть толстой кишки, а представляли ее в целом, большинство учащихся старалось прилепиться к отделению, где им светила кандидатская диссертация. Кроме того, природная лень заставляла надеяться, что, например, умения лечить болезни только одного заднего прохода хватит для получения хлеба с маслом и черной икрой до самой пенсии.

- Сейчас научусь оперировать геморрой, – думали наиболее ленивые и прагматичные. - Знание болезней всей оставшейся толстой кишки придет с приобретением жизненного опыта.

В отделениях были рады постоянным чернорабочим. Старшие и младшие научные сотрудники быстро научили клинических ординаторов распознавать типичные проктологические страдания, ассистировать на стандартных для этого отделения операциях и, самое главное, писать истории болезни, пока молодые ученые внедрялись в эту самую науку.

Академик на эти хитрости смотрел спокойно: хочет человек учиться - пусть учится, не хочет - выдрессируем, как медведя. Чтобы потомгде-нибудь в столице союзной республики или крупном областном центре не моглисказать:«Что за придурка сам В.Д. выучил!»

Конкуренция между отделениями развивалась на высоком идейно-политическом уровне. Соперники знали, какие диссертации готовятся в дружественном отделении, какие статьи написаны и какие планируются. Обсуждались все операции, выполненные коллегами, и, конечно, все «косяки». В.Д. узнавал о «косяках», наверное, еще раньше, чем виновные успевали понять, что они натворили. Все стучали на всех. И не только академику, но и секретарю парторганизации, который руководил научно-организационным отделом, т.е. был классическим «организатором здравоохранения». Были еще менее значимые, но тоже годные для слива негативной информации люди: ученый секретарь и председатель профсоюзного комитета.

Почему Фил попал в «магнитную команду», он и сам не понял. Наверное, потому, что всегда интересовался разными железками. «Банда», как называл ее куратор темы, доцент кафедры проктологии Владимир Иннокентьевич Рыков, разрабатывала технологию применения магнитов вместо утраченного заднего прохода. По сути, все работы команды укладывались в копилку докторской диссертации доцента, медленно дозревавшей до нужной кондиции. По плану академика, «нужная кондиция» должна была наступить через три - четыре года. Кроме «магнитчиков», в команду, руководимую доцентом, входили «анатомы» и «клизмотронщики». «Анатомы» разработалии начали применять операцию по созданию жома заднего прохода из приводящей мышцы бедра. Попытки прилепить другую мышцуна место своей, жопной, предпринимались давно. Кто-то накручивал вокруг выведенной в промежности кишки разгибатель пальцев кисти, кто-то - портняжную мышцу, кто-то ограничивался перемещением прядей ягодичных мышц. Все эти субстраты в заднем проходе жить не хотели. Замещались рубцами. Правда, от этого больные не сильно переживали: жопа осталась на месте, а не вылезала на живот. А в штаны и с сохранным анальным жомом навалить можно при определенных условиях.

Также особенно не парились о некоторых неудобствах пациенты, которым «анатомы» соорудили замыкательный аппарат прямой кишки, переместив одну из ножек приводящей мышцы бедра вокруг заднего прохода.

Неудобство, по мнению больных, оперированных по «анатомической методике», было небольшое.Чтобы опорожнить кишечник, необходимо было вытянуть ногу вперед и отвести ее вбок. В этом положении мышца, раньше приводящая бедро к средней линии, расслаблялась, выпуская порцию дерьма из кишок.

При известных габаритах санузлов в типовых многоэтажках, пациентам приходилось вносить изменения в планировку своих квартир. Первый вестник технической революции, он же инженер-механик, рассказал на осмотре своему лечащему врачу:

- Выпилил окошко в двери туалета, через которое ногу вытягиваю наружу. Не страшно. Зато жопа на своем месте!

Его врач, не понаслышке ведающий, что во многих проектах дверь туалета находится непосредственно перед кухонной дверью, поинтересовался:

- А семья как? – надеясь узнать, не беспокоят ли членов семьи запахи, попадающие на кухню из туалета, получил исчерпывающий ответ:

- Да, так! Спотыкаются! Разок чаем пытались обварить.

Улучшение качества жизни городскими жителями было явным. Вот со смычкой города с селом возникали проблемы: опорожнить кишечник, стоя в деревянном неотапливаемом домике на одной ноге, с вытянутой вперед второй конечностью, сумел бы только великий эквилибрист.

Другая часть «Банды» - «клизмотронщики» - изучала влияние на организм постоянного очищения кишечника водой как способа предотвращения прилюдного обсирания. Для проведения таких клизм «за бугром» был придуман специальный конус, вставляемый в просвет кишки, как пробка. Устройство, состоящее из конуса, трубки и рукава, по которым нечистоты после клизмы стекали в унитаз, стоило у проклятых капиталистов непомерно дорого - целых пятьсот долларов. Такую фантастическую сумму в иностранных деньгах молодые ученые сразу попытались конвертировать в иностранные товары. Получалось не слабо - двадцать пять штук джинсов фирмы Lee. Продолжив расчет, где цена джинсов была переведена в советские рубли, ученые выяснили, что импортноеустройство для опорожнения толстой кишки стоило пять тысяч советских рублей! Как новенькие «Жигули» тринадцатой модели.

Было ясно, что для своих, горячо любимых граждан, Советское правительство на такие денежки, да еще в валюте, никогда не расколется. Тем более, что валюты после Московской Олимпиады в стране становилось все меньше и меньше. Говорили, что враги за железным занавесом уронили цену на основной экспортный продукт - сырую нефть, до столь низкого уровня, что продавать ее пришлось почти себе в убыток. К тому же ленд-лиза, в связи с окончанием войны с вражеской Германией, не предвиделось.

Это обстоятельство совершенно не расстроило «клизмотронщиков». Гениальные ребята из клизменной груши и резинового зонда соорудили агрегат, по своим техническим качествам не уступающий зарубежному аналогу. Самым убедительным доводом в пользу этого изобретения была его цена - тридцать семь копеек. Двадцать пять копеек за круглую оранжевую, похожую на апельсин с воткнутым в его попку карандашом, грушу, и двенадцать копеек за желудочный зонд. Дерьмостекательные рукава делались тут же, любой длины и диаметра. Нужно было только ребром утюга провести через газету в нужном месте по двухслойному полиэтилену, используемому для обтягивания парника, и, пожалуйста, - рукав для отходов жизнедеятельности сапиенсов готов. Устройство, оформленное как рационализаторское предложение, показало такой фантастический экономический эффект, что специалисты патентного бюро схватились за голову. Если возможную прибыль для народного хозяйства озвучить, на диссертацию обязательно наложат гриф «Секретно». Такая надпись грозила появлением личного куратора из КГБ, следящего, чтобы советский Кулибин не трекнул по пьяни в неподходящем месте про свою «гениальную» разработку.

Самое неприятное было даже не это. Диссертация под грифом писалась в особой комнате, без окон, с одной-единственной железной дверью и сидящим перед ученым сотрудником всемогущественного ведомства, наблюдавшим, чтобы диссертант не спер только что им придуманные слова. Ребята быстро оценили разницу между возможностью делать науку дома, с куском докторской колбасы во рту, попивая сладкий чай со слоном, и выдавливанием из себя мысли под строгим взглядом комитетчика. Экономический эффект был сведен для приемлемых цифр, чтобы любой рецензент мог подписаться под словами «приносящее пользу народному хозяйству».

Если у «анатомов» и «клизмотронщиков» работы были на выходе - уже планировались даты защиты диссертаций, то «магнитная» бригада только приступила к работе. Шел эксперимент на животных. Понятно, что самый лучший экспериментальный материал - это крысы. Однако стандартная лабораторная крыска линии «Вистар» весит всего 200 граммов. Размер у нее не больше ладони. Магнитное кольцо, которое по задумке должно было вшиваться в брюшную стенку экспериментальной особи, весило почти столько же. А если сравнивать размеры, то через кольца, с которыми экспериментировали «бандиты», крыса могла свободно гулять туда и обратно, прихватив с собой кусочек сыра. Из этого следовало, что впиндюрить во что-то маленькое что-то, превышающее этот размер,невозможно. Ссылки на «скатерть-самобранку», в полотняный рулон которой забивали неимоверное количество разной жратвы, которая после введения пароля и логина выплевывала все продукты в целости и сохранности на свою поверхность, - признавались технически невозможными.

На обезьян, похожих на людей и внешне, и по физиологии, экспериментаторы свои губищи не раскатывали. Обезьяны в СССР имелись в свободном доступе только в Сухумском заповеднике. Были эти животные страшно дороги, капризны и непредсказуемы. Оставались надежные собаки. Любимые животные академика Павлова.

Собаки, бесспорно, очень сообразительны. Выдрессировать Нобелевского лауреата, чтобы после тычка носом в кнопку, зажигающую красную лампу и включающую звонок, прибыла тарелка с хрящиками, наверное, было непросто.

Покормить, перевязать уже оперированных экспериментальных животных, выгулять своих любимцев -это прямая обязанность клинических ординаторов. Что прогулка с собакой входит в сферу обязанностей именно экспериментаторов, врачам объяснили сотрудники вивария. Ординаторы от работы не отказывались. Не потому, что была надежда, что животное протащит тебя в мир науки. И не из-за боязни куратора проекта. Из-за этих самих беспородных шавок. Развивалось особое чувство к другу, принимающему тебя без всяких условий. Чувство, заложенное у большинства людей на генетическом уровне. Сказать:«Собака - друг человека» – ничего не сказать.Этих «друзей» люди кормят до отвала, ходят с ними гулять, рассказывают им о своих радостях и печалях.

Когда мягкий теплый шерстяной комок бросается тебе на грудь, пытаясь облизать лицо, - это уже не дружба, это любовь. Причем обоюдная. Любил ли Фил собак? Он не знал. Старался не влюбляться. Вся любовь могла закончиться в один день - в день выведения животного из эксперимента.

Долгожданная суббота наступила. Фил, лежа на спине, лениво следил за лучиком света, указкой шарящего по комнате. Ремонт в ней проводился лет десять назад. Бывшие когда-то розовыми, обои выцвели и местами пузырями отставали от стен. Два белых стола, которых принесли умирать сюда из перевязочной какой-то больницы, пережили не одну покраску и бугрились сморщенными потеками на рабочих поверхностях и ножках. На одном столе гордо стояла венгерская портативная печатная машинка «Uniondelux», подарок Филу на второй год ординатуры от отца. На втором столе громоздились листы черновиков Вовкиной диссертации. С одной стороны - текст, с другой стороны - текст, с наложенным на него красным карандашом крестом. Не из-за жадности. Чтобы достать бумагу для черновой работы, необходимо было иметь знакомых на типографии либо в государственных органах. Эта сероватая, тонкая, с вкраплениями опилок бумага являлась первым научным шагом, основой зарождающейся научной идеи. Мелованная, финская,использовалась для финала исследования. Ее применяли только для чистового варианта диссертации. Две пачки такой бумаги аспирант увез с собой, чтобы невызывать соблазна у других ученых.

Почистив зубы и побрившись, Фил поскакал на кухню, изображая только ему известные движения зарядки. Там зажег одну горелку двухконфорочной плиты. В маленьком белом, с цветочками, фаянсовом заварном чайнике еще плескалась вчерашняя заварка. Заваривать свежую было лень, да и не экономно. Вытащив из полупустого холодильника нарезанную докторскую колбасу, врач стал раскладывать ее в два слоя на слегка зачерствевшие ломти московского круглого хлеба. Хватило как раз на два бутерброда. Теперь холодильник остался совсем пустой. Врач не видел в этом никакой трагедии. Все равно сегодня пить пиво с воблой. Для поддержания его уверенности в торжестве жизни и невозможности полного банкротства у хирурга был резервный рубль, на который можно купить бутылку молока за двенадцать копеек, двести граммов колбасного сыра за тридцать две копейки, булку за тринадцать и двести граммов «Докторской» колбасы за 44 копейки.

- Нет. На колбасу ровно одной копейки не хватит, - проведя еще раз в уме расчет возможного полноценного использования рубля, определился Фил.

Помятый алюминиевый чайник выдал в стену, окрашенную в грязно-зеленый цвет, струю пара. Чайник был государственный, как и вся обстановка в квартире: посуда, холодильник и газовая плита. За все это великолепие надо было платить два с половиной рубля в месяц.

Сумма, при зарплате клинического ординатора в сто двадцать пять рублей, была несерьезная. У Фила зарплата складывалась из ста десяти рублей начинающего врача и сельской надбавки в пятнадцать рублей, т.к. в ординатуру хирург попал из сельской больницы.

Денег, учитывая запросы провинциального врача, хватало на безбедную жизнь. Можно было раз в месяц, с зарплаты, приобщиться к атмосфере популярных московских пивных: «Шанхая», рядом с Курским вокзалом, «Ракушки» на Юго-Западной, «Жигулей» на Новом Арбате, «Подземелья» на Пушкинской или «Луже».

Быстро проглотив бутерброды и одевшись, Фил озадачился проблемой: взять воблу с собой сейчас или зайти после института? Заходить после института в общагу было лень. От Салям Адилля, дом два, до двадцатого троллейбуса, который шел к метро «Полежаевская», было ровно пять минут хода. Если заходить домой, это лишний километр пути. С другой стороны, брать сейчас с собой астраханское великолепие, с туго набитыми оранжевой икрой толстыми животами, было опасно. Можно было наткнуться на старших товарищей, больших любителей попить пивка с сушеной рыбкой. От них продукт не спрячешь. В лучшем случае, придется делиться. В худшем … Лучше не думать. В худшем - встреча с Вовкой потеряет половину своей прелести. Или процентов шестьдесят.

Разум Фила восторжествовал над ленью. Воблу было решено оставить дома. Так-то оно вернее. По утреннему холодку тысячу метров до клиники Фил пробежал, даже не запыхавшись. Около института парковал свою белую «копейку» Андрей, еще один член «магнитного» братства. Сегодня главной целью посещения клиники коллегой тоже были собаки. Побочная цель, как бы заодно, - посмотреть больных.

- Фил, привет! Куда сначала, - в отделение или в виварий?

- Давай в отделение. Собаки подождут.

Врачи решили перевязать послеоперационных больных, сосватанных им старшими научными сотрудниками. Первые дни такие больные совсем беспомощные и морально подавленные. Осознавать, что выведенная на переднюю брюшную стенку кишка так и будет метать в окружающий мир порции кала и газов, трудно. В первые послеоперационные дни им нужно обычное участие и техническая поддержка. Надо обучить их жить новой жизнью, показать, как решать вопросы личной гигиены, доказать, что они не одиноки. Фил любил цитировать абзац из диссертации своего соседа по общежитию:

- В США живет около миллиона стомированных больных, во Франции - около пятисот тысяч, в Англии и Германии - по двести тысяч. Данных по России нет, но предполагается, что больных с противоестественным задним проходом в нашей стране не менее полумиллиона. И все эти люди живут. Большинство из них работает. Влюбляются, состоят в браке и разводятся.

Усатому первые полгода работы в институте было не по себе. Везде задницы и дерьмо. Однажды в ординаторской он разразился сентенцией по этому поводу:

- Кого-то родители выучили на искусствоведов - они картины в галереях смотрят. Кого-то на астрономов - те звезды разглядывают. А меня учат на проктолога - всю жизнь придется в жопу смотреть.

На его спич быстро прилетел ответ от старшего товарища, аспиранта третьего года:

- Скажи спасибо, что не на гинеколога выучили. Вот уж нагляделся бы. До полной импотенции.

Для горячего кавказского парня двадцати четырех лет от роду стать импотентом - страшная кара, сравнимая только с «век воли не видать».

Захлопнув двери своего «Жигуленка», Андрей толкнул Усатого в бок.

- Фил. Слушай, как я своего однокурсника приколол. Он в ординатуре по гинекологии учится. Вчера встречаемся около дома. Мы в одном доме живем. Он мне пятерню тянет. А я ему два пальца. Он чуть не упал. Ты, чего, не понял? Гинекологи двумя пальцами смотрят, – Андрюха весь светился радостью хулигана, разбившего из рогатки стекло в доме участкового милиционера.

Фил задумался:

- А если бы он тебе один палец дал? Мы-то одним пальцем смотрим.

- Так он же не сообразил! Ты представляешь? Я ему раз - два пальца! – Андрей шел впереди, размахивая черным «дипломатом».

- Мне ваш московский юмор непонятен, – подумал про себя Фил.

На лестничной площадке первого этажа ординаторы расстались. Андрюха поехал на лифте. Фил побежал по лестнице на шестой этаж. Он лифтам не доверял. Однажды, еще в Твери, ему всю ночь пришлось провести в железной коробке, застрявшей между этажами областной больницы. Грохотать и орать было бесполезно. Лифтеры по ночам не дежурили. К утру его вызволил напарник по приемному отделению, не услышавший обычного:«Вставай! Гадюка очкастая!»

К тому времени мочевой пузырь пленника стучался в его нижнюю челюсть.

Набравшись житейской мудрости, Фил ходил по лестницам только пешком, без всяких технических приспособлений.

В безлюдной ординаторской на столе тосковали стопки историй болезни.

- Дежурный хирург на обходе, – сразу определил Фил. - Ничего еще не записывал.

За время работы в НИИ хирург усвоил, что полная смена одежды перед посещением больных - это насущная необходимость. После рабочего дня от одежды ощутимо попахивает дерьмом. У уже принюхавшихся к этому запаху сотрудников запах не вызывает никаких негативных эмоций. Посторонним людям запашок не импонировал.

- Конечно, я не король «Людовик Солнце», - определился врач. - Это тот после операции Амбруаза Парре, вылечившего его Величество от свища прямой кишки, слегка не удерживал кал и газы, вызывая восторг придворных. Москвичи от фекальных запахов восторгаться не будут.

Напарник Фила, быстро накинув сменную одежду, отбыл к пациентам. Фил тоже не хотел затягивать процесс. Надо было придерживаться разработанного накануне плана.

Врач, широко распахнув дверь, торжественным шагом вступил в палату.

Шестеро мужчин в палате не скучали. Двое безуспешно боролись с мешками, наполненными вторичным продуктом. Двое других, уже справившись, готовились пожрать. Еще двое лежали, накрывшись до подбородка одеялами. По ходу часовой стрелки Усатый подошел к первой кровати. Пожилой дагестанец, Рашид Гамзатович, усиленно роющийся в недрах огромной спортивной сумки с надписью «Динамо», поинтересовался:

- Доктор, что это вам не спится?

Усатый оставил вопрос за скобками. Почему не спится двадцати четырехлетнему неженатому парню? Вот именно. Поэтому.

- Доброе утро, отец. Как себя чувствуете? Температуры не было?

Накануне больному пришлось раскрыть промежностную рану из-за небольшого нагноения. Фил со старшим научным сотрудником три дня ходили вокруг пациента, ожидая, где же проявится гнойник у температурящего по вечерам больного. Ясно было, что где-то гной. Только где? Или в ране на животе, или на месте удаленной прямой кишки. По дренажным трубкам из промежности гной не выделялся. Усатый сам трубки промывал каждый день. Все равно абсцесс оказался в промежности, прямо под кожей, вдали от трубок.

- Спасибо, доктор. Температура нормальная, – пациент вытащил из тумбочки пакет с бутылкой дагестанского коньяка. – Выпейте сегодня за мое здоровье.

- Спасибо. Давайте, перевязочку сделаем. Сразу после обхода.

- Фу. Как неудобно получилось, – пронеслось у Фила. - Как будто я за бутылку его перевязывать пришел.

Дагестанец надел синий больничный халат и боком устроился на стул у больничной койки. Так могли сидеть только кавказские аксакалы: с прямой спиной, уставившись в одну, только им видимую точку, положив при этом обе ладони на посох.

На стоящей у окна кровати расположился еще один страдалец. Белокурый атлет с большущей тонзурой, безуспешно пытающийся прикрыть живот пеленкой. По-видимому, у него мешок отклеился еще ночью. Иначе чем объяснить, что живот, повязка, одеяло и простыня пропитались вонючей коричневой жижей.

Во всех странах мира это называется: по уши в дерьме! И не в переносном смысле.

Растерянный мужчина смущенно поглядывал на Фила.

- Владимир Иванович, нам с вами сначала в туалет. Еще разочек покажу, что надо делать.

Пациент, неуверенно двигаясь за врачом, теряя по дороге падающие на серый линолеум пола капли отработанной еды, двинулся в санитарную комнату. В туалетной комнате, примыкающей к палате, - такой планировки в клинике добился ее основатель, Александр Наумович Рыжих, Фил, натянув на руки прихваченные с собой бледно-желтые перчатки, пододвинул больного к умывальнику.

- Смотрите! Берете мыло и моете живот. Теперь нагнитесь над умывальником.

Больной послушно нагибается, вызвав этим движением извержение вулкана. Струя жидких фекалий хлынула в умывальник, сразу создав в нем засор.

Атлет схватился обеими руками за живот, пытаясь остановить извержение.

- Ничего страшного, – успокоил его Фил. - Для этого у нас специальный инструмент имеется.

Достав из-под умывальника заботливо оставленный вантуз, врач прочистил умывальник.

- Еще раз моем живот. Сушим. Теперь новый пояс надеваем, старый в стирку. Постираете, повесьте на батарею. Жду вас в перевязочной.

Фил, не показывая, что торопится, выскользнул из палаты. Сейчас ему нужна Светлана Ивановна, санитарка. У нее постельное белье, которое просто необходимо поменять его пациентам.

Врач огляделся. В длинном больничном коридоре Светлана Ивановна не прослеживалась.

- Наверняка сидит у буфетчицы. Пьют чай, – определил хирург, двигаясь в сторону буфетной комнаты.

- Светлана Ивановна, в пятой палате…

Санитарка не дает продолжить фразу, выплескивая:

- Знаю! Знаю! Всю палату усрали. Дайте с утра спокойно чаю попить!

Санитарка с буфетчицей невозмутимо продолжили чаепитие. На столе большая коробка конфет - не иначе презент Светлане Ивановне от очередногоутонувшего в нечистотах пациента.

- Светлана Ивановна. Дайте ключ, я постельное и пеленки сам возьму, пока вы чай пьете.

- Бери. Ключ не забудь принести. Мне лично в руки. И ничего лишнего не брать.

Усиленно решая, что «лишнего» можно взять из шкафа со стиранным-перестиранным бельем, Фил достал из-за его фанерных дверей, запертых на навесной замок, два комплекта постельного белья. Наверняка и танцор из ансамбля Александрова тоже уделался по самые уши. Поэтому не встает. Он артист. Тонкая натура. Заодно надо прихватить и пеленок на промежностные подкладки. В промежности рана всегда промокает.

В коридоре, около перевязочной, ждали пациенты. Фил вытянул вверх два пальца:

- Пару минут! Иду.

В палате осталось двое. Иван, слесарь с АЗЛК, невозмутимо нарезал колбасу на столике у окна. Тут же примостилась тарелка с помидорами и огурцами. Фил догадывается, что после его ухода ребята достанут бутылочку, разделят ее на четверых и бухнутся спать. Это его не касается. В принципе, конечно, касается, но он не сторонник репрессивных мер. У мужиков и так несчастье.

Кровать танцора, из-под одеяла которой явственно ощущается запах переработанной пищи, стояла рядом с сервируемым Ивановым столом, что слесаря совершенно не смущает.

- Иваныч, иди, погуляй, – попросил Фил, похвалил себя за предусмотрительность. Конечно, и простыня, и пододеяльник к употреблению не пригодны. Этого пациента тоже необходимо отвести в туалетную комнату, отмыть, поменять мешок, показать, как правильно его крепить, и отправить в перевязочную.

Небольшая кучка постельного белья у дверей палаты ознаменовала окончание обхода.

- Жанну ждать не буду, – решил Фил, проходя мимо поста, где медицинская сестра что-то записывает в «амбарную книгу».

- Жанна. Дай ключики. Я«своих» перевяжу.

Дежурной медицинской сестре совсем не хотелось помогать на перевязках. У нее хватало других обязанностей: уколы, капельницы, таблетки. Но, кому не повезло с дежурством в выходной день, приходится периодически заходить в «перевязочную». Кокетливо поглядывая на клинического ординатора, Жанна намекнула:

- Может быть, вы и всех остальных перевяжете?

Если бы не «пивной день», Фил мог согласиться.Сегодня время подгоняло.

- Жанночка, ради тебя я на все готов! - перегибаясь через стол, прошептал в мгновенно зардевшее ушко Усатый. - Но не сегодня. Сегодня пусть дежурный хирург трудится.

- Доктор! Вы, что, Виталия Ефимовича не знаете? Он все перевязки на меня повесит! – жалобно прощебетала медсестра.

- Жанночка! Не могу! Меня собаки в виварии ждут! – отмазался Фил.

В кабинете легкий аромат озона от ультрафиолетовой лампы смешивался с резким запахом йода.

- Заразы! Кто-то банку не закрыл! - возмущенно пробормотал Фил, закрывая трехлитровую бутылку с раствором йода, стоящую рядом с открытой стомиллилитровой баночкой темного стекла. - Перевязочная сестра так домой спешила, что и йод долить забыла, и бутылку вынести.

Высунув голову из дверей перевязочной, Усатый приветливо прощебетал:

-Заходите.

Невозмутимый дагестанец аккуратно лег на стол, раскинув ноги на подставки.

- От чистого к грязному, – повторил алгоритм работы врач. Отклеив повязки с помощью авиационного бензина и посмотрев, не появилась ли в области раны краснота, он обработал ее йодом, пощупал края и приляпал сверху марлевую салфетку. Стандартная процедура. Присев на крутящийся стул между ног пациента, хирург вперил глаза в огромную дыру, оставшуюся на месте удаленной прямой кишки.

Даже на первый взгляд рана выглядела неаппетитно. Желтый гной вытекал из ее глубины, стенки с капельками крови и пленками фибрина...

-Не повезло мужику! – пронеслось в голове врача. - Месяца полтора, а то и два рана будет заживать. С дырой придется выписывать.

Его руки привычно сняли клипсу с резиновой трубки, идущей от подвешенной к потолку прозрачной кружки Эсмарха, заполненной слабым раствором перманганата калия. Тонкая струя раствора, вонзившаяся в глубину раны, заставила пациента вздрогнуть.

- Больно? – продолжая отмывать полость, задал обычный глупый вопрос врач. Когда струя холодной воды разгуливает по открытой ране в малом тазу, приятно даже в теории быть не может.

- Нет! Вода холодная! – прошипел пациент.

- Ну! Звиняйте! – на украинский манер произнес хирург.

За дагестанцем на столе оказался блондин, потом танцор. Троих оставшихся Фил перевязал вчера. У них проблем не намечалось. Можнобыло нетрогать повязки до понедельника.

Вернувшись в ординаторскую, Фил открыл окно и, облокотившись на подоконник, закурил. Курить им в ординаторской не разрешалось. Руководство грозило страшными карами, вплоть до увольнения и отчисления из ординатуры. Но сегодня был выходной, и, естественно, начальство могло заехать на работу только по особому случаю, которого пока не предвиделось. Так что можно было подымить, игнорируя возможную расплату.

Андрюха не появлялся.

- Что это он там застрял? Может, сходить, посмотреть? – подумал Фил.

Он очень хорошо знал, что поставить клизму - большого ума не надо. Но это обычную очистительную клизму. Сделать «высокую» клизму, когда толстый желудочный зонд проводится сантиметров на тридцать выше развалившегося анастомоза между анальным каналом и пришитой к нему толстой кишкой, - это мастерство.

Анастомозы после низких резекций опухолей прямой кишки разваливались почти у каждого десятого больного. С одинаковой частотой низведенная кишка отпрыгивала в глубину малого таза и у импортных авторитетов, которые для профилактики этого осложнения отключали пассаж кала к анастомозу, и у отечественных мастеров, пытавшихся обмануть природу. Отключение кала от анастомоза никаких особых преимуществ не давало. Кроме, может быть, экономии времени и нервов занимающихся лечением осложнений врачей.

Оторвалась пришитая к заднему проходу кишка- ничего страшного, кал в живот не попадает. Во-первых, полость таза тщательно отграничена от полости живота швами. Во-вторых, произойдет это не раньше, чем на третий день, когда краешек низведенной и пришитой к анальному каналу сигмовидной кишки полностью умрет. За это время петли кишок в брюшной полости слепятся над полостью таза в почти непреодолимую для гноя преграду.

У Андрея процедура постановки «высокой» клизмы получалась легко и непринужденно. Можно сказать, элегантно. Он никогда не выходит из клизменной с обезумевшим лицом, увенчанным продуктами переработки разных вкусных вещей, которые родственники обычно приносят больным людям. У него никогда не хлюпало в тапках после проведения клизмы. Можно сказать, что он был врожденный мастер и артист постановки клизм. Поэтому заведующая отделением и подписала его на проведение грязной работы. Тем более, что «старики» - старшие и младшие научные сотрудники, всеми силами пытались избежать почетной обязанности очистителя чужих кишечников.

Не столько из-за лени, сколько из-за стойкого запаха, надолго сохранявшегося в волосах.

При таком раскладе Андрюха был лицом с крупными привилегиями. Начальство ему доверило работу, а пациенты - важнейшую часть тела.

Пропавший коллега ворвался в комнату, громко хлопнув дверью.

- Фил! Дай закурить!

Андрей упал на диван, кинув на стол шапочку. Его кудрявые волосы стояли дыбом. Бледное лицо со стильными усиками выглядело маской театрального трагика. Губы кривились, пытаясь что-то сказать.

Фил достал сигарету. Андрей тыкал белой палочкой куда-то в щеку, не попадая в рот.

- Представляешь, как вляпался? Или кишку проломил, или мимо нее в живот вошел! Нет, мимо нее не мог. Я ее пальцем к стенке таза прижимал. Воду запустил, все как по маслу. Больной вначале тихарился, а потом как заорет, что боли в животе начались. Что может быть?

- То и может, о чем ты говоришь. Или ты предполагаешь, что его радикулит разбил прямо во время клизмы? Мог же ты в какой-нибудь дивертикул воткнуться? А в дивертикуле стенка тонкая, чуть-чуть даванул и все - дырка. Что делать будешь? Тамаре позвонишь? – Фила самого начала пробирать дрожь.

Андрюха, конечно, не виноват. Все под богом ходят. Но размазать его могут показательно. С другой стороны, за что? Он еще «клинорд», самостоятельно работать не должен. Но их работать никто и не заставляет, сами рвутся в бой.

Расстроенный «мастер клизмы» кинул шесть кусков сахара в граненый стакан и медленно стал размешивать сироп, прихлебывая его между затяжками сигареты. Не глядя на товарища, он нехотя прошипел:

- Конечно, позвонил. Первым делом. Сказала, что сейчас приедет.

- Андрюха! Я тогда в виварий сваливаю. Не хочу под горячую руку попадаться. Сегодня с другом собрался пива попить в «Луже». Сейчас настроение испортят- потом никакое пиво не поможет, – Фил снял халат и повесил его в шкаф.

Немного успокоившийся Андрей попросил:

- Фил! Мою собаку перевяжи. Не знаю, на сколько часов зависну.

В ответ от скачущего по лестнице Фила послышалось:

- Ладно! Вылечу я твою собаку с магнитом в заднице! Если она к твоей белой «копейке» жопой не примагнитится.

Понимая, что сказал фигню, врач, перепрыгивая через две ступеньки, понесся вниз.

В подвале стоял стойкий запах животных и их еды. Такой же дух стоял в виварии медицинского института, где Усатый отучился шесть лет. Иногда на третьем курсе ему приходилось заходить туда за мышами и крысами. Брать препараты на всю группу. Ходить в виварий никто не любил. Но у Фила там была подружка, к которой он заходил покурить и поболтать. Поэтому от походов за животными он никогда не отказывался.

Сегодня в собачьих клетках стояли миски с кашей, сваренной на мясном бульоне. Об этом свидетельствовал запах лежалой вареной говядины. Кости, вываренные до белизны, валялись на полу, рядом с Тузиками и Шариками. Его Тирекс вертелся по маленькой площадке клетки, ожидая прогулку. Своей кличкой он был обязан известной рок-группе. Правда, спроси у Фила:«Что там эта группа наигрывала?» – он бы точно не ответил. Ему просто понравилось слово Тирекс - большой и злобный тираннозавр.

Кроме сахара, собаку угостить было нечем. Сахарок был краденый. Из столовой в отделении. Так уж получилось - сладкого Фил не ел, а в его холодильнике хоть шаром покати. В столовой хирургического отделения с утра, кроме каши, подходящего для собаки тоже ничего не было. Пришлось загрузить в карман половину сахарницы, пока расслабленные буфетчица с санитаркой гоняли чаи.

Собака отреагировала на сахар положительно. После недолгой прогулки по дворику, между стеной института и забором, вокруг единственного дерева в центре площадки, Фил завел животное в помещение. Дерево, вокруг которого гулял врач со своим питомцем, давно засохло. Еще бы, земля вокруг него выжжена метров на пять в глубину. По количеству поднятых на него ног этот тополь мог быть чемпионом мира.

Дергая за поводок, Усатый затащил упирающуюся всеми четырьмя лапами собаку в операционную. Ее рыжую голову Фил тщательно фиксировал к раме станка. Для этого нужно было веревки ошейника привязать к боковым перильцам. Осмотрев тщательно выбритый и не успевший еще обрасти рыжей шерстью живот собаки, врач помазал рану йодопироном. Швы, фиксирующие кишку к коже, собака сожрала.

- Не страшно, – подумал врач. - Кишка все равно подшита изнутри, и к тому же прилипла к брюшной стенке.

Осторожно введя палец в выведенную набок кишку, Фил ощупал магнит.

- Сидит в передней брюшной стенке, как влитой, - пробормотал довольный врач.

Собака косилась на него черным глазом, предупреждающе порыкивая, но кусаться не пыталась. Не потому что не хотела, потому что не могла. Ееголова была фиксирована к раме. Как ни крутись, до собственного живота, в котором хозяйничает палец хирурга, ей не достать.

- Позвони мне! Позвони! – пропел напоследок Фил, заталкивая в клетку Тирекса.

Следующей на перевязку была Андрюшина собака. Андрюха - любитель футбола. И кличку своей собаке дал футбольную - Инсайд. Из клетки Инсайд выскочил бодро. Побегал по двору, обнюхивая углы. Надолго остановился у дерева, обходя его по кругу с поднятым носом. Свою личную подпись пес постарался поставить повыше, чуть не опрокинувшись на спину. Усатый потянул за поводок нагулявшегося пса в перевязочную.Инсайд оскалил желтые зубы и зарычал. Фил на такое к себе неуважение отреагировал мягко:

- Кобель ты драный. Я к тебе по-человечески. А ты тут фордыбачишься?

Фил, как любой нормальный человек, немного опасался собак, будучи не раз в детстве покусан «мохнатыми друзьями», но страха перед четвероногими никогда не выказывал. Он знал, что собаки очень хорошо чувствуют испуг у человека. Вот испуганного гражданина они обязательно покусают.

Зацепив пса за ошейник, чтобы не давать возможности применить зубы в ближнем бою, Фил затащил огрызающегося «друга» на перевязочный стол. Голову тщательно фиксировал к раме. Четыре лапы тоже привязал к боковым стенкам, чтобы меньше вертелся. Нужно было только помазать живот йодопироном, снять швы и отвести собаку назад, в клетку.

Процедура прошла благополучно.

- Блин! Чуть не забыл посмотреть, как магнит стоит, – подумал врач. - Андрюха обязательно спросит.

Взяв собаку за хвост левой рукой, экспериментатор отважно воткнул палец правой руки в смазанной вазелином перчатке под хвост Инсайда. Магнит стоял плотно, как будто вколоченный в тазовые кости.

- У человека так не получится, – сразу решил Фил. - Таз шире, кольцо на кишке болтаться будет. Его к чему-то обязательно пришивать придется.

За его размышлениями Инсайд внезапно начал подкидывать задом.

- Неужели пидор? - Фил даже испугался. Оглянулся по сторонам. Быстро вытащил палец изкишки неправильно ведущей себя собаки. Сказывалось патриархальное воспитание тверской глубинки. Скинув перчатки в мусоросборник, экспериментатор в расстроенных чувствах отвязал ошейник собаки от рамы, подумав:

- Ну, ладно, Нуриев. Ладно, Фредди Меркури и, кажется, Элтон Джон. Эти с жиру бесятся. А у этого блохастого кобеля с чего голову снесло?

Фил хорошо помнил, что в ВОЗовской Международной Классификации Болезней нетрадиционные отношения полов относились к психическим заболеваниям.

- Интересно, есть ли психические заболевания у животных? Надо спросить у ветеринаров. Хотя, если следовать логике, нет высшей нервной деятельности, нет психики. Одни рефлексы. Это еще Павлов доказал: одни врожденные, другие приобретенные. А если это рефлекс - то может ли быть рефлекс заболеванием?Тогда и гомосексуализм - не психическое заболевание, а врожденный рефлекс. Вот ведь щенки, только родятся, а уже движения изображают, что любую ногу оттрахать готовы. Все потому, что мозг не замутнен моральными принципами и высшей нервной деятельностью. Может быть, и гомосексуализм - недостаток морально-этических принципов, а не болезнь? Разве можно назвать больными уголовников, которые «петушат» сокамерников просто из-за мерзкого характера?

Совершенно запутавшись в рассуждениях, Фил потянулся отвязать правую лапу собаки. Движение головы пса было неуловимым. Зубы клацнули, прокусывая человеческую руку.

- У, сука!

- Не сука, а кобелек! – сторож вивария, дядя Миша, удовлетворенно выглядывал из-за дверей. Его синюшное, с розовыми прожилками сосудов, лицо улыбалось, обнажая черные пеньки гнилых зубов.

– Нет, чтобы помочь. Сейчас будет нотации читать. Выплывает из темноты для нравоучений, как черт, – подумал Фил.

- Сколько раз я вам говорить буду, что сначала ноги отвязывают, а потом голову? Пока вас всех не перекусают? Или вы себя самыми умными считаете, раз в ученые заделались. Говно вы, а не ученые, -дядя Миша, слегка покачиваясь, уплыл в темноту, не закончив монолог. Обычно он продолжал про своих учителей, великих собаководов и дрессировщиков из ГУЛАГа.

- Дядя Миша! Помоги хотя бы голову привязать! Видишь, он мне руку прокусил, – попросил Фил, морщась от боли. Кровь, стекая тонкими струйками по его пальцам, капала на бетонный пол.

Дядя Миша, уже скрывшийся за дверью своей комнатенки, раздраженно пробурчал из темноты:

- Все вопросы через гастроном. Вона, вас сколько народу толчется, а бутылку мне принести никто не догадался. Помоги,дядя Миша! Хер вам! Я тут кто? Сторож. Это вы, …ля, доценты с кандидатами.

Просто и понятно: не лезь к пролетарию за помощью, раз назвался интеллигентом.

Хирург напряженно вычислял, что правильно сделать сначала? Себе повязку наложить или сразу собакой заняться? Собака рвется с привязи, того и гляди, отвяжется. Зубы оскалены, слюна капает.

- По ходу дела, она в людоеда превращается! – пронеслось в черноволосой голове. - Иначе, зачем она так челюстями лязгает, как будто всех сожрать хочет, - к захлебывающейся лаем собаке было страшно подходить. Фил присел на операционный стол.

- Может быть, перекурить? Собака успокоится. Вот тогда я ее в клетку и загоню! –реализовать эту идею было сложно. - Как ты с кровавой рукой сигареты достанешь?

Фил с опаской приблизился к животному со стороны хвоста.

- Сюда точно не дотянется. Всего-то и нужно: взять за привязанную к ошейнику веревку и подтянуть голову собаки к раме.

Здоровая рука потянулась к веревке.

– У-у-у! Сука! Сука! Сука! – Фил был вне себя от возмущения. - Дважды наступить на одни грабли! Ну что, он не знает, что реакция собаки лучше, чем у человека!

Теперь кровь капала с обеих рук. Хорошо, что веревкуон не выпустил. Теперь Инсайду никуда не деться. Накинув веревку на раму, хирург показал собаке язык и занялся собственными ранами.

Из четырехсотмиллилитровой бутылки на руку с шипеньем полился трехпроцентный раствор перекиси водорода. Перекись пузырилась, стекая ручьем на пол. Собака косилась черным глазом на Фила, сглатывая слюну.

- Вампир, ...ля! Не зря тебе в жопу магнит зашили. Сейчас кружку железную примагничу под хвост - посмотрим, как тебе весело будет! Говно из ушей полезет, - Фил был возмущен. Так обидеть экспериментатора! Главное, ни за что. Андрюхин эксперимент, Андрюхина собака - а у него две руки прокушены. Придется напарнику проставляться. Отдельно за каждую руку.

Кровь продолжала течь. Уже не так активно, но не останавливаясь.

- Можно поливать раны перекисью водорода хоть до вечера, – решил врач. - Все равно кровь не остановится. Надо накладывать повязки. К тому же, перекись водорода закончилась.

Фил наложил одну салфетку, смоченную йодопироном, на ладонь, вторую - на тыл правой кисти. Плотно замотал вокруг кисти бинт. Коричневый йодопирон, быстро пропитавший бинты, окрасил повязку однотонным цветом детской неожиданности. Вторую руку он обернул бинтом гораздо быстрее - не пришлось выкручивать кисть, чтобы бинтовать предплечье.

Осталось загнать эту длиннохвостую гадюку в клетку. Гадюка, напившись человеческой крови, скалила зубы и рычала.

Теперь Фил был готов к любым неожиданностям. Не прошло и минуты, как извивающаяся и лязгающая зубами кусака оказалась в клетке.

- Кто хочет комиссарского тела? – пришла на ум экспериментатору фраза из «Оптимистической трагедии». - Не дождешься моего мясца! Спрячь зубы!

Дверь клетки Фил тщательно запер на засов, который замкнул амбарным замком. Их научный руководитель уже предупредил, что будет, если собака с магнитом сбежит:

- Это устройство стоит две тысячи рублей. За одну штуку. Посчитайте, сколько вам работать придется бесплатно, чтобы такие денежки собрать.

Фил посчитал: почти два года, если не есть и на одежду денег не тратить.

По большому счету, Фил выполнил план работ, и в институте ему больше было нечего делать.

В ординаторской на шестом этаже Фила встретили слова Андрея, нахально развалившегося на диване:

- Фил! Позвонил доцент. Приказал тебе ехать за магнитами в «ПРОГРЕСС». Они первую партию для людей сделали. У наших боссов руки чешутся их кому-нибудь срочно впиндюрить.

Фил недоуменно посмотрел на товарища:

- Андрюха! Куда ехать? Можно подумать, я Москву так хорошо знаю. Слышал я про НПО «ПРОГРЕСС». Эта контора космическая, засекреченная больше, чем КГБ. Где они находятся, ни один шпион не знает!

Андрюхе почему-то стало смешно. Он захрюкал, вытирая слезы из глаз:

- Ты дурак, что ли? Вот тебе адрес и внутренний телефон секретного объекта. Приедешь. Около здания специальные телефонные будки. Наберешь номер. Ответит человек. Скажешь ему, что за магнитами. Он тебе их вынесет. Ты их сюда привезешь и завтра доценту отдашь. Фирштейн? Паспорт с собой?

Филу очень хотелось сказать, что паспорта у него нет, что он его оставил в любимой Твери. А поедет он в Тверь, в лучшем случае, через месяц. Так что эта авантюра с магнитами пролетает мимо него. Однако, к глубокому своему сожалению, он так сказать не мог. Врач называл себя «относительно честным» и очень хотел соответствовать этой характеристике:

- Фирштейн.

- Сегодняшняя гулянка может сорваться из-за магнетизма! - подумал врач.

- Надо же было этим двум немцам, из Эрлангенского университета, придумать эти хреновины? Даже фамилии у них совсем какие-то неприятные: Филлер и Хаггер. Воровские фамилии. Или ментовские. Гансы - одно слово. Вечно они что-то придумывают, отчего порядочным людям одно беспокойство. Например, пулемет «Максим». Хотя«Максим» американец изобрел, это Фил где-то читал. Или этот самый марксизм - это точно немецкое изобретение. Еще в школе, конспектируя «Манифест коммунистической партии», Усатый никак понять не мог, как это Маркс «Манифест коммунистической партии» написал, когда Ленин эту партию еще не придумал. Вопрос темный, как название одной философской работы, которую пришлось в институте изучать: «Критика критической критики». Просто охренительно охрененное охреневание. Да ладно, немцы. Пикуль написал, что они, если сходят с ума, так все хором. Тут свои такие же. Доцент - тот еще перец. Надо же ему было прочитать журнал про эти магниты? Мало того, еще и принести этот дурацкий журнал академику? А академика поперло - идеи свои, профессорские, реализовывать. Ну, конечно, он одним движением второго пальца нашел другого академика, совершенно секретного, и идейку эту немецкую ему подкинул. Другой академик собрал свою космическую банду и поставил им задачу. И, конечно, они придумали, как эти железки сделать. Мало того, как запатентовать устройство, обойдя немецкий патент. Перцы еще те. Теперь вот и модели сделали. Интересно, чем они отличаются от тех, собачьих? Это он увидит раньше всех. Уже сегодня.

Эти мысли плавно крутились в голове Фила.

- Можно сколько угодно ругать и немцев, и доцента, но ехать за магнитами ему придется.

Вариантов соскочить с поездки не было. Понятно, что вся «магнитная банда» стрелки перевела на него. Не зря Андрюха лежит, улыбаясь. Нет, чтобы на машине сгонять за магнитами. Небось, сказал доценту, что на операцию с Тамарой уходит надолго и сгонять за магнитами не сможет. Сам валяется на диване и зубы скалит.

Андриюша! Дарагой! Ти мине пиро Тамару расскажи, – Фил старательно коверкал слова на кавказский лад.

Напарник ответил ему тем же:

- Панимаишь? Дивух ситивольную колостому накынули, и висе. Цариц Тамар мине пахвалил. За честност, панимаишь?

Герою сегодняшнего дня, видимо, надоело коверкать язык, и он продолжил уже нормально:

– Что у тебя с руками?

- Вот по этому вопросу за тобой должок созрел! – собаковод-экспериментатор поднял голос. - Твоя кобелина, сука рыжая, подрала мне все руки. А что это значит? Это значит, что я могу заболеть бешенством, и это нанесет большой непоправимый вред моему здоровью. Это, во-первых. Во-вторых. В понедельник я на операцию с такими руками не попадаю, значит, лишаюсь возможной бутылки. Обобщая вышеизложенное, с тебя два пузыря.

- Чуть не забыл самого главного, морального вреда и разочарования сущностью собак. Твой Инсайд оказался пидором. Пытался самоудовлетвориться на моем пальце. Вот и третий пузырь.

- Фил! Три пузыря - это просто бешенство какое-то. Два пузыря - уже многовато будет. Тебя не слон покусал, а маленькая собака! – веселье с Андрюхиного лица после информации, преподнесенной Филом, быстро сползло. Морщины на его лбу продемонстрировали озабоченность перед грядущим разореньем. Разоренье – это, конечно, чересчур заявлено. При выписке большинство пациентов проставлялись: и лечащему врачу, и научным сотрудникам, и оперирующим хирургам. Халявная выпивка даже у ординаторов первого года, являвшихся, как правило, лечащими врачами, была почти всегда.

- Хорошо! Я не жадный! Один пузырь. И один мы на двоих разопьем! – Филу было лень торговаться. Он вообще считал себя, в этом аспекте, тупиковой ветвью азербайджанского народа. Чтобы азербайджанец что-то без хорошего торга сделал? И еще при этом никого не киданул? Нарушение менталитета. Наверное, русская часть его кровей пересиливала азербайджанскую. Хотя осташковские кулаки из деревни Орвеницы, предки по материнской линии, поторговаться тоже наверняка любили. Иначе какие они кулаки, и к тому же земляки знаменитого купца Афанасия Никитина? В общем, у Фила было какое-то нарушение в генетике, касающееся торговой жилки. Он подтвердил Андрею:

- С тебя один пузырь. Второй на двоих.

На такое предложение Андрюха мгновенно согласился. Еще бы, выигрыш конкретный! Во-первых, экономится сразу двести пятьдесят граммов. Во-вторых, Фил на полубутылке коньяку не остановится. Откроет вторую. Потом может вынуть и третью, из загашника. И получатся не безвозвратные потери, а совместная пьянка с равными долями.

- Поехали! До метро подброшу,– должник успокоился, увидев избавление от убытков.

Хорошевское шоссе от улицы Салям Адилля до метро «Полежаевская» было почти пустым. Одинокий «Жигуленок» светил своими красными стопарями впереди их «копейки». Навстречу за всю дорогу проехало едва ли пять автомобилей. Водитель, выпуская Усатого из машины, напутствовал его добрым словом:

- Ну, ты сегодня и влип! Грузчик, перевозчик, охранник! Там магнитов на сто тысяч!

Грузчик сбежал по гранитным ступеням в туннель метрополитена, пытаясь осознать сумасшедшую цифру: сто тысяч. Счетчик в голове, так и не осознав величину богатства, автоматически переключился на логистику:

- Три остановки до кольцевой по три минуты - девять минут, переход на кольцевую линию – еще две минуты. Дальше два прогона по кольцу - по две минуты. Итого: тринадцать минут на метро. Дальше просчитать время не получалось. Было слишком много неизвестных факторов. Как ходят троллейбусы? Сколько остановок ехать? Сейчас двенадцать. По идее, «магниты» не должны были сломать пивной день.

Вагоны в метро светились пустыми сиденьями - в сентябре трудовой народ добирал последние лучи солнца. Кто на дачах, кто на море - в зависимости от финансовых возможностей. Отдохнуть бы сейчасгде-нибудь на Черном море. Но нет. Клинические ординаторы и студенты должны отдавать свой долг перед Отчизной. По девизу Ленина: «Учиться! Учиться!» Еще раз: «Учиться!»

Выход из метро «Новослободская» загораживали массивные колонны. Где троллейбусы, непонятно. Усатый первый раз выходил на поверхность в этом районе. На метро проезжал, а что там, на поверхности, никогда не видел.

Прямо от массивного здания станции метро вправо и влево уходила широкая пустая улица. По рассказу Андрюхи, это должна была быть сама Новослободская, по которой на троллейбусе надо ехать на Дмитровку. С другой стороны станции метро позвякивал трамвай. На трамвай Филу было не нужно. Ему надо было добиратьсяк «Прогрессу» на троллейбусе.Фил наконец увидел троллейбусную остановку, за стеклянной стенкой которой хихикали две девчонки лет восемнадцати - двадцати. Одна была одета в короткий сарафан в красную клетку, демонстрирующий ее крепкие ноги, другая, с русыми волосами, была в голубых расклешенных джинсах, плотно сидевших на аппетитной попке.

- Знакомиться. Обязательно знакомиться, – решил Усатый. - Самый простой вариант - спросить у девчонок время. Можно спросить дорогу.В маршруте, проложенном московским штурманом, не упоминались ни номера троллейбусов, ни число остановок. Пойди туда, не знаю куда, и привези то, почти незнаю, что.

Девчонки стояли прямо перед ним:

- Девчонки. Извините. Вы не подскажете, как проехать к двадцать седьмому корпусу на Дмитровском шоссе, – оглянувшись по сторонам, врач прибавил шепотом. - В НПО «ПРОГРЕСС».

Подняв голову вверх и пряча руки за спину, слегка приподнимаясь на носки, Фил во всей своей красе предстал перед девушками. Выглядел он, на свой собственный взгляд, неплохо. Синие индийские джинсы, конечно, это не Lee, но и не брюки Калининской швейной фабрики. Белые полукеды, приталенная красная рубаха на кнопочках, в меру длинные, закрывающие уши черные прямые волосы, и его гордость - песнярские усы. Не фарцовщик с Арбата, но вполне продвинутый паренек из провинциального центра.

Росточек маловат. Так это, как мама говорила:«Бодливой корове бог рогов не дает». Вид портили руки с забинтованными ладонями и предплечьями, заляпанные коричневыми пятнами непонятного для непосвященных граждан происхождения.

Девчонкам, наверное, было скучно. Да и вообще, зачем они в субботний полдень вышли на улицу. Готовить уроки?

Ответила брюнетка, стриженная под Гавроша:

- Это вам надо остановок пятнадцать на троллейбусе проехать.

В разговор подключилась вторая девчонка:

- Тань! Ну что ты говоришь? Никак не меньше двадцати.

- Девочки! Может быть, вы меня проводите? - иногда Усатый сам поражался вылезавшему из него нахальству.

Красотки переглянулись. Понятно, что сразу согласиться - это будет неправильно. Почти то же самое, что самим напроситься.

- Ну, у нас были другие планы! – клетчатый сарафан только что не ковырял носком туфельки щель в асфальте, предлагая продолжить уговоры.

- Танечка! Не бросайте меня одного. Я точно заблужусь. У меня топографический кретинизм, – Усатый изобразил кретина с самой обаятельной улыбкой, на которую был способен. – Я потом добром вам отплачу! Как лягушка-царевна!

Девчонки захохотали. Татьяна ответила, захлебываясь смехом:

- Какая лягушка? Наверное, золотая рыбка!

Демонстрируя белые зубы, расшаркиваясь правой ногой и прижимая руки к сердцу, Фил прошептал:

- Танечка, это ты золотая рыбка! И подружка твоя тоже золотая рыбка! Вы обе такие золотые! – добавил врач, заметив недовольство на лице русоволосой. Он еще не сделал атаку целенаправленной, стрелял, в кого попадет. – Я, наверное, серый волк! Но безопасный. Тот, который у Ивана-царевича работал. А насчет лягушки расскажу, как было:

- Идет Иван-царевич по болоту. На кочке сидит лягушка со стрелой в заднице и говорит ему.- Ваня! Ты, что, дурак? Больно ведь! В жопу стрелой!

Девчонки хохотали в голос, когда троллейбус притормозил у остановки. Не сговариваясь, компания полезла в заднюю дверь. Фил нежно подталкивал девчонок в упругие попки, помогая взобраться. Девчонки взвизгивали и колотили его по рукам.

- Уй! Уй! Уй! – притворно стонал Фил. – У меня руки раненые.

Девчонки уселись на последнее, стоящее спиной к движению, сиденье. Фил устроился напротив, рядом с компостером, ухватив руками блестящий поручень. Круглые коленки, вызывающе торчавшие из-под клетчатого сарафана, ограничивали движения его головы градусов до десяти, максимум до пятнадцати. На столько могли повернуться глаза в противоположную движению головы сторону, не теряя коленки из виду.

- Сейчас слюни потекут, – подумал Фил. Ему казалось, что его взгляд стал осязаемым, и он чувствует глазными яблоками две нежные упругие румяные горбушки. Ножки были похожи на две поджаренные до золотистого цвета толстенькие булочки. Татьяна, старательно делавшая вид, что не замечает плотоядных взглядов, бросаемых на ее ножки новым знакомым, закинула ногу на ногу. Это был удар в промежность. Равномерно подрумяненная булка выглядывала почти до самых белых трусиков. Врачу представилось, что трусики именно белые. Белые трусики на кругленькой аппетитной попке! Это был последний электрон, угодивший в возбужденный транзистор мозгов. Центростремительные нейроны донесли через коротенькие глазные нервы образ к серому веществу. Рефлекторная цепь начала раскручиваться, нажимая на все кнопки афферентных волокон, бегущих в область малого таза. Пиу-пиу-пиу. Замигала красная лампочка, как у собачек Павлова, замыкая рефлекторную цепь. К животу прижалась пульсирующая разгоряченная плоть, рельефно выступая через джинсы. Фил повернулся к девчонкам спиной, пытаясь успокоиться сам и успокоить Его. Того, про которого ему сказал Леонид Осипович Утесов, как-то посетивший «Центр капитального ремонта жопы»:

- Фил. Это раньше я все для Него жил. Теперь, наконец, для себя!

Такие слова можно произнести, когда тебе за восемьдесят. Лет шестьдесят из которых на тебя с обожанием смотрели самые красивые женщины Союза Советских Социалистических Республик. Это не говоря про некрасивых женщин, которых, по убеждению Усатого, в стране было меньшинство. И которые, по утверждению доцента, его учителя и воспитателя, тоже не прочь приклеиться к настоящему самцу. Женщина, перефразируя слова Михаила Светлова о водке, может быть или красивой, или очень красивой. В этом Фил был убежден.

- Толя! – капризный голосок Татьяны оторвал Фила от дыхательной гимнастики, которой он пытался успокоить свои наружные органы. – Ты чего от нас отвернулся? И замолчал? Нам уже скучно.

Фил называл себя Анатолием - его азербайджанское имя было трудным для восприятия в девичьих кругах. Анатолий, или Толян, более привычно для российского уха.

- Царица! Красавица! Прости убогого! Бью челом и шапку ломаю! К твоим нежным коленям припадаю! Зрение потерял от твоих прелестей. Дай проморгаться! - Фил чесал языком напропалую все, что приходило в голову.

Татьяна восторженно захихикала:

- Ты такой галантный! Из МГИМО, что ли?

С ребятами из московского государственного института международных отношений Фил проходил сборы в Путиловских лагерях. Воспоминания были еще свежи. Может быть, эти суперблатные сливки московской молодежи здесь, в столице, были галантными. Там, в тверских лесах, они такого слова не заслуживали. Хотя с кем им было галантничать? С такими же,как они,раздолбаями из Тверского медицинского и Московского стоматологического институтов? К тверским медикам хоть приезжали подруги из областного центра. Час на «Ракете» по Волге. К москвичам только на присягу лица женского пола прибыли. Да и то, в основном, мамы курсантов. Послать кого в нужное место эти пацаны могли абсолютно правильно. И песенка у них была очень веселая про своих полковников: «У, суки, з…ли!». У Фила по воспоминаниям не складывалось впечатление, что МГИМОвцы особо галантные парни.

- Да, нет! Я в аспирантуре. В институте проктологии! – Фил не намеренно поднял себя на одну ступень от клинического ординатора к аспиранту. Он просто посчитал, что девчонки понять не смогут, кто такой клинорд.

- Ха! Ха! Ха! – закатилась Татьяна. – Это в КРЖ, что ли? На «Полежаевской»?

- Ну да! – недоуменно рухнув в омуты глаз девчонки, ответил молодой врач.

- Ваш институт вся Москва знает. У вас лучше всех геморрой режут! – Татьяна обняла молчавшую до этого времени подругу. - А мы со Светкой продавцы-кассиры. В молочном, на Дмитровской.

- Понятно. Сметану кефиром разводите, – про всякие хитрости продавцов Фил был наслышан.

- Дурак ты! Это, может быть, в твоем Бердичеве разводят! – девчонка, по-видимому, считала, что Бердичев - это самая окраина Советского Союза. - Здесь Москва. Народный контроль.

Светка была возмущена. Мало того, что этот провинциал глаз положил на Таньку, так еще коренную москвичку учить будет, как торговать надо. А эта стерва, подружка называется, так ногами и высвечивает.

Светку переполняла обида. У нее ноги не хуже Татьяниных, а уж попочка будь здоров. Она видела, как этот аспирант ее глазами оглаживал. Да еще джинсы, добытые за страшную цену в двести рублей. Настоящий американскийWrangler. Двести рублей она за два месяца отобьет. Могла бы и быстрее, только заведующая, с которой делиться нужно, ей всегда говорит: «Не наглей! Курочка по зернышку клюет».

Филу была непонятна агрессия, с которой на него набросилась Светка. Такая спокойная была, хохотала над его дурацкими шутками. Разве женщин поймешь? Может быть, у нее месячные, вот она и злится. И джинсы поэтому надела. Хотя такие джинсы можно свободно и без месячных носить. А попка у нее круглая и крепкая, как орех. Врач чувствовал себя настоящим беком в собственном гареме- две такие симпатичные гурии сопровождают его за магнитами.

- Светочка! Я ничего. Я сам и сметану, и кефир люблю попить. Когда денег на пиво не хватает, – мысль оформилась и начала постукивать в лобные доли. - Девчонки, а поехали пиво пить, в Лужники. Там меня друг ждать будет. Мне только за воблой на «Полежаевскую» съездить.

Девчонок, по-видимому, предложение заинтересовало. Татьяна сразу спросила:

- Друг твой тоже из КРЖ?

Фил гордился своим другом. Вовка был коренным москвичом в третьем поколении и единственным ребенком в семье, живущим с мамой и папой не где-нибудь, а в районе Покровских ворот. Мало того, он был аспирантом института тонкой химической технологии. К тому же, его папа был тем самым профессором, лауреатом Государственной премии, который разрабатывал топливо для советских ракет.

- Вовка? Вовка химик, – Фил свысока посмотрел на девчонок. – Коренной москвич из Хохловского переулка.

- Это на Чистых прудах? – Татьяна ненавязчиво продемонстрировала знание Москвы. Светлана тоже влезла:

- Знаю, знаю! Это где Мастер и Маргарита! Мне обещали дать почитать через недельку.

Не то, чтобы Фил был поражен. Москва и есть Москва. Конечно, в «Мастере и Маргарите» говорилось о Патриарших прудах. Но все равно.

Только что улетел в небо олимпийский Мишка. До этого, правда, из города за сто первый километр улетели алкаши, уголовники и прочая шушера, мешавшая строить коммунизм. Улетели и уже не вернулись. Москвичи приобщились к благам цивилизации: жвачка, джинсы, Филипп Моррис. По рукам ходили «Десять писем другу» - записки дочери Сталина, «Мастер и Маргарита» и другие, не менее интересные книги. Тот же «Эксодус», призывающий евреев на историческую родину.

Москва была другой, диссидентской, продвинутой, более информированной и раскрепощенной. В его родной тверской провинции самой диссидентской акцией, в которой он участвовал, было прослушивание «Иисуса Христа – сверхзвезды». Было, правда, еще распевание хитов Диип Пепла на танцверанде в парке «Текстильщик». Но тогда, в тысяча девятьсот семьдесят пятом году, пение идеологически не выдержанных песен на иностранном языке быстро прервали ребята из обкома комсомола. Фила вызвали вместе с другими музыкантами в Пролетарский районный комитет, где парень в белой рубашке с галстуком вежливо спросил:

- Вам, что, советские песни не нравятся?

Попытка Андрюхи Кузнеца включить дурака, доказывая, что песни у них все советские, не прокатила. Парень предложил им подготовить новый репертуар к зимнему сезону. Это как бы подразумевало, что в летний сезон танцплощадка обойдется без них.

- Света! А тамкак-нибудь мне нельзя пристроиться на «Мастера и Маргариту»? – заискивающе глядя на девушку, поинтересовался врач.

Света нахмурила лобик:

- Лучше и не проси. Там уже за мной в очереди девчонка из соседнего отдела. Это Татьяна у нас читать не любит, – не преминула она уколоть подружку.

Подружка за словом в карман лезть не собиралась:

- Век живи, век учись - все равно дураком помрешь. Портрет Ленина в газете, висит на вилке в туалете.

Джинсовая попка спорить не собиралась. Она свою эрудицию показала. Теперь, глядя в пробегающие мимо окна дома, Света констатировала:

- Приехали.

Фил извлек подруг из чрева троллейбуса, как королев, подавая руку и склоняя голову. При этом он пританцовывал, как павлин во время брачного периода перед своей курочкой. Он плясал не от избытка чувств- после мощной эрекции ужасно хотелось писать. Девушки, глядя на его фантастическую галантность, пытались уронить себя на грудь кавалера. Может быть, им не хотелось хвататься за грязно-коричневые бинты? Ну и очень хорошо! Фантастическое сочетание упругой девичьей груди, упирающейся тебе в плечо, и нежных губок, шепчущих в ухо: «Ай!» – кого угодно могло свести с ума, не говоря о морально неустойчивом Усатом. Девушки, изображая из себя толи кинозвезд, толи принцесс, готовы были спуститься по ступеням еще разок, в условиях обоюдной конкуренции. Молодой водитель троллейбуса, наблюдавший за спектаклем в боковое зеркало, позавидовал герою-любовнику:

- Парень! Оставь одну. Не справишься.

Его голос прозвучал в пустом троллейбусе, аукнувшись в квадрате остановки. Помахав правой рукой водиле из-за головы Светы, Фил левой состроил фигу из-за головы Татьяны. Троллейбус грустно лязгнул защелкивающимися челюстями дверей и укатил дальше по маршруту.

На площадке, расположенной перед десятиэтажным корпусом с закрашенными белой краской окнами, стояло пять стандартных телефонных будок. Двери учреждения были закрыты. Людей не было видно ни на покрытой квадратной серой плиткой площади перед зданием, ни в окрестностях этой площади. Под бетонный забор из маленького пруда, окруженного зелеными скамейками, уходил ручеек. Скорее даже, маленькая, метра в два шириной, речка, воды которой бессистемно барражировали жирные серые утки. Покрякав на выкатившуюся на площадь компанию, водоплавающие вновь занялись своим делом, выискивая что-то со дна водоема. Периодически им не хватало длины шеи, чтобы извлечь харч из глубины, - тогда над поверхностью воды оставались торчать только хвосты с вращающимися вокруг лопастями оранжевых лап.

Девчонки приземлились на скамейке у пруда. Фил, как секретный агент, поглядывая по сторонам, накрутил диском номер на черном, стоящем на маленькой полочке, телефонном аппарате:

- Але.

Ответил неожиданно молодой недовольный голос:

- От доцента, что ли? До понедельника подождать не могли? Иди к дверям.

Обладатель противного голоса никакого уважения к Филу не испытывал. Воспринимал его, как извозчика. Это потом врач узнал, что обладатель молодого голоса был кандидатом технических наук и ведущим специалистом в магнитной группе. Сейчас обиженный курьер поневоле накручивал себя:

- Морда секретная! Все-таки с врачом разговаривает.

Пестовать обиду было некогда. Из открывшейся толстой двери на площадку перед зданием выплыл кудрявый, полный, белозубый брюнет, возрастом чуть старше Фила. Форма носа выдавала его принадлежность к семитской расе. Толщину задницы подчеркивали обтягивающие синие джинсы, из-под которых выглядывали носы остроносых начищенных черных ботинок. Руки парня оттягивали две белые пенопластовые коробки, перевязанные серой бечевкой. Упитанное тело застыло, раскорячившись на иксобразных ногах. Глаза просканировали площадку перед зданием. Наткнувшись на скакавшего в его направлении по пологим ступеням посыльного, застыли, передавая изображение в головной мозг. Губы парня скривились в усмешке, готовясь выдать что-то, по-видимому, достаточно ядовитое.

Фил, не давая открыть парню рот, выплюнул:

- Я уже здесь. Мухой!

Парень неожиданно заулыбался:

- Молодец. Знал, что ли?

Фил отчаянно закрутил головой, не понимая, чем вызвал улыбку парня:

- Ничего не знал. Первый раз сюда приехал!

Кудрявый, поставив коробки около ног, протянул руку:

- Сергей Мухо. Тебя Лев Абрамович инструктировал? Он всегда над моей фамилией прикалывается.

Фил растерялся еще больше:

- Не знаю я никакого Льва Абрамовича. Меня доцент прислал за железом.

Парень, вынимая из кармана шариковую ручку, пробормотал:

- Леонид Алексеевич, который сейчас по магнитам кандидатскую пишет, от рождения Львом Абрамовичем был. Теперь шифруется. Боится, что прокатят с диссертацией. Ну, ладно. Давай, расписывайся. Здесь. А Лене привет передавай, от меня. Так и скажи:«Лев Абрамович, тебе привет от Мухи».

Вытащив из кармана лист бумаги, заполненный колонками цифр, парень ткнул пальцем в нижнюю строку. Посмотрев с сомнением на рассыльного, спросил:

- Поздоровее никого не могли найти? Здесь двадцать штук. Килограммов пятнадцать. В одной коробке кольца, в другой затворы, три типоразмера.

Поймав недоуменный взгляд Фила, Сергей объяснил:

- Пробки с разной длиной хоботка, дляхудых, средних и толстых. Так ваш академик заказывал. У нас система намагничивания от немецких моделей кардинально отличается, - в голосе прозвучала гордость автора:

– Ты, что, не знаешь? У немцев магнитное кольцо с аксиальным направлением полей. Для толстого человека такой магнит не годится. Чем больше расстояние - тем меньше сила притяжения. Держаться не будет. А у худых наоборот. Слишком сильно прижимаются. Ваш академик сказал, что могут ткани умереть. Вот мы и применили радиальную систему. Как в космических кораблях при стыковке. Магнит в пальце пробки наводится вторым, кольцевым магнитом, точно в центр кишки. Поэтому и длина пальцев пробки разная. Усек?

Фил кивнул. Он это все знал, но сформулировать так конкретно и просто не смог бы.

Кудрявый огляделся по сторонам и, стрельнув глазами в сторону сидящих у пруда девчонок, тихо промурлыкал:

- Эти к тебе примагнитились? Ничего чувихи. Жаль, мне домой ехать надо. Я бы тебе помог коробки везти. Ты в общагу? На девятом шлюзе? Не удивляйся, мы там с вашими аспирантами погуляли, когда знакомились. Чао, бамбино.

Сергей ушел на автобусную остановку. Девчонки приблизились к Усатому.

- Это кто? Симпатичный еврейчик,– оценила парня Татьяна.

- Секретный физик-химик, – Фил решил сразу убить возможного конкурента. – Видела, откуда он выходил? Так что сразу забудь. Меньше знаешь, лучше спишь. Вас уже наверняка кгбешники сфотографировали и досье пишут.

Девчонки захохотали, переглядываясь между собой.

- Дурак ты, Толян. Сразу видно, из деревни. Сюда уток кормить пол-Москвы ездит. Этот пруд зимой не замерзает. Нас тоже мамы сюда уток кормить возили. Мы же не лимита какая, – Светка отчетливо показала разницу между коренными москвичами и всеми остальными. – Ладно. Ты про друга и про воблу рассказывал.

Для Фила было безразлично, какой из факторов примагнитил девчонок больше, - москвич Вовка с Покровов или астраханская вобла. Главное, девчонки оставались с ним.

- Позвонить надо, – горячий кавказский парень искал глазами телефонную будку. Нормальную. Без черного бесплатного телефона. За две копейки. Телефонная будка оказалась на остановке троллейбуса. Всего две копейки, горсть которых лежала в кармане, на всякий случай, и связь с другом состоялась.

- Вовка. Я с двумя девчонками. На Дмитровской. И с двумя тяжеленными коробками, которые надо довезти в общагу. А потом можно в Лужу, – скороговоркой подавая информацию, Усатый поглядывал на подруг.

- Фил. Я тебя заждался. Думаю, куда пропал? Давай на Баррикадке встретимся. Быстрее будет, – Вовке явно было скучно сидеть дома. – На Баррикадке, около первого вагона. Я от Пушкинской на вашу линию перейду.

- Договорились. Меня зовут Толик, – друг не должен был назвать его исконным азербайджанским именем.

- Понятно, – завершил разговор Вовка.

-Девчонки. Поехали, – Фил, подхватив коробки, двинулся к подземному переходу.

Первые двадцать шагов Усатый пробежал быстро и весело, втягивая в себя живот и демонстративно напрягая по очереди то правую, то левую руку. Спуск в подземный переход дался ему гораздо сложнее. Нижняя из связанных в пару коробокноровила зацепиться за ступеньки и вырваться из рук. Приходилось высоко поднимать коробки на манер Василия Алексеева, рвущего ввысь штангу. В этом неустойчивом положении магнитные коробки тянули Фила вперед и вниз, заставляя убыстрять бег. К последней ступеньке он подбежал обессилевший и потный. Шлепнув коробки на пол, курьер прохрипел:

- Перекур. Пять минут.

Девчонки с жалостью смотрели на кавалера, задавленно пыхающего в подземном переходе «Явой». Клубы дыма тянуло к противоположному выходу гулявшим в переходе ветерком.

Татьяна, внимательно наблюдавшая за полетом дымных струй, задала ни к чему не обязывающий вопрос:

- У тебя «Ява» Явовская или Дукатовская?

- Явовская «Ява». Ты покурить хочешь? На, кури, – Фил протянул пачку девчонке.

Татьяна засмущалась:

- Да нет, я не курю. Пробовала только. Не понравилось. Папка говорит, что Явовская лучше. Я ему всегда Явовскую «Яву» покупаю. Если хочешь, и тебе возьму.

Предложение прозвучало заманчиво. Но не ко времени. Схватив коробки за бока обеими руками, Усатый почувствовал спазм мочевого пузыря.Терпеть было просто невозможно. Не хватало еще уссаться перед подружками. Фил бросил коробки на пол. Спазм немного успокоился. Опять подхватив коробки, кавалер понял, что, не обмочив свои джинсы, он не сможет сделать и шага. Спрашивать у девчонок, где здесь туалет, было стыдно. Добежать бы куда угодно. Хоть до телефонной будки!

- Девчонки! Я, кажется, блокнот забыл в телефонной будке. Пойду, сбегаю.

Света остановила его на лету:

- Ты иди на ту сторону. Я до телефонной будки добегу и вас догоню. Все равно ты с коробками быстро не пойдешь.

Усатый судорожно выдумывал повод для отказа от благожелательного предложения. Ничего умнее, чем я сам сбегаю, не приходило. Он представил, как мокрое пятно с резким запахом расползается по штанам. Ужас! Позор! Лица девчонок при этом принимают презрительную мину. Поджатые губки, прищуренные глазки, сморщенные носики. Нет, только не это!

- Света, я на проходной не расписался! Покараульте коробки! – выкрикнул Усатый на бегу.

В животе тяжело булькало. Резьба с краника готова была сорваться при любом толчке. Пришлось перейти на плавный ход лыжника, едва отрывая ноги от квадратиков площади. Вот и первая телефонная будка. Уже подбегая к ней, страдалец понял, что помочиться на пол в этой коробочке он не сможет. Не сможет, и все.

Куда? Только к утиному пруду. Утки загомонили и, вздымая за собой пенные волны, бросились навстречу бегуну, наверное, предвкушая мягкую белую булочку. Вместо булочки их ожидал мощный соленый фонтан, рассыпавший брызги над серыми головами. Соли, наверное, уткам не хватало больше,чем булочек. Сгрудившись в кучку, птицы ловили брызги широко раскрытыми клювами. Фонтан иссяк не так чтобы очень быстро, но, по-видимому, на всех расквартированных в пруду не хватило. Разочарованно крякая, водоплавающие рассредоточились по периметру пруда. Фил оглянулся по сторонам. Вокруг никого. Может быть, в архиве КГБ и останется фотография юноши, писающего в воду. Не важно.

Девчонки преданно ждали кавалера в переходе, рассевшись на коробках.

У Фила резко похолодало в области желудка. В коробках драгоценные магниты. Совершенно секретные, а они на них, как на лавочке.

- Девчонки! В коробках оборудование, очень дорогое. Тысяч на сто, наверное. Двадцать машин можно купить! – Фил с испугом потащил коробки из-под круглых попок недоумевающих подружек. Девчонки на его слова отреагировали вяло. По-видимому, для московской торговли такие деньги были не богатством, а так, мелкими чаевыми.

Подхватив коробки забинтованными руками, носильщик резко стартанул к выходу. Бечевка резала пальцы рук. Если бы не накрученный на ладони бинт, тащить коробки он однозначно не смог. Негабаритный груз цеплялся за ноги, заставляя идти вихляющейся походкой панельной женщины. Девчонок, двигавшихся в арьергарде, его героические усилия только смешили.Взрывы хохота сменялись советами.

- Толик! Может быть, тебе шпиона подыскать? Ты свои секретные коробки ему толкнешь и нас в ресторан пригласишь! – прокричала в спину Татьяна. Света добавила. - И корячиться тащить их не надо будет. Соглашайся.

- Девчонки. Шпиону эти коробки без надобности. Эти железки в коробках для больных, которым жопы поотрезали.

- Это как? – полюбопытствовала Света.

- Ну как! Очень просто. Прямую кишку с раковой опухолью вырезали, сделали дырку в животе и оставшуюся кишку вытащили на живот. Какашки постоянно вытекают в специальный мешок. Немцев это не устроило. Они же умные очень, Маркс, Энгельс, Нильс Бор, Эйнштейн, Фирштейн,- слово «фирштейн», в переводе с немецкого «понятно», он закинул для смеха. Надеялся, что девчонки поймут и оценят. Они не поняли. Фил продолжил. - Немцы взяли и придумали магнитную пробку. Пробкой кишку затыкают, и амба. Наши, институтские, идею скомуниздили. Похожее устройство создали. Только еще лучше!

- Так у тебя в коробках - говняные пробки? – срифмовала Света.

- Ну, как-то так, – мысль о предложенном Светойназвании ни Филу, ни другим членам «магнитной команды» в голову еще не приходила.

-Толь! Ты «Поднятую целину» помнишь?

Усатый кивнул.

- Так там Дед Щукарь себе затычку из кукурузного початка сделал. Дешево и сердито. А у вас затычка тысячи рублей стоит. Кто их покупать будет? – Светлана поправила волосы.

- Света! Мы их бесплатно ставить будем! – Фил гордо выпятил грудь.

- У вас, в КРЖ? Бесплатно? Не смеши мои сандалии! – Светка сморщила носик и скривила яркие, контурно очерченные губки.

Фил знал, что в институте берут не только бутылки, но и денежки. Традиция была заведена еще со времен Александра Наумовича. Легенда гласила, у Рыжиха была такса - двести рублей за операцию. Он всегда проверял конверт на соответствие. Жалобы пациентов на дороговизну отметал сразу:«Ну не могу я весь Советский Союз прооперировать».

По-видимому, этот довод должен был говорить о его бешеной популярности, а значит, и высокой ценности для восстановления здоровья пациентов.

Спорить со Светой он не стал. Благодарности врачи любят. Во всех городах Советского Союза. И, конечно, в КРЖ. Коньячные бутылки иногда совершали круговорот из магазина напротив института в портфель врача и опять на полку магазина. Это у очень популярных врачей. Филу бутылок хватало только на редкие попойки с друзьями.

Перед лестницей, ведущей к троллейбусной остановке, врач задержался, пропуская впереди себя девчонок. Очень уж хотелось полюбоваться полными ножками Татьяны и круглой попкой Светы. Он еще не выбрал, на кого будет вести полноценную атаку, а кого придется отдать Вовке. Вообще-то, Фил понимал беспочвенность надежд на такое планирование. Они могли не срастись с желаниями девчонок. Опыт демонстрировал, что лучше отдаться на волю дам.

К остановке носильщик подошел, изрядно запыхавшись. Девчонки, уперев в раздвижные двери спины, держали троллейбус, выслушивая крики водителя. Усиленный микрофоном визг был слышен даже на улице:

- Не хулиганьте! Отпустите двери! Молодые еще, а такие нахальные! Сейчас поеду - обе вывалитесь на дорогу! Милицию вызову!

Тетка разжигала себя угрозами, готовясь к активным действиям.

- Толян! Залезай, пока эта мымра не поехала! Она нас совсем замонала, – Светлана прижалась к двери, оставляя кавалеру небольшое пространство для маневра. Фил, конечно, не мог упустить такую возможность. Он сманеврировал туловищем, проехавшись плечом по упругой груди. Светка должна былакак-то отреагировать. Она и отреагировала нейтральной репликой:

- У тебя голова только об одном думает!

- Конечно! - поддержал Фил. – Только о тебе.

Упав на одно колено, он, как герой-любовник, распростер свои грабли к тонкой талии девчонки. Усатый решился. Говорливая Светка нравилась ему больше, чем молчаливая Татьяна.

- Света, ты знаешь, чем обладание отличается от самообладания? – Усатый подбивал для себя теоретическую базу к измене Татьяне.

- Ну, скажи! – губы обольстительницы сложились в предвестницу улыбки.

- Тем, что после самообладания поговорить не с кем! – его хохот слился со смехом девушки в джинсах. Татьяна непонимающе кинула взгляд на подругу.

- Ладно, проехали! Я тебе потом объясню! – Света смотрела на подругу, как на маленького ребенка, которому еще рано разбираться во взрослой жизни.

Между тем троллейбус остановился. Фил с девчонками вывались на тротуар. Троллейбус дважды угрожающе клацнул дверями и умчался, шевеля усами на неровностях дороги. Для смеха Усатый взял свой проездной билет в зубы и, держа в руках порядком поднадоевшие коробки, двинулся мимо контролера в красной шапке. Коробки едва протиснулись между поручнем и ее кабинкой.

- Чего несешь? – встрепенулась контролер.

- Ыгныты! – пробубнил разносчик магнитов, не выпуская изо рта проездной билет.

Контролер высунулась из кабинки, цепко прихватив Фила за рубаху:

- Это ты кого послал?

Усатый задергался, пытаясь вырваться:

- Ыкоко не посусрал.

За происшествием с интересом наблюдали двое изнывавших от бездействия ментов. Тетка собралась с голосом и заорала:

- Милиция! Милиция!

Ребята в фуражках рысцой кинулись к ней на помощь. Тетка продолжала верещать:

- Лезет с какими-то коробками. А, может быть, там бензин или другие огнеопасные жидкости. И еще меня посылает. «Посрал» - говорил на меня.

Скучающие менты быстро приземлили Фила, закрутив ему руки за спину. Врачу пришлось выплюнуть картонку проездного и попытаться оправдаться:

- Уй, не крутите руки! Больно же. Не посылал я никого. Я говорю: в коробках магниты. Чего ей послышалось? Я по проездному еду.

Один из ментов быстро обшарил карманы задержанного. В одном из них оказался ключ от квартиры на Девятом шлюзе, в другом - носовой платок и красное удостоверение клинического ординатора института проктологии.

- Доктор. Доктор, ты чего хулиганишь? Неположенные вещи в метро возишь.

Фил стоял с завернутыми назад руками. У него был патологический страх перед милицией. Это была глубоко спрятанная в подсознании боязнь раскулаченных предков матери из Тверской области и репрессированных беков из Ленкорани, предков отца. При встрече с органами власти мысли врача начинали путаться, а язык нес околесицу:

- Везу. Для лечения больных раком. Раком прямой кишки.

К этому времени подоспели девчонки, успевшие спуститься к поездам, и, не дождавшись кавалера, вновь поднявшиеся в вестибюль метро. Они сразу вступили в прения:

- Вы чего на парня напали. Он всякие ученые штучки везет из космического института. А вы ему руки крутите.

Засмущавшиеся немного менты набросились на контролершу:

- Ну и чего ты орешь? Видишь, никакого керосина он не везет.

Тетка сдаваться не хотела:

- Мало ли что он говорит! Я вот керосин за десять метров чую. Посмотрите, что в коробках.

Ментов обуяло любопытство:

- Показывай, что там у тебя.

Под взглядами собравшихся вокруг любопытныхФил развязал бечевку на одной из коробок. Под крышкой ровными рядами лежат двадцать пять блестящих матовых черных колец. Они были похожи на обоймы, в которых забивают подшипники. Красивые, идеально круглые.

Контролерша опять подала голос:

- А может, он шпион. Секреты украл и в американское посольство везет.

Тут уже не выдержали милиционеры:

- Бабка! Тебя в Кащенко нужно. Какой шпион на метро раскатывать будет? Да еще с какими-то железками. Он их еле прет. Видишь, мокрый весь. Шпионы на машинах ездят.

Парни в фуражках помогли Филу завязать коробку. Тетка спряталась в своей будке. Зеваки нехотя разошлись.

Света, погладив вспотевший лоб врача мягкой ладонью, констатировала:

- Тебя оставить на минуту нельзя.

Татьяна добавила:

- Одно слово, «Бердичев».

Подхватив коробки, шпион-носильщик, в сопровождении прекрасных дам, спустился по эскалатору на перрон, успев сказать:

- Из Твери я. И в Бердичеве никогда не был.

Шаги гулко отдавались под высокими сводами «Новослободской». Голубоватые витражи, подсвеченные из массивных колонн, и белые массивные люстры под потолком, напоминавшие сталактиты, казались пейзажем подземного мира троллей.

После эксцесса на поверхности Фила слегка потрясывало.

- Холодно здесь. Как в пещере у горных троллей, – сообщил он попутчицам.

- Это ты на Пергюнта намекаешь? –ядовито ухмыльнулась Татьяна.

Усатый промолчал. Москвичек ничем не удивишь, даже простых продавщиц молочного магазина.

В переходе на «Баррикадной», прислонившись спиной к розовому мрамору, ждал Вовка.

- Фил! Ты по кольцевой гонял, что ли? – на лице друга повисла легкая тень недовольства.

- Володя! Для начала познакомься - вот этих красивых девушек зовут Света и Таня. Они любезно согласились украсить наше мужское общество при распитии пива с моей воблой, – Фил выговаривал такие красивые слова совсем не для Вовки. Вовку он и послать мог подальше. Знакомство с пяти лет и двадцатипятилетняя дружба родителей это позволяла. Усатый распинался для девушек, пытаясь сразить их быстро и эффективно, закончив день в койке.

Каждый мужчина, положивший глаз на женщину, хочет проложить прямую дорогу от знакомства до кровати с минимальными финансовыми потерями, при минимальных затратах времени. Лесть – наиболее экономичный метод бабоукладывания. Это Филуяснил еще в студенческие годы. Лучше сказать несколько лишних комплиментов, чем потом долго покупать даме подарки, водить в кино и рестораны. В кино предпочтительнее: экономичнее, к тому же в темном зале можно дать волю рукам, проверяя реалии округлостей.

Взгляд Вовки потеплел. Девчонки зарумянились. Вовка им понравился. Аспирант был не то что расписной красавец, но парень того типа, что нравится женщинам: выше среднего роста, темноволосый, голубоглазый, с резкими чертами лица и большим прямым носом. За этот нос Фил звал его на грузинский манер – «Каркал», т.е. ворон.

- Вова, возьми одну коробку. У меня уже руки до пола оттянулись, – Фил поднял объект переноски за бечевку с пола.

- Фил! Что у тебя с руками? - друг только заметил замотанные кисти с бурыми пятнами на бинтах.

- Собаки покусали! – экспериментатору не хотелось распространяться про свои косяки.

- Домашние или уличные? – спросил аспирант. – Если домашние, можно компенсацию выторговать!

- Вовка, не поверишь! Не домашние и не уличные, – Фил сделал многозначительную паузу. – Экспериментальные!

Набросок удивительной истории, которая должна была поразить продавщиц молочного магазина, уже сложился и постепенно обрастал подробностями.

- Прихожу с утра в виварий, собак посмотреть, которым мы магниты поставили. Смотрю, они все к стенкам клеток магнитами прилипли и никак оторваться не могут. Визжатужасно! Даже жалко их стало. Я в клетку забираюсь на четвереньках. Тащу одну за ошейник - ну никак не оторвать. А она мне прямо в горло зубами целится, только прыгнуть не может, потому что магнитом к решетке прилепилась. Тут я бегу за антимагнитом. Он в подсобке лежит. Закатил его в комнату, как дал на полную мощность. Они сразу размагнитились. И всей стаей на меня набросились. Все пять штук. Я первую в клетку кинул, вторую за дверь, третью в шкаф. Четвертая сзади подкралась и как за руку меня схватит, а пятая за вторую руку. Чувствую - все, сожрут прямо в виварии. Они от антимагнита звереют. Руками трясу - на каждой руке по собаке. Они рычат и не отпускают. К горлу тянутся.

Хирург, размахивая руками, кружился сначала по часовой, а потом против часовой стрелки, демонстрируя, как он отбивался от собак. Его руки несколько раз проходили в опасной близости от голов девушек, благоразумно спрятавшихся за спину Вовки. Аспирант не обладал врожденной женской осторожностью, за что получил удар в ухо от разошедшегося артиста.

- Фил! Я все понял! Мог бы в ухо не бить, – химикбыл удивительно интеллигентным человеком. И невозмутимым. Получил в ухо, и спокойно, без обид, подхватил свою коробку. – Ты нам по дороге все расскажешь! Иначе пива попить не успеем.

Двери вагона успели распахнуться и запахнуться восемь раз, а рассказ Усатого обрастал новыми подробностями.

На остановке сорок восьмого автобуса собралось человек десять. Это означало, что транспорта долго не было, и автобус подойдет с минуты на минуту.

Девчонки требовали продолжения рассказа. Рассказчик готов был разливаться соловьем до ночи:

- Вот я чувствую, что все. За спиной замаячила смерть. Руками трясу, никакого толка. Собаки не отпускают. Кровища в разные стороны хлещет. Думаю, сейчас от кровопотери упаду. Падаю вперед, и носом дотягиваюсь до выключателя антимагнита. Он противоположную полярность как даст! Собаки в разные стороны полетели и к стенкам приклеились. Чуть меня не разорвали в разные стороны, нафиг, – Фил поставил коробку на асфальт и подул на забинтованную ладонь. - Что делать, не знаю, - то ли собаками заниматься, то ли кровь останавливать? Думаю, пусть собаки повисят. Беру бинты, бинтую руки и йодопироном поливаю. Потом всем собакам ноги связываю и антимагнит выключаю. Они так на пол и попадали. Я их за хвосты - и по клеткам.

Девчонки смотрели на Фила широко открытыми глазами. Светка спросила:

- Зачем ты их из клеток-то вытаскивал?

Фил вернулся из своих фантазий в реальность:

- Перевязки я им делал. У них магниты зашиты в живот. Раны йодом помазать, то да се. Правда, они все равно себе раны зализывают. Первую неделю приходится трубу на шею надевать, чтобы до швов не доставали.В общем, морока с собаками. Но все уже закончилось. То есть эксперимент прошел удачно. Теперь промышленные образцы сделали,- после этих слов Усатый почувствовал себя неуютно.Эксперимент закончен. С собаками придется прощаться. Нет, он больше в виварий не пойдет. Не сможет он смотреть в эти просящие глаза. А потом взять и усыпить Тирекса.

Из-за стеклянной стены автобусной остановки вышел сгорбленный старичок с колодками наград на пиджаке. Подойдя к Филу, дед взволнованно зашептал ему на ухо:

- Неужели сделали?

Усатый недоуменно замер:

- Чего от него этот дед хочет?

- Что сделали?

Дед хитро прищурился за толстыми линзами очков.

- Антимагнит, конечно! Американские спутники сбивать! Я еще десять лет назад в своем КБ сказал, что нужно антимагниты делать. А меня на пенсию поперли.

В глазах деда промелькнула обида. Фил был в совершенной растерянности. Что он мог сказать, если этот антимагнит он придумал пятнадцать минут назад, сочиняя историю про бой с собаками.

- Дед!Автобус пришел! Нам ехать надо! А антимагниты, они ух какие антимагниты! – прошипел он на ухо старичку. Дедулька счастливо закивал головой.

Невозмутимый Вовка пропускал пассажиров в салон, устроившись на задней площадке. Коробки стояли одна на другой, придерживаемые с обеих сторон.

- Вовка! Ты смотри, их боком не ставь! – у Фила опять открылся фонтан фантазий. - Могут к стенке примагнититься. Выпиливать придется! У меня с собой антимагнита нет!

- А то я не понимаю! – без тени улыбки ответил аспирант.- Если кто на пути попадется, может покалечить! Так притиснет к железу, что кишки наружу вылезут.

Девчонки опасливо залезли на заднее сиденье. Усатый, повернувшись к ним спиной, как бы защищая их тела, восторженно показал Вовке большой палец.

Автобус доставил компанию до Девятого шлюза всего минут за пятнадцать. На улицах было пустынно. На автобусных остановках тоже. Водитель несся, как будто торопился в парк.

Открывая дверь перед гостями, Фил пытался вспомнить, как там, в квартире, с порядком. Его особенно не тревожили интимные детали туалета, но грязное белье, - это совсем не то, что привлекает молодых девчонок.

- Девчонки! Тапочки большие! Звиняйте!

Горка почти совсем новых тапочек, реквизированных им по случаю у сестры-хозяйки в чужом отделении, расположилась около входной двери. Сам Фил ходил в пробковых сабо на десятисантиметровом каблуке и толстенной платформе - подарке бакинского дяди, который иногда баловал их обувью местного, азербайджанского производства. Дядя мог себе это позволить - он был заместителем министра легкой промышленности республики. Обувь шили армяне. По словам дяди, армяне - самые лучшие обувщики в мире.

Надев на ноги свою замечательную обувь, врач почувствовал себя недосягаемо высоким. Даже чуть выше своего друга.

Девочки, в больничных тапочках, с любопытством, но скромно, рассматривали квартиру. Света попросила дополнительной информации:

- Фил! Вы здесь впятером живете?

- Теоретически, должны впятером. На самом деле вдвоем. Мы с напарником - в той комнате, а в проходной, где три кровати, - те, кто приезжает на месяц-другой на учебу. Сосед сейчас здесь не живет, он у своей подруги. На учебу еще никто не приехал. Так что я счастливый обладатель хрущевской двушки.

- У меня родители не хотят из коммуналки в центре в Чертаново переезжать! Совсем с ума сошли. Представляешь, как нам с сестрой в одной комнате с родителями жить? - у Татьяны, наверное, проблемы жизни были аналогичными. Иначе не оказалась бы она субботнимднем с подружкой на улице.

Фил в соседней комнате, достав из встроенного шкафа заныканную там воблу, выбирал рыбин с толстыми животами, чтобы наверняка были с икрой. Этим критериям соответствовало, по крайней мере, девять десятых от всех проверяемых им рыб.

- Девчонки, давайте по рыбке съедим! – Усатый делал это предложение потому, что сам ужасно хотел есть. Кроме воблы, ничего, отвечающего названию еда, - в доме не было. Запах от рыбы шел такой, что отказаться от угощения было невозможно. Пахло морем, соленым рыбьим жиром, сухой чешуей и еще чем-то таким фантастическим, от чего слюна начинала капать на пол.

На стол застелили листы «Советского спорта», собранные за месяц приезжавшим на учебу любителем футбола. Фил куражисто оторвал голову у первой рыбки. Потом взял ее хвост двумя руками и, слегка напрягшись, разорвал тушку в длину, от хвоста к передним плавникам. Этому способу его научили кимрские музыканты, игравшие в духовом оркестре. С порванной пополам сушеной рыбы шкурка зачищалась мгновенно. Она просто сползала, как змея с дерева.

- Ура! С икрой! – Татьяна выхватила из-под носа Светки два ребристых оранжевых кусочка.

- Танька! Что ты за гадюка? Я тоже икру люблю! – подруги перестреливались взглядами, как два снайпера.

- Девочки! Не ссорьтесь. Я еще одну зачищу! – жмотничатьФил не собирался.

Володя, наблюдавший за процессом зачистки, вздохнул и пошел надевать ботинки.

- Каркал! Ты куда? – Филпонял, что друг собрался в магазин, находившийся в соседнем доме. Друг все просчитал и понял, что времени на поездку в Лужники у них не осталось.

- Сейчас приду! – если Вовка что-то решил, он точно сделает. И, как всегда, без лишних слов.

Из второй рыбы икра досталась Свете. Татьяна, мгновенно впихнувшая в себя зернистое лакомство, с завистью наблюдала за подругой, которая нарочно маленькими кусочками, смакуя, потребляла продукт.

Звонок в дверь прервал Танины страдания. Она обсасывала ребра. Кропотливое и техничное действие. Нужно спокойствие и неторопливость, чтобы собрать всю вкуснятину с острых ребрышек. У Татьяны терпения хватало. Особенно перед лицом Светы, вызывающе смакующей оранжевые зернышки!

Вовка притащил большую спортивную сумку, наполненную останкинским темным и останкинским светлым. Большую часть пива пришлось загрузить в холодильник. Благо места там было много, т.е. весь холодильник.

- Вобла есть. Пиво я принес. Ехать в Лужники поздно.

Стаканы были поставлены и налиты. Тепловатое пиво с соленой воблой дополняли друг друга.

Усатый приобнял девушку за плечи. Время уже подходило к десяти вечера, а он в своих сексуальных домогательствах не продвинулся ни на шаг. Девчонки не отходили друг от друга. Видно было, что ребята им нравятся, но они четко держались программы: при первой встрече можно дать подержаться за руку, на второй - поцеловать, на третьей - дать подержаться за грудь. Все дальнейшие действия после штампа в паспорте. Тут у кого нервы крепче. Или девушка не выдержит сексуальных атак и, расслабившись, перейдет к регулярным перепихиваниям со своим молодым человеком, или молодой человек, не совладав со своими гормонами и устав выслушивать, что родители дамы выражают недоумение нерешительностью кавалера, сдаст свой паспорт для внесения в него коренных изменений.

- Толя! Надо домой. Мне родители разрешают только до одиннадцати. Нам ехать далеко, – Света уже подразумевала, что новый ухажер должен ее проводить до дома.

- Собираемся! – голова врача была уже занята магнитами. Он быстро переключался с одной темы на другую. На автобусной остановке развлекать подружек досталось Вовке.

Домой врач вернулся затемно. В квартире стоял сладковатый запах воблы.

- Хорошо, что сообразил выбросить остатки пиршества, – подумал Фил. - Не дай бог нагрянет комендантша. Опять придется объясняться, почему у него такой бардак. По привычке он заглянул в холодильник. Что было туда заглядывать? Пусто. Оно и ясно, что пусто. Завтра чайку с черным хлебом - и в институт. Магниты он один не потащит. Руки до колен оттянулись. Уже проваливаясь в сон, Фил подумал:

- Надо Андрюхе позвонить. Пусть в понедельник заедет на машине. Магниты с утра должны быть у доцента.

10.03.2014Т. Калантаров, Красногорск Московской области

Глава 3

- ДЕНЬ МЕДИКА

Июньское полуденное солнце стояло прямо над выбритой наголо головой Фила, упрятанной от внешних воздействий под джинсовую кепку. Голову он брил регулярно, каждые два дня, уже целый год, посчитав, что остатки седых волосвокруг все расширяющейся лысины совершенно не добавляют ему привлекательности. Поэтому в лес, наполненный комарами и клещами, не обезопасив голову, а точнее, не надев стильную кепку из джинсовой «варенки», врач посчитал входить неразумным. Звенящий комариный рой как будто ожидал Фила на границе дороги с лесом. Комары набросились сразу скопом и начали жалить во все открытые места. Отбиваться было нечем - руки заняты сумками с продуктами. Оставалось только сдувать наглецов резкими выдохами, выворачивая до невозможности губы в разные стороны.

- Лада! Идти куда? – стоило открыть рот, и уже надо выплевывать дружную комариную команду. – Лада! Идти куда?

Голосок, раздавшийся из зелени кустарника, только что сомкнувшегося за круглой, обтянутой белыми бриджами попой, прочирикал:

- Идите за мной, Теофилло Намикович!

- Конечно, за тобой! - подумал Фил. - Загипнотизировала меня своей толстой задницей.

В перегретых не по-июньски жарким солнцем извилинах, как электрические разряды, проскакивали странные умозаключения:

- Если азербайджанец видит толстую попу - ему сразу сносит крышу до самого мозжечка. Потомок жизнелюбивых персов будет тащиться за пухлыми батонами ягодиц, как зомби. Не замечая ничего вокруг. Его может остановить только еще более толстое филе.Комариные укусы он ощущать точно перестает. Как и укусы тарантулов, скорпионов и прочих насекомых. На этом была основана тактика персидского войска. Надо было только закричать:«Там, впереди, вас ждут волшебные гурии, с необъятных размеров попами!» И вся персидская армия, включая слонов и конницу, рванет вперед, сметая все на своем пути.

Фил покрутил головой:

- Перестали кусать? Точно, перестали! Кровь вниз отлила. Понятно, почему персы и арабы в шароварах ходят: чтобы эрекция происходила свободно и незаметно для окружающих. Да еще, чтобы не прищемить невзначай нежную плоть грубыми штанами. Вот ковбоям, наверное, все равно. Беречь уже нечего. Ходят в стоящих колом парусиновых джинсах или вообще в кожаных штанах. Все потому, что свои яички об седла давным-давно расколошматили.

Словосочетание «давным-давно», звучавшее рефреном в знаменитом фильме «Гусарская баллада», придало новое направление мыслительному процессу:

- Гусары? Они тоже на лошадях?По слухам, бабники хоть куда. Может быть, у них рейтузами яички вверх подтягиваются, чтобы о седло не бились?

Тяжелые сумки с продуктами цеплялись за плотный занавес кустарника. Шум от его продвижений был слышен, наверное, на другом конце полупустой лесополосы, начинающейся сразу за воротами госпиталя и заканчивающейся у крайних улиц поселка Опалиха.Очень удобно для пикника - перешел полосу асфальтовой дороги, и ты среди деревьев. Этот лесок был любимым местом прогулок людей и собак, проживающих в расположенных рядом с госпиталем пятиэтажках.

Прорываясь сквозь кустарники, Фил скорее шестым чувством воспринял направление, в котором происходило священнодействие. Нежный запах жарящегося на углях мяса еще нельзя было унюхать, его надо было выловить из эфирных сфер. Понять предчувствие запаха.

Высохший рот наполнился слюной. Перистальтические движения кишечника стали слышны в радиусе десяти метров. Ноги, повинуясь проанализированным в глубине мозга флюидам, понесли тело по заданному курсу. Рот открылся без участия головного мозга на нужной дистанции:

- Старый! Дай попробовать кусочек!

- Фил!Под водочку! – шашлычник - пожилой мужчина такого же, как Фил, маленького роста, приглашающе махнул рукой. - Кидай свои сумки! Пусть медсестры на стол накрывают. Мы с тобой по рюмочке выпьем. Два часа жарю шашлыки - не могу мясо попробовать! Не с кем водочки выпить.

У Старого была своя теория:на каждые сто граммов мяса надо принять пятьдесят граммов водки. Иначе перевариваться будет плохо. Соответственно, на следующий день человек будет мучиться запором.

Шашлычник достал из десятилитровой алюминиевой емкости с пяток крупных, истекающих жиром и соком кусков мяса и выложил их на пластиковую тарелку. Из большой клетчатой сумки, наполненной бутылками водки и резиновыми кругами грелок со льдом, извлек запотевшую бутылочку. В два пластиковых стаканчика Старый выплеснул ровнопо пятьдесят граммов и произнес обычное:

- Вздрогнем.

Первый тост у Старого всегда короткий. Это потом, разогревшись, он начинает сыпать тостами и анекдотами. «Дед», как обычно его зовут хирурги, - признанный тамада обоих хирургических отделений: полостного и экстренного. Это высокое звание. В отделениях болтунов хватает.

Отделения полостной и неотложной хирургии не имеют между собой кардинальных отличий и антагонистических противоречий. В обоих делают и плановые, и экстренные операции, и не только в брюшной полости, но и на сосудах, легких, а иногда и на мошонке, забирая хлеб у своих друзей, урологов.

Разделением одного отделения на два госпиталь был обязан мудрому начальнику. Когда-то, на заре создания госпиталя, у двух молодых подполковников, равных по силе и авторитету, подошло время получения очередных званий и барашковых папах. Командир, он же начальник госпиталя, принял решение, по мудрости не уступающее легендарным трюкам царя Соломона: из одного хирургического отделения, находившегося на этаже, было сформировано два. Традиции и здоровая конкуренция сохранились при формальных признаках раскола. День медикапосле размежевания территории стал днем единения обоих отделений. Сотрудники третьего этажа выбирались на природу пообщаться и выпить водочки.

Водка, охлажденная медицинскими грелками, была именно той умеренной, близкой к пяти градусам Цельсия, температуры, которая предотвращает ее преждевременное испарение в полости рта, с попаданием неприятных паров к нежным обонятельным рецепторам, но не успевает заморозить вкусовые рецепторы языка.

Прохладным горьковатым ручейком скользнув по языку и водопадом обрушившись в пищевод, «Кашинская» обрела свое место в желудке, постепенно прогревая все прилежащие органы. Именно «Кашинская» водка, которую Фил привозил из Твери, пользовалась наибольшим успехом у хирургического сообщества. Члены этой суровой команды были крайне подкованы по части крепких напитков. Они пробовали спиртсодержащиежидкости во всех уголках СССР: от Кушки до Новой Земли, от Курильских островов до Калининграда. Многие и за пределами Родины. Одни в азиатском Афганистане, другие в Ливии, Эфиопии и других малоизвестных африканских странах, третьи - у друзей по социалистическому лагерю. Эти люди дегустировали варианты знаменитого напитка, от американского «Смирнофф» до «табуретовки». Продукт одного из первых заводов Смирнова в маленьком городке Кашин, по мнению хирургического сообщества госпиталя, превосходил многочисленных конкурентов по всем статьям.

Усатый, обжигаясь, засунул в рот духовитый сочный кусочек. Мясо было замечательное - с корочкой, хорошо прожаренное, но не сухое. Старый был лучшим шашлычником в госпитале. Он не допускал к процессу священнодействия никого. Помощники могли надеяться разве только на собирание дров.

– Испортите! – отгонял Дед наиболее бесцеремонных кандидатов в повара, пытающихся доказать компетентность в сложном процессе приготовления мяса на углях.

Рядом с дегустирующими шашлык хирургами медицинские сестры споро накрывали на стол. Три старшие сестры: первой и второй хирургии, а с ними и старшая медицинская сестра оперблока, руководили работами.

- Девчонки! Помочь? – Фил был готов подключиться к общей суете.

Старшая операционная сестра подняла голову от нарезаемых зелеными колесиками огурцов:

- Вы лучше нам спойте! Снегирей!

Сразу раздался гвалт женских голосов:

- Снегирей! Нет! Необыкновенные глаза, Бейбутова! Розенбаума!Антонова!

Было понятно, что репертуар Фила в коллективе знали хорошо.

- Девчонки, я только собирался за гитарой идти, – он, как и большинство сотрудников, жил рядом, в военном городке, сразу за забором госпиталя. – У меня просто рук не хватило все принести, - добавил врач в свое оправдание. - Григорьевич! Я пошел!

Фил прихватил с тарелки еще кусочек мяса и нырнул за зеленую изгородь, окружающую поляну.

От места торжества до дома, если идти напрямую, не плутая по многочисленным протоптанным в лесу тропкам, было каких-то триста метров. Врач преодолел это расстояние в рекордно короткий для идущего неспешной походкой человека срок. Уже открывая дверь своей двухкомнатной квартиры, Фил услышал надрывную трель телефона.

- Интересно, кто звонит? Может быть, жена из командировки? – Фил уже неделю жил один. Наталья была в Голландии, по каким-то своим архивным делам, дочка отдыхала у бабушки на Селигере.

За время, потребовавшееся на проникновение в квартиру, телефон замолчал.

– Посидеть, подождать? – засомневался врач. - Пять минут. Можно настроить гитару. Потом все равно не дадут.

Его любимая двенадцатиструнка лежала в чехле на диване. Фил снял кроссовки и прошел в комнату. Гитару подарила жена на его тридцатилетие. Грохнула всю зарплату на мечту мужа.

Камертон Фил всегда прятал в боковой карман черного гитарного чехла. Продудев бодро ми, си, соль, ре, ля, ми, врач слегка покрутил колки.

- Почти совсем не расстроилась! – восхищенно подумал Фил, взяв на гитаре аккорд. Хотя для его тонких коротких пальцев и гриф гитары был слегка толстоват, и струны жестковаты, он любил этот инструмент за богатый глубокий звук.

Спрятав инструмент в чехол, который он закинул на правое плечо, врач вышел на лестничную площадку.

- Ну, конечно! Только стоило закрыть дверь, как он кому-то понадобился, -зазвонил телефон. Чертыхнувшись, Фил распахнул дверьи, проскочив два шага до стоящего в прихожей аппарата, поднял трубку. - Да, Камалов.

Трубка забубнила взволнованным голосом:

- Теофилло Намикович. Это Петров. У меня вечером температура поднялась. И в паху, ну там, где операция была, все напухло.

- Ну, надо же, как праздник, так какая-нибудь гадость,– решил хирург.

На самом деле, на День медика у Фила еще не случалось осложнений. Была неприятность на Первое Мая. Тогда он прямо накануне праздника прооперировал знаменитого хоккеиста, чемпиона мира и члена сборной СССР. Как сказали ему ребята из спорткомитета: «Лучшего защитника современности». Потом эти же ребята телефон оборвали, выясняя, будет ли спортсмен к осени готов играть на чемпионате мира. Даже пытались обвинить Фила, что он заслуженного мастера спорта взял на операцию зря. Как будто без операции тот мог хорошо играть. Великий хоккеист, ровесник врача, еще при первой встрече рассказал: «Играть не могу. Пробегусь шагов десять - бац, геморрой вываливается. С ним не побегаешь. Я к штанге подъеду, потрусь жопой, его назад заправлю и дальше тихонечко еду, чтобы он не выпал. И так всю игру. А когда закровит - вообще караул. Никакие свечи не помогают».

Тогда операция звездному хоккеисту прошла без проблем. Однако на следующий день из кишок посыпались свертки крови. Никто и предположить не мог, что маленький сосуд в тонкой кишке сыграет такую злую шутку. На поимку источника кровотечения команда потратила двое суток. Дальше было все просто: отрезали, зашили. Через две недели, каждое утро и вечер, Фил видел тренирующегося чемпиона, пробегающего в быстром темпе мимо госпиталя. Чемпионат мира они тогда выиграли. Конечно, с активным участием его пациента.

- Когда вы приедете? – поинтересовался Фил.Если больной приедет через пятнадцать минут, можно еще успеть в лесу порезвиться. Уже после операции.

Фил представил, как он почистит гнойник, запишет историю болезни и продолжит поедание шашлычка.

- Часа через два. Меня сын отвезет. Вы никуда не уйдете? – в голосе полковника еще сквозило волнение.

Хирургу очень хотелось сказать:

- Конечно, уйду. Водочки попить!

Но пришлось ответить солидно и уверенно, чтобы не испугать пациента:

- Проезжайте через КПП прямо в приемное отделение. Я вас ждать буду.

Опустив трубку телефона, Фил сразу же поднял ее вновь, набирая знакомый номер:

- Славка! Хорошо, что застал. Через два часа мужик поступит, у него сетка нагноилась. Я оперировал. Пусть местечко у тебя, в гнойной хирургии, оставят.

Голос в трубке пробурчал:

- Меня уже нет. Витька дежурный хирург. Если будет нужно, его тряси. Я все разрешаю, – телефон начальника гнойной хирургии отключился.

- Посидеть два часа дома? – подумал Фил. - Коллеги не поймут.

Врач, перепрыгивая через несколько ступенек, скатился со своего этажа. Обгоняя то одну, то другую компанию госпитальных сотрудников, спешащих с сумками в лес, Фил добрался до совсем недавно оставленной полянки. На поляне его ждали:

- Штрафную! – заорал начальник полостной хирургии.

- Нет! Пусть споет сначала! – пытаясь перекричать другдруга, зашумел женский коллектив.

Фил, вытащив свою красавицу из чехла, проникновенно начал:

- За окошком снегири, веют куст рябиновый….

В мелодию вплелись женские голоса.Праздник начинался.

Ведущий хирург, командовавший застольем, веско бросил:

- Дайте нашему певцу пожрать! Он же голодный!И выпить налейте.

На пластиковую тарелочку девчонки быстро нагребли помидоры и огурцы. Старый положил еще не остывшего мяса.

Фил, наклонившись в ведущему хирургу, прошептал:

- Я не пью! Через два часа в госпиталь надо. Помнишь, мы с тобой сетку ставили? Она нагноилась. Как бы удалять не пришлось.

Ведущий был настроен спокойно и жизнерадостно:

- Ну и нагноилась. Со всяким бывает. Гной выпустишь - приходи догуливать. А сетку постарайся не трогать. Там под ней такая дыра осталась, что сразу половина кишечника из живота вывалится. Ну чего я тебя учу, сам знаешь!

Выхватив из рук Фила гитару, полковник запел:

-Только шашка казаку востепи подруга, только бурка казаку востепи жена!

Голос у него был низкий и отдавал в нос. Вроде, как у него насморк. Подпевали все. Розенбаум в госпитале был в фаворе. Его уважали и за песни, и за то, что давал концерты прямо в военных частях, размещенных в Афганистане. Как рассказывал ведущий, они с Розенбаумом после концерта в Кандагаре крепко спиртика попили. А потом певец в Шиндант полетел. Там его еще один из своих, госпитальных, встречал. И тоже спиртом потчевал. На долю Александра Яковлевича в течение одного дня досталось: взлет и посадка и еще одна взлет и посадка, - самое опасное на афганской войне. Именно над аэродромами большинство самолетов и вертушек «духи» сбивали«Стингерами».

- Через час приду! – сообщил соседям Фил, засовывая в рот очередной кусок мяса.

Неожиданно за ним поднялся начальник отделения.

- Я с тобой.

- Шеф! Сам справлюсь.

Приобняв хирурга, начальник загадочно произнес:

- Фил! Я начальник, или как?

- Полковник, он и в Африке полковник, – определился Фил.- А я что? Копыта к черепу и вперед!

Причина«противолодочного маневра» полковникапрогуливалась перед контрольно-пропускным пунктом.Наверное, заждавшись кавалера, эффектная шатенка, быстро зацепив руку начальника своей круглой ручкой, повлекла того на территорию военного объекта.

- Наш Женька бабник. Наш Женька бабник. Так говорят об этом все его друзья, - включился Виктор Рыбин в голове Фила.

На перекрестке дорожек, почти у самой двери приемногоотделения, полковник остановился под недоуменным взглядом подружки.

- Фил! Смотри! Вот на том дереве рой висит. Надо его забрать! У меня на даче улей пустует!

На ветке дерева, прямо над зеленой лавочкой, висел похожий на голову взъерошенного человека рой пчел, издававший утробное гуденье.

- Жень. Может быть, ну его? У тебя ни сетки на морду нет, ни дымаря. И вообще, куда ты его спрячешь? - за десять лет совместной жизни с дочкой пасечника, Усатый немного изучил и жизнь пчел, и их повадки.

- Не бзди! – начальник бесстрашно забрался на спинку деревянной лавочки и, подставив снизу пластиковый пакет, стряхнул рой. Армия пчел рухнула в емкость, продолжая издавать устрашающий звук. Молодая женщина с недоумением разглядывала кавалера, так легко променявшего прекрасную даму на компанию насекомых.

- Видишь? Сейчас в кабинет отнесу, посажу в коробку, а завтра, на даче, переселю! – Женька довольно похлопал по пакету. – Учись, салабон.

Фил молча пристроился за полковником. Он очень хорошо представлял, что пчелы могут сотворить с выпившим человеком, покусившимся на их свободу. Его тесть, даже одетый по всем правилам пчеловодческого искусства, никогда не позволял себе подойти к этим насекомым хотя бы с легким запахом спиртного.

Шагая за начальником, врач внимательно наблюдал за пакетом в его руках.

- Наверное, они сейчас рассматривают диспозицию, – подумал Фил, уловив новую ноту в гудении пленников.

Жужжание в пакете усилилось, став похожим на вой свалившегося в пике самолета. Фил никогда не видел пикирующих самолетов, но,судя по кино, звук был именно такой. Одна за другой вырвавшиеся из заточения пчелы начали совершать облеты вокруг радостного пчеловода, формируя ударную атакующую воздушную группировку.

- Жень! Ты это! Поосторожнее! – предупредил Фил коллегу. - Они, заразы, кусаются!

- Не учи отца… - взглянув на подругу, начальник решил не продолжать поговорку.

Фил отстал от полковника еще на несколько шагов. Он уже был уверен, что количество вылетевших из пластиковой тюрьмы, судя по звуку рассерженных пленниц, должно скоро перейти в качество.

Первый удар военный пчеловод получил в ухо, которое мгновенно начало приобретать багровый оттенок и быстро увеличиваться, превращая полковника в персонаж картины Ван Гога.

- Усатый! Чего стоишь! Отгоняй пчел! – Женька начал размахивать руками, обороняясь от разъяренных желтых фурий, совершенно забыв, что в одной из них находится злополучный пакет с плененным роем.

- Сейчас! Сейчас! – забормотал Усатый, отбегая подальше.

Между тем пчелы, сплотив свои ряды, бросились на пленителя целой группой.

- Ой! Уюю! – от укусов лицо полковника начало наливаться синевой.

- Женька! Бросай пакет! У тебя сейчас Квинке начнется! – прокричал Фил издали.

Поздно! Аллергическая реакция уже началась. Начальник потерял ориентировку, зашатался и со всего размаха сел на асфальт.

- Помогай! – обратился к женщине Усатый, накинув на голову капюшон ветровки и пытаясь взвалить тяжеленное тело задыхающегося начальника себе на спину.

- Пчелы! Я их боюсь! – кокетливо сообщила красавица, прикрыв руками голые плечи и присев. Наверное, чтобы предотвратить покушение на свои самые привлекательные части организма.

- Быстрее! Помрет сейчас! – добавив несколько слов из военной лексики, Фил потащил стокилограммовую тушу к приемному отделению. Женщина то подбегала, подхватив пострадавшего за ноги, то, после очередного укуса, отскакивала подальше.

Вломившись из последних сил в сумрак приемного отделения, уже получивший по дороге ощутимую дозу пчелиного яда, Фил рухнул со своей ношей на пол. Сидевшие по периметру комнаты на деревянных откидных скамеечках офицеры с любопытством воззрились на разворачивающееся перед их глазами представление. Они в своих дальних гарнизонах наверняка соскучились без зрелищ.

То, что офицеры были из дальних гарнизонов, не вызывало у Фила никакого сомнения. Ложиться в любое лечебное учреждение на День медика мог только очень больной или совершенно не информированный человек.

- Только псих ненормальный может госпитализироваться накануне третьего воскресенья июня! – так сказала Филу еще десяток лет назад его сестра, врач-неонатолог. На реплику Усатого, что уж с родами выбирать не приходится, сестра ответила. - Ну и дуры! Раньше планировать надо. Когда ребенка делают!

Выползая из-под придавившей его туши полковника, Фил заорал:

- В реанимацию звоните. У начальника анафилактический шок! И быстрее ширяйте ему в вену преднизолон!

До этого спокойная, сонная обстановка приемного отделения сменилась бурной деятельностью. Дежурная сестра, грозя сломать себе от старания палец, накручивала диск телефона, дежурный врач убежал в процедурный кабинет набирать лекарства.

Фил, оставшись один на один с распухающим прямо на глазах начальником, сосредоточил свое внимание на языке пострадавшего, вытягивая его двумя пальцами изо рта.

Невольные зрители, наблюдавшие пляску врачей вокруг тела коллеги, вскоре сами были вынуждены принять участие в празднике.Офицеры, сидевшие в полумраке, были атакованы рассерженными пчелами.

С криком:«У него в кульке пчелы!» – какой-то заезжий майор возглавил эвакуацию на улицу.

Дежурная сестра захлопнула дверь своей комнаты, притаилась за ней, стараясь не привлекать внимания насекомых.

Уже занесший шприц над веной Женьки дежурный терапевт в испуге заорал командирским голосом:

- Пчел за борт!

Просвечивающая через халат тельняшка демонстрировала, что такое приказание не случайное.

- Да не могу я ему руку разжать! Захрясла! – проорал Фил, отбиваясь от пчел и одновременно пытаясь вырвать пакет из рук полковника.

Появившийся из лифта реаниматолог соображал быстрее всех остальных врачей. Специальность обязывала. Схватив со стола дежурной сестры канцелярские ножницы, он одним движением обрезал ручки пакета и выбросил его на улицу, вызвав шквал негодования ожидавших развязки у дверей приемного отделения приезжих офицеров.

Реаниматолог, вытащив из кармана воздуховод и воткнув его в горло синего полковника, разразился монологом:

- Вот еще один придурок! Устроили мне на День медика праздник!

Распахивая окна приемного отделения, чтобы сквозняк унес остатки пчелиного воинства, старший ординатор реанимационного отделения, которому выпало праздничное дежурство, продолжил:

- Откуда только таких тупых берут? Ну, ты, Фил, понятно, - гражданский. Ты даже строем ходить не умеешь! А начальник твой? Полковник, все-таки!

Обозначив свое отношение к гражданским «пиджакам» и прочей слаборазвитой интеллектуально публике, Сашка, ухватив полковника за ноги, скомандовал:

- Закидывайте своего синяка на каталку!

Каталка с начальником хирургического отделения через несколько секунд взмыла в отделение реанимации, расположенное на пятом этаже. По дороге к небу анестезиолог успел поделиться последними новостями проведения Дня медицинского работника в госпитале:

- Дежурство мне начальник поставил на праздник, как чувствовал! Зараза! Не успел пообедать, как доставили наших, из морга!

- Обычно наоборот бывает, –озвучил идею Фил.

- Шутки у тебя гражданские! Хотел сказать, дурацкие, – Сашка всего полгода назад прибыл в госпиталь после ординатуры в Военно-Медицинской академии и уже успел получить звание подполковника. Теперь он считал себя ревнителем офицерских традиций.

- Фил! Тетки-лаборантки принесли вино из черноплодной рябины, оно и так давление заваливает. Так они для запаха еще туда настойку на тархуне забубенили. Говорят, это ты с завода лекарственных растений приносишь! Хряпнули по полстаканчика и давление завалили. Сосудистый коллапс.

Хирург, действительно, приносил разные лекарственные травы своим друзьям в госпитале. Он подрабатывал в поликлинике, где лечились рабочие с травяного завода, называемого завод лекарственных растений. Стоило словечко сказать про какой-либо корешок или стебелек, как на следующий день пакет этого добра стоял у него в кабинете.

- Саш! Ну, мало ли я кому чего приносил! Никто еще не помер. А эти из морга, ты же слышал, как ни разбор летального исхода, так они самые умные. Пусть теперь повыеживаются!

Перекладывая больного с каталки на кровать, анестезиолог продолжил:

- Главное, пили все вместе, а в гипотонию их начальник и старший препаратор улетели. Теткам-лаборанткам хоть бы что. Только говорят: «Спать захотелось». А эти два гаврика, вона, лежат.

У противоположных стен палаты, из-под одеял выглядывали два бледных мужских лица. По простыням змеились трубки. По две на каждого: одна поднималась к стоящей над головой бутылке с полиглюкином, другая опускалась под кровать в такую же бутылку, приспособленную для сбора мочи.

- Саш, а ты и катетеры в пузырь обоим воткнул? – Фил с восторгом посмотрел на анестезиолога.

- Действуем строго по инструкции, – военный врач подмигнул.

С одной из кровати раздался слабый голос:

- Фил! Ну, на хрена ты моим теткам траву тархуна принес? Они меня чуть не убили!

Усатый был возмущен таким наездом:

- Не! Ну, не ты ли просил тархун принести для настойки? Кто вас заставлял «ерша» делать?

Патологоанатом спрятался под одеяло. Его глухой голос, наверное, уже по десятому разу озвучил жизненно важную просьбу:

- Саш! Катетер вытащи! Не могу больше. Конец, как на шампур насажен! Завтра пойду к урологам напрочь отрезать. Он мне все равно через сутки после нашампуривания больше не понадобится.

- Действую в соответствии руководства для анестезиологической службы, утвержденного министром обороны Союза Советских Социалистических Республик! – отрезал анестезиолог.

Патологоанатом запричитал:

- Ты мне уже про приказ говорил. Я тебя по-человечески прошу. Вынь катетер.

Анестезиолог демонстративно развернулся от патологоанатома к койке, у которой стоял Фил, разглядывая синюшный шар головы своего начальника. Начальник мычал, пытаясь вытолкнуть изо рта интубационную трубку. Голова его, с огромными, как у Чебурашки,ушами и толстым, крючковатым, как клюв попугая, носом, каталась по подушке.

- Вот это скорость! – восхитился анестезиологом Фил. - Когда он трубку воткнул? Неужели пока я с патологоанатомом общался?

То, что лечение полковника проходило успешно, доказывала бутылка, быстро наполнявшаяся его мочой. Фил толкнул Сашку в бок, вытянув перед ним кулак с поднятым кверху пальцем. Посчитав, что прогиб ему засчитан, хирург решил обратиться к коллеге с просьбой:

- Саш! Сейчас мужик приедет. Я ему десять дней назад сетку вшивал. Надо бы наркоз дать. Мне под местной анестезией ревизию не сделать.

Сашка сразу стал в стойку замученного жизнью и всеми обижаемого параноика:

- Фил, как сетку вшивать, - так под местной анестезией, а как осложнения, - сразу анестезиолога подавай! Видишь, у меня отделение забито. В соседней палате еще Лариска лежит. Она сегодня кувырнулась на пикнике и луч сломала, со смещением. Травматологи под местной анестезией хотели отломок на место поставить. А эта дура не сказала, что у нее непереносимость к новокаину. Мне пришлось ее из анафилактического шока вынимать. Эти два гуся из морга опять же. По-хорошему говоря, ты сегодня одним своим начальником свой счет закрыл на неделю вперед!

Фил сгорбился, скорчил кислую мину, изобразив из себя параноика, еще более обиженного жизнью, чем несчастный анестезиолог:

- Саш! Я же не нарочно на начальника пчел натравил. Это ему сегодня так карта легла. Саш! Я с тобой рассчитаюсь! По полной программе! Хочешь, тархуна закажу и корень калгана. Настойку сделаешь. Калган, он для потенции помогает.

- Ладно! – быстро согласился анестезиолог. - Только беру готовым продуктом. Бутылку калгановки и бутылку тархуновки.

Усатый не умел торговаться. Почему-то этотген, присущий всем азербайджанцам, у него был потерян.

- Согласен. Два пузыря с меня.

В ординаторской задребезжал телефон. Сашка метнулся за дверь.

- Усатый? Здесь. Где же ему еще быть. Пчел ловить начальнику помогает! – за дверью послышалось похрюкивание над своей шуткой. - Чего? Рой над дверью в «приемное» повис? Больные заходить боятся? Не! Главный пчеловод еще не может! Что? Усатого прислать?

Сашка заорал на все отделение:

- Фил, тебя приглашают ваших пчел унести куда-нибудь! Они над дверью приемногоотделения гнездо свили!

Хирург, внимательно прислушивавшийся к разговору за дверью, отреагировал на нападки дежурной бригады вполне адекватно:

- Сашка, скажи им, чтобы в жопу шли. У них помощник ответственного дежурного по хозяйственным вопросам есть! Пусть он с пчелами разбирается.

- Усатый! Они говорят, что он пчел боится. А ты как бы уже обученный, и тебе терять нечего. Тебя уже всего и так покусали.

Фил в душе уже сдался. Он прикидывал, как бы сбегать домой за сачком. Сачок, в который дочка ловила бабочек, стоял на балконе. Дочка из этих забав выросла. Сачок остался. Покусали его не очень сильно, какой-то десяток пчел приземлился на лице и руках. На местах укусов остались только маленькие, слегка зудящие узелочки. Он был совершенно не чувствителен к укусам насекомых.

Фил прикинул, как поймает в сачок рой и принесет его прямо в приемное отделение. А потом вытряхнет его, спрячется в туалет и будет с восторгом слушать крики шутников.

- Саш, пошли в перевязочную, на первый этаж. Я мужика в гнойную хирургию положу. Со Славкой все договорено, – попросил он анестезиолога, насладившись в мыслях страшной местью.

- Фил, ну куда ты спешишь? Тебе еще не звонили.

- Жопой чувствую, что больной в палате, а медсестра пасьянс раскладывает. А про то, что мне звонить надо, она уже и забыла. В лучшем случае, звякнула к нам, в «полостную», - услышала, что меня нет, и забила.

Сашка тяжело вздохнул:

- Хрен с тобой. Все равно тебе его осмотреть и записать надо. Позвонишь. Я хоть бутерброд сожру. Ты, наверное, шашлыка себе в брюхо напихал. А про друзей, которые дежурят, забыл, – Сашкин взгляд немым укором сопроводил Фила до самых дверей ординаторской.

Угрызения совести покусывали хирурга всю дорогу, с пятого до первого этажа:

- Мог бы и сообразить, принести дежурной бригаде вкусненького, чего проще. Хотя вечером остатки пиршества будут рассовываться по холодильникам в отделениях. Хватит и сегодняшним, и завтрашним дежурным.

Ворвавшись в ординаторскую гнойной хирургии, Фил остановился на пороге. В полутемной комнате ординаторской, освещаемой только компьютерным экраном, медицинская сестра рубилась в «Тетрис».

- Галя! Где больной? – зловеще поинтересовался Фил, стараясь сдержать себя и не заорать во все горло.

Нисколько не смутившаяся медсестра, не отводя взгляда от экрана компьютера, пробормотала:

- А? Это вы? Я вас не нашла.

Девушка, как ни в чем не бывало, продолжала щелкать мышкой, не отрывая взгляд от экрана.

- Галя! Больной где? – Фил начал звереть. Чтобы не заорать на медсестру, он, схватив аппарат для измерения давления, выскочил из ординаторской.

Пациент находился в палате. Один. Натянув одеяло до подбородка.

- Теофил Намикович! Я думал,вы про меня забыли. Празднуете! – как-то неуверенно произнес полковник.

- Да, нет! Здесь я. В реанимации был.

Фил приладил аппарат на руку больного, не обращая внимания на старательно выпяченный им живот. Все должно делаться по порядку. Пульс немного частил. Давление было чуть повышено. Хирург прослушал легкие, после чего принялся за изучение живота. Огромная гора живота была мягкой на ощупь и совсем не болела. А вот в паху вздулся красный желвак, легкое прикосновение к которому вызвало тяжелый вздох больного.

- Хорошо, что мошонка не отекла, - подумал Фил. - Значит, гнойник отграничился в паховой области.

Сочувствующим голосом хирург сообщил пациенту:

- Николай Иванович! Нагноилось! Мы с вами это обсуждали. Сейчас приедет анестезиолог, посмотрит вас, потом гнойник вскроем.

- Доктор, а сетка? – заволновался полковник.

Филу его тревога была понятна. За сетку больной выложил в каком-то кооперативе двести баксов. Торгаши впарили «Линтексовский» санкт-петербургский продукт за американский, почти по тройной цене.

- Посмотрю. Пока не знаю. Одни пишут, что нужно удалять, - другие, что не нужно, – Фил, прочитавший уже не одну сотню статей о результатах применения полимеров при устранении грыж живота, не имел пока собственного опыта осложнений. Он и вообще не был приверженцем этого метода укрепления брюшной стенки. Фил любил приводить слова одной из аналитических статей. - Научившись ставить заплатки на дыры в паховой области, хирурги в десять раз снизили норму рецидива, но начали забывать анатомию пахового канала.

- Доктор, а вы сами оперировать не будете? – взгляд больного скользнул по одежде Усатого.

Фил только сейчас сообразил, что болтается по госпиталю в том, в чем был на пикнике, - джинсах и ветровке.

- Сейчас пойду, переоденусь.

Поднявшись на третий этаж, к своей ординаторской, врач аккуратно повесил в шкаф пикниковую одежду и облачился в привычный бледно-зеленый, местами застиранный до белизны, костюм.

Остался звонок в реанимацию. Трубку подняла дежурная анестезистка.

- Я вас уже совсем заждался! Скоро засну! – соврал хирург.

В ответ в трубке запикали гудки.

Теперь нужно нестись на первый этаж, чтобы успеть до анестезиологов. Слегка запыхавшись, Фил упал на крутящееся кресло перед компьютером, двумя кликами войдя в базу АРМА, - автоматизированной компьютерной медицинской системы, уже больше года функционирующей в госпитале. Фамилия больного висела в окошке. Записать данные о нем не заняло больше пяти минут. Белая шапочка с головой Сашки появилась в дверном створе, когда из принтера выскакивал лист распечатки.

- Историю давай!

Фил подсунул ему историю болезни с вложенным листом.

- Анализы где? ВИЧ, гепатиты, сифилис?

- Саш! Побойся бога! Все в старой истории есть. Как я тебе ее сейчас из архива вытащу?

- Усатый! Ты хоть понимаешь, сколько теперь мне должен будешь? – анестезиолог задумчиво сморщил нос.

- Знаю! Знаю!

Этот треп повторялся каждый раз, когда в истории болезни не хватало какого-либо анализа. Фил понимал, что это не из вредности. Порядок должен быть. Им, хирургам, дай возможность, они вообще без анализов больных оперировать будут.

- Сань! Я дежурного лаборанта уже вызвал! – соврал еще раз Усатый.

Фигура анестезиолога скрылась в дверях. Фил, хромая то на правую, то на левую ногу, как борец на ковре, вышел в коридор вслед за ним. Скрюченная фигура полковника маячила около «перевязочной». Больной поддерживал руками низ живота, как будто боясь, что оттуда вывалится что-то нужное.

- Если так согнулся, гноя не меньше полулитра будет, – продемонстрировал знания внутренний голос Фила.

- Иди в жопу! Не доставай! - обрезал его Фил.

В нем, Близнеце по гороскопу, всегда боролись две сущности: одна по-интеллигентски нежная и ранимая, но тем не менее агрессивная,вторая по-крестьянски прагматичная и насмешливая, но достаточно миролюбивая. Сейчас та, крестьянская, издевалась над интеллигентской частью души:

– Вместо того, чтобы с коллегами водку пьянствовать и на гитаре песни орать, будешь вонючий гной черпать. И все за бутылку польского поддельного «Наполеона», который ты, кстати, тут же анестезиологам отдал,- вторая часть отчаянно защищалась. - Ну и хорошо, что с пьянки свалил, - целее буду. И завтра нормальным голосом разговаривать буду, а не шипеть, как кот драный. А с коньяка этого паленого только изжога да головная боль.

– Вот ты его своему другу Сашке и отнес! – не унималась жлобская сущность.

– А че Сашке? – вторая сущность аргументировала свою позицию.- Он сам пить не будет, а какой-нибудь тетке, на подлете к быстрому перепиху, скормит! И вообще, заткнись. Работать пора.

- Саш! Можно? – обратился Фил к анестезиологу.

Сашка, одной рукой выводя челюсть больноговверх, другой придерживая маску на лице, махнул головой: «Давай».

Хирург плавным движением двинул скальпель по старому рубцу. Подего брюшком ткани послушно разбегались в противоположные стороны.Ихкак будто растаскивало невидимое существо. Кровь мгновенно заполнила желоб раны. Тело больного дернулось.

- Наркотизаторы! Дайте мне работать, – Фил придумал это обидное прозвище недавно. Не анестезиологи, а наркотизаторы. Его друзья, любившие, чтобы их называли не просто анестезиологи, а анестезиологи-реаниматологи, ужасно обижались. Даже обещали в следующий раз его больных на наркоз не брать. Но этим Фила былоне испугать. В соответствии с военными традициями, все хирурги, учившиеся в Военно-Медицинской Академии, великолепно владели местной анестезией. Да и его учителя в Калинине под местной анестезией делали все возможные операции, даже резекцию желудка.

- Работай! Работай! – Сашка что-то сказал анестезистке. В вену пошло содержимое следующего шприца.

Сладковатый запах гноя вдруг перекрыл все остальные запахи. И звуки тоже. Как будто тебя окунули во что-то, еще более вонючее, чем выгребная яма. Анестезистка пулей вылетела из «перевязочной». Фил недоуменно взглянул на стоящего в изголовье операционного стола Сашку. Тот, слегка кивнув головой, прошептал:

- Точно! Беременная!

Из раны изливалось желтое, вонючее сливкообразное содержимое. Еще два взмаха скальпелем, расширяющих рану,- Фил не признавал маленьких разрезов. Доступ должен быть большим, чтобы хирург видел все закоулки раны. От резкого запаха гниения Филу показалось, что бестеневая лампа, висящая над операционным столом, зашевелилась, пытаясь слезть с удерживающих ее на потолке болтов.

- Сетку оставлю! – как бы никому сообщил Фил, заполнив рану раствором хлоргексидина. Анестезиолог покачал головой, то ли одобряя, то ли не одобряя действия хирурга. Еще раз промыв и осушив рану, Фил плотно затолкал в нее большой кусок поролоновой губки, замоченной в растворе борной кислоты. Сверху уложил большие салфетки.

- Я закончил! - сообщил он, заклеивая рану и отмывая от крови и гноя кожу мошонки больного.

- Фил! – анестезиолог подсунул обе руки под плечи больного.Понятно, надо помочь переложить больного на каталку. Хирург просунул одну руку под поясницу больного, другую - под бедра.

- На счет два! – скомандовал Сашка. - Раз! Два.

Тело взлетело вверх и рухнуло на каталку, вызвав возмущенный скрип транспортного средства.

Отчаянно скрипя вихляющимися колесами, каталка выкатилась в коридор.

- Саш! К себе заберешь? – Фил вопросительно посмотрел на коллегу.

Сщас! – отпустив ручки каталки и присев в полупоклоне, ответил анестезиолог. - Гноя вашего мне не хватало! Раздышу в палате! Вон он уже глазами хлопает, – выдал желаемое за действительное Сашка, разворачивая каталку в палату.

Еще один жим полусидя, и пациент лежит на кровати. Оранжевый резиновый воздуховод торчит изо рта. Полковник вращает глазами, пытаясь его вытолкнуть.

- Дышите! Дышите! – Сашка придерживал трубку.

Не спеша, на негнущихся от избытка адреналина ногах, Фил зашел в ординаторскую.

- Кыш отсюда, – приказал он медицинской сестре, в его отсутствие оккупировавшей компьютер.

Медсестра не спеша сползла с кресла и удалилась, вызывающе виляя попой в коротком халате.

- Лист назначений принеси, – скомандовал хирург.

Переключив программу, Фил быстро застучал по клавишам. На экране появляются буквы:

Предоперационная концепция.

У больного на десятый день после устранения паховой грыжи, с укреплением брюшной стенки полипропиленовым имплантом, развилось нагноение раны. Показанием к операции является необходимость ликвидации гнойного процесса.

Протокол операции.

После обработки операционного поля, под наркозом, по старому рубцу рассечена кожа с подкожной клетчаткой. Выделилось около полулитра гноя. Рана промыта. Дренирована губчатым тампоном с пятипроцентным раствором борной кислоты.

Почему он не удалил из гнойной полости сетку, хирург решил не писать. Слова еще не родились.

В листе назначений, вложенном в историю болезни, тоже появились стандартные записи.

Уже выходя из дружеского отделения, Фил заглянул в палату. Ровный с присвистом храп подтвердил его предположение: все будет хорошо.

- Все будет хорошо, - еще раз повторил он, распахивая дверь в ординаторскую, где за его столом, уставленным тарелками, весело болтали дежурные медицинские сестры.

По их испуганным лицам у врача сложилось впечатление, что к моменту прихода они перетирали в мелкий порошок косточки участников пикника. В том числе и его.

- Девчонки. Не поворачивайтесь! – попросил Фил, сбрасывая на пол провонявший операционный костюм.

- Чего мы там не видели? – кокетливо бросила бойкая Оксана.

- Действительно. Вас удивить чем-нибудь невозможно, – решил хирург, натягивая джинсы и рубашку.

Вторая сестра с неподдельным интересом спросила:

- Правда, что наш начальник в реанимации?

Фил, сдерживая смех, загробным голос возвестил:

- Наш любимый начальник был выведен из строя злобными империалистическими пчелами. И сейчас в тяжелейшем состоянии находится между жизнью и тощей теткой с косой.

Конечно, шутить над больным человеком, который еще к тому же является твоим начальником, крайне неосмотрительно. Но Фил не был бы самим собой, если бы не попытался позубоскалить.

В тишине дремлющего приемного отделения звонкий голос Фила прозвучал, как утренний горн:

-Эй! Кто меня требовал? Я здесь! Где ваши пчелы?

Из кабинета, протирая глаза, вышел дежурный терапевт:

- Ты знаешь! Повезло! Ваш старый зам по тылу, ну, который с усами, как у Чапаева, мимо проходил. Как увидел рой, так весь и затрясся. Спрашивает у меня: «Чьи пчелы?»

Я ему говорю: «Ничьи!»

Он позвонил во взвод, салабоны ему солдатский сидор принесли. Вася аккуратненько рой в рюкзак стряхнул и ушел. Наверное, на дачу повез.

Фил, скорчив серьезную физиономию и погасив зарождавшийся в животе смех, грустно произнес:

- Ну, ты, майор, подставился.

- А что? – сонный терапевт был для Фила легкой добычей.

- Женька тебе никогда этого не простит. Он из-за этого роя в реанимацию попал, а ты так просто взял и его Васе отдал. Женька, он же вообще зверь. Особенно когда выпьет. Сто килограммов живого веса. Чемпион Северного флота по боксу. К тому же злопамятный, как бульдог. Он так и говорит: «Я страшно злопамятный. А память у меня очень хорошая».

Лицо дежурного терапевта покрылось мертвенной бледностью. Он только месяц как перевелся в госпиталь из дальнего северного гарнизона. Соответственно, о сотрудниках имел самое поверхностное представление. Решив прояснить последствия своей инициативы, майор попросил:

- Фил, ты не уходи. Покурим.

Хирург лениво упал на лавочку, стоящую напротив дверей приемного отделения, и, вытащив из картонной пачки «Явы», предложенной дежурным терапевтом, сигарету, сообщил:

- Ну, конечно, если Женьке никто не скажет, он и не узнает!

- Так, кто же ему скажет? Никто не видел и не слышал! – майор обрадованно запрыгал по скамейке.

- Как же никто? А я? Если начальнику не расскажу, кто его пчелами распорядился, такой пожар из угрызений совести разгорится - жить не даст! – совершенно серьезно сообщил хирург.

- Фил! Давай твой пожар сразу зальем, – служба в дальнем гарнизоне научила майора разрешать все армейские проблемы быстро и конкретно.

Через пару минут на скамейке стояли початая бутылка коньяка и два стакана. Рядом с емкостями на газету был выложен главный аргумент- тонко нарезанное сало, посыпанное тмином.

Задумчиво зажевав коньяк салом, Фил произнес:

- Сало белорусское?

- Белорусское. У меня родители под Брестом в деревне живут.

- С этого бы и начинал! Женька тоже белорус. Так что, считай, все в порядке. Ладно. Я пошел.

- Репетиция Дня медицинского работника прошла нормально, – решил Фил, быстрым шагом двигаясь в сторону своего дома. - Песни в лесу поорали. Шашлычка поели. Завтра их хирургическая команда придет проведать начальника. Послезавтра будет календарный праздник Дня медицинского работника, когда его будут поздравлять друзья и родственники.С днем рождения и Днем медика. В этом году эти два праздника пришлись на один день. Так же, как в тот год, когда он поступил в медицинский институт.

13.07.2014 Т. Калантаров, Красногорск, Московская область

Ямщик не гони лошадей

ЯМЩИК! НЕ ГОНИ ЛОШАДЕЙ!

Звонок в дверь раздался без двадцати одиннадцать.

- Тетушка приехала! – Фил так и предполагал, что мамина подруга прибудет минут на двадцать раньше, чем было оговорено. Он обещал доставить тетушку в Осташков, где ее ждали оголодавшие родственники. Сам Фил, вместе с женой, тоже собирался в этот город, бывший для него второй родиной, - здесь он прожил первую часть своей жизни: познакомился со своей будущей женой, окончил школу. Здесь была родина его бабушки и мамы. Теперь к селигерским красотам приобщалась дочка, проводившая уже который год каникулы у бабушки, вместе с многочисленными кузенами и кузинами.

В девяностые годыкак-то быстро стало понятно, что прокормить всех Родина не в силах. Поэтому ближе к продуктовым потокам оказались наиболее нужные для государства люди. Или паразиты - те всегда оказываются в наиболее сытных местах. И в организмах живых реципиентов, и в организме государства. Например, глисты в кишечнике. Жрут за милую душу частично переработанную пищу, не тратя собственных ферментов. Можно сказать, купаются в пище. Но это не единственный способ паразитирования. Иногда в организме возникают сообщества раковых клеток, поедающих не продукты, а сам организм хозяина. Когда они болтаются поодиночке, ничего страшного. В удобный момент лейкоциты - хранители порядка, их отловят и съедят. Когда же опухоль прорастает в важные структуры - организм обречен. Это все к тому, что в девяностые Ум, Честь и Совесть эпохи оставила у кормушки себя и тех, кто нужен был, чтобы сохранить Себя.Остальным было предложено перерабатывать солнечную энергию с помощью собственного хлорофилла.

На огородах выращивали картофель - главную пищу народа. Еще капусту, помидоры и огурцы. Национальные деликатесы, мастерство засолки которых поднималось с каждым годом на более высокий уровень, стали основными продуктами поддержания жизнедеятельности организмов населения некогда богатой страны. Однако гражданам хотелось и других продуктов, которые не росли на грядках. Хотелось сыра, макарон, муки, морской рыбы и рыбных консервов, и, конечно, колбаски. Колбасу - вожделенный продукт социализма, можно было купить в столичных универсамах или «столах заказов», где ее выбрасывали кусками, граммов по двести пятьдесят - триста. Слово «выбрасывали» соответствовало действительности. В определенное время расфасованные куски вываливались на пустые витрины магазинов для стоящих в очередях людей. Народ распихивал продукты по котомкам и ждал следующего колбасного бенефиса. Дома на добытчиков открывались жадные рты холодильников, в которые сколько ни загружай, все равно останется свободное местечко.

На сроки годности продуктов особенно никто не смотрел. Если полукопчёная колбаса покрылась сверху зеленоватой патиной, как медный памятник, - можно протереть ее тряпочкой, смоченной в подсолнечном масле. И запах отбивается, и вид возвращается благопристойный и аппетитный. С вареной колбасой еще проще - ее нужно отварить с лавровым листом или пожарить с луком. Продуктовые отходы из вожделенной колбаски получались только на конечном этапе разгрузки организма. Как, впрочем, и из других продуктов. Бытовала такая поговорка:«Что мягче камня, - переварится».

Все эти теоретически съедобные вещи - результат часов, проведенных в очередях столичных универмагов, Наташа, жена Фила, аккуратно раскладывала в два больших баула, снабженных боковыми ручками и ремнями, перекидываемыми через плечо. Продукты покупались или доставались в течение недели. Масло, куски колбас и сыров. Макароны. Гречневая крупа. Рис. Мука. То, что тверже, - укладывается на дно баулов. Сверху сухое молоко, сливки и сметана в пластиковых баночках. В боковой карман большой зеленой сумки на этот раз попал деликатес – зеленая жестяная баночка красной икры. Презент вылеченного Филом тыловика. Толи начальника склада, толи заместителя командира военной части по тыловому обеспечению.

- Наташа! Ну чего ты там копаешься! Собирайся живей! - низкий, с хрипотцой, голос тетушки разносился по пустой двухкомнатной квартире. Тетушка тщательно выговаривала фразы. Даже когда она говорила шепотом, не терялось ни одной буквы. Тридцать лет работы учителем русского языка и литературы выработали великолепную дикцию у Серафимы Владимировны - так звали тетю Симу ее ученики. Тетушка была школьной подругой мамы Фила. К тому же, ее дальней родственницей.

Две сумки тетки Симы, сшитые из коричневой водоотталкивающей ткани, заняли полностью маленькую прихожую «хрущевки». Эти конструкции, имеющие колеса, могли загрузить в себя не менее полутора ведер харчей. Колеса позволяли без труда перемещать емкости в магазинах, на улицах и в общественном транспорте.

Тетушка, скинув ботинки, двинулась с экскурсией по квартире племянника.

- Ковер знакомый у вас. По-моему, из Сталинобада, – поделилась она первым впечатлением, зайдя в «большую», центральную комнату.

Сталинобадом раньше назывался город Душанбе, ныне независимой республики Таджикистан. Этот ковер молодой семье действительно подарили родители. На нем давил тараканов в маленькой комнате одноэтажного саманного домика в Душанбе сам Фил. Потом по этим разноцветным узорам ползала его сестра в городе Осташков Калининской области. Теперь он оказался в двухкомнатной квартире, где поселились молодые хирург и киноинженер.

Родители Фила, фармацевт и провизор ленинградского и московского розливов, встретились в аптеке, куда были направлены по распределению после окончания своих учебных заведений. Естественным продолжением романа русской красавицы и горячего азербайджанского парня была свадьба с последующим появлением урожденного таджика.

Там же, в Душанбе, мать Фила неожиданно встретила свою школьную подругу. Сима с мужем тоже оказались по распределению на задворках Российской империи. Муж тетушки, Володя, проводил оросительные системы, а школьная подруга учила детей русскому языку и литературе.

- Ребятки! Вы, что, домой ничего не купили? Все деньги в машину вбухали? – тетушка настойчиво собирала информацию для родителей Фила.

Действительно, за семь лет, проведенных в этой квартире, денег хватило только на покупку кухонного стола и двух огромных навесных шкафов. По большущему блату.

- Фил. Ты где кухню покупал? – Серафима Владимировна не могла усидеть на одном месте. Особенно молча.

- Да здесь, рядом. В деревне. Мне там стенку предлагали. Только денег нет, – сообщил Фил, как бы намекая, что от небольшой ссуды он бы не отказался.

- Попроси у родителей! – тетя Сима мыслила конструктивно.

Филу просить не хотелось. Они с Наташей решили жить самостоятельно. Ну, почти самостоятельно.

- Наташа! Ты скоро соберешься? – тетка устроилась на новом табурете в маленькой пятиметровой кухне. За новым столом. Прямо под висящей полкой.

Наташа на слова тети Симы не реагировала. И очень хорошо. В минуты сборов ее лучше не трогать. Можно нарваться. Хотя Серафиме Владимировне это не грозило. Наташа ей симпатизировала еще с тех пор, как тетушка возглавила процесс ее сватовства за Фила.

Хирург расположился у плиты. Он еще побаивался сидеть под огромными - девяносто, пятьдесят, шестьдесят - полками.

Были свежи воспоминания о фиксации полок к стене. Уже высверливая дырки в осыпающейся цементом стене между кухней и большой комнатой, он материл военных строителей, тридцать лет назад соорудивших этот дом.

- Разве можно так воровать? Один песок. Весь цемент продали! – ругался врач, заколачивая в осыпающуюся стену десятисантиметровые деревянные пробки.

Вдвоем с Натальей он с трудом нацепил на винты, вкрученные в пробки, пятнадцатикилограммовые ящики с пластиковыми фасадами. Дальнейшие действия, а именно: загрузка в шкафчики тарелок, банок и коробочек, были предоставлены Наталье.

Фил не успел отнести дрель, взятую на денек у начальника хирургического отделения, за пределы территории своей квартиры, как на кухне раздался грохот, сопровождающийся криком:

- Я тебя убью.

Из прихожей, в которой с трудом могли растолкаться задницами два человека, хирург увидел жену в довольно соблазнительно задравшемся на ее стройных ногах халатике. Головы у нее не было. На плечах стояла, поддерживаемая крепкими руками чемпионки Ленинграда по спортивной гимнастике, только что висевшая на стене полка.

- Может быть, свалить по-тихому, пока Наташка не видит? А потом сказать, что меня уже не было? – подумал Фил. – Вон она, как хорошо шкафчик держит без меня!

- Фил! Не вздумай убежать! Я все слышу! – жена держала ситуацию под контролем. Она ухитрялась прочесть мысли мужа раньше, чем они приходили ему в голову.

После освобождения жены пришлось выслушать обвинения, что он, как проктолог, все делает «через жопу», и руки у него тоже «из жопы растут», и что больные - дураки, если доверяют ему свои драгоценные жопы. Фил перевесил оба шкафчика, забив в стену совершенно неимоверные кованые костыли, уже под контролем травмированной хозяйки.

Теперь, после тройной проверки на прочность, шкафчики все равно не вызывали у него доверия. Вдруг они опять решат грохнуться, выбрав его лысеющую голову?

- Зайцы! Собирайтесь, – тетушка любила переносить свою фамилию - Зайцева, на окружающих. – И дайте попить тетушке. Совсем запарилась.

Фил снял с окна трехлитровую банку с чайным грибом, поставив рядом большую полулитровую кружку.

- Хороший гриб. Только сахару мало, – залив в себя единым духом полную кружку соломенно-желтой жидкости, оценила продукт тетушка.

Чайный гриб - новое старое увлечение, или сумасшествие советских людей, появившееся в конце девяностых годов. Почему-то пошло поверье, что чайный гриб помогает от всех болезней. От импотенции до поноса. И главное - дешево. В трехлитровую банку наливаешь кипяченой воды, забрасываешь кружок, оторванный от материнского мицелия, и обильно подкармливаешь его сахарным песком. Благодарный гриб обжирается глюкозой, а взамен испускает в воду свои кисленькие экскременты. Вот они-то и считаются животворным «цимусом». Как уж там, в плане здоровья, - не ясно, но с бодуна цимус оттягивал отлично.Это Фил проверял.

Наконец Наташа, критически оглядев собранные сумки, обобщила:

- Тетя Сима! Мы готовы!

Фил мгновенно отреагировал на сообщение жены. Прихватив в первый спуск сумки тетушки, а во второй - свои, он, с трудом избегая столкновений с расставленными на лестничных клетках ящиками и коробками, доставил товары к автомобилю.

Уже после второй перестановки сумок стало ясно, что багажник «Жигулей» маловат для размещения собранной гуманитарной помощи. Пришлось слегка потеснить тетушку, загрузив часть сумок в салон, - на пол и заднее сиденье. Получилось достаточно равновесно: половина заднего сиденья для тетушки, половина для сумок.

Восьмилетние «Жигули» были гордостью Фила. Год назад удалось за тысячу федеральных германских марок купить машину у московского «бомбилы». И хоть на спидометре было больше двухсот тысяч километров, мотор был не убитый. Масло не вытекало из двигателя, а из выхлопной трубы не вырывались клубы черного дыма. Со слов продавца, мотор недавно перебирался, со сменой колец поршневой системы.

Это заметила и тетушка:

- Вы машину новую, что ли, купили? А говорили, старую!

- Старую! Старую! Это ее покрасили хорошо, – сообщил Фил, не вдаваясь в подробности автомобильной эпопеи.

Кузов скрипнул под сотней килограммов тетушкиного веса.

- Машинка-то маловата. «Волга» куда лучше, – заметила Серафима Владимировна, размещая свое тело по заднему сиденью.

- «Волга», конечно, лучше. Только их уже грузины раскупили. А нам, мелким, этой за глаза, – сострил Фил, полностью переключаясь на дорогу.

Тетушка затеяла диалог с Натальей. Краем уха врач слушал про работу дяди Володи в Гвинее-Биссау.

- Веселые аборигены работать не хотят. Все им пальмовую водку трескать да на карнавалах танцевать. Поэтому Володя мой, хоть и начальник проекта, спит на буровой, и трубы меняет, как простой работяга, – тетушка, подпустив в голос трагические нотки, продолжила:

- Недавно там случился государственный переворот. Эти папуасы регулярно военные перевороты устраивают. Так, Володю, под шумок, чуть не грохнули. Хорошо, какой-то местный полковник заступился.

Под рассказы тетушки машина выскочила на бетонку, идущую от Истры к Солнечногорску. «Жигуленок» стало ощутимо потряхивать. Наталья не преминула сделать замечание:

- Что ты нас везешь, как дрова? Объезжай ямы, объезжай.

Тетка сразу заступилась за племянника:

- Кому не нравится - могут пешком! Или - сами за руль!

Эта дорога, собранная из бетонных плит, не рассчитывалась инженерами для проезда легковых автомобилей. Ее строили, может быть, и вообще без особенных расчетов -только для военной техники. Говорили, что по этому кольцу вокруг Москвы должны были гонять зенитные ракетные комплексы, останавливаясь периодически, чтобы бабахнуть по американским ядерным бомбардировщикам.

Потом толи супостаты решили приберечь свои самолеты от карающей длани советского ПВО для лучших времен, толи попросту «очканули», что в ответ могут схлопотать несколько сотен курчатовских «подарков», но дорога оказалась для военных невостребованной. Зато очень востребованной для гражданского населения Москвы и Московской области.

Если ехать из Красногорска до Ленинградского шоссе, бетонка - самый удобный маршрут. Не надо вначале добираться до московских окраин, потом перемещаться от Волоколамского до Ленинградского шоссе. Эти тридцать километров до Солнечногорска можно было объехать, используя кольцевую Военно-Московскую дорогу, смирившись с неровностями выщербленных за многие годы бетонных плит.

- Фил! Сделай музыку погромче! Все равно говорить нельзя! Боюсь язык прикусить от такой тряски! – обратилась к водителю обиженная заступничеством тетки Наталья, прибавив громкость автомобильного магнитофона почти до предела.

- А на Тверской, а на Тверской,

Дом высокий городской

И цвет столичный воровской, на Тверской, – очень проникновенно и задушевно сообщил слушателям Сергей Чумаков.

- Это кто поет? Песня хорошая, как у Ивана Клячкина, – тетушка, объехавшая с мужем полмира, была большим знатоком зарубежного и отечественного шансона. Особенно с небольшим уголовным уклоном. Наверное, пески Сахары, в хорошем замесе с разлукой и жарой, направляли музыкальные предпочтения граждан СССР в определенное русло.

- Это восходящая звезда! Сергей Чумаков. Его Пугачева нашла, – прокричал сквозь шум в салоне Фил.

- Молодой, наверное! – заорала ему в ухо тетушка. – У нее мужики все моложе и моложе! Вон их сколько вокруг стоит: и Орбакас, и Болдин, и Киркоров, и Беликов. Как кобели вокруг течной сучки. Певица она хорошая. Прямо, самая лучшая. А на передок слаба. Ладно, ее дело! Это мы, что, в Солнечногорск въехали?

- В Солнечногорск, – Фил закрутил головой.

Лес кончился. По обеим сторонам Ленинградского шоссе отсвечивали мутными стеклами двухэтажные дома. Пейзаж, не внушающий оптимизма.

Тетушка заворочалась, пытаясь что-то достать из сумки. Между креслами появилась рука со стаканчиком:

- Наталья! Надо принять за въезд в город Солнечногорск.

- Тетя Сима, а что это? – Наталья с испугом посмотрела на стаканчик. Она негативно относилась к алкогольным напиткам.

- Ты пей! Не спрашивай! Я плохого не предложу! – тетушка имела большой дар убеждения, приобретенный за длительную учительскую карьеру.

Наталья приняла стаканчик из рук попутчицы. Пригубила.

- Тетя Сима! Это же самогонка!

- Точно. Самогонка, на калгановом корне. Очень для здоровья помогает, – довольная тетушка уже просовывала между сидений бутерброд с салом.

Фил шепнул на ухо жене:

- Пей! Все равно заставит выпить!

Он помнил, что после их с Наташей свадьбы, проходившей в Калинине, тетя Сима ухитрилась напоить трех московских профессоров вместе с их интеллигентными женами. Причем потребление крепких напитков, к зависти остальных пассажиров, происходило прямо в электричке Калинин – Москва. Ни профессора, ни их жены не смогли выдержать напора учительницы и ее мужа. Илиони просто захотели немного побыть самими собой.

Наташа, смирившись с судьбой и прикрыв глаза, залила в себя содержимое стаканчика. Напряжение организма, пытающегося удержать огненную жидкость внутри тела, проявилось дорожками слез, пролившихся из-под стильных узеньких очочков путешественницы.

- Бутербродом прикрой! – глядя на муки попутчицы, посоветовала Серафима Владимировна.

Хлеб с салом исчез у Наташи во рту. У Фила мгновенно появилось ощущение пустоты в животе. Рот наполнился слюной.

- Сало, наверное, вкусное. Понятно, что выдается только для закуски, – позавидовал врач. - Если бы в санях или в телеге! – думал хирург. - Махнул стаканчик, свистнул, крикнул: «Эй!Залетные!» Завернулся в тулуп, и поплевывай на дорогу. Никакого тебе ГАИ. Никакого бензина, имеющего тенденцию пропадать на бензоколонках. Выпряг лошадей, запустил по лугу гулять, сам еще рюмочку налил! Красота! Если устал, можно было и на постоялый двор завернуть. Они через каждые семьдесят километров располагались. Только ехать до Осташкова пришлось бы как минимум пять суток.

- Фил! Мы Солнечногорск проехали? – голос тетки оторвал его от размышлений.

Фил сообщил:

- Тетя Сима! Проехали! Я тут про Абрашку анекдот вспомнил, послушайте.

С какого перепугу именно этот анекдот попросился наружу? Если проанализировать все процессы, происходящие в голове водителя, можно было предположить, что ключевым словом была «телега».

Тетка в очередной раз звякнула стаканчиками за спиной водителя.

- Сейчас мы с Наташей отметим отъезд из Солнечногорска, и рассказывай! – из-за спины Усатого в сторону его жены двинулась полная рука с емкостью.

- Тетя Сима! Я больше не могу! – взмолилась Наталья.

- Не факт, что я тебе больше налью! Так что пей! – забулькал горловой голос попутчицы.

Наталья с потерянным видом проглотила еще двадцать пять граммов настойки из маленького серебряного стаканчика. У тетушки стаканчик был побольше - граммов на пятьдесят. Но и тетка была раза в два больше худенькой Натальи.

- Наташа! Конфетку пососи, – в руке тетки оказалась «долгоиграющая» зеленая прозрачная конфета в шуршащем фантике. – И племяннику конфету выдай. Очень от зубов помогает! – тетушка утробно захохотала над своей шуткой.– Видишь, у меня совсем зубов не осталось. Твой папка говорит, что это от сладкого.

- Рассказывай анекдот, – Серафима Владимировна переключилась с одной темы на другую.

Фил извлек конфету из обертки и, засунув ее за щеку, приступил к рассказу:

- Влюбился Абрам в русскую красавицу. И решил на ней жениться. Абрам был шибко верующий еврей: пейсы не брил, носил ермолку, свинину не ел, в синагогу регулярно ходил, по пятницам шабат соблюдал - огня не зажигал, денег в руки не брал. Красавица ему и говорит: «Выйду за тебя, Абрам, если венчаться в православной церкви будем». Абрам так влюбился, что на все готов. Сбрил пейсы, ермолку на картуз поменял, крестился.Вместо лапсердака расшитую косоворотку надел и на тройке с бубенцами за милой спешит. На повороте ось у телеги подломилась. Абрам вылетел из телеги и со всей дури головой в камень. Шмяк. И помер. Вознесся на небо. Сидит в картузе, косоворотке и плисовых шароварах на лавочке. Народ сортируют: кого в ад, кого в рай, а про Абрама забыли. Бог мимо, то в одну сторону, то в другую пробежит. Абрама не замечает. Как будто Абрам в синагогу, на встречу с ним, не ходил и все законы религиозные не соблюдал. Абрам исхитрился, схватил Господа за тунику и говорит: «Боже! Это же я, Абрашка! По еврейским законам всю жизнь жил. Никогда не грешил». Бог повернулся и отвечает: «Абрашка? Ну, я тебя в таком прикиде совсем не узнал!»

- Ха, ха, ха! – низкий учительский голос бухнул в крышу машины. – И я всегда говорю, что мужики не головой, а головкой думают. Стоит какой лярве жопой покрутить, они обо всем забывают.

- За это надо выпить, – дополнила учительница.

Походные рюмочки наполнились и опрокинулись дамам в рот под завистливым взглядом Фила. Наташа перестала отказываться от угощения. Лицо ее разрумянилось, блестящие зеленые глаза выдавали желание с кем-нибудь задраться. Выбор в движущейся машине был невелик. Серафима Владимировна была не в ее весовой категории. Но это не страшно. Муж сидел рядом. Пробный накат не заставил себя ждать:

- Фил! Ты что так тихо едешь?

От удивления хирург даже поперхнулся остатками леденца. Восстановив дыхание, он возмущенно заверещал:

- Наталия! Ты только вчера мне втирала, чтобы я не гонял! Резина-то старая!

Жену не так легко было сбить с направления удара:

- Так надо было новую купить! Смотри, нас все обгоняют!

Уж если жена решила задраться - даже сдавшись заранее, ее не остановишь. Будет добивать, пока он еще дышит. Поэтому терять Филу было нечего. Он решил отбрехиваться, пока сил хватит. Вдруг получится выдумать особо мерзкую гадость и высказать ее жене. Тогда и погибать будет не обидно. В голову ничего не пришло, кроме обычного проктологического оберега:

- Дорогая! Иди в жопу! Еду, как могу!

Только сказав оберег, Фил понял, что подставился. Про свою проктологическую направленность врачебной деятельности вспоминать ни в коем случае не стоило.

После слов хирурга лицо Натальи расплылось в такой лучезарной улыбке, что незнакомый человек мог подумать: счастливая женщина! Наверное, миллион нашла, причем в купюрах с портретом Джорджа Вашингтона. Наташа постаралась обыграть филейную часть туловища с максимальным мастерством:

- Вот ты и едешь, как все делаешь, - через жопу! Проктолог по жизни!

Тетушка на заднем сиденье с удовольствием слушала перепалку, улыбаясь своим мыслям и кивая головой:

- Наташка! Ну, ты вылитая Нонна! Она так же его отца достает! Намик туда, Намик сюда! Наверное, он тебя за это и выбрал, что ты вылитая Нонна. Она еще в школе комсоргом у нас была! – тетушка изобразила что-то, по-видимому, обозначавшее комсорга.

- Я тоже комсоргом была! – обиженно заявила Наталья. – Ну и что?

- Ничего! Ничего! Наташенька! Вот уже пора по рюмочке принять - в Клин въехали! – попутчица не стала развивать тему о комсоргах, которых в годы ее юности недолюбливали остальные школьники, просовывая руку с рюмкой между креслами.

- Фил! Ты не знаешь, где в Клину туалет? Мне в туалет пора! – учительский голос неожиданно ударил водителю в ухо.

- Откуда? Может быть, его здесь никогда и не было. Или есть, но в райкоме партии, – ответил Фил под впечатлением разговора о комсоргах. - За Клин заедем, я вас в лес выпущу!

- Ой, ой! Не дотерплю. Останови где-нибудь, я в подворотню сбегаю или к добрым людям попрошусь, – запричитала тетушка, тяжело раскачивая автомобиль.

Фил совершенно автоматически поддал газку.

Тетушку поддержала Наталья:

- Фил! Гони! Вон, город кончается.

Действительно, впереди виднелись последние дома города, за которыми зеленели деревья, вплотную подступавшие к дороге. Оставив последний из трех имевшихся в городе светофоров за спиной, врач прижал педаль газа. Мотор, рыкнув рассерженным котом, еще сильнее разогнал автомобиль.

Драматическое движение автомобиля остановил вышедший из-за кустов полный мужчина с полосатой палочкой, направленной в переносицу водителя.

- Фил! Дай ему денег, чтобы отстал! – посоветовала жена.

- Вот так просто, ни с того ни с сего отдать чужим дядям свои, кровные? – подумал хирург. - Не сделав даже попытки их сохранить? Ну, уж нет. Он пропоет мильтонам сагу про вечную дружбу гаишников и врачей военного госпиталя. Наобещает всех их избавить от геморроя, пролечить всех родственников. Да что угодно пообещает. Только бы женщины не мешали.

Выскочив из дверцы автомобиля и достав документы, Фил поскакал молодым козликом к стоящему у дороги сержанту.

- Здрасьте, – голосом и повадками изображая из себя идиота, полчаса назад выпущенного из психушки после очередного укола, врач поприветствовал стоявшего, как монумент, милиционера.

Гаишник, поднеся руку с палочкой к козырьку, представился:

- Сержант Галушко.

- Кирдык! – решил врач. - Этот без компенсации мимо не пропустит. Хохлацкое нутро не позволит.

Гаишник начал стандартно:

- Ваши документы! Нарушаете! Ограничение скорости в населенном пункте – шестьдесят километров. А вы несетесь за сто, – уже разглядев визитку, заложенную в права, добавил. - Что делать будем?

Намек понятен. Можно дать денег, и его отпустят. Фил решил не сдаваться. Прикидываясь идиотом, завел песню о том, как он любит гаишников и какая у них трудная служба. Поглядывая на огромное пузо «труженика большой дороги», добавил, что лечить таких уважаемых людей он посчитал бы за честь.

Милиционер вертел права в руках, ожидая действий нарушителя. Дирижируя полосатой палочкой, он помогал водителю выдержать темп арии.

Фил смотрел в круглое лицо вымогателя кристально честными карими глазами, как будто говорящими:

- Не губи, отец родной! Бес попутал!

Милиционер отвечал таким же наивным голубым взглядом:

- Верю! Но закон есть закон!

Первой не хватило терпения выдержать продолжающуюся дуэль Наталье. Она, выскочив из передней двери «Жигуленка», понеслась мимо гаишной машины вглубь леса. За ней, тяжело переваливаясь с ноги на ногу и обдав сержанта свежим самогонным выхлопом, проследовала тетка Сима.

- Это что с ними? – глаза милиционера стали еще наивнее и голубее. Второй милиционер, с одинокой маленькой звездочкой на погонах, выскочил из машины, недоуменно поглядывая в сторону раздающегося в подлеске шума.

Фил попытался развить новую тему:

- Ты думаешь, я просто так несусь? Женщины в туалет хотят! Где у вас, в Клину, туалет?

По-видимому, такой вопрос никогда не вставал перед сержантом. В схронах, где он караулил нарушителей правил дорожного движения, всегда была возможность опорожнить мочевой пузырь. Сержант, до этого невозмутимо разглядывающий Фила, захрюкал и проорал своему начальнику:

- Товарищ лейтенант! Пока я его тут тормозил, евонные тетки чуть в машине не уссались!

Лейтенант не замедлил ответить:

- Я смотрю, они в лес ломанулись! Думаю, задержание надо проводить. Кобуру расстегнул! Хотел уже кричать: «Стой! Стрелять буду!»

Фил подумал:

- Даже если бы ты в них стрелять стал, это их не остановило.

Гаишники самозабвенно ржали, демонстрируя друг другу возможное задержание писающих в лесу женщин.

У хирурга крутилась мысль:

- Посмотрел бы я на вас, когда вы стоитес расстегнутыми ширинками, а сзади:

- Руки вверх! Стрелять буду!

Отсмеявшийся сержант отдал права Усатому. Женщины из леса не выходили.

- Это они, наверное, нас стесняются! – разъяснил лейтенант напарнику. - Поехали к пацанам на тырчок.

Что такое «тырчок», Фил не знал, а спрашивать было неудобно. Гаишники, развернувшись на сплошной разделительной полосе, попылили в сторону Клина.

Из леса появились женщины.

- Ну что? – поинтересовалась Наталья.

- Уболтал! - про то, что за штраф заплатили своим побегом они сами, Усатый умолчал.

Тетушка предложила:

- Наталья! Садись со мной, на заднее сиденье. Разговаривать через спину неудобно.

Ее мешки были перенесены на Натальино место, рядом с водительским. Женщины, устроившись на заднем сиденье, живо загомонили, перемежая разговоры взрывами смеха, от чего машина начинала раскачиваться, как лодка на волнах.

- Фил! Это Завидово мы проезжаем? – старшая путешественница подергала водителя за плечо.

- Да, почти проехали. Сейчас слева пост ГАИ, а справа поворот на Конаково.

- Вот я и говорю! Надо выпить за дачный участок наших вождей! Здесь и Никитка охотился, и Брежнев потом на машинах гонял. Наверное, и Горбачев сюда ездит. Хотя он не охотник, как Хрущев, и на машинах не гоняет, как Леня. Неинтересный какой-то. Сидит, молоко пьет. Ладно бы один! Всю Россию закодировать хочет. Чтобы не пили. Меня вот председателем общества трезвости записали. В нашем дворе, в Сеченовском переулке. Мы с тетками, на заседании, самогонки хряпнем и стишки читаем.

Тетушка с выражением продекламировала:

- Водка стала семь и восемь.

- Все равно мы пить не бросим!

- Мы ответим Ильичу: нам и десять по плечу.

А если будет двадцать пять, снова Зимний будем брать!

- Тетя Сима! Так это вроде про Леонида Ильича Брежнева? Когда водка была три рубля шестьдесят две копейки, а стала четыре рубля двенадцать копеек. После него только Черненко цены не повышал. Не успел, потому что помер быстро. Андропов тоже себя внуком Менделеева осознал - мало того, что градус понизил до тридцати, так еще и этикетку голубую сделал. Что это за водка с голубой этикеткой? -спросил у родственницы врач.

- Племянничек! А ты, что, самогон не гонишь? Я научилась. От твоей мамы две двадцатилитровые бутыли привезла. У них в аптеке такие были. Сахар в воду, резиновую перчатку на горлышко, - «Привет Горбачеву». Как перчатка упадет – можно бражку перегонять! У нас, как только от метро «Кропоткинская» отойдешь, - по субботам из каждого окна самогонкой попахивает. Как на винном заводе! -Серафима Владимировна разлила очередные стаканчики. – Вот она, собственная! Наташа! Скажи тост! Без тоста пьют только алкаши.

У Натальи был любимый тост:

- За родителей!

Тетушка поддержала:

- Кого с нами нет - пусть земля будет пухом. А кто живой, чтобы жили хорошо.

После перемещенного в желудок одним глотком содержимого рюмки Серафима Владимировна продолжила:

– Ко мне Вовка приходил. Ты же знаешь, он в КГБ ушел работать.

Своего друга, молодого и перспективного кандидата наук, призвавшегося служить в «контору», Фил не понимал. У Вовки была квартира в центре Москвы, машина, папа - лауреат Ленинской премии и директор химического института, - что еще надо? Филу, когда он только пришел работать в госпиталь, предложили надеть погоны. Он такое начинание воспринял негативно. Вольные гены персидских беков и русских кулаков не способствовали дисциплинированности и порядку. Вернее, возраст не способствовал. Потом он понял, что никакой особой дисциплины среди военных врачей нет. Дисциплина есть, но не больше, чем в Институте проктологии. В госпитале даже не требовали приходить на работу в форме. Форму надевали только по праздникам, и то на несколько часов. Конечно, могли быть предложения, от которых трудно отказаться. Но делали их офицерам в первые годы службы, когда на погонах теснились мелкие звездочки. Когда звездочки становились другого размера, глупых предложений, типа не продолжить ли вам службу в Забайкальском военном округе, - офицерам не делалось.

Офицеры могли сами попроситься куда-нибудь из Московского округа. Может быть, поближе к престарелым родителям, на родину, где планировали закончить службу. Был вариант, что надо ехать за званием в«тьму тараканью». Обычно, когда должность предполагала окончание роста, а папаху получить хотелось.

- Наташа! Василий Никитич в Забайкальский военный округ за папахой поехал! – хирург почему-то вспомнил про помощника начальника госпиталя по тылу, стараниями которого они и получили «двушку».Это была фантастическая удача. Через год работы в госпитале - тридцать метров. Ну и что, что за выездом. Ну и что, что убитая предыдущими жильцами, которые в ней ремонта не делали. Но ведь своя! Тогда, на совещании у начальника госпиталя, Вася сказал, что этот пацан ему нравится. И не только ему, но и генералу, главному тыловику всего округа. То ли Фил удачно прооперировал его жену, толи дочку. После такой протекции «хрущевка» стала его!

Тетя Сима, не понимавшая военных тонкостей, спросила:

- Из Москвы за Амур? Зубами цепляться надо. Все деньги на взятки отдать, только бы в Москве остаться!

Она, объездившая не самые развитые регионы СССР, не упоминая арабские страны и Африку за своим гидротехническим мужем, очень хорошо понимала разницу между европейской Россией и Сибирью.

- Тетушка! Он туда на год едет! Получит полковника на полковничьей должности, и назад! Он даже семью свою туда не берет!

- Ну, так можно! Володя скольколет так мотается. Один контракт– три года. Сейчас, сказал, последний раз. Здоровье уже не позволяет. Написал, что, как приедет, сразу к тебе, в госпиталь.

- Конечно! Полечим. Тетя Сима, к родителям не заезжаем. Лучше на обратной дороге, – Фил точно знал.Если тетушка с матерью зацепятся, то это надолго. Может оказаться, что поездка сможет продолжиться только на следующее утро.

- Расстроил ты меня, племянничек! Я, что, и Нонку не увижу?

- Увидите! Только завтра!

- Так завтра вы спешить будете! На работу.

Фил восхитился своей прозорливости. Он продумал все правильно.

На развилке перед объездной дорогой вокруг Калинина их опять остановили гаишники. Два сержанта, болтавшиеся до этого без дела под стеклянной, подвешенной на уровне второго этажа будкой, разглядывали документы на машину, как будто только научились читать по слогам. Они были, как «двое из ларца» - абсолютно одинаковые, т.е. просто близнецы. Часть безликости создавала серо-мышиная форма и одинаково криво сидящие на головах фуражки с красными околышками и черными козырьками.

- Машина на жену?

- На жену!

- А где доверенность?

- Вы ее в руках крутите.

- А аптечка есть?

- Вы бы еще спросили, есть ли у матроса тельняшка!

Сержанты недоуменно переглянулись, не понимая, о чем их информирует водитель.

- Посмотрите! В визитке написано: «Центральный военный клинический госпиталь», хирург!

- Слушай, хирург! А у тебя спирт есть? Ну, выпить!

Глядя на помятые лица сержантов, можно было не сомневаться, что они провели бурную ночь. Красные глаза, готовые вывалиться из глазниц, казалось, удерживали на своем законном месте только огромные мешки под ними. Покрытые сухой коркой губы демонстрировали степень обезвоживания молодых организмов.

- Нет у меня ни выпить, ни пожевать! Все думают, что раз хирург, так с собой ведро спирта возит! – почти прокричал распалившийся Усатый. И уже тихо добавил. - И еще двух медсестер в прозрачных халатах на голое тело!

Слова о полуголых медсестрах, по-видимому, взяли милиционеров за живое. Они начали облизываться и стрелять глазами по кустам обочины, как будто оттуда могут вылезти уже упомянутые медицинские сестры.

Тетушка, внимательно наблюдавшая за проверкой документов через открытое окно, спросила:

- Самогонку будете?

- Конечно, будем, – лица сержантов посетила благодать. Один мгновенно поскакал по лестнице в свой скворечник, второй выдвинулся впереди белой Филовой «пятерки». В целях предотвращения бегства доброй тети. Первый гаишник уже возвращался, прыгая через две ступеньки и держа в руках два граненых стакана.

- Почему они еще не опохмелились? – подумал Фил. - С утра до обеда не одна сотня машин проехала. Наверное, дрыхли у себя в кабинке.

Прямо из окошка машины тетушка, с аптекарской точностью, наполнила граненые стаканы ровно до середины. Наталья завернула в газету два бутерброда с салом. Стоящий впереди машины милиционер кивнул головой в сторону своего «ласточкина гнезда». Второй отрицательно завертел головой, показывая, что с двумя стаканами ему по крутой лестнице не подняться. Первый тихо прошипел:

- Ты, что, здесь пить собираешься?

Второй, так же, едва открывая рот, ответил:

- Со стаканами? Наверх? Я, что, клоун? Мне без рук туда в жизни не залезть.

Милиционер со стаканами резко присел. Буль-буль было таким быстрым, словно жидкость не перетекала из стакана в горло, а закачивалась насосом. В открытый рот, показавшийся в окне, Наталья резко пихнула бутерброд, который поместился там целиком, сделав щеки милиционера похожими на надувной шарик. Он резко поднялся и, держа стакан на уровне пояса, чтобы не было видно из редких проезжающих мимо машин, выдохнул носом:

- Ы…

Второй, засунув полосатую палку под мышку, так что со стороны могло показаться, что эта полосатина проткнула его насквозь, одной рукой выхватил второй стакан у разом ослабевшего напарника. Сместившись по замысловатой траектории за компаньона, он мгновенно ухнул его содержимоев рот. Или сразу в желудок. Во всяком случае, было слышно, что в глубине его тела неизвестный орган сказал: «Чмок» - и затих. Следом полетел бутерброд, создавший абсолютный дуэт двоих служивых. Принявший на грудь и успевший прожевать закуску, первый милиционер сразу начал монолог. Обращаясьтоли к напарнику, толи к Усатому, он произнес:

- Вот ведь сволочь. Унюхал на разводе, что от нас духан. Ну, дай опохмелиться. Мы же тебе пригодимся. А он, харя носатая, все утро с нами на посту просидел, пока за ним его телка не приехала. Воспитательную работу проводил.

Второй добавил:

- Ведь только неделю замом начальника ГАИ поставили, а он уже права качать начал.

Проблемы у всех в этой стране были одни. Начальники не дают подчиненным заняться личной жизнью. Можно сказать, издеваются.

У милицейских слова по поводу нового начальника никак не кончались. Их дуэт пришлось беспардонно прервать:

- Ехать-то можно?

- Поезжайте! Смотрите, около зверосовхоза, перед Торжком, наши с радаром стоят. Не превышайте.

Расставание со служителями дорожного порядка было недолгим. Развернувшемуся с водительского сиденья Филу тетушка продекламировала:

- Мы повстречались без печали и расстаемся без любви.

Наверное, это были слова из романса, которых тетушка знала не меньше, чем шансонистых песенок. Усатый этой песенки не знал, хотя был большим любителем послушать музыкантов начала двадцатого века. Что-то такое в его детстве напевала мама.

Уже на выезде из Калинина, когда за спиной оказался скворечник ГАИ, по конструкции аналогичный стоящему на въезде, тетушка встрепенулась:

- Надо отметить выезд из города-героя Калинина!

- Тетя Сима! Не входит Калинин в эти двенадцать городов! – Фил интересовался историей городов. К тому же, здесь перед войной жили его бабушка, мама и мамина младшая сестра. Деда, комиссара артиллерийского полка, война застала на границе, откуда он отступал до самой Вязьмы, где так и пропал в вяземском котле, оставшись в окружении со своими солдатами. Бабушка с двумя девочками на руках ушла в эвакуацию вместе с многими другими беженцами по Бежецкому шоссе. После войны бабушка вернулась в полностью разрушенный Калинин уже с одним ребенком. Мамина сестра умерла от голода.

- Фил! Это для них, - тетушка показала пальцем вверх, – он не герой. А для нас герой, не меньше Москвы.

- Тетя Сима! Что, гаишники не все выпили?

- У меня запас! Еще на тетку Тамару.

Сестра тетушки, профессиональный повар, караулила летом Симиных детей. И, конечно, кормила их. Особенно у нее получались блины и пироги.

Рюмочки жалобно начали позванивать на ухабистой дороге после Твери.

- Фил. Поезжай помедленней. Весь продукт расплещешь! – тетушка попыталась ударить своим стаканом о стаканчик Наташи.

Ямы в обрамлении асфальта - так можно было охарактеризовать дорогу, начавшуюся сразу за постом ГАИ.

- Поселок Заволжский. Тут никогда дороги не было, - Фил тащился по обочине, где было относительно ровно, поднимая клубы пыли до небес. Крупные капли пота чертили дорожки по лицу водителя, вызывая нестерпимый зуд. То ли в них успевали впитаться алкогольные пары, выдыхаемые двумя дамами на заднем сиденье, то ли пот был такой едкий. Стекая по спине, жидкие выделения собственного организма заставляли Фила, извиваясь ящерицей, почесывать свою спину об закрепленные на спинке сиденья деревянные ролики. Ролики предназначались для самомассажа и продавались во всех автомобильных магазинах страны. Это был необходимый атрибут каждого советского автомобилиста. Твердые, размером с перепелиные яйца, они впивались в тело, оставляя глубокие вмятины. Особенно на ягодицах. При дальней дороге на заднице образовывались синяки, будто водителя недавно выдрали плеткой. Однако это и считалось признаком хорошего массажа - до синяков.

Полуденное солнце, не обращая внимания на белый, отталкивающий его лучи, цвет автомобиля, активно прогревало крышу и салон. Женщины пытались создать подобие ветра подручными средствами: своими кофтами, газетами, в которые были завернуты продукты, и самими продуктами. Запах копченой колбасы забивал все остальные запахи, формирующиеся в салоне автомобиля.

Ближе к поселку Медное дорога стала ровнее. Обочина уже не являлась предпочтительной трассой для «Жигуленка». Фил поддал газу.

- Ямщик, не гони лошадей! – мощно начала тетушка.– Наталья, подпевай!

- Я не умею! - засмущалась Наталья.

В школе она пела в составе женского квинтета патриотические песни, вроде «Смотрю в озера синие, в полях ромашки рву. Зову тебя Россиею, единственной зову…». По мнению Усатого, в этот музыкальный коллектив ее взяли за стройные спортивные ноги, открытые на общее обозрение до верхней трети бедер. Он немножко пригнулся, ожидая второго голоса.

- Ща как даст мимо!

Но все прошло, как нельзя лучше. Наталья даже попала в тональность, выбранную запевалой.

- Замерзая, он, чуя смертный час… - слова, долетевшие до гаишников, не отвлекли их от ощипывания водителя «Жигулей» шестой модели. Видно было, как мужик, одетый в костюм, размахивает руками перед лицом сержанта. Машина была с московскими номерами. Такие номера – предмет особой охоты провинциальных автоинспекторов. Ну не любят они их, и все тут. Провинция полагает, что москвичи зажрались, - у них и театры, и магазины с импортными товарами, и гастрономы с колбасой. Поэтому они должны делиться с остальным народом, представителями которого и считали себя милицейские ребята.

- Проскочили! – с облегчением произнес хирург!

- Чего проскочили? – сразу же попросила конкретизировать Наталья.

- Пост, про который тверские гаишники говорили. Вы же орали, как на купеческой гулянке. Только цыган не хватало. Они чуть за нами не погнались! – Фил сгустил краски, надеясь, что пение прекратится. Как же! Наталья вдруг заверещала ему в ухо песню из кинофильма «Неуловимые мстители»:

- Погоня! Погоня! Погоня! Погоня! В горячей крови!

Ей вторила не знающая слов тетушка:

- В горячей крови!

-Лучше бы промолчал! – подумал Усатый. В маленьком салоне автомобиля обертоны жениного голоса, смешивающиеся с визгом мотора, пропиливали в мозгах большую, с неровными краями, дыру. – Хоть бы они опять самогон пить начали!

Как раз за этим дело не стало. Тетушка увидела расположенную на обочине большую бетонную вывеску «Торжок», выполненную в виде кроны раскидистого дерева неизвестной породы.

- Наташа! Въезжаем в Торжок! За купеческий город Торжок!

Самогонка была налита и выпита. По-видимому, уже другая бутылка. Этот факт Фил осознал, почувствовав запах черной смородины.

- Тетя Сима! Это у вас на черной смородине?

- Точно! Смотрю, варенье стоит. Твоя мать мне его лет пять назад отдала. Оно уже тогда засахарившимся было. Так я его развела, перегнала, а чтобы банку не мыть, - в нее самогонку залила. Поболтала - банка чистая, мыла тратить не надо. Самогонка черносмородинная получилась.

- Так вы что? Вторую бутылку начали?

- Ну, ты, племянничек, - вылитая Нонна. Сплошное КГБ. Яблочко от вишенки …. В общем, что там после твоих мильтонов нам с Наташей оставалось?

Усатый хотел возмутиться: к милиционерам он имел точно такое отношение, как и его пассажирки.

Тетка не дала ему озвучить свои мысли:

- Смотри-ка, - Тверца. А на той стороне стоит женский монастырь.

На высоком холме тускло поблескивали купола двух зданий желтого цвета. По размерам эти здания не уступали Дому Советов в Москве. Филу было трудно представить, насколько же богата была Россия, что могла кормить столько бездельников. Вознесение молитв он работой не считал. Хотя все, за что платят, может считаться работой. Только расценок на эти работы нигде не найдёшь. Если спросить у служащих в церкви старушек, они озвучат, сколько надо дать за крестины и сколько за панихиду. Называется такой прием денег у населения пожертвованием. Пожертвование, т.е. жертва. Опять все вернулось к жертвоприношениям.

Мост через Тверцу остался позади.

Сразу за мостом появился еще один громадный храм, вокруг которого, насколько видели глаза, стояли нескончаемые ряды торговых палаток. С веревок, растянутых между железными рамами палаток, под легким ветерком, размахивали ногами джинсы и спортивные штаны с тремя полосками на боку, поднимали руки вверх рубахи и полотняные куртки. Тут же стояли машины, на которых коробейники привезли свои товары. Воскреснымэтот рынок только назывался. На самом деле торговля шла с пятницы по понедельник. Народец из Твери, в которой «блошиный рынок» закрыли, переместился в Торжок. Туда же переместились и покупатели, приезжавшие в выходные дни за «последним шиком Парижа», спроворенным ловкими кооператорами.

- Фил! Мы с тетей Симой по рынку пройдемся! – голосок Натальи остановил «Жигуленка» на лету, так что водитель, резко шлепнув по педали тормоза, едва сам не въехал головой в лобовое стекло.

- Искупаться в Селигере сегодня точно не получится! – с тоской подумал Усатый, паркуя автомобиль и устраиваясь прикорнуть за рулем.

Наивный. Наталье требовался сопровождающий, с возможным изменением его статуса на носильщика.

Поболтаться по рынку для женщины особое удовольствие. Может, и куплено будет на копейку. Зато процесс рассматривания товаров, ощупывания и обнюхивания продуктов пройдет в полном соответствии с желаниями. Сестра говорила Филу:«Когда у женщины плохое настроение, ей нужно пойти в магазин и купить себе «пипочку». Под «пипочкой» может подразумеваться все, что угодно, в зависимости от настроения. Носки, платье. Ершик для унитаза. Может быть, даже и бриллиантовое колье. Главное - процесс, а не результат. Потом покупка может быть заброшена на антресоли и вынута лет через несколько, вызывая недоумение хозяйки:«Что это за фигня? Зачем я ее купила?»

Наташа и тетушка Фила начали процесс изучения ассортимента с края, где продавались слегка отваренные джинсы и такие же жилетки с множеством карманов. Карманы были внутренними и наружными, на пуговицах, молниях и липучках, снабженные кожаными и матерчатыми лейблами с названиями модных фирм Lee, Levis и Wrangler. Фил поражался выдумке портных. Надо же придумать карман на спине темно-синей джинсовой жилетки, размером с почтовый ящик, да еще с клапаном белого цвета в красную крупную клетку!

- Фил! Тебе спортивные штаны не нужны? – Наталья встряхнула в руках шароварами с белыми полосками сбоку и замысловатой красно-желтой надписью на уровне бедра. Штаны, поднятые над ее головой, почти касались пыльной дороги.

- Наташ! Ты думаешь, я таким вырасту? – макушка Усатого упиралась в гульфик развернутых штанов. – Если только в толщину! Только представь, сколько во мне говна будет!

- С тобой серьезно говорят! - сверкнула глазами покупательница. - Смотри, какая вещь, - из плащевки, непромокаемая. Швы все ровненькие и резинка широкая на поясе.

Наталья еще раз встряхнула штанами перед лицом Фила, на манер тореадора, дразнящего быка.

- Наташа. Мне эта непромокаемость, как козе гармонь. Я уже давно перестал писаться в штаны, – Фил обиженно отвернулся. Ему не нравилось, когда жены приобретали одежду мужьям, считая их недостаточно развитыми для участия в покупках.

Продавщица, толи из женской солидарности, толи из жадности, подключилась к «охмурению» клиента:

- Качественные брюки. В них хоть в ресторан, хоть в театр, хоть на работу. Настоящая Турция.

Фил представил себя идущим в раскоряку, с провисшей до колен задницей и волочащимися по земле штанинами, на работу, и пришел в ужас. Прецедент уже был. Однажды жена привезла из Голландии пиджак и брюки. Предполагалось, что для мужа. У пиджака были полы до колен, и он вполне мог сойти за пальто, с опущенными карманами и глубоким декольте. Брюки же, пошитые из классического твида, были рассчитаны на бюргера с огромным пузом. Типичного любителя пива. При тугом затягивании ремня на поясе Фил выглядел, как тюльпан, поставленный на голову. Если брюки подвешивались на нем подтяжками, на животе оставалось место для забрасывания в штаны волейбольного мяча размером с холодильник. Хирург предполагал, что одежда была приобретена на распродаже для «крупных мужчин» по дороге в аэропорт. Иначе бы она точно заметила, что размеры одежды не совпадают с комплекцией мужа. Сегодня его мнение поменялось. Возможно, жена просто не обращает внимания на размер, когда подбирает ему одежду. Главное, чтобы ей понравились расцветка и материал. Фил попытался уйти от необходимости покупки испытанным методом, доказав, что она потребует еще больших расходов:

- Наташа! У меня под такие брюки нет малинового пиджака и золотой цепи, на которой быков водят.

Наталья, не выпуская штанов из рук, ответила:

- Рынок большой! Мы тебе все найдем!

Ситуацию разрулила тетушка:

- Наташа! Ты штаны-то отложи. Что с ними ходить? На обратной дороге заберем! Пошли, мы еще тут мало чего посмотрели.

У Фила отлегло от сердца. Он уже смирился со штанами и прикидывал, кому бы их подарить. Если немного подшить, то Петьке в Сочи. Он был самым рослым из всех его знакомых.

Женщины двинулись вперед.

Перевалило полдень. Припорошенная пылью, яркая зелень тополей прикрывала продавцов от жарких лучей июньского солнца. Покупатели тоже пытались забраться в тень деревьев или под полосатые торговые тенты. Тетушка неутомимо плыла впереди, как утка, ведущая за собой выводок утят. За ней гимнастическим шагом, с выворачиваниемног в первую позицию, вышагивала Наталья. Пыль оседала на легких брусничного цвета джинсах, плотно обтягивающих круглый зад и крепкие бедра. Рельефная мускулатура не успевших еще загореть рук подчеркивалась темной футболкой. Через стильные очки с фотохромными стеклами невозможно было увидеть ее выражение глаз. Однако по решительными движениям тела становилось ясно, что она поставила задачу двигаться до конца простиравшихся вперед еще метров на триста торговых палаток. Тащившийся сзади Фил чувствовал настрой супруги по выражению натянутой, как тетива лука, спины.

- Обязательно что-нибудь купит. Хорошо, если остановится на игрушке дочке. А если решит осчастливить меня? – уныло вертелось в его голове.

- Наташа! У тебя зимняя шапка есть? – покрытое бисеринками пота, собиравшимися в небольшие речки, лицо тетушки невинно повернулось назад.

- Тетя Сима. Я шапку зимой не ношу! – Наталья действительно ходила зимой без шапки, боясь помять прическу.

- Смотри, какие меховые шапки. Натуральные, со зверосовхоза. Наверное, дешево. Тетушка решительно вставила учительскую кукешку в коричневую полосатую меховую трубу, похожую на боярскую шапку из иллюстраций к «Золотому петушку».Осмотрев себя со всех сторон в зеркале, мамина подруга отложила меховую трубу в сторону. Следующим объектом стала похожая на ночной горшок однотонная светло-коричневая меховая шляпка. Эта модель тетушке тоже не понравилась. Вокруг покупательницы засуетилась продавщица, всем видом показывающая своим соседкам, что на все их слова о том, что только буйно помешанные могутприйти в июне за меховыми шапками, она просто плюет. На особенно остроумных, заявлявших, что из психбольницы никого не выпускали, а до выборов в депутаты еще целый год, - плюет трижды.

Наталья с интересом наблюдала за процессом примерки. Однако какая женщина сможет вот так просто не поучаствовать в этом процессе? Она несмело натянула на голову белую норковую кепочку.

- Ну, прямо для вас! - умилилась продавщица. - Так элегантно. Прямо Раиса Горбачева.

Фил, никогда не видевшей жену первого президента СССР в кепке, решил промолчать. Схлопочешь еще за неудачные слова.

Наталья повесила головной убор на место и натянула синюю каракулевую пилотку.

- Ой! Ой! Как вам идет! – зачирикали подошедшие на помощь товарке продавщицы соседних палаток.

Наталья выглядела, как стюардесса якутских авиалиний, не успевшая снять форменную меховую пилотку после прибытия в Африку.

Повернувшись к мужу, покупательница спросила:

- Ну как?

- Имеет право! – попытался как можно нейтральнее ответить Фил.

- Конкретнее?

- Жарко! – хирург все еще пытался выкрутиться.

- Я не об этом! Пилотка мне хорошо? – молнии из глаз Натальи удерживали только стекла очков, ставшие на ярком солнце почти черными.

Филу нравились по отдельности и жена, и пилотка. Но совместить в летнюю жару зимнюю меховую пилотку и жену в футболке у него не хватало фантазии.

- Ты и без пилотки мне нравишься! – сделал последнюю попытку Усатый.

- Ты еврей! Я это давно знала! – презрительно пригвоздила мужа покупательница. – Я ее беру!

Тетушка после таких слов чуть не уронила очередное произведение дизайнеров по меху в пыль:

- Наташа! На обратной дороге заберем. Вон еще сколько впереди нужно посмотреть!

Разочарованные тетки, уже почувствовавшие потенциального покупателя, разошлись по своим павильонам. Продавщица мехов флегматично спросила:

- Может быть, залог оставите, чтобы я никому не продала?

Ее слабую надежду разбомбила тетушка Сима:

- Второй такой, как племянница, сегодня ваш рынок не выдержит!

Наталья, гордо подняв голову, последовала за мудрой уткой-вожаком. Смотреть уже, впрочем, было нечего. Меховая лавка была единственным отрадным пятном среди отваренных и тушенных с разными приправами джинсов, рубашек и пиджаков. Были, правда, еще сандалии и тапочки. Но их в расчет принимать было нельзя - и пошив попроще, и цветовая гамма не та. Улица кончалась плавным поворотом на параллельный переулок, выводивший напрямую к церковному куполу.

Уже у машины тетка Сима резюмировала:

- Рынок говно. Никакого развлечения. Только зря ходили. Фил! Поехали дальше. Нас родственники заждались. Только подожди, мы с Натальей по рюмочке за отъезд махнем.

Ждать пришлось недолго. Отработанный процесс с каждым циклом ускорялся.

- Поехали, – разрешила движение пассажирка.

Голова тетушки тяжело откинулась на подголовник заднего сиденья. Наталья прильнула щекой к полуоткрытому окну, предварительно подложив под голову летнюю куртку. Шум колес бегущего по неровному асфальту автомобиля перекрывали рулады Александра Новикова:

- Вези меня, извозчик, по гулкой мостовой.

А если я усну - шмонать меня не надо.

В неторопливые и размеренные гитарные аккорды певца ворвался рокот автомобиля. Даже не рокот, а подвывание. Звук, постепенно приближаясь, затихал за поворотами и вновь возникал на прямых участках дороги. Фил нажал на педаль. Стрелка спидометра остановилась на ста двадцати километрах. Разгоняться быстрее Фил не решался. Во-первых, он не считал себя асом-водителем. Во-вторых, выигранные таким путем полчаса к уже потерянному вечеру ничего не добавляли. По все усиливающейся громкости мотора было ясно, что их догоняет несущийся на пределе возможностей автомобиль. Перед расположенной на пригорке деревенькой, под названьем Негоново, темно-синяя жигулевская «двойка»–универсал с торжествующим ревом обогнала машину Фила и скрылась за поворотом. В деревне Фил сбросил скорость. Осторожность никогда не мешала. Какой-нибудь пьяный абориген, проложивший свой тракторный маршрут с проселка на трассу, может навсегда прервать все желания и стремления любого автомобилиста. Он этим автомобилистом быть не хотел.

Уже проскочив поворот, находившийся за околицей деревни, и собираясь притопить педаль газа, Фил увидел стоящую у обочины «двойку», обогнавшую его перед деревней. Водитель открывал дверь милицейской машины, в которой улыбался парень в кителе. Второй целил на Усатого стволом радара.

Фил автоматом взглянул на спидометр - семьдесят.

- Обломитесь! –весело заулыбался он гаишнику. Всегда приятно сэкономить немножко денег. Молодой парень с недоумением смотрел на табло радара, и даже потряс его. Мысли отражались на его молодом круглом лице:

- Неужели этот лох уйдет совершенно бесплатно? Не может быть, чтобы он действительно не превышал скорость на этом пустом участке дороги.

Больше рефлекторно он поднял полосатую палочку. Фил плавно затормозил. Гаишник трусцой подбежал к машине. Мощный духан самогонки, выплескивающийся из окон, заставил его лицо понятливо заулыбаться:

- Вот почему этот гад скорость не превышает! Не может! Пьяный в зюзю!

-Предъявите документы.

Фил невозмутимо вытащил из сумочки на животе, называемой «кенгурушкой», права и техпаспорт.

- Выйдите из машины.

Хирург вылез из машины.

- Выпивали?

- За рулем не пью!

- Ну, конечно. Сначала пьем, а потом за руль. Дыхните!

Фил мощно выдохнул в лицо гаишнику.

- Не пахнет! Может, клизмой зарядился? Пойдем в трубочку дышать!

Легенда о том, что введенный в прямую кишку алкоголь не дает запаха, в глазах Фила была развенчана на занятиях химией его отцом:

- Значительная часть алкоголя выводится легкими, часть - почками, часть расщепляется. Так что, хоть в вену спирт ввести, хоть в задницу, - все равно от запаха не избавишься.

Из машины ГАИ вышел тощий лохматый водитель «Жигулей» второй модели. Участливо взглянув на Фила, водитель молча двинулся к своей машине.

Сержант засунул голову в ГАИшную машину, спросил у напарника:

- Где у нас трубочки? В машине самогонкой тащит, а от него не пахнет совсем.

Напарник вытащил из бардачка упаковку с приборами. Милиционер отломил у трубочки головку.

- Дуй сюда.

Фил сильно дунул. Цвет в трубочке не изменился.

- Наверное, трубочка старая. Давай еще.

Фил дунул еще раз. Серая набивка в стекляшке менять цвет не хотела.

ГАИшника, потянувшего из упаковки следующую трубку, остановил сидевший в машине младший лейтенант:

- Гена! Остановись, что ли. Ты так все трубочки угробишь. Дай, я понюхаю.

Лейтенант вылез из машины.

- А ну дыхни, что ли!

Усатый выдохнул ему в лицо. Офицер с сожалением посмотрел на своего подчиненного. Во взгляде читалось, как он относится к своему ретивому напарнику. Сержант побежал к белой «пятерке» Фила.

- Ну, пошли, пошли! Сам понюхаешь, как в машине пахнет!

Фил на подходе к машине остановил милиционеров:

- Ребята! Там у меня пьяные жена с тещей спят! Не будите! Вам же лучше будет!

Лейтенант дернул за рукав сержанта:

- Ты видел, что в машине тетки спят?

- Да, нет! Некогда было!

Лейтенант с грустью посмотрел на водителя:

- Счастливого пути. У меня тоже теща есть. А этот - салага. Не женатый еще.

Фил завел машину. Солнце, только недавно стаявшее в зените, опустилось за кроны деревьев, выплескивая в глаза водителю свои лучи в прогалинах просек, которые проносились мимо.

Женщины на заднем сиденье спали, сотрясая могучим храпом салон машины. Казалось, что крупной тетушке, весившей килограммов на семьдесят больше Натальи, в этом виде ночного пения не должно было быть равных. Однако Наталья перепевала ее по всем статьям: и на низах, и на верхах. Дуэт получился фантастический.

- Хр – фью! – выводила тетушка.

- Фью-фью! Бар-быр-быр! – отвечала ей Наталья.

Тетушка давала на октаву ниже:

- Ухр!Р-р-р! У-у-у-у!

Наталья не отставала, переходя на язык, похожий на немецкий:

- Махер! Охер! Ишш!

Попытки прекратить задувания с двух сторон в уши ночных звуков легким посвистыванием не имели успеха.

- Хр! Тр! – Прог! Пок! Махер!

- Пусть лучше спят! – подумал врач, проезжая мимо Кувшинова. – Не дай бог надумают куда-нибудь по дороге заехать!

Дорога становилась все хуже. Приходилось постоянно лавировать между ямами. Осташковские власти, наверное, совсем не хотели, чтобы к ним ездили гости. Конечно, можно еще прорыть канавы поперек дороги и поставить противотанковые ежи. Но для этого необходимо приложить определенные усилия, а не мечтать о создании изолированного Осташковского государства с последующей продажей всех земель олигархам.

Наконец из-за поворота показалась красная вышка водонапорной башни.

Оставалось проехать еще чуть-чуть. Жданово, потом Крапивня, и дома. Осташков Фил до сих пор считал своим домом. Пятнадцать лет он провел в этом городе. Детский сад, школа, друзья, подруги, знакомство с будущей женой - комсомолкой и спортсменкой. Конечно, его первый ансамбль в школе, где он с друзьями наяривал «Шизгару». И сейчас его всегда ждут здесь друзья, одноклассники и родственники жены.

Машину начало покачивать, - это на заднем сиденье проснулась тетушка.

- Наталья! Просыпайся! Мы всю дорогу пропустили! Давай хоть за авиацию выпьем. Крапивню проезжаем.

В этой деревне раньше был аэродром. Когда самолетам не нужно было бетонных полос для разбега, взлетали просто с ровной зеленой поляны.

- Тетя Сима! Я больше не могу! У меня голова болит! – Наталья, разморенная тряской дорогой и теплым июньским солнцем, никак не могла проснуться.

- Вот головушку твою мы сейчас и полечим, – тетушка уже наполнила стаканчики. - За Селигер!

Машина подъехала к развилке. Прямо - в Осташков, направо,вокруг озера, - Дубок, Сорога, Нилова Пустынь. В первой деревне ждут родственники.

Фил повернулся к сидящим сзади женщинам:

- Наташа! Сначала тетю Симу завезем, потом к родителям.

- Племянничек, не спеши! Мы еще за приезд в Осташков не выпили! Наталья!

Наталья с абсолютным безразличием проглотила очередную порцию.

- Теперь споем! – скомандовала Серафима Владимировна. - Ямщик! Не гони лошадей!

15.04.2014 Т. Калантаров, Москва, Тушино

Вы не пытались поджечь Лувр

ВЫ НЕ ПЫТАЛИСЬ ПОДЖЕЧЬ ЛУВР?

Посадочная полоса аэропорта Шарля де Голля мягко ударила по удобно устроившейся в кресле «Боинга» спине мирно дремавшей молодой женщины. Пробуждение было приятным. Три часа назад она садилась в огнедышащей Москве на прохладный борт самолета. Потом был крепкий сон, с перерывами на прием аэрофлотовской пищи,и, наконец, она в Париже.

- О чем завтра рассказывать в Лувре? – тезисы доклада складывались по полочкам в голове пассажирки, в пока нестройные колонны фраз. - Наверное, вначале, для затравки, расскажу про реставрацию царской хроники. Основная тема, заявленная на конференции французской синематекой, была «Звуковое кино начала ХХ века». Царская хроника - не очень в тему. Ну и что?

Реставрация документальных лент о последнем царе из династии Романовых, его родных и его окружении, была гордостью Натальи. Эксклюзивные ленты, за сотню лет потерявшие свой первозданный вид, были восстановлены! Сколько потребовалось на это энергии? Какие высокие пороги пришлось обивать? Воспоминания о великой битве заставили выплеснуться адреналину в кровь. Мысли закрутились быстрее, вылавливая из недр памяти факты и расставляя их по порядку:

- Расскажу о звуковом кино в России. Да и вообще, что в мире творилось: Гомон в тысяча девятисотом году попытался синхронизировать аппарат Люмьера с фонографом. У него не получилось. Потом было почти тридцать лет работы инженеров Франции, Германии и Северной Америки. Наконец, первый музыкальный американский фильм - «Певец джаза». Через четыре года в России родился первый музыкальный фильм - «Путевка в жизнь». Ненамного они нас обскакали!

Пассажирка погрузила по локоть руки в недра своей дамской сумочки, пытаясь найти губную помаду. Под руки попадались не нужные на сей момент вещи - одна зажигалка, вторая, третья, теперь авторучки, пудреница, визитница. Наконец, цилиндр с бледно-розовым содержимым попал в руки. Оглядев свое лицо в зеркало пудреницы, женщина быстро мазнула помадой по верхней и нижней губам. Мозг при этом продолжал свою работу, нимало не отвлекаясь на действия остальных частей тела:

- Это все лирика - художественное кино. Я им о документальном кино расскажу. Эсфирь Шуб. «Комсомол – шеф электрификации». Кажется, тридцатый год выпуска. Здорово! В один год в России вышли и первый художественный, и первый документальный звуковые фильмы. Прямо социалистическое соревнование между документалистами и художественными режиссерами.

Уже прощаясь со стюардессами у протянувшейся из аэропорта трубы перехода, участница конференции решила:

- Эсфирью никого не удивишь. К тому же, этот фильм и в Белых столбах оказаться может. Мимо цепких рук Дмитриева и его команды ни одна пленочка не проскочит без копирования. Мы показывали этот фильм у них на кинофестивале. Значит, они его наверняка прикрали, т.е. скопировали на всякий случай. На конференцию или «Путевку в жизнь» Николая Экка, или «Электрификацию» Эсфирь Шуб привезли. На этот случай у меня запасная лента есть.

Наталия огляделась. Ручеек пассажиров тянулся вперед по нарисованным на стене стрелкам:

- Валери, конечно, фантазерка и авантюристка. Но умница, докторскую диссертацию в Сорбонне защитила. С другой стороны, где ей еще докторскую диссертацию защищать? В Москве? Где живет, - там и защищает. Затотеперь в авторитете. Стала мэтром в документальном кино. Всемирные конференции собирает. В Лувре. Это, примерно, как в Кремле, по нашей табели о рангах.

Сколько же лет прошло с тех пор, когда она приехала в Красногорский архив собрать материал для диссертации? Лет пятнадцать. Не меньше.

– Здравствуйте! Я Валери.

Дядя ее тогда на телевидении просто гремел. Услышав знаменитую фамилию, Наталья ожидала увидеть избалованное дитя. Оказалось, что она и без дяди умничка, скромница и трудяжка. За год работы Валери в архиве они подружились.

Потом они виделись пару раз на кинофестивалях. Здоровались, целовались. Говорили и о детях, о мужьях. И разлетались. Без обещаний встретиться.

Звонок из Парижа, раздавшийся в ее кабинете четыре месяца назад, немного удивил. Слегка картавящий, как у большинства французов, знакомый голос бился из телефонной трубки:

- Натали! Мы приглашаем Вас на семинар по звуковому кино начала века. Семинар проводим в Лувре. Дорогу и гостиницу оплачиваем.

- Валери! Это ты, что ли? Не узнала! Богатой будешь! – не сразу узнала подругу заместитель директора Красногорского архива документального кино.

Голос в трубке рассыпался колокольчиком смеха:

- Натали! Искусствоведы богатыми не бывают. Я тебе официальное приглашение по почте послала. Планируй. Мы с Арменом тебя видеть хотим.

Как странно складывается жизнь. Армен - однокурсник Наталии по Ленинградскому институту киноинженеров, стал гражданином Франции и мужем Валери. За год в России француженка успела многое - и материал на диссертацию собрать, и мужа найти.

- Валери! Не обещаю, но постараюсь. Я человек подневольный. Если руководство разрешит, обязательно приеду. Я ведь не звуковик.

- Натали. Не скромничай. Ты хороший инженер. Я твое, как это говорят, «хозяйство» видела.

В Ленинградском институте инженеров кино было три факультета - химический, электротехнический и механический. Наталья проучилась пять лет на химическом факультете, став специалистом по производству и обработке кино-, фотопленок и фотобумаги. И почти всю свою жизнь, начиная с Переславля-Залесского, затем московского завода технических фотопластинок и Государственного архива кинофотодокументов, проработала по этой специальности. Только последние годы, уже став заместителем директора архива, Наталья стала осваивать «цифру». Цифру в изображении и, конечно, цифру в звуке. Хотя не любила она эти технологические компьютерные прибамбасы. На конференциях и симпозиумах, среди бури восторгов новейшими технологическими изысками, частенько раздавался ее язвительный голос:

- Так вы докажите, что цифра хранится лучше пленки! На жестком диске больше пятнадцати лет ни у кого не получается цифру хранить. А у нас «Царская хроника» уже сто лет хранится. И еще сто пролежит.

- Что Вы там говорите? Sony обещало пятьдесят лет? Вы через пять проверьте! Ахнете, сколько восстанавливать придется.

И сейчас любительница пленки не преминула заметить подруге:

- Валери! Ты же знаешь, я все равно для долговременного хранения буду пленку пропагандировать.

- Наташа! Ты только приезжай. На темы выступлений ограничений нет.

То ли звезды легли нужным образом, то ли руководство расслабилось, - через два месяца была виза в паспорте и билеты на самолет в сумочке. Не в той, называемой клатчик, с которой в театр ходят, а в настоящей, женской, которая три килограмма картошки проглотит и не поперхнется.

Последние дни перед поездкой выдались хлопотными.Озверевшие от жары заказчики требовали от заместителя директора киноархива какие-то неимоверные документальные материалы. И срочно. Еще вчера. Конечно, без всякой очереди. Причем бесплатно, или со стопроцентной скидкой. Была еще парочка заслуженных деятелей киноискусства, требующая оригиналы фильмов для показа на каких-то кинофестивалях в Европе. Деятели были заряжены по самое некуда сопроводительными бумагами из фондов имени себя, любимых. И депутатскими наказами.

Наталья о таких фестивалях в жизни не слышала. Но по названию получалось что-то похожее на отечественное: Нижнекамышинский Всемирный «Дух стоячей воды», или Всероссийский малохудожественный «Послание к банкирам» в Магадане. А что? Приобщают людей к культуре.

Пекло, стоявшее в Москве третью неделю, заставило расплавиться нестойкие к внешним воздействиям мозги творцов. По зиме они были спокойнее. Или те, кто спокойные, поработав хорошо за год, уехали греть косточки к теплым морям? Оставив летний сезон для неудачников? В последний день перед командировкой добила редактор от Лени Парфенова. Где он ее нашел? Хотя наверняка он ее и не видел никогда в жизни. У него редакторов и директоров целая команда. Пристроили девчонку после ВГИКА на работу в Останкино. Задание - поедешь туда, незнамо куда, точнее в Красногорск. Найдешь то, не знаю, что! Вот тебе пять копеек на автобус, и вперед.

Ладно, молодая совсем, и исторического образования не имеет. Но не знать, что кино родилось в конце девятнадцатого века? Потребовать документальные съемки Куликовской битвы? На основании того, что она где-то видела эту самую битву в кино. Память у нее, оказывается, зрительная хорошая. И она хочет удивить этой лентой самого Парфенова. Так и сказала:«Самого Парфенова!» С придыханием и возведя свои синенькие стекляшки к потолку. Как этой пигалице объяснить, что Куликовская битва происходила в двенадцатом веке. До тысяча восемьсот девяносто пятого года, когда братья Люмьер на бульваре Капуцинов покажут свой первый фильм, должно пройти, по меньшей мере, шестьсот лет. Документальные съемки Куликовской битвы! Охренеть легче. Так ведь не слушает:«Я видела! Там еще Дмитрий Донской, симпатичный такой, с бородкой, в шлеме, крупным планом, меч поднимает».

- Что я у нее тогда спросила? Деточка, а ты не с Александром Невским, случаем, путаешь? Тот тоже с бородкой, в шлеме.

- Наталья Александровна. Что вы на меня, как на дурочку, смотрите! Александра Невского Эйзенштейн снимал, а в главной роли Николай Черкасов!

Научили во ВГИКе.

Оказалось, действительно, Дмитрия Донского она в кино видела, - историю не знает, а зрительная память хорошая. Я, наверное, могла бы сразу сообразить, только голова уже в Париже была. В Москве только туловище с ногами. Не сразу вспомнила, что Братья Патте, в тысяча девятьсот девятом году, фильм ставили «Дмитрий Донской». Фильм старый, потертый, на хронику похож.

Как я у нее и спросила? - Девочка, ты не помнишь, режиссер там, случайно, не Кай Ганзен?

Девочка морщит лобик и отвечает:

- Точно, Кай Ганзен!

Потом глазки влагой наполнились, и она дальше продолжает:

- Извините! Наталья Александровна. Я все титры вспомнила, так актеры были написаны: И. Гонгфельд, Кузьма Матвеев, Владимир Карин, Владимир Савельев, Нина Рутковская и Петр Воинов. Оператор Жорж Меер. Какая же я дура!

И что ты ей сказала? - Память у тебя хорошая.Работай.

Конечно, надо было поговорить с девчонкой. Некогда.

Холодильные установки на ладан дышат. Того и гляди, встанут. Тогда придется кричать: караул. В хранилищах на пленках начнет резвиться плесень, вычищая под ноль национальное достояние.

Через тонированные витражи аэропорта проглядывал раскаленный солнечный диск. Как в Москве.

Дома, наверное, ее девчонки уже пошли на градирню купаться. Первый раз, увидев сотрудниц, купающихся в бассейне, где собиралась вода от холодильных машин, Наталья просто не знала, что сказать: то ли ругаться, то ли смеяться. И заводилой, как всегда, была ее крестница Маша. У них, оказывается, ритуал такой - в эту жару, как обед начинается, технари идут купаться. Научникам - историкам и архивистам, инженеры, авторы идеи, ни за что не открывались, куда это они с полотенцами ходят.

Из задумчивости путешественницу, выходившую в зал прилета, вырвали крики Армена:

- Наталья! Соболева!

Вон он машет рукой. Почти не изменился со студенческих времен. Те же неизменные джинсы, полосатая рубашка с коротким рукавом, только размера на два больше, чем в студенчестве, черные кудрявые волосы, но с серебряными нитями. Постарел немного. Так больше двадцати лет прошло!

Маленький «Рено» шустро раскручивает ленту дороги. Армен под шум кондиционера растолковывает порядок действий на ближайшие дни:

- Сейчас я тебя в гостиницу доставлю, Ты заселишься, и сразу выходи. Валери подъедет попозже. Она сейчас в Лувре, последние приготовления к конференции сооружает.

- Армен. Мне хотя бы помыться, переодеться. Я же с дороги! – пассажирка взлохматила слипшиеся на жаре русые волосы.

- Наташа! Занимайся своей темой, сколько надо! Я посижу, кофе попью. Кстати, мы уже приехали. Через дорогу электричка. Почти до Лувра. Одна пересадка. Очень удобно. Билет на пять дней тебе купили: метро, электричка.

Гостья испуганно заголосила:

- Армен! Мы так не договаривались! Мне на электричке проехаться не в лом! Я пять лет на работу в Москву на электричке ездила! Только читать на вашем французском я умею еще хуже, чем говорить. А говорю я на нем - никак. В лучшем случае, хенде хох.

Разворачивающий маленькую машинку прямо перед дверьми с какими-то французскими буквами, Армен сразу пошел на попятный:

- Наташа! Это я так, на крайний случай!Для примера. Я за тобой сам заезжать буду.

Однокурсник вытащил из багажника маленький Наташин чемоданчик и рванул на себя стеклянную дверь гостиницы. После недолгих объяснений с портье Армен повернул голову к внимательно прислушивающейся к незнакомым словам спутнице и буркнул:

- Третий этаж.

Маленький конвертик с пластиковой карточкой скользнул из его руки в руку гостьи:

- Ключ. Из холодильника лучше ничего не бери - дорого. В магазине купим. Я вот здесь сидеть буду! – показав в сторону стоявших на улице столиков, Армен сразу двинулся в обозначенном направлении.

В номере, состоявшем из метровой прихожей с вешалкой и платяным шкафом, совмещенного санузла с душевой кабиной и спальни, со стандартной широкой кроватью, стояла духота. Из-за плотно закрытых окон на кровать и застеленный светло-серым половым покрытием пол падали лучи солнца, разогревая застоявшийся воздух. Жилица вставила магнитный дверной ключ в висящий на стене прихожей коннектор. Кондиционер, словно ждавший своей минуты, послал волны холодного воздуха в маленькое помещение спальни. Кожа молодой женщины быстро стала похожей на кожу ощипанной гусыни.

- Под душ! Под душ! – запела Натали.

Падающие из лейки душа прохладные струйки воды упруго били по телу, смывая дорожную пыль. Купальщица старательно вытягивала шею, стараясь, чтобы вода не смыла с лица наложенный с утра макияж. Перерисовывать себе лицо просто не было времени, да и желания.

Теперь, закутавшись поплотнее в белое махровое полотенце, вытряхнуть из чемодана одежду и пристроить ее в платяной шкаф. Грязную - в пакет. Чистую - по полкам.

Наскоро посмотрев на себя в зеркало и выпустив на шею небольшой шлейф французских духов, посвежевшая путешественница облачилась в белые джинсы и яркую разлетистую блузку. Дополнив наряд белыми туфлями на низком каблуке, путешественница запрыгала вниз по лестнице. Душа пела:

- Впереди целая неделя в Париже. Лувр. Эйфелева башня, Монмартр, Сена и полное отсутствие сумасшедших киношников и телевизионщиков. Ура! Свобода! Как там муж поет: либерта! Это, кажется, по-итальянски. Но неважно.

Армен, каким-то задним глазом увидев вылетевшую из дверей фею, вскочил, демонстрируя готовность услужить. Опустившаяся на ажурный летний стул гостья помахала рукой:

- Сиди! Я тоже покурить хочу.

- Наталья! Ты же всегда спортсменкой была! – черные, с поволокой, глаза с насмешкой уставились на гостью.– Может, ты и пиво пьешь?

Тонкая струйка дыма от длинной сигареты ушла в небо:

- Арменчик! От холодного пива не отказалась бы.Еще лучше - белого вина со льдом!Жара!

Белое вино, маленькими порциями исчезающее за накрашенными светлой, по погоде, помадой губами, превратило Наталью в скучающую парижанку.

- Армен, куда едем? Я готова.

- Да никуда не едем! Пешком пойдем. Смотри! Валери идет.

По тенистому тротуару, отделенному от дороги неизменными парижскими каштанами, в сторону гостиницы действительно двигались две фигуры. Одна, маленькая, с кудрявыми волосами, усиленно крутила педали трехколесного велосипеда. Вторая, взрослая, направляла первую вперед, не давая въехать в поребрик или стену дома.

Наталья удивленно вытаращила глаза на приближающуюся пару:

- Армен! У вас с Валери еще один ребенок?Почему мне не сказали?

Она вспомнила, как в Вене, встретившись с кинорежиссёром из Парижа, Моник, оказавшейся подругой Валери, узнала о рождении первого ребенка в этой семье.

Смущенный Армен покрутил головой:

- Ну, как бы, это не наш с Валери ребенок! Точнее, не мой, а Валери. Совсем запутался! Пусть она сама объясняет!

Тем временем кудрявый шкет в коротких штанишках подкатил на трехколесном велосипеде к расположенной перед гостиницей круглой клумбе.

- Иона! Это Наташа из России. Наташа! Привет! Я так рада, – Валери пыталась одновременно направить велосипедиста вокруг клумбы и поздороваться с приезжей.

Гостья поспешила к подруге:

- Валери. Я что-то не поняла, что Армен бормочет.То Иона твой ребенок, то не его.

Смущенная Валери зачастила:

- Ну, конечно, Иона мой ребенок. Но не от Армена. Мы с ним развелись. Но не ссоримся, и дети у нас все общие. Он же тоже еще одного ребенка родил.

Гостья совмещала в голове полученную информацию: ее друзья уже не муж и жена. Что-то в этом неправильное. А ребенок как будто общий.

- Валери! А кто твой муж? – Наталья пыталась хоть что-то сказать, зная, что слова еще не придуманы. Наверное, она сама никогда не простила бы мужа, не дай бог ему уйти из семьи. – Закопаю и место никому не покажу. Сначала на куски порежу, потом катком в котлеты раскатаю, потом пожарю, как барбекю, а потом закопаю, - садистские мысли прервала подруга:

- Да вот он идет!

В наэлектризованных волосах Натальи проскочило воспоминание. Май. Тепло. Она прогуливает коляску около девятиэтажного дома в Чертаново, там, где они с мужем снимали квартиру. Рядом балаболит о чем-то прогуливающаяся с ней от безделья соседка, Таня. Дом был интернациональный, но основной контингент жителей - потомки Моисеева воинства.

– Наташа! Посмотри! Посмотри! – Татьяна с неисчезающим одесским акцентом шепчет на ухо. - Смотри, какой маленький симпатичный еврейчик в нашу сторону идет!

Молодая мать только и успела поднять голову от детской коляски, когда «маленький симпатичный еврейчик» зачирикал высоким тенором: «Наташа! Пошли домой! Есть хочу!»

Здесь, на парижской улице, ситуация чем-то напоминала ту, московскую.

К ним приближалась точная копия Армена. Такие же вьющиеся черные волосы, такие же с черные, с поволокой вселенской грусти, глаза, тот же нос, изогнутый турецкой саблей. Только немного повыше ростом.

-Ты их, что, коллекционируешь? - вырвалось у Натальи.

- Наташа! Конечно, нет. Просто так получилось! – Валери смущенно тискала маленького мальчика.

- Ну, тогда ты вроде паровоза. Насыщаешь армянами древнюю землю Франции. Тем более, что они на французов похожи, – гостья вытряхнула из пачки«Вога» тонкую длинную сигарету.

Успокоившаяся Валери сообщила:

- Мы с Арменом тебе не хотели говорить, что развелись. Подумали, что ты обидишься. Ты же вся такая правильная. Как это по-русски? Патриархальная!

- Тогда уж матриархальная! – засмеялась Наталья, выпустив струю дыма в раскаленное парижское небо.

Валери продолжила:

- Матриархальная, - это от слова матриархат?

- А ты думала? – гостья присела рядом с ребенком.

Кудрявые иссиня черные волосы Ионы отсвечивали золотом под яркими лучами солнца.

Подошедшая копия Армена встала за спиной Валери.

- Здравствуйте, – слова прозвучали с тем неуловимым армянским акцентом человека, прожившего всю жизнь в России. Повернувшись к бывшему мужу, действующий муж спросил. - Армен. Я слышал, что ужинаем у тебя?

- Миша! Конечно, у меня. Мама приготовила долму. Смотри! Она тоже сюда идет вместе Марией и Фрунзиком.

По улице семенила маленькая седая старушка в сопровождении молодой рослой черноволосой женщины, тащившей за собой вырывающегося из ее руки мальчишку, примерно одних лет с Ионой.

В этой, отдельно взятой точке Парижа, плотность армян уже начала превышать аналогичный показатель в центре Еревана.

- Наташенька! Здравствуйте! Наконец все собрались! – радостно констатировала старушка, приблизившись к компании. - Можно идти ужинать.

Новые семьи Армена и Валери проживали в одном доме. Мало того, в одном подъезде и на одной лестничной клетке. Дверь в дверь.

- Ануш! Вы пока накрывайте, а мне с Наташей поговорить надо! - скомандовала Валери молодой армянке. Видно было, что она командует не только обоими своими мужьями, и настоящим, и бывшим, но и всеми членами их семей.

В маленькой трехкомнатной квартире, с узкими коридорами и совмещенным с ванной туалетом, гостья подумала:

- А может быть, «хрущевки» не Хрущев придумал, а во Франции подглядел? Или, наоборот, французские шпионы расстарались? Наш секрет расселения народа в малогабаритках к себе вывезли.

Дома Валери продолжила извинения:

- Наташа. Мы с Арменом не ругаемся. Видишь, его мама и его новая жена за всеми детьми следят. Они и готовят так, как я никогда в жизни не научусь. Армен с Мишкой друг другу по работе помогают. Да и вообще, папы как бы общие, для всех детей.

- И мамы с бабушками тоже! – продолжила Наталья. - Хватит дурью мучиться. Мне на вас обижаться не за что. У меня самой брат дважды женат. И ничего, я это пережила.

Успокоившаяся хозяйка предложила:

- Наташа, пойдем кушать. Стол, наверное, уже накрыли.

Стол был действительно накрыт. В центре, из огромной белой супницы, разносится аромат мяса, завернутого в виноградные листья. Багровая бастурма, нарезанная тонкими ломтиками, соседствовала с истекающими соком, крупно порезанными помидорами и почти так же порезанными огурцами. Еще какая-то зелень. Ломтики сыра. Бутылка вина.

Мама Армена накладывает конвертики из виноградного листа с завернутыми в них кусочками молотой говядины, смешанной с рисом, кинзой, базиликом, очищенными от шкурки помидорами и сладкими перцами, на тарелку гостье.

- Наташа. Ты со сметаной или с майонезом?

- С кефиром и чесноком можно?

Армен сразу включается в разговор:

- Слушай! Если ты такие вещи знаешь, то точно у тебя муж армянин. И фамилия твоя - Калантарян!

Гостья рассмеялась:

- Мне на работе заказчики как только фамилию не логарифмируют: азербайджанцы - Калантарлы, армяне – Калантарян, узбеки – Каландарова, евреи - ну это отдельная история, они меня в бухарские записывают. Муж намекает, что Нико Пиросмани у его прабабки, Эпросине Калантаровой, в Грузии жил. Я ему не очень верю. Азербайджанцы очень приврать любят.

Наталью поддержал Армен:

- Точно! Азербайджанцы приврать любят!

Обобщила Валери:

- Примерно так же, как и армяне. Национальное хобби, приврать и похвастаться.

Наталье показалось, что она не в Париже, а дома, в Подмосковье. Те же шутки, причем на чисто русском языке, та же еда и дети вокруг. Тот же культ детей. Мамы и бабушки подкладывают своим чадам лучшие кусочки - те капризничают, показывают свои характеры. Все по-семейному.

Будильник зазвонил в восемь по-местному. На московское время - раннее утро, пять часов. В номере было холодно. С вечера Наталия включила кондиционер на полную мощь. Как на одеяле оказалось еще и покрывало, она не помнила. На сборы оставался целый час. Можно успеть съесть круассан и выпить чашечку кофе.

Умыться. Принять боевую раскраску. И «летящей походкой» вниз по лестнице.

Как-то быстро на круассан легло яичко всмяточку, кусочек сыра и кусочек сырокопченой колбаски. Лучше подзаправиться по-серьезному, успокоила себя Наталья. Когда еще придется побаловать свой животик?

- Натали! Ты еще не все здесь съела? – это, конечно, Армен, кто еще может подкрасться сзади и гаркнуть в ухо.

- Армен, как ты был механиком, так и остался! Вместо мозгов одни шестеренки, - этот прикол еще с тех институтских времен, когда химический факультет считал себя интеллектуальной элитой ЛИКИ. Механики, конечно, тоже считали себя элитой и отвечали химикам симметрично, раскладывая содержимое черепной коробки оппонентов на прокисшую эмульсию, полиэтиленовую основу и небольшую примесь нитрата серебра.

Из вредности, глядя на подпрыгивающего от нетерпения однокурсника, гостья Парижа налила себе еще одну чашечку кофе и закурила сигарету:

- Армен. Не вижу машины?

- На машине Валери уехала. Мы с тобой на электричке! – лицо Армена расплылось от радости. Хоть этим он уел вредную однокурсницу.

Увидев огорченное лицо Натали, мужчина попытался ее утешить:

- Смотри! – на столик, отодвинув в сторону пепельницу и чашку с недопитым кофе, раскинулась карта Парижа с пригородами:

- Это нам не нужно. И это не нужно. Кстати, это я для тебя карту купил. Очень дорогую и очень дефицитную.

Гид свернул части карты так, что осталась примерно одна треть от ее начального размера:

- Мы здесь. Вот это синяя линия «В», RЕR из Шарля де Голля. По этой линии доезжаем до центра. На Нотр Дам пересаживаемся на желтую «С». Одна остановка. Выходим. По мосту идем через Сену, и в Тюильри. По парку, пока солнце не поднялось, до пирамиды. Спускаемся в пирамиду, и мы на месте.

Армен сложил карту и спрятал в карман:

- Вперед?

- Вперед! – Натали похвалила себя за прозорливость. Хорошо, что не надела каблуки. В легких тапочках рассекать по электричкам и парижским тротуарам будет очень комфортно.

Предубеждение по поводу электричек, на которых ей не один год приходилось ездить из Красногорска на Каланчевку, в Москву, было сломлено только одним видом парижского пригородного поезда. Двухэтажные вагоны, чистые, полупустые, с удобными мягкими сиденьями. На такой электричке приятно прокатиться.

Сена, с двигающимися по ней открытыми судами, тоже не разочаровала. Почти Москва-река. Только движение активнее.

Спортивным шагомдвигаясь по песчаной дорожке Тюильри, ведущей к Лувру, гостья с завистью посматривала на вольготно расположившихся вокруг фонтанов парижан. Стульчики, шезлонги, стоящие рядом с ними бутылки, термосы и пакеты. Люди пришли отдохнуть. И плевать им на праздношатающихся туристов и гостей Парижа.

Стеклянная пирамида встретила прохладой и металлоискателями. Шерстили, как и всех остальных туристов, несмотря на какие-то специальные пропуска участников конференции, продемонстрированные охране Арменом. По эскалатору спустились еще на этаж. Неширокий подземный коридор привел в стоместный зал. С возвышением для сцены, со столом президиума, с белым экраном на стене.

Армен сразу обозначил рамки поведения:

- Натали, тебе в президиум. Так Валери сказала. Ты не волнуйся, я рядом буду. Переводить.

Участники конференции рассаживались по местам.

- Наталья Александровна! Здравствуйте! - со стороны двери надвигается упитанная тушка Валеры Босенко, историка из киноархива в Белых столбах. Он непременный участник большинства кинофорумов.

- Наташа! Мы вашу Эсфирь Шуб привезли показать. Отрывки, конечно,– круглое лицо изобразило ужасное смущение и покаяние.

- Понятненько. Прикрали мою Эсфирь Шуб, и еще нахальство имеют ее на конференции показывать.

Сделав улыбку гораздо шире, чем у оппонента, так что обнажились не только шестерки в обеих челюстях, но и зубы мудрости, участница конференции прошептала голосом блондинки, только что получившей в подарок меховое манто:

- Конечно, Валера! Показывайте. Я же два фильма показать не могу. Из ранних звуковых, – добавила она, двинувшись в президиум. - Пойду, присяду. Все утро на ногах.

Медленно двигаясь в сторону сцены, Наталья спиной ощущала сделавшего стойку на ее слова киноведа.

- Пусть помучается. Они думают, что в нашем архиве, как у себя дома? Все знают? Ха-ха - и еще раз - ха-ха.

За столом президиума расположился Армен, что-то втолковывая сидящему с левой стороны пожилому худощавому французу в белом, как будто специально мятом костюме. Его правая рука крутилась крылом ветряной мельницы, демонстрируя, куда нужно садиться московской гостье:

- Мадам Калантарова. Директор архива документального кино. Из Москвы.

Мятый француз заулыбался.

- Кавказцы везде одинаковы, – вспомнила вчерашний разговор Наталья. - Прихвастнуть и приврать - национальный спорт.

Между тем люди расселись по своим местам, ожидая начала мероприятия.

С невысокой сцены все были как на ладони. Вот этот из Германии, он к ней в архив приезжал, этот из Польши. Прибалты, Видас с Валдисом, один из дублирующего состава знаменитого баскетбольного Жальгириса, другой - слегка раздавшийся в ширину жокей. Босенко, с задумчивым выражением лица, просчитывает, что же я могла привезти.

Протокольные речи продолжались недолго. Их, по сути, не было. Оказавшийся большой шишкой из Национального центра научных исследований, мужчина в мятом пиджаке сказал несколько фраз, среди которых Наташино ухо выловило знакомое слово: - Синема.

Без всякой паузы слово взяла Валери.

- Армен! О чем она так бодро щебечет? – Наталья ерзала за столом президиума, пытаясь хоть что-то выловить из речи подруги.

- Так, вводные слова, о немцах, они в двадцать седьмом, как американцы, звуковик выпустили. Называется «Симфония», режиссер Вальтер Рутман. Говорит, жаль, что американцы не почтили наше собрание своим вниманием. «Марсельскую трилогию», Марселя Паньона вспомнила. Ее сегодня покажут. Рейзмана из России вспомнила. Но там звук не синхронный. Эсфирь Шуб вспомнила. Наталья, а как это вы с Босенкой один и тот же фильм привезли?

Наталья, внутренне ликуя, зашептала на ухо Армену:

- Сейчас Валери кончит говорить, ты ей скажи, что я другой фильм привезла. Он большой, на 6 частей. Одну часть можете показать. Так и скажи, что он в тысяча девятьсот тридцатом снят. Но в начале года. На годик пораньше, чем «Электрификация». «Олимпиада искусств» народов СССР. Режиссер Владимир Ерофеев. Наш материал. Недавно отреставрировали. Кстати, звук синхронный.

Пробежавшие по белому экрану титры и звякнувшие трубы американского джаза скрыли удивление Валери:

- Подруга! Ты, как в шпионском боевике. Я тебя перед перерывом на обед запущу.

Перед обедом хорошо проголодавшаяся Наталья решила не особенно утомлять делегатов особенностями постановки звука в кинофильме. Предварявшие показ слова катились из докладчицы горошинами, отскакивая от стен помещения в уши слушателей:

- Вот мы и решили показать малоизвестный фильм советского режиссера Владимира Ерофеева.

Фильмблагожелательнаяпублика приняла на ура. Сразу посыпались вопросы:

- Где? Кто? Когда? Какая студия? Кто композитор? Кто озвучивал?

Наталья решила ответить с конца:

- Композиторов тут не меряно. Все народы СССР. Шестидесятиминутка. Надо по монтажным листам смотреть. А звукооператор - Залкинд. Все. Перекур.Армен! Где тут перекурить можно?

Место для перекура, конечно, нашлось. Маленькая, в пять квадратных метров, комната, рядом с лестницей. В нее набилось не меньше десятка мужчин, в своей любви к кино готовых даже сидеть в табачном дыму, но послушать эту леди из России, заинтриговавшую всех привезенным фильмом. Причем некоторые, не совсем курящие, стреляли сигареты у настоящих курильщиков.Количество дыма от закуренных одновременно десяти сигарет явно превышало возможности вытяжной системы. Дым клубами тянулся по полу, плотной стеной встав над головой присутствующих в помещении, и даже уползал под дверь.

Тиу - Тиу. Дзынь - Дзынь.

Слегка одуревшие от табачного дыма люди вначале не обратили внимания на звуки, прозвучавшие за дверью. Только громкий голос, повторявший на французском и английском языках одни и те же фразы, заставил курильщиков встрепенуться.

- Армен! Что там говорят? – Наташа, не переставая добавлять свои порции дыма в общее облако, подергала однокурсника за рукав пиджака.

- Говорят:«Пожар начался. Просим всех пройти к аварийным выходам».

- Господа!Однако, пожар. Не волнуйтесь, – уже на всю комнатку произнес Армен.

Слова были повторены на английском и французском. Но к этому времени гости курительной комнаты уже и так въехали в создавшуюся ситуацию. Их отуманенные никотином мозги еще не успели подать сигнал к мышцам, чтобы проявить двигательную активность: орать, крушить, бежать, прыгать. Совершать те необдуманные поступки, которые в панике совершают большинство граждан в экстремальной ситуации. Слова Армена всего лишь подстегнули обмен веществ курильщиков, заставив их, вроде нехотя, начать двигаться в направлении входной двери.

В эту минуту достаточно было одного маленького фактора, и взведенная пружина паники будет запущена.

Этим фактором стал голос Валери, прозвучавший из открывающейся двери:

- Вы здесь заснули? Пожар. Двигайтесь вон туда, по коридору, на эвакуацию.

Тела мужчин дернулись к выходу. Только Наталья и Армен так и остались сидеть на пластиковых стульях, задумчиво выпуская струи дыма к потолку.

Голова Валери, вынырнувшая из дыма, продолжила:

- Ну, вы и накурили. Как это на русском?Наташа! Топором по башке?!

Лицо Армена выдавало тяжелые умственные усилия. Есть такие люди, у которых переключение мозговых передач с одной скорости на другую можно заметить по выражению глаз, морщинам на лице, улыбке, шевелению ушейили покаким-то другим признакам.

Наталья, поглядывая на Армена, двинулась к дверям, не выпуская сигарету изо рта.

- Стоять! Гаси сигарету! Это на нас сигнализация залаяла! – Армену, наконец, удалось сложить две части головоломки - клубы сигаретного дыма, совершенно заполнившего маленькое помещение, и пожарную тревогу.

Испуганные лица мужчин с укором уставились на виновницу события. Это она на перекур пошла. Она первая закурила. Она всех мужиков сигаретами угощала. Она и устроила это безобразие. Вдруг сейчас на них штраф наложат? Денежки, они счет любят. Даже из-за самой распрекрасной русской дамы отдать их чужим дядям? Лучше отдать дядям эту даму.

Мысли участников конференции без усилий читались на их лицах: сдать гостью из России сразу как зачинщицу. Не дожидаясь официального расследования. Русские, они привычные, у них ГУЛАГ и все прочее. Мы все-таки цивилизованная Европа. Законопослушные граждане.

Зарождающуюся тягу к стукачеству на корню прервал Армен, как все кавказцы, не испытывающий никакого пиетета к власти:

- Господа! Все в порядке. Тут охрана - совсем тупая. Никто не поймет, что из-за нас сигнализация сработала. Идите спокойно в зал.

Несмотря на успокаивающий спич нарушителя закона, из курилки участники конференции выбирались тихо, маленькими группами, оглядываясь по сторонам. Некоторые почему-то на цыпочках. Так же тихо рассаживались в конференц-зале. Делегаты были молчаливы и испуганны. Шутка сказать, устроить такой катаклизм в знаменитом Лувре! Ладно бы, в Эрмитаже или Третьяковской галерее. Русские свою Москву сами спалили. Или это были пьяные французы. Или они все вместе. Не важно.

По громкоговорителям уже объявляли об отмене пожарной тревоги. По коридору топали охранники, пролетая мимо конференц-зала. Наверное, табличка о конференции по звуковому кино начала двадцатого века не давала возможности усомниться в благонадежности присутствующих.

Происшествие не повлияло только на Армена. Тот сидел на сцене, похохатывая и шлепая большими ладонями по столу, при этом повторяя на трех языках:

- Ну что, поджигатели? Не удалось?

Больше Наталью, ставшую через год директором архива кинофотодокументов, на конференции в Лувр не приглашали. Может быть, оказии не было. Может быть, секретные службы Лувра все-таки выявили причину пожарной тревоги.

09.03.2015 Т. Калантаров, Москва, Тушино

Хорошая компания

ХОРОШАЯ КОМПАНИЯ

- Я вас умоляю! Это тот самый цирк, где моя знаменитая бабушка выводила в люди Колю Румянцева, которого почему-то называли Карандашом? Мои хозяева, наверное, с ума сошли. Я ведь не Клякса! Ни одна и ни другая! Я не могу выступать в цирке! Мои английские корни не позволят этого! Моя дворянская родословная! В конце концов, только вслушайтесь в волшебные буквы моей клички: Остап Литл Стронг. Хотямоя прабабушка из Израиля, наверное, сказала бы:«Ося, не выеживайся. Тебя сегодня будут показывать «по ящику», и вся наша родня будет тебя из него наблюдать. Эту передачу, где все умные собаки выступают со своими глупыми хозяевами, демонстрируют не только в вашей дремучей Московии».

Такие мысли проносились в зубастой голове черного скотч–терьера, с торчащим морковкой подстриженным по моде хвостом. Черные круглые глаза косили по сторонам, обозревая бедлам, который творился в здании циркового училища на второй улице Ямского Поля. В гардеробе раздевались последние пришедшие гости программы, которых еще нельзя назвать опоздавшими, но и пришедшими вовремя, бригада, обслуживающая телепередачу, их не считала. Через центральный вход на тарелку манежа были видны рассаживаемые вокруг него зрители со своими собаками. Четвероногие скулили, лаяли и визжали, пытаясь при этом зацепить клыками соседей. Порядок на трибунах поддерживает молодая женщина с короткой стрижкой. Она свободно фасовала по секторам и рядам зрительского зала собачников со своими друзьями:

- Овчарки! Вы рассаживаетесь в третьем ряду. Не сажайте собак рядом. Между собаками садятся хозяева. Держите своих друзей крепче. Не позволяйте ставить лапы на сидящих внизу людей. Колли посадите между этими, агрессивными, которые зубы показывают.

Те, кого назвали «овчарками», перегруппировывают своих питомцев. Более спокойные колли с опаской поглядывают на своих соседей.

- Мелочь на первый ряд. Терьеров не держите рядом. Бедлингтона на первый ряд. Такс туда же. Выше! Их видно не будет. Да! Французские бульдоги туда же. Что? Все не помещаются? Кто не поместился на первом, идут на третий ряд. И на четвертый.

Хозяева пытались посадить собак поближе к камерам. На верхние ряды лезть никто не хочет. Тетка с лабрадором сажает его на пол. Рыжая голова лежит на манеже.

- Женщина с лабрадором! На первом ряду сидят мелкие собаки. Наверх! Наверх!

Самые верхние ряды занимают боксеры, доги и афганская борзая, случайно затесавшаяся в эту короткошерстную компанию.

Недолгую тишину разрушил голос интеллигентной седой женщины, сидящей во втором ряду с мохноухой таксой:

- Пожалуйста, сделайте что-нибудь с Лансиром, который на меня нависает. Он слюни роняет мне за шиворот. Извините! – женщина поеживается. - Они липкие очень!

- Кто с Лансиром? Уберите ему слюникуда-нибудь! Что? – кинолог Ольга подносит к уху ладонь, пытаясь услышать ответ хозяина огромной собаки, белую шкуру которой покрывают черные и коричневые пятна. Выловив какие-то слова во вновь возникшем шуме, кричит:

- Шляпу свою под слюни поставьте.

Наконец порядок наведен. Зрители рассажены по местам. Операторы настраивают камеры. Второй режиссер программы, Игорь, проводит инструктаж:

- Поднимаю руки вверх - все аплодируют! Громче! Громче!

Игорь, подняв руки вверх, демонстрирует, как нужно хлопать ладонями.

Голос первого режиссера:

- Игорь! Все! Аплодисменты отсняли!

Скотча повели за сцену, в костюмерную. Там, в креслах, сидят какие-то люди, вокруг которых крутятся гримеры. На полу, рядом с крутящимися креслами, расположились серая бедлингтониха, похожая на маленькую овечку, и бассет - огромное рыжее чудовище, с грустными глазами.

Серая бедлингтониха сразу затеяла разговор:

- Раз у нас собралась такая интеллигентная компания, - все англичане, давайте вести себя прилично. Да, кстати, меня зовут Марго. Вообще, здесь по воскресеньям собирается весь московский бомонд.

Марго одета в костюм Снегурочки. На ее серой кудрявой шерстке прекрасно смотрится белая с голубым попона,с такой же шапочкой. Сразу видно, что одежда пошита профессионалом, с большой любовью к этому делу.

- Бруно, - бассет флегматично опустил голову так, что шкура, сползая с головы, закрыла собаке его озера вселенской грусти.

Скотч, игриво обнюхав Марго, представился:

- Остап Литл Стронг, абердинский терьер. Для своих - просто Топа.

Пока хозяину Топы припудривали лысину, чтобы не блестела под лучами софитов, пес начал осваиваться в помещении. Эта женщина с Марго, эта - с Бруно. Еще одна сидит перед зеркалом. Ей то ли распрямляют, толи закручивают блондинистые волосы. Топа не раз видел ее по телевизору – Лена. Фамилию Остап не запомнил. Зачем ему фамилия. Поет тонким противным голосом. Так и хочется добавить «мяса» своим воем. Наверное, сегодня будет на сцене. Точнее, на манеже. Вот уж он оттянется.

Внимательно оглядев помещение, прямо у кресла певицы Топа увидел блестящие красные туфельки. Как бы между прочим, пес направился поближе к заманчивым предметам. Поднять над ними лапу – что может быть веселее?

- Не стоит! – Бруно даже не поднял головы. – Вон там двое охранников стоят. Мордатому дано указание за туфлями следить.

Марго запрыгала вокруг скотча:

- Подожди. Пусть она туфли наденет. Мордатый за ними следить перестанет. Тогда мы ей сапоги обновим. Они стильные, блестящие и на платформе.

- Компания собралась отличная, – подумал Топа. – С настоящим английским чувством юмора.

Хозяева мило беседовали.

- А чем вы кормите свою собачку? Моя Роял Конин не ест. Только пашину с рынка, – прощебетала кругленькая Людмила, хозяйка Марго. На ней жутко экстравагантное платье в тон попонки собаки, с многочисленными серыми вставками, жемчужные бусы и что-то блестящее в ушах. На полных ножках лаковые туфли на шпильке. При разговоре Люда часто всплескивает руками, демонстрируя ухоженные полненькие пальчики с безукоризненным маникюром.

- Нет! Мой жрет все, что насыплем. Одним мясом его не прокормишь. Варим ведро рисовой или гречневой каши, а туда мясную обрезь. Все съедает. Он не привередливый, – худенькая высокая Света поддернула спадающие джинсы. Мне, что одно ведро жратвы для мужа готовить, что два ведра, - для мужа и собаки.Не велика разница. Оба такие проглоты - только успевай вертеться!

Брови бассета взметнулись вверх, перетаскивая за собой избытки шкуры и открывая изумленные глаза, как бы говорящие:

- Хозяйка! Это твой муж проглот! Я и половины того, что он съедает за день, не осилю.

Вслух он скромно произнес:

- Гав.

Хозяйка сразу отреагировала:

- Вот и Бруно говорит, что они с папой непривередливые, - могут из одной кастрюли хлебать, только мяса чтобы было побольше.

Хозяин Топы, Тофик, молчал. Ему было неудобно влезать в разговор малознакомых дам. Дело не в природной скромности. Просто этот вопрос его категорически не волновал. Купить костей и обрезков для собаки - пожалуйста. Но варить из них какую-то бурду? Даже не бурду, а густой супчик со свежим мясом, на который сам хозяин иногда с завистью посматривал?

По убеждению Фила,собака должна питаться сырым мясом. Или сухим кормом, что еще предпочтительнее.

Главное, создавать меньше проблем для хозяина. Правда, сегодня в средних размеров сумочке, прицепляемой на живот, у него лежало полкило отварных куриных печенок. Но это на случай, если строптивый скотч вообще откажется шевелиться на манеже. За куриное мясо скотч может вывернуться наизнанку.

В наэлектризованную ожиданием атмосферу гримерки метеором ворвался всклокоченный помощник режиссера:

- Вы еще не одеты? Вам выходить.

- Мы уже давно одеты и ждем, когда нас позовут! – кокетливо прощебетала хозяйка бедлингтон-терьерши.

- Футболки, футболки надевайте, – Игорь вытащил из шкафа стопку разноцветных футболок с надписью «Я и моя собака». Под подписью красовался отпечаток собачьей лапы, размером с голову некрупного ребенка. Одна из футболок подносится к Лене. Молодая певичка удивленно вскидывает глаза:

- С продюсером оговорено? Я без него рекламу не надеваю.

Игорь отдернул руку:

- Простите! Мадам. Совсем затуркался. Не обратил внимания, что вы без собаки.

Посмотрев на охранников, Игорь, наверное, хотел сказать:«С вами всего два волкодава!» Но промолчал. Эти не посмотрят, что ты помощник режиссера. Отсутствие чувства юмора у этих ребят было написано на неподвижных лицах.

Участники шоу надели футболки. Женщинам достались синяя и зеленая, Тофику - оранжевая.

Натягивая голубую футболку, Людмила занудно забормотала. Вроде бы так, про себя:

- Нафиг новое платье сшила? Никто все равно не увидит. Что я, спортсменка какая? Еще бы рейтузы на мою задницу натянуть и в огород с ведром.

Марго поддержала слова хозяйки лаем, не забывая о более насущных делах.

Как только певичка покинула помещение в сопровождении своих бодигардов, веселая бедлингтонша обновила ей стильные сапожки. Топа едва успел поддержать подружку. Ленивый бедлингтон только разок приглушенно гавкнул, выражая свое одобрение мелким хулиганам.

Темным извилистым коридором, проложенным в закулисье, Игорь вывел участников шоу к сцене, на которой гулял голос ведущего, Михаила Ширвиндта:

- Представляю вам участников сегодняшнего дог-шоу.

Игорь вытолкнул новобранцев под огни рампы. Миша, в лучших традициях шпрехшталмейстера, заорал:

- Под первым номером выступают Света и Бруно. Света -домохозяйка, Бруно - бассет хаунд.

- Под вторым номером - Тофик и Топик. Тофик - хирург, Топик – скотч-терьер.

- Под третьим номером - Люда и Марго. Люда - модельер, Марго – бедлингтон-терьер.

На пустом манеже возвышался единственный предмет - кафедра, за которой в белом костюме стоял шоумен. Раньше на манеже стояли три столбика, стилизованные под уличные фонари, около которых располагались собаки и хозяева. Потом столбики убрали, чтобы не отвлекать кобелей. Те, выйдя на арену, первым делом задирали лапу на реквизит. Теперь их недостижимая мечта - Мишина кафедра. К ней желающих оставить запись не допускает кинолог.

Перед лицами участников пронесся кран с камерой, заставляя их в ужасе присесть.

- Ничего себе! – испугался скотч. – Пришлепнет сверху этой штукой, - не помогут никакие хирурги.

С хирургами он был знаком накоротко. Точнее, с одним хирургом - своим хозяином. Да еще с его другом, Николаем, владельцем ветеринарной клиники «Айболит». В этой клинике его оперировали уже пять раз.Была у него такая болезнь. Не мог пройти мимо резинового шланга - очень хотелось отгрызть кусочек. Потом этот кусочек, разбухший от пищеварительных ферментов, извлекали из кишок. В музее у Николая так и стояли пять банок с кусками шлангов.

Михаил бодро попросил рассказать какие-нибудь истории о своих собаках. Света начала со слов:«Когда моя собака была маленькой…» - дальше следовала история о большой храбрости и сообразительности собаки.

Такой истории у Тофика с Топиком не было. Зато у них был друг, приезжавший иногда из Питера погостить. А у друга были носки третьей свежести, которые очень нравились Топику. Он их постоянно прятал, не понимая, что запах выдает любую его нычку. Вот эту историю сейчас Тофик выносил на публику:

- Миша мне и говорит! Твоя собака мои носки сожрала. Она еще вчера вечером на них подозрительно поглядывала и пыталась в них вываляться.

В рассказ влез Ширвиндт:

- Ну почему же Миша?

- Потому что так его зовут. Миша, – Тофик стоял на своем.

- А нельзя ли вашего друга назвать как-нибудь по-другому? – попросил Ширвиндт.

- Конечно, можно! – радушно согласился хозяин Топика. – Только Миша очень обидится. Он очень не любит, когда его другими именами называют.

Ширвиндт понял, что этого парня сдвинуть с места будет очень сложно, и перешел к следующему конкурсу. Надо было ответить на вопрос: почему в Германии молочники возили свои продукты на собаках, а не на лошадях?

- Жмоты потому что, – прорычал Топа.

Бедлингтониха поддержала:

- Им бы всех собак ездовыми сделать!

- Колбасники! Одно слово, – подытожил бассет извечный антагонизм между любителями ростбифов и колбасных изделий.

Люди были политически корректны и бормотали что-то о резиновых колесах, тряских, мощенных камнем дорогах и экономии бензина. Правильно ответить никто так не смог. Конкурсантам не удалось проявить свою эрудицию ни на второй, ни на третий вопросы. Не то чтобы конкурсанты были очень тупыми. Но кому надо знать, как звали собаку у жены императора Нерона? Или какую породу собак любила королева Виктория?

- В их времена были свои собаки со своими блохами, - сейчас свои блохи на своих собаках. Причем не менее кусачие, чем раньше. Чужие блохи своих собак уже давно откусали. Нам их проблемы не интересны, – думал Топа, пожирая куриную печенку, которую в него впихивал хозяин. Он старался не смотреть на жалобно прыгающую рядом Марго и следящего за каждым куском, пропадающим в чужой пасти, Бруно. – Кто виноват, что ваши женщины не позаботились о перекусе для любимой собаки?

Эрудицию за всех проявлял Ширвиндт. Миша с удовольствием открывал отгадки, под одобрительные охи и ахи публики. Конкурсантам оставалось только разводить руками. Зрители хлопали и лаяли, поддерживая туповатых, или не очень информированных конкурсантов. Члены жюри тоже были при деле. Бильжо и Иртеньев, поблескивая очочками, что-то записывали. Или рисовали. Издалека, из манежа,было непонятно. Семнадцатилетняя певица Лена изумленно шлепала огромными ресницами и гламурно всплескивала руками. Звукооператор Аллы Пугачёвой - Александр Кальянов, лениво позевывал в ладонь.

- Домашнее задание! – объявил Ширвиндт.

- Теперь над нами издеваться будут! – просипел грустный Бруно.

Действительно, его хозяйка попыталась перетянуть шкуру с его спины, демонстрируя, какая она подвижная. И это у нее почти получилось. Мешал торчащий палкой хвост, к которому надежно крепилась собачья кожа.

- Смотрите, сюда еще одного бассета можно посадить, – удивляла публику Света, дергая шкуру на себя так, что у бассета поднимались вверх задние лапы.

- Мужа своего себе посади за пазуху! – пролаяла горячая Марго.

- Она не со зла! Кризис жанра! – стал оправдывать свою хозяйку Бруно.

Домашнее задание перешло к Людмиле, которая, вытащив из-за кулис мешок с одеждой, последовательно демонстрировала на бедлингтонихе шубки, комбинезончики, сарафанчики и стильные шапочки, таская ее на поводке из угла в угол сцены после каждой смены костюма. Бедлингтониха после Снегурочки превратилась в Красную Шапочку, потом в фею со стрекозиными крылышками, затем в веселую девчонку в шапке-ушанке и приталенном полушубке.

- У твоей хозяйки с клиентурой плохо? – поинтересовался бассет.

- Было хорошо, пока на собачьих костюмах крыша не поехала. Теперь шьет для элиты. Те платят, не торгуясь. Эксклюзив, – Марго гордо затрясла коротко обрезанным хвостом с повязанным на нем розовым бантиком,украшенным ручной вышивкой.

- Все! Держите меня. Сейчас хозяин будет играть на самых сокровенных моих чувствах, – затрясшийся скотч-терьер мелко перебирал лапами, пока его хозяин вываливал на сцену из большущего мешка белые упаковочные гранулы. – Я же норный. Не копать не могу.

Глупо улыбаясь и шевеля усами, хозяин запел:

- Мы пойдем, пойдем в леса, мы найдем тебя, лиса! Топа, копаем!

Скотч сорвался с места и, как сумасшедший, стал бросаться под лопату в руках хозяина, зарываясь все глубже в горку белой пластиковой трухи. Из кучи раздавалось приглушенное рычанье:

- Знаю, что никакой лисы там нет! Остановиться не могу! Двести лет тренировки!

Тут хозяин прибегнул к совсем запредельному фокусу. Вынув из-за пазухи шкуру лисы, он потащил ее на веревке вокруг манежа. Зал взорвался лаем:

- Гони ее!

Топа с Марго помчались за шкурой, на ходу вырывая из нее клочья шерсти. Грустный бассет одобрительно подгавкивал:

- Рви горжетку!

Горжетку действительно рвали в клочья, на бис. Зрители бесновались, одобрительно подбадривая рычаньем двух маленьких терьеров. Некоторые из них рвались с поводков, пытаясь включиться в представление. Ширвиндт терпеливо дожидался смерти лисы. Тофик испуганно поглядывал на жену, не ожидавшую от мужа такой подлости. Лиса береглась для шапки. По суровому взгляду супруги было ясно, что заменить ее могла теперь только тщательно выделанная шкура мужа. Наверное, не такая теплая, но греющая душу горячей местью. Аудитория долго не хотела утихомириваться. То в одном, то в другом ряду зрительского зала возникали оживленные дискуссии по поводу ловли норных животных.

- Да где ты мог видеть барсука у себя на Филях? – ярилась толстая такса. – Только во сне! И то, наверное, драпал от него со всех ног.

Длинный, как колбаса, скай-терьер оправдывался:

- Ну и нет! Ну и нет! Я на даче был! В Завидово! Там барсуков и енотов - не меряно! Прямо к дому подходят!

- Это ты болонкам в уши подвывай! Барсуки с енотами в Завидово строем ходят! Там охрана только строем всех запускает, под очи президента. Будь ты бюрократ, будь ты олигарх, - все равно, – весомо вещал с четвертого ряда лохматый «кавказец».

- Только без политики! Меня от нее тошнит! – пролаяла огромная серая, с черными подпалинами, овчарка.

Обстановку как-то незаметно разрядила певичка Лена. Никто не увидел, как она начала петь, и не услышал, когда песня закончилась. Главное, все успокоились. Кто не уснул, плавал в нирване.

- А сейчас заключительный конкурс. Узнай своего хозяина! – Миша из-за своей кафедры продемонстрировал сложный жест униформистам.

Первая попала под раздачу Света. На нее натянули безразмерный халат из мешковины, похожий на раскрашенный акварелью огромный картофельный мешок. В этом наряде Света почти полностью потеряла свою индивидуальность. Стала безразмерной бездомной чукчей. На этом униформисты, подстрекаемые Ширвиндтом, не остановились. На голову женщины надели маску, похожую одновременно на лицо Деда Мороза и Карабаса Барабаса.

Спрятанного ранее за кулисами бассета выпустили на манеж. Собака бросилась на поиски хозяйки. Не увидев Свету, бассет пошел на запах, который привел его к бесформенному мешку в хозяйкиных кроссовках. Бассет отчаянно завыл, едва не тяпнув существо за кроссовку:

- У-у-у. Хозяйка! Где ты?

К собачьему горю, скорбно подвывая, присоединились сочувствующие зрители.

Света, не поверившая, что собака не смогла ее узнать, заорала:

- Бруно! Бруно! Иди ко мне.

- Подстава! – подумал бассет. – Чудище съело хозяйку, а теперь хочет закусить мной. Не наелось. Хитрое. Голосом хозяйки разговаривает!

Пес, зажав хвост между задними лапами, обошел чудовище по большой дуге. Чудище двинулось за ним, упрашивая голосом хозяйки:

- Бруно. Дурачок. Это я.

- А вдруг она еще живая? Сидит внутри и зовет на помощь? – подумала собака.- Надо спасать хозяйку.

Бассет бросился на чудище, пытаясь тяпнуть его за лапу, обутую в кроссовку хозяйки. Чудище взвизгнуло и отпрыгнуло. Зубы лязгнули в воздухе.

- Бруно! Ты меня не узнал?

- Голос хозяйки! Кроссовки хозяйки! И, главное, запах из кроссовок. Его ни с каким другим не спутаешь, – бассет опустил голову и пополз на брюхе к странному существу.

- Бруно! Узнал! – в голосе хозяйки слышались слезы. Она опустилась на колени и прижалась головой к песьей морде.

- Бруно узнал свою хозяйку! – возвестил Миша. - Теперь своего хозяина будет узнавать Топа.

- Что вы меня здесь за дурака держите? - подумал Топа. – Впарить почтенной компании дохлого кота дважды? Такого даже на Привозе, в Одессе, не смогут сделать! Его прапрапрабабушка, та, что была цирковой Кляксой, рассказывала про Одессу и про Привоз. Она там не раз бывала на гастролях.

Топа поглядел на Ширвиндта. От ведущего можно ожидать чего угодно. Дохлого таракана за изюминку в булочке выдаст. Видно, что из наших, носатых. С ним надо держать ухо востро.

На хозяина Топы надели картофельный мешок. Уродливой маской закрыли лицо, а лысину укрыли черным котелком, в котором до этого выступал хозяин собаки. Тофик на представлении был в имидже Чарли Чаплина - черные брюки и черный котелок.

Запакованное в картофельный мешок уродище под руки вывели на середину сцены.

- Топа! Ко мне! – хозяин работал в военном госпитале, поэтому команды его были короткими, как нос эскимоса.

Топа, нервно подергивая ушами, подошел к тюку с человеческим лицом. Опасливо гавкнул! Поставил лапы на колени присевшему на корточки Тофику.

- Нечестно! - закричал со скамейки жюри Бильжо.

- Нечестно! – поддержал его Иртеньев. - Он шляпу узнал.

Лена Зосимова недоуменно поглядывала по сторонам:

- Какая шляпа? Собачки прыгают, лают! Никого не покусали. И эта черненькая сразу хозяина узнала. От этих писателей одни проблемы. Придумывают невесть что.

Ширвиндт объявил:

- Заключительный конкурс! Марго узнает Люду!

Бедлингтониха никак не хотела отпускать от себя Люду. Клацала зубами на руки кинолога и пыталась пролезть за ширму, где на ее хозяйку, как на украденную невесту из известного кинофильма, надевали мешок. Мешок никак не хотел налезать на полные ягодицы модельерши. Его и через грудь протащили на выдохе. Люда сдавленно шипела:

- Да разрежьте вы этот мешок! Я задохнусь сейчас! Вы мне грудь совсем сплюснули! Режьте быстрей! В сумочке моей возьмите ножницы!

Рабочие сцены сноровисто разрезали мешок. Люда, в развевающемся крыльями за спиной одеянии, выскочила на сцену:

- Марго!

Овечка без долгих церемоний вскочила к ней на руки.

Миша провозгласил:

- Теперь решение жюри…. Выиграли Света и Бруно.

Бедлингтониха заносчиво прогавкала:

- Ну и подавитесь вы своим мешком «Чаппи». Я его все равно не ем!

Увидев вытаскиваемый двумя униформистами пятидесятикилограммовый мешок, Бруно обреченно рыкнул:

- Не видать мне мясца, пока весь этот мешок не слопаю.

- Ты с хозяином поделись! – схохмил скотч. – Вон он какими глазами на твой мешок поглядывает.

- Если хозяйка на дачу уедет, точно с друзьями под коньяк схавают! – бассет удовлетворенно прикрыл глаза.

Под звуки песни, знаменующей окончание программы, на манеж стали выскакивать зрители, пытаясь попасть в объектив камер. Дочка Тофика, взяв Топу на руки, запрыгала с другими детьми в центре манежа.

- Не дави на живот! – поскуливал скотч. - У меня там полкило куриной печени. Не удержу - все вокруг будут долго отмываться!

Наконец пляски закончились. Хозяева потащили собак в раздевалку. Четвероногие друзья, переругиваясь и пытаясь тяпнуть соседа, скучать хозяевам не давали. То там, то здесь раздавалось испуганное взлаивание потерпевших, сопровождающееся криками владельцев агрессоров:«Фу! Фу! Стоять!»

Топа под шумок быстро нырнул за кулису. Не отходя далеко от манежа, присел за ящик с реквизитом.

- Топа, только не здесь! Потерпи до улицы, – зашептал хозяин. Ему очень не хотелось, чтобы телевизионщики или работники манежа увидели, как его собака добавляет запах собачьих какашек к композиции уже присутствующих здесь ароматов.

- Конечно! Буду я терпеть. Тут, по запахам, слоны не раз до вольера не доносили! А я всего-навсего маленький скотч! – торчащий вверх хвост собаки дважды дернулся, как рычаг, спускающий воду в ватерклозете.

В гримерной Лена, с неодобрением поглядывая на мордатого охранника, обнюхивала сапог.

- Иди, помой!

Охранник ускакал с Лениными сапожками.

Участники шоу одевались, пряча улыбки. Певичка обвела взглядом гримерную:

- Ладно! Смейтесь! В следующий раз я своих собак приведу. Обеих сенбернаров. Может быть, к тому времени у них щеночки будут.

Глаза певички захлопнулись, в предчувствии сладкой мести.

Марго гавкнула:

- Приличные собаки хорошую компанию не испортят.

25.12.2013. Т. Калантаров, Красногорск Московской области.

Традиция

ТРАДИЦИЯ

Традиция в торжественной обстановке выпить и закусить после защиты диссертации появилась, наверное, вместе с публичными защитами. Каноническое значение слова «Диссертация» приравнивает два действия: исследование и рассуждение. С сожалением можно констатировать, что во многих диссертациях очень ценный раздел исследований сокращен до минимума в пользу непонятных рассуждений. Непонятными их делают специально, чтобы сложнее было опровергать выдвигаемые диссертантом положения.

По слухам, первая защита докторской диссертации состоялась в Болонье почти тысячу лет назад. Если быть точнее, в тысяча сто тридцатом году. Доподлинно неизвестно, как диссертант проставлялся перед научным обществом. Сколько было выпито и съедено. Но то, что мероприятие отмечалось, - не вызывает сомнения. Не могли средневековые римляне пропустить такой повод для пьянки, т.е. симпозии. Где-то к семнадцатому векупросвещённые немцы, в своих университетах, запустили публичные защиты «исследований и рассуждений» на поток. Благопристойные бюргеры, гуляя по городу, уже знали, - если в таверне крики и шум, а на улицу периодически выкидывают особо отличившихся ораторов, - значит, ученые мужи отмечают защиту очередной диссертации.

В новое время диссертации отмечаются гораздо скромнее. Не в плане числа гостей. Где-нибудь в Баку, Тбилиси или Ереване на банкет может быть приглашено и пятьсот человек. Фасон необходимо держать.

Дело совсем в другом. Нет настоящего куража. Не применены современные технологии. Не чувствуется новаторского подхода в проведении торжества: лазерных шоу, балета, прогрессивной музыки, погружения в глубины морейили еще каких-нибудь выкрутасов.

Все традиционно. После диссертационного совета, получив положенные черные шары в свою копилку, соискатель ученой степени жаждет хвалебных од в свою честь. К тому же,гостей, притомившихся во время публичных слушаний от мелькающих картинок, в сопровождении не очень внятных рассуждений, надо покормить. Поэтому случаю проводится небольшой банкет, с приглашением оппонентов и членов диссертационного совета. Банкет проводят или в столовой университета, или в кафешке поблизости. Все зависит от материальных возможностей диссертантов. Они у небогатых ученых невелики.

Фил только однажды присутствовал на праздничном банкете в ресторане «Берлин», что рядом с Красной площадью. Рассуждать о широте души того диссертанта автор просто не может, - этот человек, в восьмидесятые годы защитивший кандидатскую диссертацию, в настоящее время является академиком.

Для небогатых и не очень амбициозных диссертантов проще скинуться на двоих или троих и арендовать банкетный зал в университетской столовой. Спиртное при этом покупают в магазине, что снижает нагрузку на соискателей ученых степеней. Для развлечения гостей обычно привлекают сливки местной художественной самодеятельности. Им для самореализации безразлично, где демонстрировать свои таланты.

Так, после защиты в Твери кандидатской диссертации, в соответствии со сложившейся традицией поступил Фил. Его коллеги, ассистенты кафедр медицинской академии, люди, по определению, небогатые, проконтролировали процесс подготовки банкета, подогнали дешевого, но не паленого спиртного, и организовали торжественное мероприятие в соответствии существующим стандартам. Через шесть лет, в Санкт-Петербурге, на защиту докторской диссертации Фила был арендован зал в ресторане «Кирочный дворик». Это, проведенное в соответствии традициям, мероприятиеничем особенным от предыдущего не отличалось, кроме как более индивидуальным подходом к диссертанту и его немногочисленным друзьям, сумевшим прибыть в северную столицу.

Провести банкет келейно, в небольшой компании людей, непосредственно имеющих отношение к этому событию, удается не всегда.

Во-первых, обычно в один день защищается два, три, иногда и четыре диссертанта. Поэтому совершенно логичным будет решение скооперироваться, хотя бы с той целью, чтобы не рвать друг у друга из рук наиболее уважаемых профессоров и членов диссертационного совета, а также оппонентов, прибывших из столиц. Это общественно приватизированное ядро будет состоять из шестнадцати-двадцати пьющих, мало пьющих и только закусывающих граждан.

К ядру торжества примкнут родители и жена, близкие друзья, дядюшки и тетушки, приехавшие не важно откуда, чтобы показать уважение к молодому ученому.Заодно и приобщиться к празднику. По самым скромным прикидкам, получится человек пятьдесят или семьдесят гостей. Для такой огромной неуправляемой и малознакомой толпы необходим тамада, чтобы праздник не выплеснулся из застолбленного русла. Еще древними греками подсчитано, что уже после семи человек симпозия (так было принято называть мужскую гулянку с приглашением свободных женщин) становится неуправляемой. Что же говорить о десяти или пятнадцатикратном превышении концентрации участников торжества в одном месте.

О том, чтобы превратить строгий научный банкет в подобие свадьбы с тамадой, лихими гармонистами и обязательным мордобоем, - не может быть и речи. Традиция не позволяет.

Внешнему наблюдателю может показаться, что банкет по поводу защиты диссертации происходит как бы совсем без организации, самостийно. Так, как описывает эволюционные изменения существ Чарльз Дарвин. При равных исходных возможностях почти одинаковые одноклеточные организмы превращаются в результате некоторых воздействий в червяков, ящериц, павлинов, свиней и многочисленные другие многоклеточные организмы.

Однако это только первое впечатление. Многолетние традиции проведения мероприятия, которое в горбачевскую эпоху было предано остракизму, но не сдалось, диктуют определенный порядок торжества, доведенный до уровня церковного обряда. Порядок озвучивания здравниц для участников презентации давно определен.

Никогда первый тост не поднимут за защищавшегося в третью очередь диссертанта. И даже за защитившегося первым номером первый тост не поднимут. Перед тостом за диссертанта обязательно поднимут бокал за научного руководителя диссертанта. За его искусство проведения диссертационного корабля мимо многочисленных надводных и подводных рифов кое-как слепленной статистики, на живую нитку сшитых причинно-следственных связей и скоропалительных или невразумительных выводов. Обычно такое слово говорит председатель диссертационного совета либо его заместитель. Если ни тот, ни другой не захотели посетить почти официальное застолье, слово берет один из старейших и уважаемых профессоров.

Следующее слово будет за научным руководителем, поднимающим свой тост за…. Вот тут возможны варианты. Либо он поднимет тост за диссертанта, либо, что более вероятно, за председателя диссертационного совета и ректора академии, позволившим провести защиту диссертации.

Возможно, после этого обращения диссертанту и позволят воскурить фимиам своему научному руководителю, без которого диссертация вряд ли состоялась. Тут диссертант должен выложиться по полной программе, кланяясь в пояс, так, чтобы шапка падала с преклоненной головы. Или еще лучше, закатывалась под стол, где уважаемые профессора слегка потопчут ее ногами.

Следующим действием будут благодарности уважаемым оппонентам, взявшим на себя труд вместо философских работ Вольтера или высокохудожественных образцов словесности Льва Толстого не только прочитать диссертацию и автореферат, но и высказать ценные замечания о работе, которые будут обязательно учтены в последующих изысканиях ученого. Что уж там будет учитываться и когда, если эта была лебединая песня диссертанта, никому особенно не интересно.Как говорят: пообещать жениться, это еще не жениться.

К моменту, когда слово дают родственникам, озвучено, по меньшей мере, девять тостов, что в переводе на объем поступившей в желудок жидкости (проведя простое умножение минимального объема рюмки, а рюмок меньше пятидесяти миллилитров не бывает) близится к полулитру крепкого напитка. Так что, родственники могут орать сколько угодно о своих прелестных мужьях, женах, детях и племянниках. По большому счету, их уже никто не услышит. И это очень хорошо.

Членам диссертационного совета, который происходит не реже, чем один раз в месяц, эти речи давно завязли в зубах хуже ирисок. У диссертантов к этому моменту пошла расслабуха, им хочется врезать и упасть. Но им этого не дают сделать родственники. Когда еще можно так откровенно и гордо показать свою великую любовь к ученому единокровнику? Причем показать так, чтобы родня позавидовала прославляющему сегодняшнего «калифа на час».

Обычно тост начинается так:

- Когда Петя, Валя, Гоша или кто-то другой был маленьким, я сразу понял, что он будет великим ученым. Он тогда сидел во дворе и рассматривал какашки нашей собаки Дамки. Ты помнишь Дамку? Такая маленькая собачка у нас была. Да, да, именно та, которая тяпнула тебя за руку, когда ты пытался стащить из ее миски кусочек мясца. Так вот, когда я его (или ее) спросил, что он делает,юный гений поднял свои глаза и сказал, что изучает, как из того большого куска мяса, которое он скормил собаке, получились такие маленькие какашки. Через бурные аплодисменты родственников прорывается голос следующего оратора, вспоминающего про дождевого червя, которого восходящее светило науки ловко разделил на четыре части.

Потом пойдут перечисления юношеских деяний молодого гения. Обязательный пассаж о материальной помощи, оказанной ему в процессе овладения специальностью, поможет оценить участие конкретной личности в становлении будущего Нобелевского лауреата.

Этот пункт как раз понятен для окружающих, - иначе, с какого перепугу тебя позвали на этот банкет. Здесь родственнику не стоит обольщаться, что диссертант, вот прямо здесь, на банкете, собрался отдавать долги. Концепция совершенно противоположная - необходима дальнейшая материальная помощь растерявшему подкожный жирок диссертанту.

Закономерный финал каждого тоста - предложение выпить за острый ум, верный глаз и твердую руку молодого ученого.

У Фила о работе защищающих кандидатскую диссертацию было совершенно определенное мнение. Кандидат в науку должен доказать, что он владеет счетом до ста, умеетхорошо читать и грамотно писать. И очень хорошо слушать. Конечно, в первую очередь своего научного руководителя. Хороший научный руководитель распишет по пунктам план проведения эксперимента, способы, которыми нужно доказать правильность выдвинутых научных положений, постарается проследить за моральным обликом своего воспитанника и даст пирожок, когда умирающий от голода диссертант придет к нему в кабинет. Фил, наверное, не был примерным научным руководителем, если судить по тому, что двоих его диссертантов жены покинули в процессе подготовки научных работ к защите, не выдержав полного пренебрежения к своим женским интересам.

Наиболее сложный для научного руководителя момент, - прочтение более ста пятидесяти машинописных страниц, которые навалял его ученик. Это должно происходить в спокойном теплом месте, где никто не увидит, как он будет, постоянно хватаясь за голову, повторять:

- Разве я тебе так говорил? С чего это ты взял? Большей глупости я за всю свою жизнь не читал!

Диссертация при этом черкается вдоль и поперек, снабжается ехидными замечаниями, типа:«Неужели после этого люди выздоравливают?» Но в конце концов все явные несоответствия исправляются. Достаточно часто выправление диссертации проводится с полной заменой первичного текста. Но это уже высокий класс авторской работы научного руководителя.

После трех, четырех, иногда пяти правок диссертация приобретает осмысленность и понятность для внешнего мира. Процесс этот длительный, и участвуют в нем, кроме научного руководителя, еще и рецензенты, - обычно доценты своей и дружественной кафедр. Вот на этом этапе, под названием «Апробация» или «Внутренняя защита», или «Избиение младенца», происходит самое интересное. Диссертация и диссертант оцениваются совершенно объективно. Перед участниками научного действа выносятся все нестыковки и ляпы диссертации. Озвучить это нужно достаточно корректно, чтобы не обидеть научного руководителя.Ведь кто по сути кандидат?Аватар, озвучивающий мысли своего профессора. Да и текст диссертации в большей степени профессорский, чем соискательский.

Ни в коем случае нельзя говорить, что тема неактуальна. Можно выразиться корректно: «Актуальность темы диссертации не очевидна по представленному обзору литературы и фактическим данным. Возможно, дополнительная работа с зарубежными источниками добавит аргументов для обоснования проведения Вашего исследования».

Никогда никто из рецензентов не скажет: «На хрена пришивали лягушке предварительно вымоченную в отваре клевера, собранного на заре десятого июня, пятую ласту к жопе? Чтобы доказать, что оторванные пальцы можно прилепить к руке через неделю, случайно найдя их на сенокосном лугу? И пришить их можно не только к ладони, но и к локтю, плечу и даже к заднице? И после этого эти пальцы будут ковыряться в носу, если смогут до него дотянуться? Это вы, батенька, слегка перемудрили. Пальчики найдут отверстие поближе».

Такие высказывания рецензента - просто примитивный сленг дворового пацана. Умный рецензент вкрутит фразу: «Проведенный эксперимент на лабораторных животных прекрасно иллюстрирует репаративные возможности организма. Однако статистическая обработка материала, выполненная с использованием критериев Стьюдента и икс в квадрате, не демонстрирует экспотенциального накопления статистической ошибки. Экспериментальное исследование, проведенное на пресмыкающихся, самодостаточно и не требует дальнейшего клинического продолжения. Одна только первая часть вашей работы достойна войти в анналы экспериментальной биологии. Что касается клинической части, то ваша фантазия безгранична и сравнима разве с гениальным полетом мысли Ван Гога.

Нельзя говорить:

- Вы совсем оголодали? Пятнадцать кроликов на эксперимент. Харя не треснет?

Можно сделать замечание:

- Увеличение числа лабораторных животных, совершенно безболезненно умерщвленных в эксперименте, не добавило информативности для морфологического исследования.

Рецензенты более тонкие тактики и стратеги, чем оппоненты. Тем предоставляется уже вычищенный и выглаженный том. Первые же вынуждены читать труд с опечатками, грамматическими, стилистическими и математическими ошибками, если карандаш научного руководителя прошелся по нему слишком легко.

Бывает, что научный руководитель уже махнул рукой на своего ученика, в пятый раз исправляя слово «лигушха». У профессора выпали волосы, разыгралась язва желудка и геморрой после неоднократного прочтения опуса своего непослушного подопечного, который почему-то, после очередной правки и головомойки, начинает править профессорскую правку. Остается последняя надежда - отдать «первичный чистовик» на внутреннее поругание. Внутренним поругание станет потому, что участники этого действия, сотрудники дружественных кафедр, соискателя не пощадят, но и отрубленную, вывалянную в грязи, голову диссертанта не посадят на кол рядом со входом в Храм науки.

Апробация диссертации по традиции занимает гораздо большее время, чем защита. Хотя бы потому, что на ней можно задать любой вопрос. В том числе такой, после которого соискатель впадает в ступор, с возвращением из последнего после хорошего тумака научного руководителя. Кроме того, этот маленький междусобойчик должен способствовать улучшению аппетита присутствующих. Ведь понятно, что если проводится репетиция защиты диссертации, значит, должна проводиться и репетиция банкета. По примеру гладиаторских боев перед приемом пищи у древних римлян. Как говорили древние: «Хорошее кровопускание лицедею способствует аппетиту зрителей!»

Часа через два от начала апробации диссертант, с утра чувствовавший себя если не внуком Пирогова, то, по крайней мере, носителем новых, современных медицинских идей, начинает понимать себе истинную цену. Осознавать себя дебилом, не умеющим согласовывать падежи и считать до десяти, неприятно, но не смертельно. Вот как раз перед этим этапом избиение должно закончиться. Иначе до «публичной защиты» вряд доживет один соискатель из десяти.

К моменту, когда мужчина, желающий оставить след в науке, ищет большой нож для харакири, а женщина - веревку и мыло для завершения своей жизни в ближайшем туалете, звучат заветные слова:«Научная новизна работы, фактический материал, актуальность раскрытой проблемы позволяет предложить диссертацию, после небольших доработок, к публичной защите».Формулировка на самом деле еще более кучерявая и усложняется год от года с развитием эпистолярной науки, но смысл финальной фразы звучит примерно так.

Диссертант оживает и приглашает всех присутствующих покушать. Стол накрывается в учебной комнате, где-нибудь на отшибе, чтобы студенты не увидели своих учителей, уставших от проделанной работы, в неприглядном виде. Рецензенты отдают диссертанту листки с написанными не для протокола замечаниями, и обсуждение научного исследования продолжается в неформальной обстановке. Заведующий кафедрой, на которой проводится апробация, при этом следит за порядком, стараясь нейтрализовать особенно активных ученых. Хорошим тоном считается доставка соискателем заветной ученой степени тел своих рецензентов в семьи. Особенно ценным становится соискатель, если сможет отвести на себя гнев жены доставленного домой доцента.

Жены обычно не понимают значимости произошедшего события и гениальности своего мужа. Варианты монологов варьируют от: «Говорила мне моя мама…» - до: «Когда же ваши апробации закончатся! Вчера был умный человек, читал, писал, а сегодня мяу сказать не может! И писать, наверное, разучился».

Отмазки, вроде: «Ваш уважаемый муж оказал мне неоценимую помощь в работе над диссертацией!» – не прокатывают.

Нужно упасть перед разгневанной женщиной на колени и, посыпая голову вырванными с корнем волосами, каяться, что на ужине оказались несвежие помидоры или колбаса, которые вывели из строя мозговую деятельность трех кафедр. А он, диссертант, понимает всю меру ответственности за содеянное им преступление и завтра же с утра приедет поправлять здоровье больного учителя. На что жены обычно отвечают: «Нет уж! Нет уж! Я ему сама здоровье поправлю».

Для защиты диссертации чрезвычайно важен вопрос мотивации. Некоторыеамбициозные от природы личности хотят доказать свое превосходство над окружающими гражданами. Это, конечно, клинический случай. Другим важно получить ученую степень, чтобы продолжить работу в качестве преподавателя на теплом и спокойном месте, с хорошей зарплатой. Эта мотивация увяла с приходом нового тысячелетия, когда работу сотрудником кафедры уже нельзя назвать ни спокойной, ни тем более доходной. Для некоторых людей защита диссертации является ступенью к получению должности. Практически никогда диссертанта не интересует исследовательская работа. Просто исследования, которые старшие товарищи заставляют его облечь в определенную текстовую и организационную форму, являются философским камнем, из которого с помощью абстрактной математики и магических заклинаний должен родиться золотой том диссертации.

Нередко инициатором написания диссертации является женщина. Это может быть научный руководитель, которому надоело видеть не остепененного мужчину в своем окружении, или любовница, которой хочется получить товар повышенной сортности, или даже жена, по каким-то своим соображениям.

В защите диссертации Фила решающую роль сыграла жена. Она послужила пружиной, толкнувшей сибаритствующего хирурга в сторону официального подтверждения статуса ученого. После защиты кандидатской диссертации одним из коллег, когда Фил пришел слегка навеселе после последовавшего за защитой банкета, жена огорошила его фразой:

- Смотри, Славка, которому ты в интернатуре преподавал, уже кандидатскую защитил. А ты? Сидишь, статейки пописываешь да по пятницам в бане со своей хирургической компашкой халявный коньяк трескаешь. Сел бы за диссертацию.

По интонации произнесенной фразы стало понятно, что пожелание имеет не рекомендательный, а указательный характер. Будучи сорокачетырехлетним мужчиной, Фил отнесся к приказу серьезно: посмотрел свои патенты и рационализаторские предложения, съездил в диссертационный зал Центральной медицинской библиотеки, где изучил темы диссертаций, защищенных в России по хирургической тематике за последние пять лет. Пришлось прошерстить операционные журналы, в которых были записаны все операции, выполненные за последние двадцать лет в госпитале, и, наконец, определил тему своего научного труда. Потом было составление картотеки больных, которых ученый вызвал в госпиталь, на контрольный осмотр, и заполнение карт с результатами обследования.

Оценить результаты своих операций было совсем несложно, т.к. пациентами, в основном, являлись действующие офицеры или военные пенсионеры, проживающие в Москве и Московской области.

Через 4 месяца материал был собран. Все это время, выезжая раз в неделю в центральную медицинскую библиотекуи ползая вечерами на медицинских сайтах, Фил изучил более двух тысяч публикаций, касающихся лечения паховых грыж. За трудами подоспело лето. Месяца хватило для применения знаний статистики, почерпнутых из учебников. Особенно в этом плане Филу помогла «Упрощенная медицинская статистика» Бенсмана. Были еще прочитаны руководства по статистике более высокого ранга, но, как оказалось, для этого исследования они не потребовались.

По классическому протоколу, рекомендованному уважаемыми академиками, процесс диссертационного исследования должен был протекать совсем по-другому: определяются цель и задачи исследования, изучается мировая и отечественная литература, способствующая прояснению методов исследования, и только потом начинается сбор материалов. У Фила на такую роскошь, как проведение классического научного поиска, просто не было времени. Жена наконец поняла, что постоянно общающийся с компьютером муж ничем не лучше, чем муж, разлегшийся на диване с книжкой в руках, и начала подгонять ученого.

К сентябрю диссертация была готова. Теперь следовало найти научного руководителя. Хирург понимал, что делает все неправильно. Вначале следовало найти профессора, уговорить его взять над собой научное руководство, а тот предложит тему работы, которую соискателю придется объезжать, как норовистую лошадку. Года через три, если все срастется, как надо, родится том, под названием «Диссертация», на соискание ученой степени кандидата медицинских наук. Но легкие пути были не для Фила. Том из двухсот страниц был в руках. И оформлен том был по образу и подобию прочитанных творцом аналогичных «томов».

Помочь предложил все тот же коллега, первым протоптавшим дорогу к кандидатской степени.

- Я договорился! Поедешь к академику. Он старенький, но авторитетный. К тому же, член ВАКА.

Что такое ВАК и почему важно, чтобы научный руководитель был членом этой организации, в то время Фил не понимал.

В назначенное время соискатель прибыл на кафедру, которую возглавлял член-корреспондент Академии медицинских наук. Просидев часа полтора в ожидании будущего научного руководителя, Фил уже совсем собрался домой. Ну, не пришел заведующий кафедрой. Не судьба. В момент принятия окончательного решения об отступлении академик прибыл. К нему сразу бросились сотрудники кафедры с разными неотложными вопросами. Переждать этот наплыв для хирурга не составило труда. Поток сотрудников схлынул. Фил постучался в двери кабинета с табличкой, на которой были нанесены регалии обитателя.

- Я от Вячеслава Андреевича, по договоренности с Вами вашего Петра Фомича.

Академик окинул оценивающим взглядом маленького, круглого, лысоватого мужчину, в топорщащемся на круглом животе пиджаке.

- Что у Вас?

- У меня диссертация, – смущаясь, произнес хирург, вытаскивая из портфеля папку со своей работой, и в дополнение к ней две бутылки армянского коньяка и две маленькие баночки черной и красной икры.

К коньяку и икре академик отнесся благожелательно, переместив их в ящик своего стола. К диссертации… Диссертацию он быстро пролистал. Потом пролистал еще раз. Скривив губы, большой ученый кинул диссертацию на стол:

- Что вы мне подсовываете? Это разве диссертация? Вот посмотрите! – профессор выложил на стол уже переплетенный том. -Лапароскопическая герниопластика.

Фил с показным пиететом полистал диссертацию, подумав:«Удивил! Да я таких диссертаций прочитал и законспектировал штук пять. Не считая публикаций по этой теме, что переведенные и прошитые у меня дома в папках лежат. К тому же никто не доказал, что приколотить сетку из живота лучше, чем прикрепить ее из традиционного разреза».

Академику он тактично сказал ничего не обозначающее:

- Да. Конечно.

Тот, по-видимому, приняв эти слова за полную и безоговорочную капитуляцию, заявил:

- Я Вам тему новую дам. А диссертацию свою мне оставьте. Она Вам не нужна.

Фил засунул диссертацию себе в портфель. Может быть, она и не шедевр науки, но почти полгода работы в нее вложено.

- Спасибо. Было приятно познакомиться.

Кланяясь, он стал двигаться к двери.

Академик, кажется, не ожидал такого развития событий. Создавалось впечатление, что он ожидал от Фила другого действия.

- Петр Фомич Вам не определил размеры благодарности? За диссертацию? Пять тысяч у.е.

- Пять тысяч баксов? – пронеслось в голове Усатого. - У меня таких денег нет. Да и если бы были, хрен бы я Вам их выложил. На них новые «Жигули» можно купить.

Ноги придали ускорение туловищу, и под сожалеющим взглядом академика, не успевшего подстричь очередного «урюка», хирург покинул гостеприимный кабинет. В том, что его сегодня причислили к «урюкам», может быть, даже довольно сообразительным, раз пытались слямзить его честный труд, Фил не сомневался.

Всю дорогу от Баррикадной до Красногорска Фил пыхтел про себя:

- Охренели совсем. Перестройку устроили. У Владимира Дмитриевича такого не было. Может, поехать к Федорову? Он теперь директор института Вишневского и главный хирург России.

Дома хирург отрицательно покачал головой на вопросительный взгляд жены. Потом, сидя за чаем, раскололся:

- Пять тонн баксов. За диссертацию. Это новая машина.

- Вот и я тебе говорю. Ну не мог Славка сам диссертацию написать, - поддержала его жена.

Вечером, за телефонным разговором с родителями, которым хирург отзванивался каждые два-три дня, Фил рассказал историю с неудачным поиском научного руководителя папе.

- Сын. За такие деньги тебе должны были на дом диссертацию принести, – разумно заключил папа.

- Пап. Ну, на фига она мне чужая нужна. У меня своя есть. И еще десяток статей к ней. И кандидатский минимум у меня сдан еще в тысяча девятьсот восемьдесят первом году.

- Фил. Не усложняй. Приезжай ко мне. Съездим к Андрею Дмитриевичу. Мы с ним этот вопрос обсудим и все решим.

Фил теоретически был не против отвезти папу на встречу с его закадычным другом, профессором и заведующим кафедрой хирургии. Но после такой длительной разлуки одной бутылки коньяка им не хватит. Значит, выпьют две. А если выпьют две, дальше их уже будет не остановить. Потом придется каяться перед мамой, что не он это все придумал. И отец совсем не пьяный, а просто устал от разговоров.

Фил дипломатично предложил папе для начала организовать рандеву между диссертантом и возможным научным руководителем.

Папа не подвел. Заведующий кафедрой ждал сына своего старого друга в ближайшую субботу.

Андрей Дмитриевич встретил соискателя ученой степени словами:

- Папа сказал, что ты хочешь кандидатскую защитить. Тебе тему дать?

- Нет, Андрей Дмитриевич, – Фил скромно потупился, вынимая из портфеля бутылку французского, как следовало из названия, коньяка. Коньяк, как и большинство фирменных напитков, циркулировавших в то время на просторах России, был, конечно, польской подделкой, ангажированной хирургу благодарным пациентом.

- Написать за тебя диссертацию, что ли? Сам не буду, – профессор налил себе рюмочку коньяку, предложив другую рюмку соискателю. - Я твоего папу очень уважаю, но диссертацию писать не буду. Автора найти помогу. Есть у меня писучие доценты.

Фил еще больше засмущался. Он и не собирался никого просить написать за него.

- Нет, Андрей Дмитриевич, писать за меня не надо, – сообщил он хозяину, ковыряя пальцем скатерть.

- Тогда, что тебе надо? – профессора ситуация начала веселить. Он прихлебывал коньяк мелкими глотками из пузатого бокала и посматривал на молодого мужчину с ехидцей.

- Андрей Дмитриевич! Я прошу Вас быть моим научным руководителем.

Профессор, наверное, подумал, что сыну его друга в военном госпитале что-то сделали с мозгом. Например, соорудили короткое замыкание между правым и левым полушарием, и теперь мужчина может говорить «Есть» или «Никак нет».

- Фил. Никак не пойму, что тебе от меня надо. Пожалуйста, подоходчивей объясни мне, старому.

Под изумленным взглядом профессора, Фил бухнул на стол свой труд. Андрей Дмитриевич с недоумением открыл заглавие:

- Паховые грыжи. Хирургическое лечение. Что же ты тут придумал? Эта дорога хожена, перехожена. Можно сказать, вытоптана до песка.

По целенаправленному листанию страниц сразу стало понятно, что человек знает, что нужно смотреть в подобных трудах. Наверняка через руки заведующего кафедрой прошла их не одна сотня.

- Так, - переброшены первые листы. - Цели и задачи. Отлично.

Неожиданный прыжок к последним листам:

- Смотри-ка, задачи и выводы бьют. Хорошо.

Соискатель был поражен. Еще никто так не обращался с его работой. Перелистывали, смотрели оглавление, иногда добирались до картинок и диаграмм. А здесь абсолютно конкретно:

- Задачи исследования поставил? Ну и как ты их решил?

Листы, рассыпанные перед профессором, тасовались, как колода карт, выбрасывались в разные стороны и, наконец, были сложены в первоначальную стопку.

- Нормально. Написано коряво. Без литературных изысков. Это мои доценты выправят к апробации. Придется проставиться. Но, в общем… - профессор выпил еще одну рюмочку коньяку, задумчиво пожевал ломтик сыра. - Молодец. Это ты все сам?

- Сам, Андрей Дмитриевич! – диссертант встал к столу, составив ноги в третью позицию и скромно потупив взор.

- Вот,блядь, я так своим и говорю, не оскудела земля придурками. Тьфу, тьфу, неправильно выразился – самородками. Послезавтра у меня кафедральное собрание. Вот на нем и доложишь. Как бы диссертации еще нет, и ты планируешь исследование. Мы твою диссертацию запланируем. Сможешь?

- Постараюсь! – Фил не представлял, как это сложно рассказывать, что ты собираешься сделать, когда, вот, все уже лежит в папочке.

- Потом поедешь в главный корпус академии, найдешь там зама ректора по науке, Славу Соловьева. Он тебе скажет, какие еще бумаги надо сделать. С кандидатским минимумом сам решишь. Хирургию я у тебя приму, а философию и иностранный, - тебе карты в руки, – профессор благожелательно потрепал остатки шевелюры на голове Фила. - Вылитый Намик.

Доклад на кафедральном собрании был принят благожелательно. Тем более, что Фила помнили в областной больнице города Твери, где находилась кафедра хирургии. В этой больнице, еще в бытность студентом, он проработал почти три года в приемном отделении.

Дальше пошли правки, оформление сопутствующих документов, которых оказалось по объему больше, чем объем самой диссертации. Добавлялись публикации в центральных журналах и так называемых «могильниках» - сборниках научных трудов местного значения. Вся эта канитель затянулась почти на год. Всплыла проблема и с кандидатским минимумом. Оказалось, что двадцать лет назад Фил сдавал научный коммунизм.Теперь, в новые времена, после отстранения от власти Коммунистической партии надо было сдать философию. Он уже совсем собрался идти по Славкиным следам, со ста долларами за нужной бумагой, как ему сказочно подфартило. Кандидатский минимум ему подарил заведующий кафедрой философии, которая раньше называлась кафедрой научного коммунизма, совершенно бесплатно. За избавление от застарелого геморроя.

Апробация, или «внутренняя защита», прошла без особенного напряжения. Никто не пытался размазать хирурга с высшей категорией и двадцатилетним стажем работы маслом по бутерброду. Фила хвалили за то, что практический доктор представил свой личный материал, и приводили в пример молодым аспирантам, у которых, естественно, личного материала существовать просто не могло.

Защита диссертации произошла ровно через месяц, в соответствии с рекомендациями Всероссийской Аттестационной Комиссии. Конечно, на этом торжественном событии и на последующем банкете присутствовали родители, жена Фила и Славка, который невольно явился инициатором написания научного труда.

На торжественном мероприятии гости весело опрокидывали в себя стопочки, ловя завистливые взгляды Фила. Теоретически он мог остаться у родителей и продолжить праздник. Начальство в госпитале с понятием относилось к подобным «прогулам».

Но супруга быстро прервала полет «журавля» выстрелом в упор:

- Мне завтра на работу. И тебе тоже. Потерпи до завтра.

Филу с грустью пришлось наблюдать, как лихо отплясывала Наталья с членами диссертационного совета, убеждая себя, что так сложились звезды. Завтра они расположатся по-другому: он вместе с ведущим хирургом госпиталя, своим начальником отделения и примкнувшим к ним лицам, достойно проведут мероприятие. А потом, когда он через полгода получит диплом кандидата медицинских наук, продублируют его.

Было единственное сомнение. Фил с момента начала написания принимал таблетки Эспераля. Не то, чтобы он был законченным алкоголиком. Цель приема таблеток была в создании дополнительной мотивации отказа от всякого рода возлияний в пользу занятий наукой. Заскочат в ординаторскую коллеги:

- Фил. Заходи сегодня к нам после обеда. У Лелика, Василия или какого-то другого сотрудника юбилей, или именины, или он просто купил автомобиль, и хирургический коллектив его обмывает.

Фил в ответ:

- Я бы с удовольствием. Только сегодня от меня никакой пользы, кроме вреда. Заминирован.

И еще потрясет перед глазами изумленных хирургов пластиковой коробочкой с надписью «Эсперал».

Оказалось, что очень много времени можно потратить на полезные дела. Мало того, за руль сесть в любое время дня и ночи.Можно поиграть на клавишах или гитаре или просто сходить за грибами. Конечно, оставалось в душе чувство определенной неполноценности, которое Усатый давил на корню, обещая себе, что, как только он защитит диссертацию, сразу превратится в нормального мужчину.

Последняя, как полагал Фил, таблетка Эспераля была принята еще позавчера вечером. Организм очищался от яда, в предчувствии праздника.

Сегодня пусть жена за него порадуется, а завтра…

Жена радовалась очень сильно. Всю дорогу от Калинина до Красногорска. В этом ей активно помогал захваченный из Красногорска полковник, Славка. После окончания банкета Наталья со Славкой продолжили празднество, благо, что кроме ящика бежецкой водки имени губернатора Платова, бывшего родом из Бежецка, который Фил вез для хирургического общества, был еще ящик кашинского джина с тоником.

Наталья почувствовала себя королевой уже после первой бутылочки. Славка выступал в роли придворного виночерпия, сворачивающего крышечки с горлышек бутылок.

Как действовал джин с тоником на английскую королеву, - неизвестно. Ее российские последователи ударились в песни.

Фил представил, что после пары стаканов любимого напитка английская королева шарахается по Букингемскому дворцу, распевая: «Прощай, со всех вокзалов поезда уходят в дальние края». Ну, ладно, сидела бы тихонечко у камина и мурлыкала: «Естейдей, а май трабел син су фаревей». Так нет, орет: «Листья желтые под городом кружатся».

Пассажиры восьмерки, за рулем которой сидел Фил, петь тихо не умели по определению. Наверное, поэтому на каждом посту ГАИ водителю приходилось дуть в трубочку, под пристальными взглядами «хозяев дорог».

Потом были традиционные банкеты в отделении по поводу защиты и по поводу получения диплома кандидата медицинских наук, ипо поводу зарплаты, увеличившейся после получения диплома на целый червонец.

За пятнадцать лет, прошедших после защиты его диссертации, традиции значительно не изменились. Это сразу отметил Фил, заняв посты заведующего хирургической кафедрой и члена диссертационного совета. Протокольные банкеты первых трех его учеников прошли традиционно, ортодоксально и без изюминки.

Молодому заведующему кафедрой хотелось новизны, полета и совершенствования традиций. Мысль о возможности распевания цитат из диссертации крепко выпившей публикой на банкете, с использованием популярных песен, на манер караоке, сразу была им отвергнута. Кто, даже после второй рюмки, сможет пропеть: «Дезинтеграция политетрафторэтиленового полотна происходит с непосредственным участием макрофагов?»

Заставить прочитать презентационный доклад на бис, было бы слишком жестоко для членов диссертационного совета. Даже если зачитать избранныецитаты в присутствии уважаемых профессоров, следующее мероприятие придется проводить без них.

Концепция рождения новой традиции сложилась после защиты четвертого диссертанта Фила. В этот день он оказался без автомобиля, который стоял в ремонте. Говорят: не ищи на свою задницу приключений. Бледно-желтый, совсем не старый «Опель-Астра» нашел его прямо на светофоре в Первомайском поселке, где его нахально забодал в зад микроавтобус системы «РАФ».

Без ключей от автомобиля свободолюбивая сущность профессора не могла отказаться от заполнения пустоты бытия парой рюмочек хорошего коньяка.

После третьей рюмочки у Фила завязалась доверительная беседа с одним из своих «старших» доцентов:

- Виктор Николаевич! Скучно как-то все это происходит.

- Угу, – ответил доцент, пережевывая жареный кусок мяса.

- Виктор Николаевич! Хотите, сейчас к Саламу на студию рванем? - Фил озвучил зарождавшуюся с начала банкета идею. У его друга, с которым он играл на танцевальной веранде лет тридцать назад, на студии звукозаписи периодически работали известные музыканты: Алла Пугачева, Ирина Аллегрова, Михаил Шуфутинский, Леонид Агутин и Павел Паскаль.Там, по мнению профессора, существовало настоящее творчество и культура.

Сидевшие рядом хирурги напряглись. Первым решил развеять сомнения диссертант.

- А нам на студию можно?

- Почему бы и нет! - Фил решил подстраховаться. Номер Мишки молчал. Хирурги с надеждой глядели на профессора.

- Не отвечает.

Компания шумно выдохнула, готовясь продолжить протокольное мероприятие. Засовываемый в карман телефон заведующего кафедрой завибрировал и взорвался битловским «Help».

- Фил! Чего звонил? – забился в трубке голос друга.

– Мишка! Я сейчас к тебе приеду со своим диссертантом и уважаемыми хирургами.

- Фила! У меня сейчас пишется…

- Какая разница, кто там сейчас пишется, – подумал профессор, отключая телефон. - Взрослые, солидные люди. Доценты, заведующие отделениями едут в гости к не менее солидным музыкантам. Все будет очень солидно, кто бы там ни записывался. И главное - нетрадиционно.

Коллектив аккуратно смел закуску со своей стороны стола, добавляя к ней нераспечатанные бутылки спиртного.

- Ребята! Как там со спиртным? Хватит? Или по дороге заедем? – реплика профессора вызвала смех хирургов.

- Профессор, покупать ничего не будем. Там, в машине, на всякий случай, у меня и водка, и коньяк стоят. Машину у академии оставлю, а водку с коньяком заберем. Целее будет, – просветил Фила начальник хирургического отделения, где работал диссертант.

Не прошло и десяти минут, как компания хирургов загружала в багажники такси пакеты. На одиннадцатой минуте число желающих посетить музыкальную Мекку Твери сократилось вдвое. Остались самые стойкие и уважаемые. И, конечно, диссертант.

- К Саламу! – скомандовал профессор.

- Это куда? - водитель, хоть и местный, но таких тонкостей, где делается музыка, не знал.

- В клуб железнодорожников! – пояснил Фил.

- Так он уже лет десять не работает! – оказывается, таксист все-таки знал, что происходит в этом городе.

Конечно, клуб не работал, его перманентно ремонтируют и перепродают с рук в руки. Студия при каждой смене хозяев остается в подвешенном состоянии. Новые хозяева не выгоняют заслуженных музыкантов. Так, утрясают вопросы с арендной платой.

Соскочить с этого «намоленного» места музыканты пытались. Каждый новый мэр города обещал помочь. Но, видно, более серьезные дела у градоначальников.

Сосветлого асфальтированного проспекта машины ушли в темноту ям и колдобин бегущей рядом с рельсами дороги.

Первая машина, с Филом, затормозила перед полуразрушенным крыльцом.

- Вас подождать? – совершенно не уверенный в обитаемости здания, таксист не спешил уезжать.

Фил уже увидел свет в занавешенных окнах третьего этажа.

- Вперед.

Хирурги последовали за профессором через огромные пустующие залы по обшарпанным лестничным клеткам на третий этаж.

На звонок из двери выглянул Мишка:

- Тоф! У меня сейчас люди пишутся!

- Миша, посмотри, с какими я уважаемыми людьми!

Миша был медицинским ребенком, т.е.он был из семьи преподавателей Тверской академии. На генетическом уровне хозяин студии не мог развернуть назад цвет тверской хирургии.

- Миша, знакомься. Виктор Николаевич, старший доцент кафедры, онколог. Александр Олегович, заведующий хирургическим отделением. Гоша, доцент кафедры.Меня ты знаешь.А вот и диссертант, с сегодняшнего дня кандидат медицинских наук.

Под натиском превосходящих сил хирургов Мишка сдался.

В холле, где расположилась маленькая сцена с гитарами и синтезаторами, живое пианино и огромный аквариум с гекконом, было пусто. Геккон отдыхал в тишине. За стенами, в рабочих помещениях,что-то происходило, о чем свидетельствовали вылетающие из-за закрытых дверей обрывки музыкальных фраз.

Хозяин, отгородившись от гостей барной стойкой, споро и привычно достал из-под нее тарелки, вилки и прочие необходимые для проведения банкета вещи.

Первому гостю, попытавшемуся проникнуть за дверь, ведущую в рабочие помещения, Миша объяснил:

-Там Леня. Мешать нельзя.

Мишку поддержал Фил:

- Ну что вы там не видели. Люди работают. Вы ведь сами не любите, когда в операционную посторонние ломятся.

Перед таким аргументом компания спасовала, хотя по глазам было видно, что гостям очень хочется посмотреть на процесс создания шедевров Самим Леонидом Агутиным.

Компания расположилась на мягких кожаных диванах, с нетерпением поглядывая на раскладывающего на тарелки закуску и разливающего в рюмки водочку диссертанта.

Фил попытался завязать разговор с хозяином:

- Миха. Как здоровье?

Хозяин дипломатично ответил:

- Завтра будет точно хуже, чем сегодня.

- Миха. А Толян здесь? – профессор попытался обойти этот поставленный другом «противотанковый еж».

- Толян во второй студии сидит. Для белорусских «Песняров» что-то записывает. Вот, кстати, он сам.

Около стойки появился худощавый седой мужчина, погруженный в свои мысли. Только уткнувшись в ноги сидящего на высоком стуле профессора, музыкант поднял голову:

- Фил. Здорово. Давно тебя не было.

Профессор, соскочив со стула, обнял музыканта, похлопывая его то по одному, то по другому плечу.

- Не до того было. Присоединяйся. Мой диссертант сегодня защитился. По этому поводу празднуем.

Далее последовало представление всех членов коллектива, с обязательным пожиманием рук. Наконец, все познакомились.

Толик, взяв в рюмку, ждал слов, которые приготовился сказать хозяин.

Михаил, как и следует «медицинскому ребенку», неспешно подняв рюмку, заявил:

- Мы всегда рады видеть своих друзей. Хорошо, когда хирурги приходят к нам, а не мы к ним.И, конечно, я хочу поднять тост за своего друга, профессора, который вывел в люди очередного диссертанта. Фил. За тебя.

- Стоять! – это крикнул один из двух появившихся из-за двери музыкантов. - Фил. Привет.

Произошла очередная порция объятий и похлопываний.

- Игорян. Вовремя мы с тобой чайку попить вышли, – заявил кудрявый парень в круглых очках, взяв рюмку в руки. - Я как чувствовал, что Салам что-то затеял, -появившийся музыкант обратился к Филу. - По какому поводу праздник?

Профессор в очередной раз объяснил, что его кафедра вместе с уважаемыми хирургами из больницы «Скорой помощи» приехали отметить защиту вот этого прекрасного человека и хирурга в условиях культуры и прогресса. Смущенный диссертант очередной раз раскланялся перед публикой.

Мишка, дождавшись конца невнятных объяснений, продолжил спич:

- Выпьем за научного руководителя.

За политически грамотным и очень традиционным для защит диссертаций тостом последовал общий глоток и разрозненные подходы к закуске.

- Наливай еще, и мы побежали! – скомандовал Алик. - Там Леня слушает.

Захватив свою рюмку, Алик продолжил:

- Вот! За молодых ученых.

Никто не возражал. Кроме одного человека, появившегося из-за двери.

- Привет.

- Привет. Леня! Сегодня мой диссертант кандидатскую защитил. Вот, посмотри, какой красавец. Решили поменять традицию и приобщиться к культуре, – сообщил вошедшему профессор.

Леонид, подтверждая слова Фила о приобщении к культуре, поочередно поздоровался со всеми хирургами. Дождавшись своей рюмки, творец, под обращенными на него взглядами, глубоко прочувствованным голосом произнес:

- В этот радостный для диссертанта день мы обязательно должны выпить за его научного руководителя…

Глядя в растерянные глаза профессора, старший доцент заразительно захохотал.

Традиция непобедима.

25.10.2013.Т.Калантаров, Москва, Тушино

На Варшаву

НА ВАРШАВУ

Сашку разбудил шум в вагоне. Зеленые светящиеся цифры на циферблате его электронных часов показывали шесть часов пятьдесят минут. Поезд уже десять минут стоял на Варшавском западном вокзале, а он дрых, как сурок. На польском языке название этого вокзала звучало, как «Заходня». Название не имело никакого отношения ни к уходу, ни к приходу– просто Западный вокзал. Был еще Восточный вокзал, он назывался «Всходня». С него уезжали в Россию.

- Странное дело. Как-то это не по-нашему! – подумалось Сашке. - Приезжаем на один вокзал, а уезжаем с другого.

Шум в вагоне был совсем не похож на тот, с которым он провалился в сон. Ночью вагон гулял. Мешочники отмечали будущие коммерческие победы. В каждом купетравили байки о предыдущих поездках в Варшаву. Как и где нужно торговать, что везти, и прочие купеческие хитрости. Сейчас шум был совсем другой. Перестук колес стих. Пассажиры собирали свои баулы, ставили их на взятые из России колеса и грудились в проходе. Быстро выйти из вагона было невозможно. У каждого пассажира как минимум три носильных места. Пока один не выкинет свои тюки из тамбура на перрон, - следующий ждет. Шурка ощупал карман, пришитый изнутри к майке. Документы и деньги на месте. Теща предлагала пришить внутренний карман к трусам. Там, мол, местечко надежнее. Хорош бы он был, засовывая руки в трусы, когда потребуются деньги или документы. Хотя он таких торговцев видел: повернутся спиной к визави и в своих спортивных штанах проводят отсчет купюр.

- Проше, пане! Зчибче! Зчибче! – забился в вагоне противный голос проводницы.

Тело, вновь пытающееся уплыть в нирвану, встрепенулось. В уши назойливо застучал пассажирский гомон:

- Куда ты прешь? Не лезь своим мешком мне в морду.

- Армэн! Давай сивой чэмодан!

- Не лупай глазами! Смотри за мешками!

- Ставь сумки на колеса. Погнали на авто!

Все было знакомо. Он уже раз девяностый здесь. Почти каждую неделю за последние два года. На работе, в городской больнице, все равно не платят. Да даже, если бы платили. Четырнадцать долларов в месяц? Этих денег на один раз в магазин сходить. А потом? Зубы на полку?

Переквалифицироваться из врача в лавочника непросто. В выездного коммивояжёра еще сложней. Особенно морально. Отработав десять лет врачом, имея почет и уважение от больных, таскать за границу мешки с разным барахлом. Затоза одну поездку можно срубить пятьдесят зеленых. Иногда и больше, если повезет.

Процесс коммерческой поездки был отработан у Сашки до мелочей. Купить через калининскую фирму десятидолларовый ваучер в польском посольстве. Собрать троихпопутчиков на поездку. Накупить товаров, взять билеты на электричку до Москвы, потом на метро до Белорусского вокзала. Выехавший в полдень из Москвы состав в двенадцать ночи уже шмонают в Бресте, на белорусской таможне. Через час аналогичные действия происходят у поляков. Потом до пяти утра спать. Или подсчитывать потери от конфискованных вещей.

В этот раз пронесло. Спрятанные за обшивку купе двадцать блоков сигарет «Союз-Аполлон» и двадцать бутылок водки целы.

- Калина! Просыпайся! – спрыгнув со второй полки, Сашка пихнул лежащего под ним, на первой полке, напарника. Он учился вместе с Серегой в одной школе. После школы продолжили учебу в одном и том же медицинском институте. Серега был на год моложе. К тому же, он закончил стоматологический факультет, в отличие от самого Шурки. Как говорили врачи между собой: «Курица - не птица, стоматолог - не врач!

Это в Америке он не врач, а дантист. В России стоматолог может спокойно доучиться на терапевта, хирурга или патологоанатома. Сашка знал таких коллег. Ничего страшного, все равно базовая программа из латыни, физики, физкультуры, анатомии и научного коммунизма одинаковая.

Напарник вставать не хотел. Отвернувшись лицом к вагонной стенке, он недовольно бурчал:

- Христенко, отвянь! Я спать буду.

- Большой хрен тебе в задницу! Спи! Увезут сейчас на запасные пути. Запаришься со своим барахлом на базар тащиться! – Сашке было не до разговоров, а тем более уговоров непослушного компаньона, - надо было вытащить баулы с товаром. В дверях за перепалкой наблюдали еще три торговца из его купеческого десанта. Двое Сергеев и Марина. Инженеры из какого-то НИИ. Этих «бакланов» ему сосватали знакомые. Слезно просили приобщить научных сотрудников к купеческой стезе.

Шурка не любил брать в поездку незнакомых людей. Но сейчас «так звезды сошлись». Из последней поездки он вернулся с одной зубной щеткой - обобрали до нитки местные рэкетиры. Хотя, какие местные? Местные брали двадцать злотых на рынке с одного мешочника и больше не трогали. Беспредельщики были с Западной Украины. «Бандеры» - как их называли «мешочники».Эти могли почистить до трусов. Их и «пшеки» не любили. Полякам бандитов не нужно. Своих хватает. С минусовым балансом в бюджете семьи, Сашке необходимо было что-то делать. Пришлось занять у тещи денег и срочно искать партнеров по бизнесу. Партнеры нашли его сами.

- Пацаны! Выгружаемся на перрон. Смотрите за вещами!

Сашка, встав ногами на первые полки, стаскивал с третьей полки свои полосатые тряпичные сумки. В первой сумке - зайчики с барабанами. Их делают на военном заводе в Осташкове. В том же мешке - лающие собачки. С того же завода. И еще три дрели из Конакова. И еще десяток напильников. Все в одной, очень большой, но не очень тяжелой сумке. Вторая сумка, с фотоаппаратами «Зенит», - тоже не тяжелая. Вот третья, с лопатами, граблями и электрическими кипятильниками, - просто неподъемная. Она и размера такого, что с трудом поместилась над проходом. Четвертая - с драгоценной водкой и сигаретами, наиболее ходовым товаром, - не больше тридцати килограммов.

Калина, разбуженный шумом и толчками переносимых с места на место сумок, наконец проснулся:

- Христенко, я сейчас.Только помочиться схожу.

- Серега, ты придурок. Мы уже на вокзале. Вытаскивай вещи. На вокзале сходим. У меня самого подпирает.

Заспанный, с полуоткрытыми глазами и переполненным мочевым пузырем, Калина неохотно подключился к разгрузке. Через десять минут на перроне высилась гора мешков. Такие же полосатые и клетчатые горы высились рядом с другими вагонами. Мешочники, успевшие выйти раньше, дружно тащили свое барахло к дверям вокзала. Сашка скомандовал:

- Мы с Серегой в гальюн. Вы сторожите вещи. Потом наоборот.

Его попутчики послушно закивали головами.

В старинном здании вокзала, с цветной лепниной и витражными окнами, значок WC не прослеживался. Он наверняка есть, только Серега почему-то его не видел.

- Христенко! Куда идти-то! – Серега завертел головой по сторонам.

- Держись за мной! – Сашка уверенно спускался в подвал. Одна лестница, еще одна. Какие-то двери. Вот и нужная дверь, с двумя треугольниками, направленными основаниями вверх и вниз. Снизу надпись на польском «UrzedowyWC».

- Шур! Это, наверное, служебный! – Калина остановился у двери в замешательстве.

- Правильно мыслишь! За деньги любой дурак унитаз обоссать сможет, а ты попробуй на халяву! – Сашкино тело скрылось за дверью, из-за которой сразу раздался напряженный голос. – Покарауль. Если что, кричи: «Зайето!» Это по-польски - занято. Тут запор на двери слабый.

Калина, подергивая длинными ногами в штанах с тремя белыми полосками по бокам, прислонился к двери. За десять лет после окончания института, когда они постоянно гуртовались в одной компании, он успел забыть Сашкины приколы. Минут через десять мочевой пузырь, раньше напоминавший о себе легкими позывами, перестал с ним церемониться. Позывы перешли в схватки, объединившиеся в единую родовую потугу.

- Христен! Ко! Выходи! Мне тоже нужно!

- Сейчас! Сейчас! – зажурчал Сашкин голос, сопровождаемый звуком бьющейся в умывальник струи воды.

- Ты что там, моешься? – с замиранием сердца спросил стоматолог.

- Да, нет. Бреюсь. – успокаивающе заявил голос из-за двери: - Не дергайся. Закончил почти. Последний штрих. Халява плиз!

Как тут не дергаться, когда жидкость, кажется, сейчас вырвется фонтанами из ушей. Нижний кран мученик пережал на манер капельницы обеими руками. Высокое давление в системе вызвало неожиданные воспоминания.

Вот так же десять лет назад их друг в коктейль-баре, что рядом с медицинским институтом, ждал Шуркиного выхода из туалета. Неоднократные: «Сейчас! Сейчас! Вышел уже совсем!» – довели студента до совершенно безумного поступка. Перескочив в три шага через холлкафешки, он, вырвавшись на улицу, отлил прямо в стоящую рядом совходом урну. В кафе потом его уже не пустили.

- Урна! Она точно стояла на лестничной клетке!

Поблагодарив память за своевременную подсказку, Серега ринулся вверх, на лестницу. Там стояла успокаивающая тишина. Вот предмет его вожделений, круглая блестящая урна, аккуратно пристроенная в самом углу лестничной клетки.

Хитрый Сашка нашел местечко, где сидят, не обременяя себя работой, технические службы вокзала. Наверняка они приходят, как нормальные служащие, часам к восьми, может быть, к девяти. В шесть утра на вокзале могли трудиться только какие-то круглосуточные дежурные.

Серега успокоился. Мощная струя ударила в стенку высокого блестящего сборщика мусора, затихая журчаньем в глубине. Может быть, от облегченья, или от стоящей в подвальном помещении жары, стоматолога прошиб пот.

- Нет, не так уж здесь жарко, - подумал Серега. - И пахнет приятно, совсем не так, как в родных калининских подвалах. Жарко все-таки из-за одежды.

Январь выдался морозным. Пришлось утеплить свое тело и конечности очень основательно. Он так не одевался со школьных времен, когда мама собирала сына на военно-спортивную игру «Зарница». Снизу трусы, потом теплые кальсоны и двое спортивных штанов. Сверху две футболки, свитер ручной вязки из натуральной шерсти и куртка «Аляска».

Продолжая пускать тоненькие отрывистые струйки в объемистое чрево мусорного ящика, Калина закурил. Этому трюку его научил институтский товарищ. Писать так, чтобы руки оставались свободными.

Вверху хлопнула дверь. Тяжело зашлепали шаги приближающегося человека. Только что совершавший непотребство орган сморщился и юркнул в кальсоны. Повернув голову, Сергей увидел спускающегося по лестнице полицейского. Мужчина был ростом с самого Калину, в котором было без малого сто девяносто два сантиметра, и превосходил его в объеме раза в три.

- Дзен добре! – пискнул нарушитель. Произношение было отработано на песнях Северина Краевского, которые он орал на танцплощадке в студенческие годы, поэтому практически не отличалось от оригинала.

- Добре! Добре! – пророкотал Годзилла, спешащий вниз.

- Не иначе, как в ватерклозет! – подумал Серега. – Сейчас он Христенку быстро выдернет! Как морковку из грядки! - пришло на ум сравнение.

Снизу раздался стук в дверь и крик:

- Одкрий!

На требовательный выкрик полицейского еле пробилось невнятное бормотание Сашки. Годзилла, видимо, начинал сердиться:

- Одкрий!

За криком последовал треск и звуки, похожие на волочение тяжелого предмета по полу. Перегнувшись через перила, Сергей увидел появившуюся в проеме двери огромную руку, выкинувшую на лестницу тело друга с напутствием:

- Лек швыдко!

Сашка полетел вверх по лестнице. Очень швыдко. За его спиной развевалась лента туалетной бумаги. Пролетая мимо Сереги, застуканный на месте преступления друг прокричал:

- Побежали, пока он при деле.

Уже на верхней ступеньке лестницы, сматывая в рулон туалетную бумагу, Шурка произнес:

- Еле бумажки успел прихватить! Говорил же тебе! Запор слабый!

На перроне одиноко ежились подельники. Поезд ушел. На противоположной стороне перрона светились символы WC.

- И на хрена было затевать весь этот цирк? – подумал Калина. Хотя за два дня общения с другом он вновь начал понимать, что вне этого «цирка» Сашка просто не существует. На самом деле, не жадность диктует эту нарочитую экономию, а поза: «Вот, как мы их всех умыли!»

И любимая поговорка: у нас сладко не съешь!

Предупреждение, что трогать этого пацана, а тем более залезать к нему в карман, не рекомендуется.

Только что сбежавший от польского полицейского Сашка уже командовал:

- Туалет направо. С той стороны перрона! Идите!

Засмущавшаяся Марина ответила:

- Да мы сходили! Думали, вас не дождемся.

Сашка, как будто не заметив осуждающих взглядов «инженеров», продолжил:

- Тогда хватаем мешки и перебежками несем на улицу. Берем по два. Несем сто метров. Маринка караулит. Потом остальные. Все поняли?

Парни, схватив по два мешка, мелкими шагами, сгибаясь от тяжести, побежали вперед. Вторым заходом гора товаров была перемещена еще ближе к дверям вокзала. Еще один рывок, и компания на улице. Зимний холодный ветер охватил разгоряченные тела, поднимая вокруг облака пара.

- На стадион не поедем. Весь народ туда ломанулся. Там холодно, ветер. Поедем на «Пчелку». Тащим все на автобусную остановку, – Сашка как будто рассуждал вслух, при этом давал указания, поясняя их стратегию. Спорить с ним все равно никто не мог. Компаньоны выезжали на заработки первый раз. Он был вожатым, проводником и мозговым центром одновременно.

На автобусной остановке переминались с ноги на ногу пятерка конкурентов. Распаренные переносом тяжестей, тела тверской торговой бригады отдавали избыток тепла в варшавский морозный воздух до подхода автобуса. За это время Сашка успел выяснить, что конкуренты едут на центральный стадион, потому что хотят сдать товары оптом, побыстрее. Чтобы завтра рвануть назад, во Владимир.

- «Щеглы», - сразу определил компанию Шурка.

Вещи в автобус загружали сообща. Когда купеческие интересы не пересекаются, можно и помочь братьям славянам.

Старший в соседней команде отсчитал двадцать злотых за пятерых пассажиров и их товар водителю. Сашка покрутил пальцем у виска. Пробивая компостером билеты за своих подопечных и их багаж, голосом проповедника в баптистской церкви он возвестил:

- Как-то раз, вот так тоже, мы билеты не взяли. Пришли контролеры. Они у них звери. С дубинками ходят. А на штраф еще денег практически не было. Не заработали. Прикинули - на два штрафа хватило. Троих пришлось в кутузку отдать, а мы вдвоем, со всем барахлом, поперлись на рынок. Чуть не надорвались. Вечером денег наторговали, - я остальных из полиции выкупил. По сорок злотых на рыло. Теперь я билеты заранее покупаю, с предыдущей поездки. По два злотых за рыло и еще по два за багаж. На сорок злотых.

- Александр Андреевич! А зачем вы билеты с двух сторон пробиваете? – поинтересовалась несколько смущенная Марина.

- А это тоже история была! – Сашка обернулся к слушателям. – Контролеры нас прижали и говорят, что мы неправильно компостируем, - надо с двух сторон. По двадцать злотых штрафа с каждого. Как с куста. Спорить не будешь. Дубинкой по башке, и в полицию. Дороже обойдется.

Шофер, прислушивавшийся к разговору, встрял:

- Брек контроли.

Сашка сразу дезавуировал реплику:

- Вот и тот водила нам втирал: «Ни, ни контроли!»

Они тут на лапу работают. Смотрите, сейчасгде-нибудь за углом контролеры стоят. Пассажиры прилипли к стеклам. Действительно, на следующей автобусной остановке, у которой притормозил шофер, поднимал руку мужчина в форме, похожей на полицейскую. С ним стояло еще двое, в такойже одежде.

Сашка удовлетворенно заметил:

- Ну вот. Двести злотых сэкономили.

Попутчики заволновались:

- Пан кировник! Билеты!

Водитель отвернулся в сторону, как будто не понимая, что у него просят.

- Паны контрольные! – заголосил старший владимирской команды. – Водила, холера дохлая, с нас уже двадцать злотых слупил. Что же, нам еще раз платить? У нас и злотых больше нет!

Контролеры, помахивая дубинками и нагло улыбаясь, загомонили:

- Ни разумием! Кара! Доллар давай!

Старший среди соседей повернулся к Сашке:

- Что делать-то?

- Плати. Сейчас, может быть, зеленой пятеркой отделаешься. А в полиции - десятки не хватит.

Круглый веснушчатый парень в норковой шапке, с торчащими из-под нее оттопыренными красными ушами, порывшись за пазухой, вытащил зеленую пятерку.

- Больше нету! Не торговали еще!

Деньга перекочевала в карман одного из контролеров. Автобус остановился.

- Ребята, выходите! Это остановка ваша, стадион! – Сашка, попрощавшись с каждым из владимирской бригады за руку, сказал напутственное слово. - Никому не верить! Держитесь, как за линией фронта!

Расстроенные владимирцы быстро эвакуировали себя и свои вещи из автобуса.

В предрассветной темноте проглядывали стены открытого стадиона, к главным воротам которого ползли обладатели клетчатых сумок.

- Нам дальше. На окраину, – объяснил своей команде диспозицию Сашка.

Автобус захлопнул двери и покатил вперед по просыпающемуся городу. Кое-где в домах загорались окна. Одинокие прохожие, подняв воротники, спешили по своим, только им известным делам.

- Александр Андреевич, а мы почему не на Центральный стадион? – несмело спросил один из Сергеев, постоянно прижимавший к себе Марину. – Там, наверное, народу побольше!

- Народу-то побольше! Только водку и сигареты у тебя перекупщики оптом задешево сторгуют! А грабли с лопатами? Там интеллигенция. На хрена им грабли или те же лопаты? Все в очочках. Водка, сигареты. На окраину крестьяне приедут. Этим серьезные вещи нужны. Покупатель тебя сам найдет. Только не зевай.

Оглядев худенькую Маринку в кокетливой вязаной шапочке, сенсей закончил монолог:

- К тому же, ветер на стадионе. Говорил уже. Открытое поле! На такой погоде обморозиться можно. Слушай старших!

- Да я ничего! Интересно просто! - стушевался инженер.

«Пчелка» находилась не так уж далеко от стадиона. Минут двадцать пять. За это время пассажиров в автобусе не прибавилось.Транспортное средство остановилось рядом с забором из гофрированного железа.

- Все! Приехали! Я пошел платить. По два злотых с места. Вы тащите мешки на рынок. Местечко забивайте слева. Народ идет по часовой стрелке, – Сашка помог выгрузить сумки из автобуса и убежал.

Компания, перебежками, потащила мешки между рядов продавцов. Восемь утра. Сумерки. Народу еще не много. Практически одни продавцы, раскладывающие свой товар на прилавках железных конструкций, изображающих торговые места. У торгового места бока из арматуры, крашенной в синий цвет, железная крыша, спасающая от прямого попадания дождя и снега.Под крышей железный прилавок, с нарисованным на нем номером.

Новоявленные торговцы, без внимательного присмотра старшего, решили расположиться экономно - на двух торговых местах. Марина красивыми столбиками разложила блоки сигарет и выстроила вокруг них ограду из бутылок с водкой. Остальные инженеры выкладывали на столик электрообогреватели и кипятильники. Калина, затащив за прилавок свои и Сашкины сумки, безмятежно покуривал.

Тихое утро разорвал ор появившегося из-за соседнего ряда командира:

- Вы чего? Больные, что ли? Какого хрена водку всю выставили? И сигареты тоже! У вас на них документы, что ли, есть с таможни? – чуть-чуть успокоившись и подойдя вплотную к инженерам, Сашка прошипел. - Это у вас контрабанда. А вы все, б…ди, - контрабандисты.

Махнув рукой на попытавшегося защитить честь дамы Сережку-инженера, старшина купеческой ватаги резюмировал:

- Я не в том смысле. Не светите товар! Одну бутылочку выставил и блок сигарет, и хватит.

Повернувшись к Калине, руководитель бросил для всех:

- Вы чего сгрудились в одном месте? На двух злотых не выгадаете. Товар у вас одинаковый. Вот выконкуренцию и изображайте. Может быть, пока мимо пятерых дураков клиент пройдет, - хоть на один стол глянет. Разбирайтесь, все равно я пять мест выкупил.

Серега, услышавший последние распоряжения друга, быстро переместил сумки босса к соседнему прилавку. Вопросительно поглядывая на Сашку, он выложил из распакованных сумок напильники и грабли, которые заняли половину прилавка. Вторую половину оккупировали оцинкованные ведра и тазы, составленные в стопку.

- Калина! На х..ра ты сюда ведра притащил? Они копейки стоят! – Сашка стукнул вынутой из бездонного мешка лопатой по Сережкиному тазику. Грохот раздался такой, что соседи с испугом воззрились на шумную компанию.

- Нормально! – заорал командир. - Своей темой занимайтесь!

Конкуренты в соседних рядах отвлеклись на собственные проблемы. Стоящая рядом слева семейная пара выясняла, кто из них больший дурак, повышая высоту звука. Последняя фраза, выкрикнутая супругой, по частотной характеристике не отличалась от милицейского свистка. Сказанное в ответ зловещим шепотом:«Придушу!» – ассоциировалось с шипением пара, выпускаемого паровозом.

Справа, за прилавками, шумела компания армян. Наверное, представители этой национальности просто не умеют говорить тихо. Кажется, что вот сейчас, во время разговора, они схватятся за волосы, или за ножи, или за двустволки.

Серега, составляя из тазиков и ведер конструкцию, похожую на безрукого снеговика, сидящего на параше, пробурчал:

- Ты же мне сам сказал: бери железо.

Христенко уже переключился на проходящего мимо старичка в длинном черном пальто и барашковой бекеше:

Пан! Пан! Секретни аппарат. С военного заводу. Как это по-ихнему будет? Милитарист криг аппарат!

Старичок в испуге отпрянул в сторону.

- Папаша! Бери! Не пожалеешь! - Сашка достал из одной из сумок фотоаппарат «Зенит ТТЛ». – Шпионский аппарат! Особо качественные снимки делает. Можно даже через занавеску голых баб фотографировать!

Увидев, что старик не реагирует на его рекламу, Христенко продолжил:

- У меня еще и бинокль есть! Военный. Как это по-вашему? Лорнет! – Сашка свел указательные и большие пальцы на обеих руках и поднес их к глазам, на манер очков. – Хороший бинокль! Будешь за бабами в бане подглядывать, – отвернувшись к Калине, он продолжил. - Ни х…ра не понимает! Иначе бы взял! Слышал, как я на него наехал!

Старичок остановился, повернулся к прилавку с продавцом и сказал на чистом русском языке:

- Не в моем возрасте, гражданин советский, за бабами в бане подглядывать. Это вы за своей женой подглядывайте в бинокль, если она вас ближе к себе не подпускает!

Если бы старичок выпустил после этих слов язык пламени изо рта, на манер дракона, он не смог бы больше убить Сашку. Выйдя из нокдауна, Христенко обратился к Калине:

- Не, ты слышал? Он еще чего-то про жену сказал! Да я жену последний раз видел, когда у тещи деньги взаймы брал. Я ее, что, с дежурства в бинокль высматривать буду, или из их Варшавы гребаной?

Ночной мрак уходил за дома. Светало. Рынок начал наполняться покупателями. То один, то другой местный житель подходил к продавцам:

- Водка? Папиросы?

Увядший ненадолго Сашка опять принялся зазывать покупателей:

- Войсковы артикли! Остатни тайни развои.

Маринка поинтересовалась:

- Александр Андреевич, а что вы это кричите?

Сашка, прочищая горло, ответил:

- Это я им втираю, что это военные товары, секретные разработки. Они на это клюют.

- Клюют они на то, что ты орешь громко! – подумал Калина, включая свой голос в дуэт:

- Вечжне пильники. Войсковы лопати.

«Секретными разработками» российскоговоенпрома интересовались. Российская военная техника была в авторитете. Особенно изощряться, пытаясь перевести русские слова на польский язык, не нужно было. Большинство поляков не только понимали, но и говорили на русском.

Сашка, ударяя одним полотном лопаты о другое, втирал рослому мужику в тулупе:

- Чистый титан. Авиационный. Вечный.

Мужик, которому больше понравился говорливый, улыбчивый продавец, чем какие-то лопаты, взял две вязанки граблей и лопат. В деревне и лопаты, и грабли всегда нужны. А про этого русского он будет вечером в корчме байки рассказывать.

Калина тоже постепенно освобождал прилавок от товаров.Круглая, как колобок, женщина, в сопровождении огромного молчаливого мужа, забрала все ведра и тазики оптом. От радости Серега отдал им в придачу и клетчатую сумку, в которой привез емкости.

К полудню Серега с Сашкой устали рекламировать свою продукцию. Члены торгового товарищества перекусили привезенными из дома вареными яйцами и колбасным сыром, закупленным по блату в тверском магазине, запивая его растворимым кофе, купленным здесь же, на рынке, в стоящем у входа домике.

Слегка подсадив голос на рекламных слоганах, придумываемых на ходу, Сашка выпустил на прилавок команду игрушек: «зайцев-барабанщиков» и «лающих собак». Сам расслабленно присел на мешки, посматривая по сторонам:

- Калина! Рэкет! Готовь двадцать злотых. И нашим скажи, чтобы деньги готовили.

От прилавка к прилавку ходили двое, постепенно приближаясь к Сашкиной команде. Один, в спортивной шапочке, ростом под два метра, был одет в спортивные штаны «Адидас» и зимнюю куртку с аналогичной эмблемой. Из-под куртки нагло выпирал огромный живот. Спортивные фирменные штаны держались на этой горе сала, подвешенные широкими лентами подтяжек. Сонный взгляд лениво пробегал по прилавкам, неизменно наталкиваясь на спину напарника, идущего впереди, как тральщик перед авианосцем. Второй, тоже в «адидасовском» спортивном костюме и черной кепочке, надвинутой на глаза, зигзагами рыскал от прилавка к прилавку. Остановившись у прилавкаи воткнув водянистые бесцветные буркалы в глаза очередной жертвы, он произносил:

- Гроши. Двадцать злотых.

Загребистая лапа вылезала из бокового кармана куртки и ныряла назад, уже с добычей.

Сопротивляться никто не пытался. Жертвы вытаскивали из пристегнутых на животе, под верхней одеждой, «кенгурушек» свои кровные злотые и отдавали вымогателям.

- Христенко? А если их кидануть? Пообещать деньги на завтра, и не отдать, - самим свалить на другой рынок? – сумничал Калина.

- Товаром возьмут. Еще больше! - Сашка почесал нос. - Ты думаешь, мне этим «бандерам» хлебало начистить не хочется? У них тут банда. Все прихвачено. Ладно. Два доллара - не смертельно.

После ухода рэкета торговля пошла веселее, хоть на душе у ребят и остался неприятный осадок.

Поляки, отдохнувшие за рождественские каникулы и поиздержавшиеся, решили, по-видимому, экономить на дешевых товарах из соседней страны. Водка с сигаретами была продана еще до сумерек. В сумерках Шура скинул взятые для прокорма десять банок кильки в томатном соусе. На вопрос Калины:

- А что сами жрать будем?

Философски заметил:

- Ты, что, сюда жрать приехал? У нас суп в пакетах остался. Очень даже вкусно. Мы как-то с Усатым на Всемирном конгрессе кардиологов почти настоящий «Наполеон» гороховым супом из пакетика закусывали.

Калина недоверчиво воззрился на рассказчика. Он уже совсем вспомнил, что еще в институтские годы Сашка мог на каждое реальное событие привести десяток еще более реальных. И если начать приводить уточняющие вопросы - рассказ акына затянется на сутки.

В пятом часу продавцы со своим скарбом потянулись к воротам рынка. Сумки, как горбы отощавших верблюдов, опустив верхушки, покачивались под перестук колес тележек.

- Александр Андреевич! А спать куда пойдем? - неженатый Сережа постукивал зубами от холода и голода. Маринка со вторым Сергеем, собрав вещи в одну кучку, стояли, обнявшись. Грелись.

- Да, Христенко. Пожрать бы пора, – поддержал компаньонов Калина.

- Ладно! На колеса! - как бы борясь с сожалением, заявил старшина торговой гильдии. На самом деле колес у них не было, о чем Сашка совершенно не жалел. В прошлый раз колеса его подвели в самый момент разгрузки из поезда. Хрястнули, не прокатившись по перрону и трех метров. Конечно, они не рассчитаны были на сто килограммов железа. Но все-таки могли бы отвалиться дома, в России, а не на Варшавском вокзале.

Самое неприятное в этой ситуации было то, что коляску ему, под слезные просьбы, оторвала от сердца его теща. Поэтому ее нужно было возвратить, если не в целости, так хотя бы в сохранности, с прилепленными на сопляном клее ободами со спицами. Вот и пришлось таскать на себе не только сумки, но и коляску с оторванными колесами, прицепленную за спиной, на манер амуниции Марили Родович. Коляску он ухитрился впарить теще как целенькую, прилепив колеса к осям суперклеем. То, что после этого колеса не вертелись, и повозку можно было использовать в лучшем случае зимой, как санки, Сашку особенно не трогало. Разве что вечером его щеки горели, толи от выпитой на радостях водочки, толи от огненных тещиных характеристик.

Схватив изрядно полегчавшие сумки, торговое товарищество выбралось на улицу. Город жил. Горели витрины магазинов. По улицам двигались автобусы и автомобили. Люди, чему-то улыбаясь, переговаривались между собой.

- Запоминайте! Здесь продуктовый. Нам в нем ничего не нужно, – выждав паузу и дождавшись реплики Калины. - И на хрена нам его тогда запоминать? - Сашка продолжил. - Кроме хлеба. Остальное все не по нашим деньгам.

Метров через четыреста проводник остановился у четырехэтажного дома. Взглянув вверх, на темные окна второго и третьего этажей дома, глубокомысленно изрек:

- Свет не горит! Значит, еще никого не заселили.

- А общага? – спросил «Маринкин» Сергей. - Вы говорили, там дешевле.

- Точно, дешевле, - на десять злотых. Только туда еще километр тащиться. И комнаты там только на пять рыл. Не знаю, как вы, а я с чужой дамой в одном помещении спать стесняюсь, – Сашка демонстративно сделал наивно потупленные глаза.

- И я! И я стесняюсь с чужими мужчинами в одной комнате спать! – поддержала его Марина.

На звонок, прозвучавший в глубине дома, дверь быстро открылась, как будто их уже давно ждали. Большеглазая белокурая полячка с короткой стрижкой, всплеснув руками, затараторила:

- Витам! Пан доктор! Пржечоджа. Заходьте. Одну квартиру?

- Да, едно, на пятерых, – Сашка, растопырив пятерню, как показывают обычно для маленьких детей, показал, что их пятеро. - Два и три.

- Понимаю! – женщина повела компанию на третий этаж. Калина при этом отметил, что попа ее куда больше глаз, и выглядит гораздо аппетитнее этих выростов головного мозга, увеличенных в размерах за счет старательно накрашенных ресниц.

Маленькая квартирка была рассчитана на прием небольших торговых ватаг. Прихожая, с зеленым резиновым ковриком у входа и пятирожковой вешалкой на стене, где по очереди могло одеться не больше одного человека, была покрашена в бежевый цвет. Прямо из нее две двери вели в душевую с умывальником и туалет с белоснежным унитазом. Кухонька, где двое могли разместиться только стоя, имела раковину, электроплиту на две конфорки, шкафчик с тарелками, чашками, кастрюлькой и сковородкой. В квартире были еще две комнаты: одна на две, другая на три кровати.

Маринку, с одним из Сергеев, поселили в двуспальную комнату, остальные затащили свое барахло в трехспалку. Уложенные одна на одну сумки с товаром высились стеной почти до потолка.

- Пана Хельга! Заходьте к нам. Сало кушать будем! – лицо Шурика расплылось в самой обаятельной улыбке перед демонстрирующей квартиру хозяйкой. - Марина! Вы с Сергеем сходите в магазин, купите хлеба, пять картофелин и луковицу! У нас пакеты с говяжьим супом есть.

- Александр Андреевич! Может быть, сразу на три дня купим? – толи для демонстрации хозяйственности, толи просто так, чисто по-женски, спросила Марина.

- Марина! Для инженеров повторяю еще раз! Завтра продукты несвежие будут.

- Александр Андреевич! Так тут же холодильник есть! – продолжила спор инженер, показывая рукой на стоящий под столом маленький беленький шкафчик.

- Марина! Я тебе про продукты говорю, - а ты про какой-то холодильник! Иди быстрее, мужики жрать хотят! – Сашка демонстративно захлопнул дверь душевой.

Через полчаса супчик разливался по тарелкам. Может быть, он и не дотягивал по своим качествам до абсолютно натурального, но был отменно горячим и густым. Трехлитровая кастрюлька опустела за какие-то минуты. Торговцы расслабленно развалились на кроватях.

- Может быть, по Варшаве прошвырнемся? – хищно спросил Калина. Бесовские огоньки вспыхивали и гасли в его голубых глазах, намекая на готовящуюся неприятность.

Задремывающий Сашка пробормотал:

- Иди, поищи на свою жопу приключений.

Неожиданно Калину поддержал одинокий Сергей:

- Действительно! Целый день в Варшаве, а из достопримечательностей - один рынок!

- Валите! Я посплю! – у Сашки не было никакого настроения по такому холоду болтаться по Варшаве. Посмотреть на заснеженную Вислу? Так она такая же, как Волга в Твери. Музеи? Рассматривать форму гайдамаков и портреты польских магнатов? Заплатив за это пять злотых?

Он не мог понять, что это Калину понесло на улицу. Серега был совсем не музейным человеком. Может, хочет полячку снять? Так это ему точно не обломится.

В дремотном сознании продолжателя линии тверского купечества складывались в колонки злотые с долларами, из которых вычитались рубли и электродрели, туда же улетали железнодорожные билеты, пробитые компостером с двух сторон. Колонки цифр тонкими лентами заползали в карманный калькулятор, на который с лету спикировал паровоз с крутящимися колесами. Паровоз почему-то свистел необычное: «Туту!» - а, выпуская белый пар из черной трубы, повторял: «Алекс-анр-андр-ее-вич! Алекс-анр-андр-ее-вич!»

- Приснится же такая фигня! – пронеслось в заторможенном мозгу Сашки.

В полумраке комнаты, едва освещаемой тусклой коридорной лампочкой, над ним возвышалась бесформенная фигура, повторявшая: «Алекс-анр-андр-ее-вич! Алекс-анр-андр-ее-вич!»

- Ты кто? – вопрос вырвался сам собой. Он узнал одинокого Сергея, пожелавшего вместе Калиной приобщиться к достопримечательностям Варшавы.- Ну что?

Испуганный голос сообщил:

- Там вашего друга в полицию забирают!

- Он, что, натворил что-нибудь? – слова выпрыгивали из торгового старшины автоматически. Тело вдевало ноги в теплые ботинки, поставленные сушиться на батарею, и накидывало на себя теплую куртку. Не дожидаясь ответа одинокого Сергея, прыгая через две ступеньки, Сашка выкатился на улицу. Там его сразу охватило морозом. Сашка завертел головой:

- Куда?

- Вон там! – испуганно махнул рукой в сторону магазина одинокий Сергей.

Впереди, шагах в тридцати, двое в полицейской форме тащили за ноги как будто лишенное костей тело. Голова, в завязанной под подбородком шапке, перекатывалась из стороны в сторону. Раскинутые в разные стороны руки, одна из которых держала округлый предмет, стучали по асфальту. Куртка завернулась к плечам, обнажая спину и живот.

- Панове полицейские! Это мой человек! – Сашка начал кричать, шагов десять не добежав до арестованного. Полицейские остановились, направив на него черные длинные дубинки. Они знали, что эти сумасшедшие русские могли броситься и на них, выручая своего.

- Панове! Он мирный. Отдайте его мне, – скорчил жалобную гримасу Сашка.

Полиции не нужен был этот пьяный. Тащить бесчувственное тело в участок, писать протокол. А он там еще или дебоширить начнет, или весь участок заблюет.

- Кара! – утробным голосом произнес один из людей в форме.

- Кара! Кара! - Сашка вытащил из внутреннего кармана куртки сорок злотых. Эту сумму он всегда прятал, на всякий случай, в любой поездке.

- Яжче! – потребовал один из людей в форме.

Сашка развел руками:

- Нету больше! Не наторговали! Хоть обыщите!

Мысль в голове ядовито усмехалась:

- Хрен вам, больше! Такса одна – сороковник.

Со словами:«Россине свине!» – полицейский переложил Сашкины денежки себе в брючный карман. Без протокола.

- Дзеньку пане! – Сашка расшаркался в стиле мелкопоместного графа на приеме у короля, низко наклоняя голову в капюшоне.

- Серега! Потащили эту сволочь домой! - обратился он к наблюдавшему за процессом переговоров второму искателю культуры.

Положив длинные руки Калины себе на плечи, торговцы потащили тело освобожденного из польского плена компаньона. В руке, доставшейся Сашке, была зажата знакомая зеленая фляга.

- Вот сука! Фляжку с резервным спиртом утащил. Главное, я ее не светил вообще. Спрятана была надежно. По запаху, что ли, определил? Запаха быть не должно было, – успокоил себя атаман. - Может быть, у него какой-то особый орган чувств есть?

Он вспомнил, что еще в институтские годы Серега всегда чувствовал, где созревает пьянка.

Сашка прислушался.

Во фляжке побулькивало гораздо меньше половины. Вырвать ее из рук нарушителя дисциплины сейчас было невозможно. Только вместе с конечностью.

Уже через десять шагов тело, с волочащимися по асфальту ногами, начало подавать голос:

- На Варшаву! На Варшаву! На Варшаву!

По-видимому, пластинка заклинила и перескакивала в Серегиной голове к началу припева. К очередному бормотанью:

- На Варшаву! – Сашка припас концовку. - Падает снег! Не заткнешься - упадешь прямо в него, прямо здесь, на холоде!

Лирический настрой Калины иссяк. Он замолчал, роняя зеленые сопли на воротник куртки.

Поднимаемый по лестнице на второй этаж, уважаемый врач-стоматолог то ли начал трезветь, толи размораживаться. Повиснув на инженере, он бросил вперед загрохотавшую по лестнице флягу. По лестнице разнесся фальцет:

- По-по-лучи, фашист, гранату!

Пытавшегося рвануть за своей фляжкой Шурика Калина ухватил за задницу, со словами:

- Пани Хельга! При-приглашаю на бе- бе-лый танец.

- Отдать бы тебя пани Хельге. Пусть она облегчит тебя на сто злотых! Тут на халяву тетки не дают, – пронеслось в перегруженной подсчетами убытков голове Сашки.

Так и не возвратившегося в реальность Серегу прямо в одежде уронили на кровать. Раздевать друга не хотелось. С другой стороны, если не раздеть, - завтра будет потный и мокрый. Оставив Калину в сиреневых теплых кальсонах и такой же нательной рубашке, Сашка улегся спать. Одинокий Серега уже громко сопел во сне.

Тишину в квартире нарушал только неясный шум из соседней комнаты, где расположилась Марина со вторым Серегой.

- Не могли потолще стенки сделать! – сформировалась архитектурная мысль в голове у Александра.

Между тем, шум за стеной, стал громче и приобрел ритмичность. Трынь-трынь, трынь-трынь, как будто двигают вперед иназад ножки кровати. К ритмичным звукам присоединился женский голосок: «А- а!» - потом еще громче: «Мамочка моя!»

- Что они, до дома подождать не могут? – Сашка накрылся одеялом с головой.

Звуки пробивались и сквозь одеяло. Женский крик закончился на особо высокой ноте. Потом две пары голых ног протопали в душевую.

- Ну, все. Наконец-то, – Сашка перевернулся на другой бок. – Надо было с противоположной стороны кровать выбирать. Сам дурак - лег к этой стенке.

Несколько минут тишину разрушало только похрапывание Калины, развалившегося на спине. Пришлось встать и перевернуть его на бок. Сашка лег, опять закрывшись с головой одеялом.

За стеной послышались удары, похожие на топот копыт скачущего по прериям одинокого индейца. Или скачущего по горам черкеса. Причем черкеса, только что выкравшего себе жену. Иначе, кто бы тонким женским голоском подвывал во время скачки. Не выдержав, Сашка застучал кулаком в стену:

- Потише там!

Звуки стали потише. Черкес как бы слез с лошади и, все убыстряя темп, побежал пешком. Пленнице он в это время прижал ладонью рот или не очень сильно зажал горло. Через несколько минут хватка ослабла, и женщина завопила в полный голос.

- Что? Что? – вскочил с кровати одинокий Серега.

Уже полностью лишившийся сна, Сашка спросил:

- Они, что, молодожены? Или живут в однокомнатной квартире с папой, мамой, дедушкой, бабушкой и тремя малолетними братьями?

Смущенный инженер выложил:

- Ну, они, как бы женаты, но на других людях. И дети у них есть. Но не общие. Вырвались из семей. Вроде, как любовь у них.

- Вот блин! Не хватало мне еще отвечать перед рогатыми мужьями и женами за их загулявшие половины. Забодают ведь, сволочи! – Сашка вернулся в горизонтальное положение.

Услышав громкий разговор, за стеной на какое-то время затихли. Совсем ненадолго. Там вроде бы затеяли стирку. Что-то мокрое шлепалось на линолеум, и, прокатившись по нему и собрав всю грязь и пыль, с новой силой падало на пол.

- Это как же они придумали? – Шурик вспомнил анекдот про попугая, которого хозяин, пригласивший к себе даму, предупредил:«Отвернешься к стене и молчишь. Если голову повернешь, я ее тебе быстро откручу». Попугай честно сидел на жердочке, отвернувшись и слушая: «Милый, давай, ты сверху, а я снизу!» - потом: «Милый, а теперь я сверху, а ты снизу» - слова: «А теперь мы оба сверху!» – заставили птицу подумать: «Ради такого зрелища стоит рискнуть головой!»

С этой мыслью Сашка провалился в лапы Морфея. Ему снились контролеры, моющие пол в автобусе голой Маринкой. Потом полицейские, арестовавшие его инженеров, когда они пытались растопить лед на Висле большущими, в свой рост, кипятильниками. В завершение, около взорванного Калиной поезда стояли польские танкисты в шлемах и орали ему: «Кара! Кара!» - а он вытаскивал из кармана очередные сорок злотых и, обходя строй военнослужащих, повторял: «Все, что могу. Все, что могу».

Утром, быстро умывшись, торговцы встретились на кухне за чаем, привезенным с собой из России. Маринка с Серегой тщательно отводили глаза, делая бутерброды с колбасным сыром. Одинокий Серега тожепочему-то прятал глаза. Калина вливал в себя одну чашку чая за другой, отодвинув бутерброды.

- Так! Если такими темпами пойдет торговля, - завтра домой! – захотел ободрить Сашка компанию.

- Может, останемся еще на денек? – зарделась Марина.

Ее потрепанный кавалер, с синюшными кругами под глазами, несмело пробормотал:

- Ну, так за это опять деньги платить придется!

Марина обиженно отвернулась.

- Все на рынок! К вечеру будет видно, – Сашка, пережевывая последний кусок бутерброда, спеша, первым вытащил из комнаты мешки. Недолгая дорога до рабочего места еще раз подтвердила правильность диспозиции главы торгового отряда: «Лучше чуть подороже за ночлег, но поближе к рынку».

На рынке коробейники разложили товары по уже принесшим им удачу вчера местам. Торговля шла хорошо. Может, тому виной был воскресный день, а может быть, солнце, засветившее на небе. Сумки быстро пустели.

Сашка провел совещание бригады.

- Что там у нас осталось из товара? – взглянув на тощие сумки, заключил. - Ну практически ничего. Распихаем по дешевке соседям, я договорюсь, и на вокзал.

Оставшиеся в сумках пару кипятильников, десяток напильников и пяток зайцев-барабанщиков продали соседям, почти без выгоды.

К складывающим сумки потомкам Афанасия Никитина подошли двое смотрящих:

- Гроши!

- Мы уже вам сегодня платили! – Сашка был возмущен беспредельным наездом.

- Добре торгуете. Вам буде забогато, – невозмутимо произнес «бандера» в кепке.

- Да пошел ты! – Сашка показал рукой инженерам, чтобы те уходили на автобусную остановку.

Кепочник схватил его за куртку. Сбоку надвигалась туша пузатого. Сашка оглянулся на стоящего за спиной Калину. Тот едва уловимо кивнул головой. Любимая двойка - левой в печень, правой в челюсть. Удары, которые он столько лет отрабатывал в боксерской секции, молниеносно воткнулись в тело вымогателя. Рэкетир свалился головой вперед. Второй бандит, подняв руки, то ли в борцовской, то ли в боксерской стойке, рванулся вперед, на Сашку. Хлесткий удар ногой в голову заставил его остановиться и пошатнуться. Он завертел головой, пытаясь понять, откуда ждать нападения. Еще один удар Калины завершил его попытки найти противника. Сережка был мастером спорта по волейболу и иногда мог выпрыгнуть над сеткой почти до пояса. Сила в ногах у него была, как страуса. После удара ногой в голову пузатый рухнул, натужно захрипев.

- Готовы, – резюмировал Калина. – Пошли.

Неожиданно, уже отвернувшийся от лежачих «бандер», Сашка с размаху воткнул ногу в промежность пузатого.

- Сука! Бандера!

Нога поднималась и опускалась. Калина, никогда не видевший друга в таком состоянии, дернул его за куртку.

- Валим быстрей!

Сашка не реагировал, повторяя непонятные Сереге слова:

- За мамку! И чтобы таких уродов больше не рождалось!

Нога Сашки продолжала месить промежность бандита.

- Христенко! Валим! – Сережка, опустившись на колени, выгреб из карманов кепочника рэкетирскую выручку. – Кара! – ядовито сообщил он напарнику.

У автобусной остановки победителей ждали вопрошающие взгляды испуганных инженеров и только что подъехавший автобус.

Придавив еще подергивающегося от возбуждения Сашку к стеклу автобуса, Калина зашептал ему на ухо:

- Сашка! Ты что про мамку говорил, когда этому уроду яйца замешивал? Она же в партизанах была. У нас, в Тверской области. Я про нее в книжке читал.

Сашка, на глазах возвращающийся в свое обычное состояние, зашептал:

- Отец, со своей первой женой и детьми, после войны на Украине остался. «Бандеры» его жену на куски порезали, прямо вместе с роженицей. Она роды принимать поехала в дальнюю деревню. Отец после этого в Калинин уехал. Чтобы всех подряд там не покрошить. Там же не все «бандеры» - есть и нормальные люди. Хотя, на этих подонков глядя, начинаешь сомневаться.

Выдавив Серегу дальше к проходу, Сашка добавил:

- Ладно, Калина. Забыли.

До вокзала потомки знаменитого тверского купца Афанасия Никитина ехали молча, прислушиваясь к щебетанью Марины, которая, по-видимому, уже смирилась с предстоящей разлукой с любимым. В черном автобусном окне пробегали отблески витрин и вывесок.

- Александр Андреевич, а как мы билеты возьмем? – холостой Сергей с сомнением подергал за рукав задумавшегося главу ватаги.

- Деньги, паспорта. Да, и по десятке злотых сверху, – что сейчас для Сашки какие-то билеты, когда они только что с Калиной, парнем из его двора, завалили пару подонков с Западной Украины. Правда, теперь Варшаву придется исключить из списка торговых пристанищ. Полноценной войны с бандюганами ему не выдержать. В этот раз был с ним Калина. А в следующий? Даже если среди своей студенческой компании крикнуть: «На Варшаву!» – многих ли собрать удастся? Да, что, на этой Варшаве свет клином сошелся? Задворки Российской империи.

22.05.2014 Т. Калантаров, Москва, Тушино

По грибы

ПО ГРИБЫ

Пацанам просто было скучно. И как не заскучать, – Саньку завтра на работу, значит, выпить нельзя. Что до Юрки, так он, без компании, продолжить издевательства над своей печенью уже не мог. Иначе, чем объяснить этот неожиданный консенсус, - пойти по грибы.

Шел седьмой день Юркиного приезда на Родину. Документы, для подтверждения его квалификации врача, были собраны. Оставалось дождаться своего рейса в Лиссабон, по предварительно взятому билету. Конечно, можно было поменять билет. Но оказалось, что российские цены на авиаперевозки совершенно не соответствуют европейским.

- Охренели они, что ли? – округлив глаза под стильными очочками, пробормотал репатриант, разглядев выплюнутые Интернетом цифры. - Неет. За эти деньги лучше в Твери посижу. Прильну лицом к родимым овинам. С закуской.

За последние пятнадцать лет он второй раз выбрался в родной город. Здесь прошло детство и юность. Здесь он получил распределение после окончания медицинского института в маленький северный город, где и проработал почти до перестройки.

Девяностые годы так жахнули всех по темечку, что самые мобильные, авантюрные просто разбежались по белу свету из разваливающегося Советского Союза. Обремененные семьями и разными обязательствами: престарелыми родителями, кое-какой недвижимостью, – в основном хрущевками и участками в огородных товариществах, остались на Родине. Юркин друг, Санек, помотавшись за голодные годы в Польшу мелким барыгой не один десяток раз, все-таки предпочел остаться в своем небогатом государстве.

Юрка решил вопрос девяностых радикально. Он просто уехал в первую попавшуюся страну. Несколько лет адаптации, работы на стройке, водителем такси, потом массажистом в салоне, и он уже полноправный гражданин Евросоюза.

Сегодня граждане двух не враждующих государств собрались приобщиться к российской природе.

Сентябрьское утро было прохладным, но солнечным. По всем прикидкам, – бабье лето. В шесть утра, не обращая внимания на последние солнечные дни осени, по улицам шли люди, гудели автомобили, звякали трамваи.Юрка, посматривая из-за стекла белого микроавтобуса, двигающегося из поселка Мигалово в поселок Южный, на просыпающийся город, предвкушал давно забытое удовольствие.

Зайти в лес. Шагов через двадцать заглянуть под кустик и, радостно крикнув: «Шура! Я нашел!» – большим кухонным ножом под корень вырезать семейку белых грибов. Еще через пару шагов извлечь десяток подберезовиков, потом десяток подосиновиков и полсотни мелких рыжих лисичек. Дальше лисичек фантазия не забиралась. Или забиралась, но на какую-то боковую тропку, пытаясь впарить ему шампиньоны, аккуратно уложенные в железные банки. Погрозив пальцем неуемной фантазии, Юрка представил, как, упав в мягкий мох, будет глядеть на бегущие над кронами сосен кучерявые облака, а грибы на цыпочках, собравшись в колонны по четыре, тихо, чтобы не отвлекать его от важных мыслей, залезать в корзину.

Входящим и выходящим, озабоченным своими жизненными проблемами людям, Юркина счастливая физиономия, с торчащими в разные стороны ван-гоговскими усами и тощей бородкой, наверное, казалась видением из другого измерения. Это лицо совсем не гармонировало ни с вывесками мини-маркетов, супермаркетов и прочих магазинчиков и магазинюшек на фасадах зданий, ни с ухабистой дорогой, жестко бьющей по ягодицам, ни с настроениями пассажиров.

- Нажрался с утра! Где люди деньги берут? – сообщила пассажирам бабуля, возраст которой являлся некоторой охранной грамотой, позволяющей высказывать свои мысли вслух.

Фраза, воткнувшаяся гвоздем в сознание кайфующего пассажира, заставила его глаза обежать внутренности маршрутного такси. Пьяных не было видно.

- Нет! Мне их уже не понять! Другой мир, – вяло прокатился шарик по извилинам вылезающего из дверей маршрутного такси грибника.

В пустынном дворе, каждый клочок которого был заполнен машинами, Юрка огляделся. Его друга не было. Вокруг выстроились в каре десятиэтажки. В центре каре - детская площадка. В обозримых окрестностях тел людей, а главное, ожидаемого тела не наблюдалось. Окна шестого этажа, там, где жили Христенки, были наглухо завешены шторами.

- Вот зараза рыжая! – подумал грибник, поочередно набирая то номер сотового, то номер домашнего телефона товарища. Набор на десятый, в трубке прозвучал заспанный голос:

- А! Чо? - голос друга как нельзя лучше соответствовал этому раннему утру и тишине двора.

-Христенко! Кто меня вчера за грибами сблатовал? – возмущенно заорал в трубку Юрка. - Кто мне паутину на уши вешал? Опаздывать нельзя - все грибы соберут! Я уже час по твоему двору пыль собираю!

- Зося, Зося!Я уже почти встал, собирался умываться! Поднимайся ко мне, чайку попьем! - забормотал Сашка.

Зосей Юрку называли с колхоза, на первом курсе.Этот псевдоним, по одной из версий, был связан с его фамилией - Забелин. По другой версии, – с особенностями голосового аппарата: Юрка пел тонким фальцетом, вытягивая неимоверно высокие звуки, доступные только женщинам. Разговаривал он нормально, с баритонирующими нотками, которые во время пения мгновенно исчезали.

Такие особенности голоса не мешали ему пользоваться успехом у дам. Они также пользовались успехом у Юрки, свидетельством чего был его потрепанный, уже не нужный гражданину Евросоюза, российский паспорт. По штампам, расположенным в этом документе, в хронологическом порядке можно было проследить частоту, сроки и географию официальных интимных связей молодого мужчины с различными гражданками Союза Советских Социалистических Республик.

Женщины - странные существа. Нет, чтобы, выбирая очередного мужа, заглянуть в его паспорт. Может быть, на этом этапе еще можно предотвратить очередное разочарованье. В тоненькой книжечке, под красной обложкой, фиолетовыми чернилами четко прописаны все предыдущие попытки создания семьи вашего дроли. И, если число случаев перерастает из статистически недостоверной величины в математическую достоверность, сделать заключение: чем я, красивая, сексуальная, отличаюсь от предыдущих экземпляров?

Первый экземпляр, восемнадцатилетняя тверичанка, скоротечно выбранная Юркой на танцплощадке по чисто фенотипическим признакам, просто не последовала за мужем, подобно женам декабристов, в маленький северный провинциальный населенный пункт.

Экземпляр номер два оказался коллегой по работе. Как, впрочем, и экземпляр номер три. Эти дамы не смогли оценить музыкальных дарований молодого терапевта, проводившего все свободное время на репетициях и концертах.

Потом были дамы из сферы образования и просвещения, хотевшие одного - теплого семейного гнездышка с крепкими стенами, забитыми под крышу твердыми блестящими и мягкими цветастыми предметами.

На такую трактовку термина «Счастье» Юрка был не согласен, что неумолимо сокращало число незаполненных страниц в его паспорте.

Повезло с последней женой. Мало того, что она поверила в безумную идею выезда на ПМЖ в Португалию. Она сумела взнуздать этого жеребца и впрячь его в колесницу созданного своими руками на чужой земле бизнеса. Следующим этапом воспитания стало оформление документов на соответствие учебной программы медицинского университета в Португалии и Тверского медицинского института.

Португальскому репатрианту тащиться на седьмой этаж совсем не хотелось, но и стоять во дворе неизвестно, а точнее, известно, неимоверно долго, пока Сашка будет собираться в поездку, - было глупо. Болтаться во дворе в костюме грибника, вызывая косые взгляды аборигенов, Юрке уже надоело.

Видок-то у него был достаточно оригинальным. Полосатые черные брюки с идеальными стрелками, заправленные в зеленые женские сапоги, могли поставить в тупик любого аналитика стиля одежды. Белая рубашка с черным галстуком под синей вязаной женской кофтой, с большими перламутровыми пуговицами, намекала на интеллигентность хозяина. Картинку дополняла старая хозяйственная сумка, когда-то бывшая цветасто-полосатой, а теперь имевшая цвет умирающей радуги, поочередно побывавшей в нефтяной луже, коровьем дерьме и за пазухой узбекского маляра.

Прикид собирался по частям. Что-то было своим. Остальное удалось выпросить у бывшей жены кузена. Та, по своей сердобольности, услышав о походе по грибы, выгребла забытый всеми мешок со спецодеждой, засунутый в самом углу антресолей в далекие социалистические годы.

Великое место - антресоли.Тайник социалистического гражданина России. Туда, на настил, заколоченный в метре от потолка, забираются два раза в жизни: первый раз, когда хозяин запихивает подальше не нужную ему вещь, и потом после его похорон, когда наследники ищут спрятанные умершим сокровища.

Конечно, в другое время и в другой стране Юрка ни за что не натянул бы на себя женскую кофту с перламутровыми пуговицами. Да и свои идеально отглаженные брюки не засунул в зеленые, до нижней трети голени, женские сапоги.

Но. Память детства твердила:

– За грибами, в лес, на природу! Там тишина, лисички под кустиками, зайчики на полянках, мышки в норках.

В общем, - идиллия.

На самом деле, Зосе больше нравились соленые грибы. Пожалуй, даже больше, чем соленые огурцы. Но в Португалии они не водились, а друзья не спешили вытащить тщательно упрятанные в подвалах банки.Или их просто не залежалось в подпольях после прошедшей холодной зимы. Ведь давно известно, что грибы - не еда, а закусь. Следствием чего должно являться их усиленное потребление вместе с водкой, в холодные зимы, когда эти продукты, вступая в симбиоз, облегчают жизнь большинства граждан не только севера, но и юга Российской Федерации.

Юрка оглядел себя в зеркальные стекла стоящего рядом Сашкиного корейца. Нет, в таком виде стоять во дворе не стоило. На новой родине, в Лиссабоне, его приняли бы за опасного сумасшедшего, или, еще хуже, за маньяка.Такиеубивают старых бомжих, чтобы одеться в собранную на помойке одежду. Только португальские бомжихи одеваются веселее и современнее.

Найти подходящее сравнение своему внешнему виду Юрке не удавалось. Одетых в таком стиле людей Зося не видел ни в ужастиках Стенли Кубрика, ни в социалистических сагах Ленинского лауреата Пырьева.

- Пойти или подождать во дворе? – решить было сложно. - С одной стороны, если он будет отсвечивать во дворе, Сашка, мучимый угрызениями совести, быстрей будет собираться. С другой стороны, там, на шестом этаже, друга можно будет пинками заставить двигаться быстрее.

За долгие годы вдали от Родины репатриант не забыл Сашкины приколы. За последние три дня встреч и зависания в разных ресторанчиках и кафе он успел понять, что друг почти не изменился за прошедшие двадцать лет.

Этот рыжий спортивный парень, с несмываемой улыбкой на лице, имел потрясающую способность: всегда торопиться, и при этом всегда опаздывать. Как он смог в школьные годы дорасти до кандидата в мастера спорта по боксу? Какчерез десяток лет стал классным врачом «Скорой медицинской помощи»? На работе это один человек, в быту совсем другой.

Недолгие раздумья привели Юрку к железной двери, ведущей в подъезд.

- Я его пинками расшевелю! – решил Зося. Его взгляд натолкнулся на кодированный замок. - Только такая зараза, как Христенко, могла пригласить домой, не назвав код на входной двери.

Юрка попытался включить логику. Наиболее потертые клавиши должны были показать необходимую комбинацию цифр.

- Два, три, шесть, – Юрка потянул дверь на себя. Дверь не поддавалась. Такого просто не могло быть. По-видимому, жильцы дома специально маскировали кнопки, затирая их мозолистыми пальцами, чтобы абсолютно научный подход давал сбой.

- Умом Россию не понять! – всплыли слова стишка, разучиваемого в школе на занятиях литературы. Абсолютно логичная концепция зависимости степени потертости клавиш от их востребованности развалилась.

- Подожду.На работу кто-нибудь когда-нибудь пойдет! – определился Юрка, привалившись плечом к стене.

На работу никто идти не хотел. Во всяком случае, на протяжении пятнадцати минут движения двери не наблюдалось.

- Наверное, у Шурки в подъезде живут одни пенсионеры, - им на работу спешить не надо, – умозаключение было скоропалительным, о чем репатриантусразу напомнил внутренний голос. - Или безработные. Целый дом безработных. Их сократили, и теперь они сидят по квартирам, страдают.

Новая мысль посетила его слегка запутавшиеся мозги:

- В этом живут подъезде олигархи - им вообще работать не надо. Деньги приносят на дом большими чемоданами.

Юрка огляделся по сторонам, надеясь увидеть вереницы носильщиков с большими чемоданами денег. Во дворе было пусто.

Бесплодные ожидания прервал звук открывающейся двери, из которой показалось огромное пузо в тельняшке и спортивных штанах, на боковых поверхностях которых выделялись три белые полоски.

Юрка попытался быстро прошмыгнуть между брюхом и дверным косяком. Перемещение не состоялось. Огромная лапища зацепилась за мгновенно ставшую расползаться на нитки кофту.

– Тетка, ты куда? – зловеще пробасил голос, выбросив в воздух шлейф перегара.

Юрка затрепыхался в мощной руке, как лосось, выловленный в реке сибирским медведем. Сверху раздался голос Санька:

- Колян, это ко мне! Пропусти!

- Ну, ты, блин, Сань, даешь! Че, Марионелла уехала? Ты где такую лярву откопал? О, она еще и с усами! – восхитился обладатель перегара.

- Колян, ты не в теме! Это мой друг, из Португалии!

- А, из Португалии!

У Коляна о Португалии было довольно туманное представление:

- Ну, Турция, Египет, в конце концов, - там все включено, и виски хоть залейся. А Португалия? Хотя, может, живут там цыгане и бомжи. Сейчас отбомжовывают в Россию. Типа, как скворцы, – летом в Россию, а зимой в теплые края. В Турцию, на зиму, стремно, – там полиция злая.

Колян помнил, как в прошлом году его отметелили палками и посадили в зиндан. За что? Ну, конечно, был выпивши. Как там выпивши не быть, когда халява. Вот, может, и сегодня халява наступит, если вовремя к Саньку заглянуть. Наверняка они с другом встречу будут обмывать.

Подняв вверх небритое лицо, обладатель тельняшки заорал:

– Ланна, Санек, пусть валит! Вы там эта, водки много не пейте! Мне оставьте.

Мощный утренний выхлоп, в котором тонко смешивались ароматы «Кашинской» водки с паленым виски и пивом, пронесся перед дверью, едва не сдув со ступеней заморского путешественника.

- Конечно!Тебе, бегемоту беременному, обязательно оставим! Ты со вчерашнего не просох, – подумал Юрка.

Что в России палят любой алкоголь, Зося за неделю жизни в родном городе уяснил навсегда. Не далее, как позавчера, в дорогущем ресторане им впарили бутылку левого «Курвуазье». Мало того, что цена была, по европейским меркам, заоблачной, так еще эта жидкость по вкусу напоминала продукт неполной перегонки нефти в смеси с тройным одеколоном. Юрка эту опасную жидкость пить не стал - здоровье дороже. Его однокурсник пожадничал, и провел ночь, общаясь с унитазом. Что интересно, с белым другом общались с одинаковой частотой и последовательностью и верхняя, и нижняя части туловища.

Как мастерам алкоголеварения удавалось создать продукт, с отсроченным на восемь часов эффектом, чтобы травмированные жидкостью люди не успевали сделать предъявы прямо на месте, – было секретом местной технологии.

Юрка юркнул в лифт:

- Лучше не светиться своим прикидом лишний раз.

Расписанный из баллончиков названиями любимых спортивных команд, лифт медленно, громко урча и скрипя, поднялся на восьмой этаж. За это время Юрка прочитал, что «ЦСК» это кони, «Спартак» – козлы, а Машка – б…дь.Еще светились черно-красные надписи в готическом стиле, похожие на названия музыкальных команд, которых Зося не знал. Он некрофильскую музыку не любил. Несмотря на ее популярность у молодежи.

- Не особенно Стас Михайлов с Григорием Лепсом переживают, что их именами двери в лифтах не расписывают, – решил репатриант.

Дверь Сашкиной квартиры была открыта. Прихожая светилась пустотой.

– Саня, ты где? - тихо спросил Юрка.

– Иди на кухню, я сейчас! – раздался голос откуда-то из-под потолка, в соседней комнате.

Голос у Сашки был картавый, почти как у Ленина. И дар убеждения почти такой же, как у вождя мирового пролетариата. Отказать ему могла редкая красотка - разве что глухая на оба уха. Остальные, одуревшие от потока слов, отдавались безмолвно.

В быстрое «сейчас» Юрка уже не верил. Он почти час болтался у Христенко во дворе, а желанные грибы не приблизились за это время ни на метр.

Гостьдвинулся на голос. Под потолком взбрыкивали Сашкины рыжие ноги. Одна ступня была в клетчатом шлепанце, другая нахально демонстрировала розовую пятку. Еще из жерла антресолей торчала тощая задница в полосатых трусах, с невинно выглядывающим из штанины кончиком пиписьки.

- Саня, на хрена ты в антресоли залез? - заорал гость на нахальную пипиську.

- Зося, я сапоги ищу! Их Марионелла в прошлом году помыла и убрала. Она точно не помнит, куда. Думаю, что в антресоль. Ты пока иди на кухню, там фотографии посмотри. Как я на новом мерседесовском реанимобиле гоняю!

Сашка гордился своей работой. Зарплата в Москве была выше, чем в Твери, раза в четыре. Но и труд был очень тяжелым. После пятидесяти не так легко подняться ночью и выехать на пятичасовой электричке в Москву. Потом отработать сутки, вернуться назад, на электричке, домой. И так год за годом. Мало кто из провинциалов дорабатывал на московской «Скорой» до шестидесяти лет.

- Это не способ зарабатывать деньги – это способ убить себя, – услышав рассказ друга о работе, сразу заключил репатриант.

О грустном думать не хотелось. Юрка очень переживал за своих друзей. В цивилизованной Европе, к здоровью относились по-другому. Правда, он и сам недавно перенес инфаркт с последующей баллонной дилятацией коронарных артерий и установкой стента. Но там, в Португалии, была система – все расходы брали на себя страховые компании. В России, даже имея квоту на высокотехнологичную помощь, приходилось постоянно за все платить. Это только декларировалось, что медицина бесплатная. На самом деле выживали те, кто, не жалея, превращал свои сбережения в благодарности медперсоналу.

С антресолей слетела пара офицерских яловых сапог. Вслед за ними, похохатывая, рухнул Шурик:

-Зося, давай чайку попьем!

В голове португальца словно взорвалась бомба:

- Неет! Только не это!

Если дать Христенке добраться до стола, за грибами они поедут в лучшем случае к обеду или завтра, вместо Сашкиной работы.

- Юр, я еще чаю не пил, – заискивающим и полным неподдельного трагизма голосом прошептал Саня. Зося чуть не попался в очередной раз на эту уловку.

– Нет! Шура, ты как хочешь, я на электричке за грибами поеду! – репатриант, из последних сил, пытался прорваться в лес, вокруг которого из ниоткуда возникали зубастые барьеры.

- Юр! Не горячись! Я уже почти оделся, остались только носки, брюки, футболка, свитер, кепка, - Сашка ходил по квартире, извлекая из разных мест детали туалета и тут же пристраивая их на свои места.

- И потертый гандон! – подумал про себя Юрка, точно рассчитав, что, сказав такое вслух, он еще на час обрекает себя на выслушивание разных интерпретаций сказанного.

- Вот, блин, Марионелла куда-то накомарник задевала. У меня такой накомарник, как у пчеловодов, только зеленый, – типа для военных пчеловодов! – Сашка изобразил ползущего по полу «военного пчеловода» в накомарнике.

- Шур, ты вчера говорил, что комаров в лесу нет! – Юрке очень не хотелось ходить последние дни в Твери с покусанным лицом.

- Ну, конечно, нет! Осень уже! Но немножечко есть! Хрен с ним, с накомарником, я его просто показать тебе хотел! Давай, я тебе лучше марки покажу!

Сашка с детства коллекционировал марки, и к пятидесяти годам собрал огромную коллекцию.

- Христенко, марки в следующий раз!Поехали за грибами! – Юрка, выходя из спокойного состояния, попытался дать другу пенделя. Друг легко увернулся. Чувствовалось, что он находится в прекрасной спортивной форме.

Не прошло и получаса, как Сашка завел свой корейский джип. Рот его при этом не закрывался

– Во, смотри, на спидометре двести восемьдесят! Движок, сто восемьдесят лошадей! Резина - видишь, семнадцатая, низкопрофильная, Иокогама. Самая лучшая резина - мягкая, но прочная.

По поводу резины Юрка готов был поспорить.Он в Португалиипредпочитал покрышки марки Мишлен. Но лучше не отвлекать водителя от езды. Репатриант вжался в сиденье, глядя, как друг, отчаянно жестикулируя, бросает руль и подпрыгивает на сиденье.

Сашке нужно было обязательное подтверждение, что у него отличная машина. Во всяком случае, не хуже, чем «Тойота Лендкрузер»:

- «Крузак», он чего? Бренд! За это и цена в два раза больше. Я переплачивать не люблю!

Как вежливый интеллигентный человек, Юрка с готовностью это подтвердил. Он знал - не согласиться, что «Саньонг» лучше «Лендкрузера», - и еще полчаса будет потеряно.

Начнется поднимание капота, с показом двигателя, выкручиванием свечей, демонстрацией уровня масла и еще чего-нибудь, что придет в голову говорливому другу. Если фантазия его не иссякнет, все продолжится в более серьезной фазе: поддомкрачивание кузова, с демонстрацией амортизаторов и тормозных колодок, откручивание сайлемблоков и царапание днища ножом.

Дорога «в грибное место» лежала через город. Вот городской парк, куда они студентами бегали попить пивка. Вот медицинская академия, в которой прошло шесть лет студенческой жизни. Улица Советская, улица Ленина, политехнический институт, военный аэродром Мигалово.

– Шур, а куда мы едем? – поинтересовался репатриант.

– Я тебе, чего, не сказал? – оборвал свой монолог о преимуществах своего автомобиля перед другими моделями Сашка. - В Путилово, на полигон.

– Так он же закрытый, и еще там артиллеристы стреляют иногда. – Юрка помнил, как на этой территории они проходили военные сборы после пятого курса института.

- Да, нет! Там уже давно не стреляют, снаряды у них до перестройки кончились, а пушки они недавно продали!

Водитель не жалел машину, кидая ее от одной ямы к другой, как будто это было главной целью поездки, – собрать побольше ям на колеса автомобиля. Со времен социализма, когда на базе этой военной части проходили военные сборы Калининского медицинского института, дорога стала, пожалуй, похуже, чем была тридцать лет назад. Кореец бодро выбирался из коварных луж без дна, заполненных жидкой грязью, и из безразмерных глубоких тропок, протоптанных военными монстрами.

Из-за поворота выглянул шлагбаум с облупившимися красными и белыми полосами, стоящий рядом с зеленым контрольно-пропускным пунктом.Ни на КПП, ни вокруг не было ни души.

Сашок смело открыл шлагбаум. На территории полигона было тихо. Чирикали птахи. С сосен падали шишки. Метрах в пятидесяти, впереди по дороге, из-за деревьев медленно вылезли двое молодых ребят с автоматами. Сашка остановился рядом с просыпающейся на ходу охраной, совершенно не ожидавшей прибытия посторонних штатских граждан. Солдаты смачно зевали и терли глаза кулаками.

– Мы за грибами, туда! – обращаясь к солдатам, неопределенно махнул рукой вперед Сашка. Затем вышел из машины, открыл багажник, порылся в его глубинах и вытащил два больших зеленых яблока. Потом немного подумал и вытащил еще два. Отдав яблоки караульным, пробормотал:

- Поешьте, мы, когда здесь были, все время жрать хотели.

Ребята, переглядываясь, весело захрумкали сочными яблоками. Один из них, проглотив очередной кусок, запинаясь, изложил:

– Эта. Дяденьки. Тута лейтенант на газике всех гоняет! Злющий!

Сашка, уже начиная двигаться вперед, остановил автомобиль:

– Лучше ему нас не видеть. Мы тоже злющие! - водитель похлопал солдата по плечу из открытого окна машины. - Не бзди! Салага. Летюху вашего построим, в лучшем виде.

Припарковаться Сашка решил на краю огромного, поросшего редкой травой и кустарником, поля.Закрыв машину, хозяин обошел ее три раза, каждый раз дергая ручки дверей. По-видимому, удовлетворенный качеством замков, скомандовал:

– Пошли, что ли! Ты справа, я слева. Далеко не уходи, заблудишься. Это тебе не Лиссабон!

- При чем тут Лиссабон? – подумал Юрка. - Тридцать лет назад разве не я здесь носился с автоматом? Комары тогда были знатные.Сейчас тоже ничего, но послабее.

Комары, как будто желая реабилитироваться, набросились на репатрианта, как только он зашел в лес.

- Шур, у тебя репеллента нет? Комары зажрали! – прокричал Юрка в глубину леса, прихлопывая очередного кровососа на шее.

- Это разве зажрали? Сейчас не сезон! Ты веточку заломай и обмахивайся, – посоветовал голос неподалеку.

Срезав ветку мелкой березы, Юрка медленно двинулся по краю поля, внимательно осматривая мох под ногами.

Обмахиваться и одновременно искать грибы было неудобно. К тому же, ветка не доставала до спины. Между лопатками оставался какой-то очень важный для комаров центр, куда они дружно пытались скучковаться.

- Зарразы! - Зося решил создать противокомариные бастионы. Нарезав пук ветвей, он фиксировал их на спине, продергивая через петли кофты. Вторую охапку Юрка связал в виде метлы и водрузил на голову. Получилось, как у коммандос из американских фильмов.

– Хрен возьмешь. Ваши прапрапрабабушки меня сожрать не могли! – Юрка остался доволен своим изобретением.

Кусать лицо и шею, действительно, стали гораздо меньше. Однако постоянное монотонное жужжание мешало сосредоточиться на поиске даров природы.

Репатриантзавернул поближек полю. На границе деревьев и поля краснело множество сыроежек, среди которых выставляли пятнистые головы мухоморы. Вот он, первый белый, – коричневая шляпка торчит из кустика.

- Походить вокруг – грибы обычно семьями кучкуются, – вспомнил Юрка, делая круг вокруг находки.

Вот и еще один, и еще. Надо только аккуратно срезать над самой землей - так его учили в детстве. В Юрке проснулся азарт грибника. Глаза жадно сканировали окрестности.

Внимание отвлек раздавшийся из-за кустов крик Сашки:

– Зося, ты далеко не уходи, я к машине пойду.

Вдалеке заскрипел открываемый багажник автомобиля.

- Наверное, высыпает корзину в багажник. Набрал по-тихому целую корзину,– зависть к удачливому товарищу задергала басовые струны в районе желудка. - Конечно. Он здесь все места знает. Запустил меня туда, где грибов нет.

Юрка, не разбирая дороги, сквозь кустарники двинулся в сторону машины. Не выдержав, от избытка чувств он закричал:

- Христенко, ты, что? Уже целую корзину набрал?

Голос друга, вещавшего с края поля, вызвал еще большие подозрения:

- Зося! Ты на меня не смотри! Собирай сам по себе! Только далеко не уходи.

- Наверняка у него какие-то секретные места обозначены. Он их сейчас обирает, по-тихому, чтобы я не заметил! – репатриант снизил темп движения, стараясь подкрасться к товарищу незамеченным, чтобы сразу застать его на неприглядном обмане.

Упав на мягкую траву, Юрка стал двигаться, совершая телом змееобразные движения. Торчащие из кофты ветки цеплялись за растительность вокруг, заставляя колыхаться близлежащие кусты. Со стороны Сашки послышалось какое-то позвякивание.

- Что он там делает? Неужели еще одну корзину успел собрать?

Юрка выглянул из-за куста.

Шурик не спеша запихивал в машину какие-то предметы. Со своей позиции Зосе удалось разглядеть мотки колючей проволоки, аккуратно укладываемые в багажник, покореженные тубы гранатометных ракет и гильзы от снарядов. Другие металлические предметы издалека не поддавались идентификации. По виду и тяжести они походили на неразорвавшиеся снаряды семидесяти пяти миллиметровой пушки.

Зося засмущался, вспомнив свои необоснованные подозрения:

- Может, Христенко сюда и не за грибами приехал?

Мысль стала раскручиваться дальше:

- Военный полигон. Военное имущество. Хорошо, если только колючая проволока и мелкие железки. А если что секретное увезет?

- Конечно, конечно, – как всегда не вовремя, включился Юркин внутренний голос. - Обломки сверхсекретного реактивного снаряда. Или ядреной гранаты. Он их в Польшу, по своим старым каналам, повезет, – внутренний голос противно захихикал.

Вот чего Юрка не терпел, так это издевательского хихиканья внутреннего голоса.

- Что ты понимаешь! Это Россия. Военный полигон. Поймают с португальским паспортом и куском военного железа, - упекут как шпиона. На двадцать пять лет. Без права переписки.

- Наверное, у меня есть дар предвиденья, – решил Юрка, увидев, как к Шуркиному «корейцу», через поле, на полном ходу несется армейский «газик». - Во всяком случае, приключения на свою жопу очень даже чувствую.

Спрятавшись в кустах, грибник решил посмотреть, что сейчас произойдет. За Сашку он особенно не волновался, он у себя дома. Юрка больше волновался за любимого себя. Свой португальский паспорт репатриант, на всякий случай, спрятал за голенище сапога. Распластавшись по земле, он, как кобра, выставил очкастую голову из травы.Обзор заслоняли вымахавшие почти на полметра стебли. Ползти дальше, на открытое поле, было страшно:

- Пронесет – хорошо! Но если не пронесет? Подойдет кто-нибудь с автоматом, крикнет. - Хенде хох! Чего ты тут маскируешься?

Можно сказать, что он, вроде, как из Москвы. Его ограбили. Одежду нашел на помойке и лесами пробирается домой. Слабовато, конечно. Но больше ничего в голову не лезло, кроме:

- Я гражданин Португалии, прошу пригласить консула!

Консула, конечно, пригласят. Но года через три, в Лефортовскую тюрьму. Когда под пытками он признается, что готовил покушение на президента России по поручению арабского джихада. И еще что-нибудь, вроде попытки выкрасть с секретного полигона сверхсекретный президентский планер.

В голове закрутилась веселая песенка Михаила Танича:

- Сидел я с немцем Рустом в Лефортовской тюрьме, сухарики сушили, готовились к зиме.

- Потом нас разлучило родное КГБ, я оказался в жопе, а он дома в ФРГ.

- Вот и я сейчас окажусь в жопе! – пронеслось в голове Юрки. - Немца не на секретном полигоне задержали! На совершенно открытой Красной площади. И то года три он отсидел.

- Да! – съехидничал опять внутренний голос. – Немец, всего-навсего, на Красную площадь на самолете сел!

- Красная площадь, Красная площадь, – проворчал Юрка. - Поль Маккартни там песни пел. Кладбище там тоже устроили. Каток там был. Танки с ракетами ездили. Чем им маленький гражданский самолетик не угодил?

В раздумьях грибник затих среди кустарников. Любопытство перебороло страх. Юрка подполз поближе, спрятавшись за неизвестно как попавшим на полигон кустом крыжовника. Положив в рот сразу несколько желтых сладких ягод, репатриант превратился в зрителя.

Газик резко затормозил рядом с Шуркой, обдав того клубами пыли. Из машины, почти на ходу, выскочил небольшого роста офицер в камуфляже. Издалека число звездочек на погонах не определялось. Зато определился пронзительный писклявый голос, долетевший не только до Зоси, но и до самых отдаленных концов полигона:

– Это запретная зона! Въезд запрещен! Я тебя сейчас арестую! Вместе с машиной!

Христенко, до этого вяло ковырявшийся в багажнике своего автомобиля, медленно распрямился и захлопнул багажник. Его голос был на октаву ниже, но так же легко разнесся над полигоном:

– Ты как, щегол, к полковнику обращаешься! Почему не по форме одет? Почему без галстука!

Сашка продолжал орать уверенным командирским голосом:

– Тебя, что, командир не предупредил, что приедет полковник из Генштаба самые лучшие грибы собирать, и самые лучшие места ему показать надо! – Сашкакак-то особенно акцентировал, что для него должны были приготовить самые лучшие грибы, в самых лучших местах и, может быть, еще и под охраной отличников боевой и политической подготовки. - Ты должен был меня еще на КПП встретить. Где ты болтался?

Издалека было видно, как сник офицер. Его как будто только что переехали БТРом или тяжелым танком. Распластавшееся под поверхностью полигона тело судорожно просчитывало варианты:

- Хрен его знает, что за мужик. Может быть, и правда из Москвы. Сидит где-нибудь в кадрах. Запомнит фамилию:«Дайте мне личное дело Иванова!» И одним росчерком пера на Дикси или на Сахалин меня запердолит.Автомобиль у него большой, черный, вроде «джип». А командир мог и забыть предупредить. Но его подводить нельзя.Лейтенант заюлил:

– Товарищ полковник. У нас связь плохая. Сотовый не берет! Наверное, командир дозвониться не может!

- Ну ладно, лейтенант. Ты лучше покажи, где тут грибы?

- Да вот там, по краю леса! - лейтенант показал рукой в сторону Юрки, который тут же, быстро двигая локтями, пополз в заросли репея.

- Ладно! Поезжай службу служить! – покровительственно похлопав по плечу офицера, завершил разговор Сашка.

Газик резво двинулся в сторону КПП. Наверное, лейтенант решил отыграться на солдатах.

Стараясь не попасть на глаза друга, выбравшись из кустарников, Юрка, выдирая прилипшие к одежде колючие семена, потрусил в лес.

Тихо шуршала под ногами опавшая листва. Паутинки цеплялись за лицо и лезли в нос. Попадались пеньки уже срезанных грибов и свежие молодые подберезовики и подосиновики. Сумка быстро наполнялась. Было спокойно и благостно. Стоявшее в зените, нежаркое осеннее солнце пробивалось сквозь кроны деревьев.

- Ради этого стоило приехать на Родину, - подумалось Зосе. - Как там у Есенина:«Гой ты, Русь моя родная!»

Благостное состояние разрушил крик «полковника Генштаба»:

- Зося! Зося! Иди сюда!

Развалившись на пожухлых листьях, Юрка решил не отзываться: ну, не слышит он. Далеко ушел. Лес вокруг.

Друг не унимался:

Зося! Зося! Уезжать пора!

Чувствуя, что от него не отстанут, репатриант быстрыми шагами двинулся на голос. Слегка запыхавшись от быстрой ходьбы, грибник выбрался на поле, метрах в пятидесяти от машины. Его друг самозабвенно орал, держа в руке железный провод, уходивший куда-то под землю.

– Сань, может, не надо? – глядя на судорожные попытки друга вырвать провод из земли, засомневался иностранный гражданин.

Шурка, нетерпеливо подергивая провод, бросил:

- Зося! Ты, что, не въехал? Это чистая медь! Такой провод бросить! Да я себя после этого уважать перестану.

- Может, не надо? – продолжал сомневаться португалец.

- Надо! Он все равно в земле заржавеет! Помогай тянуть лучше! – попытался убедить друга Сашка.

- Медь не ржавеет, – подумал Юрка, натянув рукава кофты на ладони.

– Давай разом! Еще разом! –бодро скомандовал Сашка.

И тут ахнуло. Так ахнуло, что уши заложило. Друзья, как стояли, так и рухнули на землю. Уже лежа и ощупывая себя, Юрка понял:

- Жив!

Испуганный репатриант прошептал:

- Христенко, что это было?

– Я, че, знаю? Я не артиллерист! Сейчас посмотрю! - Сашка пополз в сторону образовавшейся метрах в тридцати небольшой ямки, явно рукотворного производства.

– Зося, ползи сюда! Снаряд в одну воронку дважды не попадает!

- Саня, а это, что, снаряд бахнул? - Юрке стало совсем неуютно.

- А я откуда знаю! Может, стрельбы начались! Побежали к машине.

Огромными скачками, пригибаясь к земле и закрывая голову руками, грибники понеслись к машине.

- Юрка, рот открой, чтобы не контузило! – заботливо проорал на ходу Шурик.

Юрка старательно открыл рот, думая:

- Рот открывают и орут - это чтобы барабанные перепонки от разницы давления не вынесло! Ладно, все равно с открытым ртом бежать, хоть слух сберегу!

Сумку с грибами репатриант прижал к промежности, прикрывая мошонку:

– Голову оторвет – ничего не надо будет, а если все хозяйство усечет? Здесь же медицина примитивная, не пришьют! Я не еврей, мне экстремальное обрезание, ну, совсем не нужно!

Христенко несся сзади, с открытым ртом и высунутым языком, периодически отплевываясь комарами. В машину друзья заскочили разом, с двух сторон. Обычно очень внимательный к соблюдению процедуры прогревания двигателя, Сашка сразу врезал по газам. Мимо КПП «кореец» пронесся, как ветер, не давая шансов охране увидеть черный «джип».

Метров через двести гонки по пересеченной местности Сашка резко затормозил:

- Не это не стрельбы! Слышишь? Больше не палят! Это, наверное, какая-то сволочь учебную гранату на растяжку закопала!

Юрка закурил:

– Вот классно насобирали грибочков! Теперь я, точно, в Россию ни ногой. У вас тут замочат за милую душуи в грибах похоронят.

- Зося, какой-то ты скучный! Чересчур цивильный стал! – искоса поглядывая на измазанное землей лицо друга, заметил Христенко.

На полу машины валялась наполовину пустая сумка с грибами. Белые, подберезовики, черные грузди и лисички раскатились по полу автомобиля. Репатриант сполз с сиденья и все еще дрожащими руками стал собирать с пола грибы, укладывая их в сумку.

- Сейчас бы их посолить, с укропчиком, с чесночком, и под водочку! Все-таки я не производитель. Я потребитель! – решил Юрка. - Сашка. У тебя дома соленые грибы есть?

- Не меряно! – отозвался друг.

19.06.2013. Т. Калантаров, Москва, Тушино

Портмоне

ПОРТМОНЕ

Это портмоне не было первым в жизни профессора. За пятьдесят лет его существования были у него разные хранилища для денег. Основными и на сегодняшний день оставались карманы, в которых он держал желтые и белые монетки разного достоинства. Купюры на сиюминутные расходы он также старался держать в карманах. Этому его еще папа, подаривший первый кошелек на поступление в медицинский институт, научил:

- Не свети денежками в кошельке - всегда найдутся завистники. Ладно, без денег останешься, а если с пробитой головой или дыркой в туловище? Знаешь, сколько кинто по улицам болтается?

Кинто, наверное, были азербайджанские хулиганы.

Папа был мудрым человеком. Во всяком случае, в свои восемьдесят он оставался авторитетом и для Фила, и для его друзей, матерых мужиков. Заходя поболтать и распить бутылочку вина, которое любил профессор, друзья приносили в их с отцом холостяцкую квартиру и бутылочку коньячка, для отца. Под рюмочку друзья Фила могли попросить совета по своим житейским вопросам. Дядя Намик советы давал осторожно.Он к старости вообще стал осторожным человеком.

Прислушавшись к советам отца, или по собственной прижимистости, свое новое портмоне, подаренное женой, профессор убирал подальше, во внутренний карман короткой спортивной куртки. Портмоне у Фила было черным, блестящим, из рельефной, возможно, крокодиловой кожи. На лицевой стороне деньгохранилища была металлическая табличка с тиснеными буквами «Francesco Marconi». Внутри портмоне имело множество кармашков для пластиковых карт и визиток. У некоторых кармашков были прозрачные окошки, чтобы видеть, что в них лежит. Другие кармашки были непрозрачными, из тонкой кожи. Понятно, чтобы лежащие там предметы не были доступны для постороннего зрения. Для бумажных денег и чеков в портмоне имелись еще два отделения, в которые свободно влезали российские пятитысячные купюры. В настоящий момент одно из отделений скрывало профессорскую зарплату - двадцать три тысячи рублей, почти шестьсот долларов. Сумма не большая, по существующим ценам, но и не маленькая, если судить по зарплатам его друзей. Не тех, кто имел собственный бизнес, а других, кто горбатился на службе у государства.

Еще, на резерв, в специальном кармане лежала карта Балтийского банка, с тощим остатком переводимых на нее Тверской медицинской академией денег.

Может быть, не стоило так долго останавливаться на описании даже такого важного мужского аксессуара, но…. В этой конструкции, на маленькой плоской двух Гигабитовой флешке, положенной в особый, с застежкой, карманчик, были записаны два года раздумий и экспериментов профессора, проведенных совместно с учениками. Материал не на одну кандидатскую, а может быть, и докторскую диссертацию. Конечно, если материалом умело распорядиться. Выдавать информацию маленькими порциями, достаточными для того, чтобы, разведя полученные данные изрядной долей рассуждений и гипотез, придав товарный вид диаграммами и таблицами, получить на выходе требуемый продукт. Точнее, такой продукт, чтобы какой-нибудь принципиальный оппонент или член диссертационного совета не бухнул в сердцах, как отдельные историки на диссертацию министра культуры России: «Научной новизны здесь максимум на статью. А практической значимости вообще нет».

Такого позора Фил бы не перенес. Его ученики знали, что все диссертанты профессора защищались беспроблемно. С литературой и написанием статей, диссертацией, авторефератом, подготовкой доклада Живчик, так его называли за глаза, поможет. Не только поможет, заставит показать товар лицом. Если что ему не нравится, так переписывать придется, пока чернила не кончатся. Доклад с красивой презентацией - любимый конек профессора. После десятого повтора, с правкой слайдов, постановкой голоса и ответов на самые замысловатые вопросы, диссертант мог спокойно спать, ожидая защиты. Вот только добраться до этого этапа было не очень просто. На пути стояли эксперименты. В морге, на безымянных трупах, к которым по большому блату подпускали Фила с его командой судебные медики. Или в виварии, с крысами, которых профессор со своими учениками берег, холил и лелеял.

Эксперимент с ушастыми кроликами у Живчика сразу не задался. Они как-то быстро стали дохнуть. Соискатели ученых степеней и поливитамины им приносили, и хлеб. Было подозрение, что его экспериментальные животные украшают вареными или тушеными тушками столы сотрудников вивария. Но это - домыслы. Не достойные профессорской команды.

С крысками работать было спокойнее. По крайней мере, ста пятидесяти граммовых белых животных линии «Вистар» никто съесть не пытался. Однако и этих маленьких существ приходилось оберегать от чужих экспериментаторов, норовивших подворовать крысок у соседей. С этими любителями чужих крыс диссертанты Фила разобрались быстро. Отловили и популярно объяснили, что используют этих вороватых экспериментаторов в своих работах вместо экспериментальных животных. Они не пацаны какие-нибудь, а взрослые хирурги, которым для правильной самооценки не хватало только приставки перед фамилией: «Кандидат медицинских наук».

Ребятам нужны были ученые степени, а Филу - квалифицированные негры. Ребята были уверены в результате работы - Фил был уверен в ее качестве. Любовь была обоюдной.

Профессор не брал себе аспирантов. Не хотел «учиться на собственных ошибках». Несколько лет назад его друг ругал своих воспитанников:

- Эти мои так называемые аспиранты только водку пьянствуют и по бабам болтаются. Я не против. Дело молодое. Но ведь они семинары по философии и иностранному языку прогуливают. Меня потом в деканат вызывают. И это бы простил. В операционную они бегом. Но писать не любят. Не умеют и учиться не хотят. Мне один так и говорит: «Чукча не писатель, чукча читатель». Типа, ты научный руководитель, ты и диссертацию мне напишешь. Понимаешь, Фил, меня то в учебную часть, то в диссертационный совет, то к ректору, - три года закончились, выдай «на гора» диссертацию.Иначе рейтинг академии падает.Вот, вместо того, чтобы свою книгу писать, пишу за своих аспирантов. И тебя это ждет. По крайней мере, первой паре точно писать сам будешь.

На это Фил согласен не был. Он своим ученикам так и говорил:

- Напишите хоть что. Как умеете. Потом все исправим.

В этом заключался его метод обучения. Тренироваться выражать свои мысли. На бумаге и без бумаги.

Проблем с учениками у профессора не было. Люди взрослые, почти зрелые хирурги. Зрелыми хирургами Фил считал проработавших не менее десяти лет за операционным столом. И под хорошим руководством. Его соискатели ученой степени уже подтягивались к этому критерию. Все были рукодельниками, и в теорию вникали. К тому же, краснодипломники. Филу уже его коллеги, заведующие хирургическими кафедрами, пенять начали, дескать, собрал весь цвет хирургии в области.Конечно, собрал. Не просто собрал, а отбирал каждого, - штучный товар.

Доценты у него на кафедре тоже были штучного выпуска. У двоих из них профессор обучался, будучи студентом. Один, по приходу нового шефа, прямо спросил:

- Не обижал ли я Вас во время учебы? Может быть, зуб на меня имеется со студенческих времен? На пенсию меня отправить решите? Мне все-таки семьдесят.

Какой зуб? Таких доцентов больше не производят. Строгий, но не злобный. Порядочный, но не занудный. Оперирует в семьдесят- залюбуешься. Таких людей увольнять - с кем останешься? Возьмешь «восходящую звезду» в ассистенты на кафедру, потом юному дарованию сначала с диссертацией помоги, теорию дай поучить, с собой в операционную потаскай, чтобы не выглядел хуже больничных врачей. Потом, выкормленный твоей грудью, ученик возьмет и свалит в Москву. За лучшей долей и большой зарплатой.

Второму пенсионеру, который Филу преподавал онкологию в студенческие годы, он сразу, во время первой совместной операции, заявил:

- Вы мне нужны. Не вздумайте с кафедры сбежать. Знаю, что на должность главного хирурга онкодиспансера со следующей недели идете. Излишне загружать не буду.

В ответ, глянув из-под очков, «старший доцент» - так Фил называл обоих пенсионеров, как бы не в тему ответил:

- Правильно, что раньше заведующими кафедрами людей постарше назначали. Чтобы не только докторская диссертация, но и жизненный опыт был.

Двое пенсионеров были самыми надежными работниками на кафедре факультетской хирургии с курсами онкологии и торакальной хирургии. Они плавали в этих, незнакомых Филу, водах не один десяток лет. Знали все подводные камни, чувствовали приближение шторма и все враждебные эволюции чужих флотов, которые только замышлялись против их нового капитана.

Работа кафедры катилась по определенному ее прошлыми заведующими маршруту, позволяя профессору удовлетворять свое любопытство. Дырочка, просверленная им в двери на кухню природы, оказалась в нужном месте и в нужное время. Тут сыграли роль сотни проштудированных работ, выловленных из полноводных рек pabl. Med. и mеd. Linе.Дырочка пробивалась не вслепую, а по многочисленным наводкам авторитетных морфологов и хирургов.Главное научное направление для кафедры определилось. Определились и несколько побочных, отложенных на потом.

Наука по Филу начиналась с вопросов: как и почему? Как происходит, что примитивный полипропилен, из которого пакеты с картинками штампуют, врастает в ткани, так что выломать из них его можно только вместе с окружающим рубцом, а благородный политетрафторэтилен на уготованном ему месте удержаться не может? Почему вокруг полипропиленовой сетки формируется рубец, по толщине превосходящий ее нити раз в пять, а вокруг политетрафторэтиленовой пластины рубчик образуется тоненький, почти незаметный?

Не раз приходила мысль:

- Может, так и надо? Весь мир ляпает сетки на дыры в животе и не нарадуется. Рецидивов грыжи чуть больше одного процента! А что больные жалуются на приколоченные в живот сетки, - всех не обогреешь. С другой стороны, эти хреновины им жить мешают: не согнешься, ощущение «кирпича в животе» и болит, зараза. Правда, боли не у всех и не сразу - процентов у двадцати пяти, и чаще через год.

Профессор предполагал, что боли связаны с сокращением заплатки в размерах. Работы, доказывающие этот факт, начали появляться в разных журналах. Если быть точным, то исследователи наблюдали уменьшение размеров сеток на пятнадцать – двадцать процентов в течение года. У его крыс, выведенных из эксперимента через девять месяцев после имплантации образца, сетки тоже сократились. При этом кусочки сеток не только сморщились сами, но и деформировали прилежащие ткани. Некоторые образцы, оторвавшиеся от фиксирующих их к тканям ниток, вообще убежали в соседние области тела.

Теперь техническое задание, сформулированное на основе многочисленных экспериментов, грело кармашек портмоне. Завтра он расскажет технологам, что не нужно делать супер гладкую заплатку, которую пытались создать на фирме. Наоборот, для лучшего врастания полотно должно быть шершавым, тогда сморщивание материала маловероятно. Это Фил предположил, изучив историю имплантации протезов молочных желез. Когда их поверхность была гладкой, рубец, формирующийся вокруг искусственной женской груди, через год корежил предмет мужского внимания, превращая его в уродливый яблочный дичок, погрызенный лесными животными.

Кто придумал делать поверхность имплантата шершавой? - профессор так и не смог выяснить. Зато точно понял, что его заплатка должна быть рельефной. Мало того, в ней должны быть микро- и макро-перфорации. Макроперфорации, чтобы тканевая жидкость свободно циркулировала вокруг протеза. Микроотверстия, чтобы макрофаги могли свободно гоняться в этих туннелях за бактериями, даваявозможность фибробластам, не прячась от злобных организмов, протащить сквозь все полотно протеза нити соединительной ткани. Пришитая в тысяче точек неутомимыми тружениками, заплатка будет сидеть, как влитая, не мешая окружающим тканям. Будет растягиваться и сжиматься вместе с сухожильными лентами, потому что ее упругость будет точно такой же, как и у их естественных опор, - мышц.

Градиенты прочности и растяжимости его команда рассчитала на замечательной английской разрывной машине в Санкт-Петербурге. С утра надо было успеть взять несколько кусочков влагалищ прямых мышц живота у безымянных трупов, собрать образцы в контейнер и отправить вечерним поездом в культурную столицу России. Утром эти образцы получат технологи. Разорвут на машине, которая нарисует красивые графики. Графики, дня через два, Фил получит по интернетовской почте.

Три сотни образцов от людей разного пола и возраста. Полгода поездок на вокзал. Зато теперь и ему, и команде было ясно, на какой процент должна растянуться заплатка и какой прочностью на разрыв она должна обладать. Чтобы не получилось, как в анекдоте: Ванька с колокольни упал. Сам вдребезги, а калоши словно новые.

Имплантат не должен быть прочнее окружающих тканей больше, чем на двадцать процентов. Это стало твердым убеждением Фила.

Профессор был безмерно горд своими придумками, тем более, что родились они после многочисленных экспериментов, а не были плодами досужих фантазий. Можно было сказать его любимые слова: из этого следует. Или еще лучше: таким образом.

Сегодня он отправлялся со своими идеями к технологам фирмы, умевшим «варить» из политетрафторэтилена любой продукт.

Поезд стоял на перроне всего одну минуту, уносясь своей синей колбасой в Санкт-Петербург. Одной минуты Филу было достаточно, тем более, что его вагон под номером восемь позиционировался прямо напротив дверей зала ожидания. Наводку на точку входа профессору дали друзья, коротавшие с ним время до ночного поезда.За три часа, проведенные компанией в привокзальном кафе, под пиво с водочкой было рассказано немало историй. Почему-то вспоминались, в основном, хулиганства юности. На взрывы смеха из-за спрятанного за колонной столика буфетчица, мирно дремавшая за стойкой, просыпалась и начинала таращить мутные голубые, в обрамлении толстых черных стрелок, глаза по сторонам, что вызывало у друзей еще больший хохот.

Под закусь великолепно пошла жареная морская рыба. В действительности, она и была причиной посещения этой точки, облюбованной таксистами и ментами. Вовка тащил Фила и Сашку в это заведение, приговаривая:

- Ну и что, - ресторан. Мы все эти рестораны не раз посетили. Ничего интересного - выбросить деньги на ветер.А в шалмане «Гудок» жареная рыба.Вы такой не пробовали. Век потом благодарить будете!

Рыба была действительно замечательной. Да и какой она могла быть в час ночи, с черным хлебом и свежим пивом? В хорошей компании? В ожидании скорого поезда? Давно профессор не чувствовал себя столь душевно. Официальные банкетыне предполагали теплой дружественной обстановки.К тому же Фил старательно избегал такихмероприятий. Ляпнешь что-нибудь невпопад, - или в дураки, или, что еще хуже, во враги запишут.Здесь были друзья, очень за него волнующиеся.

С Сашкой Фил дружил с десятого класса школы. И еще шесть лет института. И еще два с половиной десятка лет после окончания института. Друг был надежен, как автомат Калашникова. К тому же словами выстреливал быстрее, чем автомат пулями. Если же слова не доходили, мог разрешить проблему физически. Отставных мастеров спорта по боксу в природе не бывает.

С другим другом, Вованом, Фил познакомился года полтора назад. Володя увеселял публику в ресторане, считая, что наконец нашел себя. Капитан милиции и ресторанный лабух - разные профессии. Но чего в жизни не бывает. Командировка на Кавказ. Ранение. Медицинская комиссия, списавшая его подчистую, круто изменила жизнь капитана. На страховку, полученную по увольнении из органов, отставник купил пару колонок, операторский пульт, усилитель, клавиши, микрофон и пополнил ряды ресторанных таперов. Профессии, крайне вредной для печени. Это обстоятельство приводило к постоянному оттоку музыкантов в светлые миры. Вовка держался. Довод для клиентов, желающих пропустить рюмочку-другую с музыкантом, был железобетонным:

- У меня две торпеды зашито. Помру сразу! Или в кипишь сорвусь. Во вторую чеченскую войну мне по башке попало сильно.

У Фила любовь к музыке была долговременной и взаимной. Родители, давая ему классическое музыкальное образование, даже не предполагали, чем это может обернуться в дальнейшей жизни. Мама была шокирована заявлением студента первого курса медицинского института:

- Мам! Я прошел прослушивание по классу вокала на эстрадное отделение. Хочу быть певцом, как прабабка.

Огорошенная сообщением, мама только и смогла ответить:

- Фил, у тебя за спиной три поколения врачей.

На самом деле, считая папу, маму и деда, поколений врачей было два. Если считать фармацевтов тоже врачами. Прадеда, бека Кямаля, можно было назвать врачом условно. Хотя в те далекие времена не было официальной и неофициальной медицины. Можешь лечить травами - лечи, пиявками тоже можно. Критерий один - выживают твои пациенты или нет.

В семье считалось, что юный Фил должен продолжить медицинскую династию.

Вдруг такой резкий поворот. Планы родителей были в опасности.

Положение исправил дядя, бросивший все свои дела и прилетевший вразумлять ребенка из далекого Баку. За бутылкой хорошего коньяка, сидя в ресторане, он популярно объяснил племяннику, что профессия должна быть надежной. Вот он, заместитель министра легкой промышленности Азербайджана, имеет надежную профессию кожевника. И кожи на его предприятиях делают красивые и стильные. Но, если он захочет петь, он споет, что сию минуту было продемонстрировано юному племяннику. Дяде рукоплескал весь зал.

- Вот так. Когда душа поет, - ты поешь, - демонстрация была наглядной и впечатляющей.

Потом, играя с серьезными музыкантами, Фил понял, что в любом деле есть такое понятие, как профессионализм. Не всегда, входя в операционную или настраиваясь на лекцию, ты чувствуешь подъем духа. Работа. Если ты профессионал - сделаешь свою работу не хуже, чем умеешь в хорошем настроении.

Фил уважал профессионалов. Вот и компания, провожающая хирурга в командировку, состояла из людей, умеющих трудиться. Отдыхать они тоже умели.

Неожиданно бывшему менту, Володе, пришло в голову, что профессора могут обмануть и обидеть:

- Фил! Послушай! Надо с тобой ехать! Как бы чего не вышло! Ты же с секретной информацией едешь?

Фил надул щеки и глубокомысленно кивнул.

- Шура! Ты слышишь? - Вовка пихнул широкой ладонью реаниматолога, рассматривающего в это время двух вошедших в кафе милиционеров. Вовке, сидевшему спиной к двери, вошедшие были не видны.

- Ну, ты! Слышишь? Надо с Филом ехать. Грохнут его в Питере с секретной информацией!

Объем и совокупный градус выпитых водки и пива начал нарушать мозговую деятельность всех компаньонов. Сашка вскочил со стула в боксерскую стойку и изобразил несколько быстрых ударов в черную усатую голову, заорав:

- Поехали!

Двое вошедших людей, одетых в мышиного цвета форму, подняв дубинки, бросились на Сашку. Тот мгновенно, несмотря на немалое количество плескавшейся в животе алкогольной смеси, совершенно профессиональным финтом нырнув под руку лысоватого младшего лейтенанта, оказался за его спиной. Не ожидавший такой прыти от немолодого на вид, прилично одетого мужчины, лейтенант завалился вперед, на Володю. Рука его, продолжая движение, треснула по лбу наблюдавшего за происходящим профессора черной дубинкой.

Володя, только что получивший подтверждение своих опасений о возможных угрозах профессорским мозгам, действовал быстро и профессионально: не прошло и двух секунд, как лейтенант лежал под столом, с завернутой за спину рукой. Второй, более молодой хранитель порядка, подняв руку с дубинкой над головой, с опаской взирал на оказавшегося от него сбоку Сашку. Тот корчил зверские рожи, демонстрируя, что случится, если сержант вздумает пошевелить конечностями.

В шалмане стояла тишина. Пара ханыг на цыпочках кралась к дверям. Буфетчица присела под стойку. Наверное, так вели бы себя гости салуна на Диком Западе, когда не местные ковбои метелили местного шерифа с его помощником, обсуждая, походя, что делать с формирующимися на глазах публики свежайшими трупами.

Тишину в кафе нарушало только сопение лежащего на кафельной плитке лейтенанта и сидящего у него на спине отставного капитана. Это тихое шипенье и возня продолжались до тех пор, пока из-под стола не раздался придушенный крик:

- Сука ментовская! Не крути мне руку!

По-видимому, захват был проведен настолько специфично, что в профессии автора сомневаться не приходилось.

Жестко упиравшийся в спину поверженного представителя закона коленом, Вовка выпустил руку:

- Семеныч? Ты о…л? Ты чего на нас набросился? Я тебе сколько раз говорил: «Не пей на дежурстве!»

Тяжело отдувающийся, вылезший из-подстола лейтенант, взглянув на Володю, захрипел:

- Я, че, знал, что это ты? И морда — вот того, который тебе в хлебало засветил, мне подозрительной показалась. Ты знаешь, - у меня память на лица. Я сразу понял - мужик в розыске. Ты вообще спиной сидел! – непонятно почему обвиняющим тоном закончил он свое выступление.

Вовка, вновь развалившийся на стуле, с недоумением слушал бывшего сослуживца.Лицо его постепенно приобретало пунцовый оттенок:

-Семеныч! У тебя с головой совсем плохо. Мне,что, отвернуться нельзя от вас, придурков? И вообще, я уже второй год, как из органов уволен. По здоровью, между прочим.

Лейтенант заюлил:

- Володя! Я совсем не это хотел сказать. Я вижу, - тебя бьют, - и сразу на выручку! Как же, моего начальника мочат! А лысого, - Фил в это время снял с головы черную вязаную шапочку и почесывал ушибленный лоб, - я вообще не видел. Но он тоже какой-то подозрительный.

Успокоившийся Вова поглядывал на сослуживца с усмешкой:

- Ну ты пи…ть и горазд! Ладно. Знакомься. Это Фил, профессор, между прочим, хирургии и еще чего-то там. А это Шура, тоже крутой мужик. Он реаниматолог, по чрезвычайным ситуациям.

Возникшую неловкую паузу разрушил Сашка:

- Мужик, я тебя знаю. Фамилия твоя Петров. Семь лет назад вы на «луноходе» на дерево залезть хотели.

Шурка мог сказать просто:«Милицейская машина въехала в дерево. Ты в ней был». Но тогда он не был бы сам собой. Реаниматолог продолжил:

- Ты тогда ласты склеивать начал от кровотечения. Печенка или селезенка крякнула. Снаружи не видно. Но я сразу понял, – Сашка повернулся к одобрительно кивающему профессору и продолжил. - Морда белая, потная, и пульс не прощупывается. Я тогда в две руки ему капельницы воткнул и в шестую больницу «с цветомузыкой» доставил. По рации на базу отстучал, чтобы в больнице ждали.

Фил знал, что у сотрудников «Скорой медицинской помощи» термином «сцветомузыкой» обозначалась машина, несущаяся с сиреной и мигающими огнями. Он вновь поразился Сашкиной памяти.

Память у Шурки была великолепная. Он мог вспомнить не только фамилии своих пациентов и мельчайшие обстоятельства лечения. Сашка запоминал паспортные данные больных. Спустя двадцать лет увидев человека, он выдавал:

- Иванов Иван Иванович, тысяча девятьсот шестьдесят шестого года рождения, проживает на улице Чапаева, дом десять. Десятого мая тысяча девятьсот девяносто пятого года засунул на спор лампочку в рот. Вынуть ее, естественно, не смог. Я тогда только с вызова приехал. Не успел прилечь, как меня к этой заразе послали. Пока его возил, пока ему лампочку вынули. Вся ночь прошла.

Сегодня его память тоже не дала сбоя. Информация о печальном событии была выложена полностью.

Лейтенант просветлел лицом:

- Доктор! Ядрена кочерыжка! Так это ты меня доставил! Поэтому личность твоя знакома. У меня зрительная память фотографическая. Кого увижу, - на всю жизнь. Кто такой, - уже не помню, а морда лица, как на портрете, перед глазами возникает.

Мне потом в больнице сказали: «Поставь свечку врачу, который тебя живым привез». -Я вот такущую свечу поставил! – милиционер свел пальцы рук, демонстрируя толщину свечи, которую он якобы поставил в церкви за здоровье спасителя.

Вовка направил разговор в практическую плоскость:

- Семеныч! По этому поводу проставиться надо! Пузырь у тебя точно есть! Иначе ты бы сюда не зашел.

Лейтенант скомандовал молодому милиционеру:

- Доставай!

Профессору показалось, что этокогда-то он уже видел. Тысяча девятьсот семьдесят восьмой год. Их компания приехала с военных сборов и отмечает как бы полученные звания младших лейтенантов. Звания им присвоят потом, через год. Перед окончанием института. Однако традиция отмечать звания после сборов была заведена предыдущими поколениями студентов медицинского института. Ломать традиции нельзя. Кафе «Гудок» на железнодорожном вокзале. Обмывание лейтенантских звездочек закончилось тогда поездкой в Ленинград, «за культурой».

- Ребята! Я пас! Мне завтра трезвую голову надо иметь! - профессор демонстративно перевернул граненый стакан вверх дном.

- Усатый! Поздно уже! - полыхающие янтарем Сашкины глаза напоминали о количестве уже принятого «на грудь» спиртного.

- Шура! Иди в жопу! До десяти утра я очухаюсь. Кстати, Усатым я лет двадцать назад был, - Фил провел рукой по гладко выбритому лицу и черепу.

Сорок лет назад он носил и усы, и бороду, чтобы выглядеть солиднее. Теперь пришлось сбривать остатки белоснежной растительности на черепе и лице. Чтобы стариком не выглядеть.

«Кашинская» водка быстро исчезала из пол-литровой бутылки, предусмотрительно спрятанной под столом. Семеныч обнимался с неожиданно обретенным спасителем. Вован втолковывал молодому милиционеру прописные милицейские истины.

Идиллию разрушил голос из перронного громкоговорителя:

- Поезд Белгород - Санкт-Петербург прибывает ко второй платформе.

Компания выскочила на перрон.

Уже из тамбура профессор заорал провожающим:

- Приеду, - позвоню! Прямо с утра.

Ядовитая мыслишка: «Вот уж они будут рады в семь утра!» - буравила его мозг.

В вагоне спали. Нижняя полка во втором купе встретила профессора скрученным в трубу матрасом. Стараясь не шуметь, пассажир раскрутил матрас и застелил постельное белье.

- В туалет и спать, – на ходу просчитал Фил. В это время вагонный гальюн был пуст.

Посмотрев в мутное зеркало на обрастающее седой щетиной лицо, пассажир решил побриться, чтобы завтра не тратить время на эту процедуру. Отработанными за много лет до автоматизма движениями профессор соскоблил с лица и черепа гель для бритья. Для верности прощупал проблемные места. Дополнительных движений бритвы не требовалось.

- Рюмка водки на столе! – вырвалось из его горла, перекрывая журчание бьющейся в металлический унитаз струи. Все шло по плану. Завтра он с технологами обсудит, что нужно «сварить». Через пару недель получит новые образцы политетрафторэтиленовых заплаток. Через три месяца эти образцы будут извлечены из тел белых крыс, придушенных запредельными дозами эфира. Неделька с заведующим кафедрой патологической анатомии за микроскопом, и все станет ясно.Если он прав, - вырисовывается формула изобретения: «Отличающееся тем, что с целью…».

Тяжелый «шмяк» прервал радужные мечтания профессора. Черная рифленая тушка портмоне стремительно тонула в пенящихся волнах, бьющихся в железные стены конусообразного железного унитаза.

- Беда! Но не трагедия! Первое, - заблокировать слив! - пронеслось в лысой голове. Правая нога встала под педаль сливного устройства, не позволяя заглушке отпустить на рельсы желтую жидкость с плавающим в ней черным корабликом. - Где перчатки?

Фил всегда носил с собой пару запакованных стерильных перчаток:

- Перчатки в сумке. Сумка на полке в купе. Пока бегу, - портмоне утонет совсем. Или окажется на железнодорожном полотне. На раз, два! Двумя пальцами.

Наклон. В нос шибанул запах общественного туалета. Резкий выпад. Черной вороной взлетев в воздух, мокрое хранилище его денег и идей шлепнулось в умывальник.

Флэшка. Хранилище информации в железном корпусе было цело. Плотно притертая крышечка хранила гигабайты от внешних воздействий.

- Сейчас мы тебя мыльцем. Будешь лучше новой, – руки хирурга, тщательно вытерев блестящий столбик, уложили его в передний карман джинсов. В большом кармане джинсов существовал маленький карманчик, закрывающийся на молнию, про который Фил вспомнил только сейчас.

- Теперь денежки, – вынутые из портмоне банкноты липли к железу умывальника.Вялая струя из краника нежно смывала с листочков следы утопления.

- Постираем грязные деньги, – пришло на ум. Деньги были добыты совершенно законным путем и оказались грязными только по неосторожности хозяина. – Теперь посушим.

Фил оторвал от рулона туалетной бумаги длинную змею. Каждая купюра была тщательно переложена несколькими слоями серой гофрированной бумаги, впитывающей воду. Разложенные на полочку, рядом с умывальником, сверточки напоминали шаурму в лаваше. Профессор похвалил себя за предусмотрительность. Четыре пятитысячных и три тысячерублевых. Всего семь купюр. А если бы он взял в банкомате мелкими купюрами? Тогда точно туалетной бумаги не хватило.

- Что за засранцы едут в этом вагоне? Туалетной бумаги оставили чуть больше четверти рулона! – путешественник уже который раз намыливал и споласкивал портмоне. – Пожалуй, что бумаги не хватит его высушить.

Фил уже успел пожалеть, что в кошельке было столько отделений. Листы туалетной бумаги он закладывал во все кармашки. Намокнув, туалетная бумага пополняла горку, собравшуюся в железном конусе. Разбухшая черная тушка с трудом отдавала воду. Реанимация утопленника затягивалась, оставляя все меньше надежд на его вторую жизнь.

- Врач сказал в морг, - значит, в морг, – вспомнилось как будто невпопад. Выбрасывать кошелек было жалко. С одной стороны, - почти новая вещь. С другой стороны, новая вещь никак не хотела избавляться от легкого амбре мочевины.

Была и еще более сложная проблема. Как сообщить жене, что ее подарок утонул в бурных водах вагонного туалета на ее любимом маршруте: Москва – Ленинград.

Какую рецензию озвучит на его рассказ жена, он примерно догадывался.

Плотно закрутив вокруг портмоне остатки туалетной бумаги, на манер бинтов египетской мумии, Фил отправился в купе. Сумка со сменной одеждой, брошенная около окошка, на постели, содержала много полезных для путешественника вещей. В первую очередь, целлофановые пакеты, в которые была запакована сменная одежда. Вытряхнув из полиэтиленового пакета, хранившего запасные носки, эту часть туалета, профессор сложил в него свертки с деньгами. Второй пакет, ранее хранивший сменные трусы, теперь стал упаковкой «утопленника».

- Утро вечера мудренее, – решил Фил. - Будет вонять, - выкину. Жене скажу, что украли. Но деньги я перед кражей успел из кошелька вынуть.

На такой мажорной ноте футболка с джинсами повисли на боковом кронштейне.Провал в сон последовал сразу за прикосновением головы к подушке. Таким же мгновенным было пробуждение. Светящиеся стрелки часов показывали шесть утра. В вагоне стояла тишина.

- «Блажен тот, кто по утрам имеет стул без принужденья…» - процитировал профессор, выходя из туалета, неожиданно принесшего ему этой ночью кучу неприятностей.Как проктолог с тридцатилетним стажем, он считал себя полностью застрахованным от любых туалетных неприятностей. Неприятность с кошельком оказалась вне сферы его профессиональной подготовки.

Двое молодых мужчин, соседи по купе, формировали колонну очереди у заветной двери.

Еще покойница мама напоминала Филу о его непомерной поспешности:

- Как ты родился семимесячным, так семимесячным на всю жизнь и остался.

Подвернувшийся удобный момент, пока соседей нет, пассажир упустить не мог. Размер ущерба нужно было просчитать. Вначале денежки. Банкноты, если не придираться, былипрактически сухими. Обнюхивая купюры, Фил уловил легкий запах мочевины. Или это ему просто показалось? Не важно. От банкнот надо срочно избавиться. Теперь портмоне. С этим предметом было сложнее. Духан шибал из открытого пакета, демонстрируя, что профессию дегазатора-дезодоратора ему еще придется осваивать.

- Проблемы будем решать по мере поступления! – бодро решил пассажир.

В здании вокзала, претерпевшего три переименования: Николаевский, потом Октябрьский, и уже в настоящее время Московский, было спокойно. Так спокойно, как может быть только в Санкт-Петербурге. Люди, только что сошедшие с поездов, еще несли в себе кинетическую энергию, которой хватало разве что на пробежку по перрону. Дальше атмосфера города действовала расслабляюще, - шаги замедлялись, движения становились плавными и спокойными.

Взгляд профессора пробежал по открытым в этот ранний час торговым точкам.

- Маловато будет, - процитировал он фразу любимого мультяшного героя. -Вначале разменяю пятитысячные.

На книжном развале ушла первая пятитысячная, в обмен на карту автомобильных дорог Ленинградской области. Последний, он же первый раз, Фил был в Питере на машине лет тридцать назад. Хотя между Москвой и Ленинградом всего восемьсот километров, - десять часов на автомобиле, этот эксперимент повторять он зарекся. И даже не из-за вечно ремонтируемых участков автобана в Тверской и Новгородской областях, а из-за особенностей вождения своих коней жителями города на Неве. О том, что свои маневры надо сопровождать миганием лампочек автомобиля с необходимой стороны, они или не догадывались, или на это действие прочно забили, как и на правила дорожного движения.

Полученные на сдачу деньги Фил сложил в карман джинсов. Дальнейший обход внутреннего периметра здания успеха не принес.

- Не страшно. У меня впереди еще целый день, – решил гость северной столицы, ощупывая карман, с шуршащими в нем «грязными деньгами».

Вторая купюра ушла в кафе на Лиговке, где он ухитрился расплатиться пятитысячной за две чашки кофе и блинчик с творогом, под укоризненным взглядом продавца. Сдача пополнила «чистые» деньги. На этом успешная деятельность менялы закончилась. К тому же, подходило время встречи. Опаздывать Фил не любил.

В переулке, рядом с Лиговским проспектом, гостя ждали. Команда технологов пила кофе.

- Профессор, кофейку? - предложила молодая женщина в белом халате.

От кофе Фил отказаться не мог:

- Давайте. И посмотрим, что я привез.

Регламент был одобрен.

Под душистый горячий кофе гость продемонстрировал первый слайд:

- Это ваш материал. Вокруг соединительная ткань. Толщина от сорока до шестидесяти микрон. Следующий слайд. А вот полипропиленовая сетка. Та, что ваши конкуренты продают. Четыреста микрон! За счет ее структуры площадь соприкосновения с тканями в десять раз больше, и рубец в десять раз толще. Значит, нам, для лучшей фиксации заплатки в тканях, необходимо увеличить площадь соприкосновения. Если придумаем, как моделировать рельеф, для увеличения площади соприкосновения, - сможем рассчитать толщину рубца. В стереометрии наверняка какая-то формула есть. У меня тоже кое-что есть: крысы и диссертанты, - пошутил профессор под одобрительными взглядами женщин.

Технологи, зачарованные красноречием профессора и цветными картинками, согласно кивали. Логика в рассуждениях Фила присутствовала.

- Смотрим дальше, – профессор поменял слайд. - Край разрушен. Здесь микроперфорации до пятнадцати микрон. Бактерии спрятались в туннелях и хавают наш политетрафторэтилен за милую душу.

На экране многослойная конструкция из сложенных в разных направлениях листов изучаемого материала махрилась по краю, как будто изгрызенная злобным существом. В структуре образца видны были синие горошины бактерий.

- Не может быть. Он инертный, – молодая женщина подвинулась поближе к экрану монитора.

- Красавицы! Я, как акын, что вижу, - то и пою. – Фил откровенно красовался перед симпатичными женщинами. - Вот макрофаг рядом прилип. Он в туннель залезть не может. Для него нужна дыра микрон в пятьдесят. Тогда хана микробам. Макрофаг их скушает. Я вам об этом в прошлый раз говорил.

- Вот вторая серия, – профессор запустил новые слайды. - Здесь вы туннели по семьдесят пять микрон соорудили.Макрофаги гуляют, как по бульвару.

Глядите, какая красота: эти, розовые, - фибробласты. Здесь они фибриннасквозь протащили. Вот он с капсулой вокруг имплантата соединился.

Докладчик прихлебнул успевший остыть кофе:

- Все, как предполагали. Можно патентовать. Формула изобретения будет примерно такой, – Фил вывел на экран текст. – Материалы сбрасываю вам на компьютер.

Технологи зажужжали, обсуждали малопонятные для гостя детали производства. Гость отдыхал, ощущая в мозгах тонкие удары маленьких молоточков. Давление за последний год стало подскакивать. Особенно, когда спал меньше шести часов.

Адреналин, выброшенный в кровь во время доклада, искал выхода, налаживая совершенно неожиданные связи между клетками мозга. Мысль начала формироваться. Мочевина, т.е. диамид угольной кислоты, при нагревании с кислотами разлагается на двуокись углерода и аммиак. Папины уроки по химии навсегда застряли в извилинах.

- Девочки, – Фил иногда позволял себе так называть молодых женщин. Он был старше их, по крайней мере, лет на пятнадцать. - У вас ледяная уксусная кислота есть?

Женщины с недоумением смотрели на неожиданно ставшее бордовым лицо гостя.

- Объясняю! У меня сегодня ночью портмоне утонуло. Ну, понятно где.

Хихикающие женщины еще больше стали похожи на молодых девчонок:

- Сейчас найдем. Только с уксусной кислотой в вытяжном шкафу работать надо. Лаборатория в соседней комнате.

- На счет вытяжного шкафа я знаю. У меня по органической и неорганической химиям в институте пятерка была, – профессор поведал женщинам историю о том, как сам доцент Семенюта, - страшный зверь и гроза разумного студенчества, поставил ему «автомат» по аналитической химии.

Надев перчатки, Фил положил злополучное портмоне в лабораторную чашку. Услужливо поданная ему колба с ледяной уксусной кислотой наклонилась над издающим специфический запах кошельком. Резкий запах уксуса и аммиака ударил в ноздри. Химик закрыл створку вытяжного шкафа и нажал на кнопку, включающую вентиляцию.

- Подождем.

Сквозь стекло он с интересом наблюдал за происходящими с портмоне метаморфозами. Рифленая кожа задымилась и начала стремительно сморщиваться.

- Ни фига себе! – профессор не ожидал такого результата химической реакции. Он распахнул дверцу вытяжного шкафа, из которого шибануло резким запахом нашатыря.– Это, что же, оно теперь нашатырем вонять будет? Как я с таким портмоне ходить буду?

Воображение услужливо нарисовало картину шарахающихся от него в разные стороны людей.

- Профессор. Надо ксантгидрол добавить. Тогда соль образуется, – несмело предложила одна из сотрудниц лаборатории.

- Давайте! Хуже уже не будет! – Фил был готов продолжать эксперимент до полной победы. Или полного исчезновения кошелька.

Под действием нового реактива портмоне еще больше уменьшилось в размерах, став похожим на детскую игрушку. В его структуре появились белесоватые зерна образовавшейся соли.

- Хана кошельку! – с сожалением произнес профессор.

Женщины стискивали зубы, стараясь не засмеяться в голос.

Пытаясь не выглядеть совсем уж откровенным идиотом, Фил произнес:

- Ладно. Спасибо за гостеприимство. У меня еще куча дел.

Про кучу дел он наврал. Дело оставалось только одно, - обменять оставшиеся «грязные» деньги».

08.07.2015. Т. Калантаров, Топола, Болгария

Засада

ЗАСАДА

Рыжей, с белыми подпалинами, лайке хотелось посплетничать. Недостаток общения Рей ощущал во всем своем когда-то поджаром теле. От рыжего с белой кисточкой хвоста, до черного штекера носа. Кому, как не московским гостям, рассказать новости.

Хотя хозяйский дом и стоял в центре деревни, поговорить лайке было не с кем. В шести оставшихся в деревне домах жили два постоянных жильца. Четыре дома оживали лишь летом. Конечно, охрана хозяйства: пятидесяти соток, на которых разместились два дома, сараи, баня, крольчатник и пасека, - дело серьезное. Но общение - наиболее насущная проблема животного мира. Даже спрятавшейся под камнем гадюке иногда необходимо не только тяпнуть за ногу проходящее мимо животное, но и перекинуться парой плевков с соседкой. Что уж говорить о словоохотливой лайке.

Собака прыгала вокруг запыленного «Ниссана», подгавкивая:«Наташа! Наташа! Выходи».

Наташа, наивно полагавшая, что лайке нужны ее подарки, торопливо вытаскивала из пакетиков косточки, собранные дома за последнюю неделю,и ливерную колбасу с сосисками, купленными по дороге из Москвы в Осташков, во Ржеве.

Подарки, вываленные гостьей здесь же, рядом с автомобилем, хозяйственный Рей потащил закапывать на огород, в секретные нычки, географию которых немолодая лайка постоянно забывала. Двенадцать собачьих лет - это почти восемьдесят человечьих. Все запомнить просто нереально. Последнее время частенько стареющий пес, пряча очередной подарочек, наталкивался на предыдущий: «Ладно, старое сожру, а на его место свеженького положу. Пусть до нужной кондиции доходит!»

До нужной кондиции почему-то доходило не все. У пса зародилось подозрение, что в округе появился бессовестный ворюга, периодически делающий набеги на его секретные закрома.Очерчивая круг подозреваемых, Рей сразу удалил из него хозяина и хозяйку. Онипросто не могли так поступить с бедной собакой: сначала положить ему лосиной или кабаньей требухи, а через неделю, когда продукт начнет давать соблазнительный запах, выкопать кишки с их замечательным, полупереваренным содержимым и сожрать по-тихому, дома. Нет. Не совсем он глухой. Услышал бы, как они чавкают. А запах? Такой запащище потом не спрячешь и не задушишь даже теми, хозяйкиными духами, от которых Рей ужасно чихал.

Дочку хозяина Рей тоже отчислил из подозреваемых. Приезжает только по выходным. К тому же, всегда на виду. Побегает по футбольному полю, что за домом, со зрелыми мужчинами и молодыми парнями, любителями погонять мяч, потом в баньку с родителями, и домой, в город.

Подозревать в краже футболистов было сплошной глупостью. Им спрятать подпахивающую еду некуда, - из одежды одни трусы да футболка.Опять же запах от заначек гораздо сильнее, чем от их обуви. Эти заплеванные грязью и пропахшие хорошим трудовым потом бутсы были причиной вечных раздоров между хозяйкой и хозяином. Футболисты оставляли их на веранде, примыкавшей к бане. Запах в этом помещении напоминал амбре в пещере снежного человека. Домой почему-то свою обувь футболисты возить не любили.

- Сергей! Скажи своим друзьям, чтобы хоть иногда свою обувь проветривали. А еще лучше домой забирали. На веранду зайти невозможно. Глаза режет, – прозрачно намекала на лишнюю обувь хозяйка.

- Обязательно. На следующей игре скажу, - обещал хозяин и, конечно, забывал о своем обещании в пылу футбольной баталии.

По поводу дочки хозяев у собаки оставалось небольшое сомнение, - не носит ли она богатстваРея своему коту, мерзкому серому созданию, недавно поселившемуся в доме. Видно, сильно утомил кот дочку, если она сама своего любимца сбагрила к родителям.

Серый, с голубоватым отливом урод, по кличке Тимофей, у которого даже уши на плоской морде не стоят, достал окружающих, изображая породистого англичанина. Не подойди к нему, лорду заморскому, - шипит, как чайник, да еще норовит своими кривыми когтищами чужое тело зацепить. Ладно, его, карело-финскую лайку, так и хозяев, и гостей норовит царапнуть. И все ему с лап сходит. Хозяин даже дверь в дом испортил для этого кота, - вырезал дырку, чтобы тот мог на улицу выходить, когда захочет. Вот теперь этот жирный котяра через эту дырку то на улицу, то в дом ночью ползает, нарушая сладкий сон приличной собаки.

Рей как-то по телевизору слышал, что любовь к кошкам - болезнь, которую кошки сами и распространяют через свои царапины. Называется чудно - риккетсиоз. Ученые наконец доказали, что одинокие англичанки потому и одинокие, что этот самый риккетсиоз им сначала яичники, а потом мозги нокаутирует. Убитые риккетсиозом мозги перестают разницу понимать между мужиками и котами.

Гадкие, противные животные. Этот, «английский голубой», даже по забору ходить не умеет. Сядет посредине комнаты и усы топорщит. Только на него рыкнешь. Хозяева:

– Рей, нельзя! Рей, не трогай дочкиного кота! – кому этот «голубой» нетрадиционный нужен?

Ничего. Приедет в следующий раз этот мелкий белобрысый вест хайленд, - придется коту опять под домом прятаться. В прошлый раз, когда москвич в гости прибыл, котяра расселся, как мурза татарский в своем каганате, прямо напротив дверей. Показывает, какой он грозный. Глазищами круглыми по сторонам водит. Выпендривается.

Хозяева ему:

- Тимочка! Не трогай Моню! Он маленький!

Хозяйку Монину остерегают:

- Наташа, подержи свою собачку, пока ей кот глаза не выцарапал.

Как же. Белобрысый оказался совсем без тормозов. Коту даже «мяу» сказать не дал. Сразу на него набросился. У этого Мони к англичанам давние счеты. Потому как он толи из немцев, толи из евреев. Что те, что другие, этих снобов с островов не уважают. Исторические разборки. В общем, Моня этого кота сразу на потолок загнал. И так пять раз подряд. Только кот с потолка падать начинает, Моня на него пулей летит. Кот опять на потолок. Вислоухий так испугался, что в дверь только с шестого раза попал. Потом его из-под дома никаким «Вискасом» три дня выманить не могли.

Хорошо повеселились. За такое развлечение Рей даже разрешил белобрысому москвичу кроликов по участку погонять.

Пока Рей гостинцы прятал, - москвичи зашли в дом.

- Придется до бани ждать. Пока Наталья на перекур выйдет. Тогда все последние новости ей расскажу. А пока пойду, понюхаю, ктовсе-таки подворовывает мою вкусняшку, – рыжая лайка потрусила по периметру огороженного участка.

Новых запахов по периметру не ощущалось. Все запахи давно известные. Здесь лиса подходила к крольчатнику. Сюда же еноты пытались сунуться. Подкоп устроить. Как же. Ждали вас с гостинцами. По периметру крольчатника хозяин железные листы закопал. Еноты мордами в него торкнулись, погрызли железо со злости, и домой. У хозяина сладко не съешь.

Это просто в районе пушнину сдавать некому стало. Раньше все окрестные еноты у него за шкафом висели, а не вокруг пасеки бродили. Да и лисы с белками тоже. Теперь он на пушнину не ходит. Говорит: «Перевелись мастера. Шкуру обрабатывать в Китае нужно». Китай, видно, далеко. Гораздо дальше Москвы. Поэтому хозяин и перестал енотов ловить.

От забора, к которому подошел проверить почту Рей, пахнуло соседской лайкой.

- Научился ногу задирать, - так выше меня столб пометить можешь? А вот этот трюк ты видел?

Рейка встал на передние лапы, задрав верхние повыше, и побрызгал столб на такой высоте, что и рослому мужику не всегда удастся. То-то у соседской собаки глаза из орбит повылазят. Дурной! Поэтому не кандидат мои нычки с едой вычислить.

Обход своих владений, с проведением разметки столбов, занял совсем немного времени. Собаке было просто нечем заняться. Полежать, посмотреть, как Наташин муж мангал налаживает? Все равно, пока он шашлычок не зажарит и перед всеми не поставит, - мясца не обломится. Мужик шибко занудный. Все у него по времени должно, и чтоб лежало на своем месте. А уж орет как громко, если что не по его делается! Как же, профессор.

В прошлый раз не посмотрел, что чужая собака, так Рею по загривку треснул, - будьте-здрасьте. Хозяин только крякнул, на манер подстреленного чирка. И все за то, что Рей тяпнул жену профессора, за высунутый изо рта язык. Как бы сам профессор стал себя вести, если бы его за уши целоваться тащили? Наверное, с перепугу в нос целующей его дамы всеми зубами вцепился. Хотя, может быть, у них, профессоров, так принято, чуть что, по загривку дубасить. И целоваться, с отрыванием ушей.

Мясцо на углях дало ароматный запашок. Хвост рыжей лайки начал отбивать замысловатую дробь, а лапы - тащить толстое брюхо по опавшим листьям поближе к исходящему соком шашлыку. Движение было практически бесшумным, однако не осталось незамеченным.

- Рея! Мясца хочешь? - пахнущий специями кусок жирной свинины, перевитый лентами сухожилий, шлепнулся прямо перед мордой собаки. Лысый профессор в черной кожаной кепке отрезал что-то от вываленных на стол, рядом с мангалом, бледно-розовых прямоугольников. Обрезки собирались в кучку, вызывая неудовольствие мангальщика:

- Кто так мясо режет? Его же на шампур насадить невозможно. Обязательно свисать будет. Или совсем свалится. Чтобы вам так обрезание сделали, как вы мясо покромсали.

- Где это такой шашлык делают? – продолжил бормотанье шашлычник, разглядывая этикетку на пластиковом пятилитровом ведерке. - Супермаркет «Снегири». Понятненько. Для бухих бомжей. Хотя они такого не купят. Возьмут на халяву из мусорного контейнера. Когда продавцам надоест этикетку с датой переклеивать. Наташка по триста рублей за килограмм положила. Сколько здесь? – глаза гостя уставились в этикетку, заполненную мелкими буквами и цифрами. - Пять кило.

Горка обрезков перекочевала к лапам собаки.

- Странный этот лысый. То дерется, то еды подкидывает. Вот еда правильная. Уже с запашком, только зачем-то с разными душистыми травами. Настоящий, естественный душок забивается.

Лайка торопливо заглатывала угощение, подглядывая, как шашлычник раскладывает очередную порцию шампуров с мясом по мангалу.В животе у собаки заурчало.

- Мясцо действительно хорошо полежало. Даже у меня долго в животе не удержится, – Рей потрусил за усыпанные опавшими яблоками грядки.

В бане уже собиралась компания парильщиков. Перед тем, как забраться на полок, погонять пар дубовыми вениками, компанию прорвало общаться. Каждый сообщал что-то свое, из-за чего разговор перескакивал с одной темы на другую.

Хозяин оправдывался:

- Да не нарочно я Рею из мелкашки в ляжку стрельнул. Белка на елке сидела. Рей под деревом прыгал, ее облаивал. Я с одной стороны подойду, - она за дерево спрячется, с другой подойду, она от меня. Кручусь, кручусь вокруг елки, - никак прицелиться не могу. Мокрый весь, даже очки запотели. Показываю Рею ружьем, - загоняй ее с другой стороны, на меня. Он прыгает в разные стороны, ничего не понимает. Чисто щенок.

Тему мгновенно поддержал лысый профессор:

- Точно, как грузин. В анекдоте. Сидят за столом грузин с ишаком, в шахматы играют. Сосед к нему заходит и говорит: «Вах. Какой умный ишак! В шахматы играет». Грузин ему отвечает: «Какой умный?! Какой умный?! Две партии из трех проигрывает!»

На профессора набросилась жена:

- Всегда ты со своими дурацкими анекдотами. Дай брату рассказать.

Наташин брат продолжил:

- Ну чего тут непонятного. Я ему показываю, - с другой стороны лай! Он прыгает передо мной из стороны в сторону, как боксер на ринге. Словно я на него охочусь, а не на белку.

Подслушивающая за стеной бани людские разговоры, лайка подумала:

- Зачем заряженным ружьем перед мордой махать? Оно, между прочим, иногда стреляет! Только уворачиваться успевай. Дурку я тогда свалял! Надо было сразу за дерево прятаться. Там бы точно хозяин меня не достал.

Сережка продолжил:

- Смотрю, вроде он сообразил, - за дерево упрыгал. Тут я случайно на курок нажал.

- И что? – осуждающий взгляд сестры мог бы прожечь охотника насквозь.

- Что! Что! Прямо в ляжку ему засадил. Он сразу прыгать перестал. Завалился за деревом. Чисто насмерть. Я его на руки и домой. Тяжелый. Чисто кабанчик. Он лежит, глаза не открывает, вроде как совсем сдох. Принес, - смотрю, куда ему засадил. Еле нашел дырочку на ляжке. Из нее даже кровь не текла. Тогда я ему в рану йодом полил. Он сразу ожил. На трех ногах под дом ускакал.

Рассказчик, подкинув кипящей воды на раскаленные камни, обратился к сидящему рядом с ним, на верхнем полке, соседу:

- Профессор! Я пульку не стал вытаскивать. Думаю, ты приедешь, - вытащишь. Ты ведь по хирургии профессор?

Расположившийся рядом с ним мужчина, до этого усиленно охаживающий себя разлапистым дубовым веником, пробурчал:

- Месяц прошел? Прошел. Рана не нагноилась? Не нагноилась. Не хромает? Не хромает. Ну и на хрена ему ногу ковырять? Пусть с пулькой бегает.

Рей, лежащий за стеной и уже собравшийся удрать подальше от заботливого хозяина, успокоился: правильный профессор.

Наконец из бани вышла на перекур долгожданная собеседница. От тела Натальи в разные стороны разбегались волны пара.

Пес запрыгал вокруг женщины.

- Рейка! Сейчас тебе мяса принесу, – по-своему поняла прыгающую собаку москвичка.

- Гав! Подожди с мясом. Я лучше тебе расскажу, как Серегин начальник на кабана ходил.

Наталья принесла из бани тарелку с недоеденными кусками.

- Кушай, Рей!

Давясь и совсем не пережевывая куски шашлыка, лайка попыталась быстрее утилизировать угощение, чтобы рассказать историю. Через подгавкивание и урчание, Рей донес до гостьи:

- Хозяин спит. Вдруг звонок. В два часа ночи. Его начальник ему тихо-тихо в трубку шепчет:

- Серега! Выручай!

Хозяин ничего спросонья понять не может. Глуховат стал от старости и Назарета своего любимого, который он во сне в наушниках слушает. Как заорет в трубку:

- Говори громче! Ничего не слышу!

Тот в ответ:

- Тише! Тише! Услышать могут!

Хозяин к этому времени чуть-чуть проснулся и, чтобы жену не разбудить, в коридор переместился. Приплясывает босыми ногами по холодному полу, интересуется:

- Петрович! Ты где?

Тот помолчал как-то странно и шипит в ответ:

- На твоей засаде. Сижу на дереве, а подо мной медведи борются. Прямо на куче яблок, что ты для прикорма собирал.

Хозяин ему спокойно так и говорит:

- Так в чем проблема? Ты же с ружьем? И пули у тебя приготовлены. Не иначе, как на моего лося.

Это он так тонко намекает начальнику, что жлоб тот и гадина, раз на чужое прикормленное место приперся.

Начальник сразу выкручиваться начал:

- Сережа! Я вчера позвонить собирался, что хочу на твою засаду сходить. Только телефон у тебя вне доступа был. Я подумал: ну что тебя беспокоить?

Хозяин всегда старается избежать конфликта. Так и сейчас, вместо того, чтобы сказать, что сидит тот на дереве в наказание за свое гадство, он спрашивает:

- Проблема в чем? Посиди, подожди, когда медведи уйдут. Или пристрели!

Петрович дрожащим голосом разжалобить хозяина пытается:

- Сережа! Медведи-то мелкие, двухлетки, наверное. Может, где-то здесь и медведица ходит. Мне с ней не справиться! Приезжай!

Хозяин ему:

- Посиди, подожди, пока они уйдут!

Тот чуть не плачет:

- Я писать хочу. Только боюсь очень. Приезжай быстрей! Пузырь лопнуть может!

Сереге, понятное дело, от теплой жены никуда на холод ехать не хочется. Он стрелку перевел:

- Петрович! По медведям у нас мой брат Колька специалист! Ты ему позвони!

- Серега! Я уже звонил. Он сказал, что не в форме, – начальник уже чуть не плачет, видно, сильно моча ему под горло подпирает. Хозяин чувствует, что начальник от него не отстанет, говорит:

- Ладно. Сейчас соберусь.

Не спеша надел теплое нижнее белье. Сверху камуфляжную форму. К ремню два огромных охотничьих ножа прицепил. Как будто не на медведя собрался, а по крайней мере на динозавра. Утепленные сапоги надел на ноги, те, которые он в засаду надевает, чтобы ноги не простудить. За спину ружье повесил. Уже собрался на улицу идти. Только хотел жену по попе на прощанье похлопать, как новый звонок:

- Серый! Это Колян! Тебе Петрович звонил?

Это брат его двоюродный. Браконьер-охотник. Хозяин отвечает:

- Только что.

- Ты не спеши к нему. Пусть на дереве посидит! – мне из трубки слышно, как Николай хрюкает, посмеиваясь. - Пусть покомандует над медведями. Построит их, что ли.

- Тут я вспомнил, что начальник охранников, которыми работали Сергей с кузеном, ментовской породы. Отставной майор. Не то что бы очень вредный, но с определенными закидонами. Чтобы мог вольных хлеборобов и охотников держать в рамках дисциплины, да еще и договариваться с местной братвой и своими бывшими сослуживцами насчет рэкета, – лайка потерлась толстым боком о голую ногу слушательницы и продолжила историю:

- Хозяин брату сообщил:

- Коль! Да я уже собрался.

Брат ему доводы начал приводить:

- Серый! Ты, наверное, с головой не дружишь. А вдруг он в тебя шмальнет с перепугу?

Хозяин сел на лавочку и сапоги начинал снимать. Засомневался. Брату говорит:

- Коль. Вот насчет этого я не подумал. Может, ему сначала из лазерного прицела по глазам шарахнуть? Чтобы целкость потерял?Когда мне прицел сестра подарила, я инструкцию прочитал. Там написано, что в глаза светить нельзя, - луч гораздосильный. Ослепить может.

Колька как заржет из телефона:

- Ты ему лучше сразу в лобешник из обоих стволов, чтобы мозги на место вернулись! Для того, чтобы он целкость потерял, нужно из говняного ружья всю морду залепить!

- Колька! Ты меня не сбивай! – хозяин раздеваться начал. Брюки снял. Спрашивает. - Ехать или не ехать?

Братану, наверное, над начальником посмеяться очень хотелось. Колька, вообще, веселый:

- Ладно, Серый. Жди меня. Мы собак сначала выпустим. Пусть они полают, - он тогда сообразит, что это не медведи.

- Нет, Наташа! Ты представляешь? – Рей зашелся лаем от возмущения. - Нас с Колькиным Джеком вперед послать! Совсем собак не берегут. Этому начальнику и нас подстрелить ничего не стоит! Пришлось мне под дом, вместо кота, прятаться! Сижу под домом. Колька не едет и не едет. У него Джек тоже не дурачок. Спрятался за помойкой. Даже нору себе там отрыл. Колян его едва нашел. Мосол лосиный, который Джек по двору таскал, хотел в помойку кинуть, да промахнулся. Прямо собаке между ушей. Тот и залаял с перепугу. Это мне потом, в машине, Джек рассказал.

А мой хозяин, пока возле дома с фонарем туда-обратно шлындал, жену разбудил. Она его через форточку спрашивает:

- Сергей! Ты куда в три часа ночи намылился?

Он ей в ответ:

- На охоту!

- Какая охота? Тебе завтра на работу идти!

Хозяин оправдывается:

- Колька позвал.

Как раз тут и Колька подъезжает, из своего газика орет:

- Серый! Поехали!

Хозяйка ему:

- Николай! Вы куда?

Колька ей возьми и ляпни:

- Начальника нашего с дерева снимать! Он там от медвежат прячется!

Тут и у хозяйки сна ни в одном глазу. Кричит:

- Подождите меня. Я тоже хочу посмотреть, как этот мент от медвежат на дереве прячется.

Колька ей:

- Свет! Ну что тебе там делать? Тебе на работу нужно через час, другой вставать.

Хозяйка отвечает:

- Коля! Не сбивай меня! Сейчас умоюсь, подкрашусь, и с вами, а потом вы меня на работу завезете.

Тогда Сергей не выдержал:

- Если ты лицо рисовать себе будешь, то это часа на полтора. За это время медведи дерево подкопают, повалят и сожрут Петровича.

- Муж! – Света иногда Сергея официально мужем называет. - Что ты мне басни рассказываешь. Дерево подкопать могут кабаны, и то если их большое стадо. Медведи, в лучшем случае, на дерево залезут.

Хозяин отвечает:

- Света! Медвежата эти какие-то туповатые. Давно бы на дерево залезли полакомиться свежатиной. Может быть, они сейчас этот вопрос со своей мамой обсуждают.

Неожиданно Света к прогулке остыла. Замерзла, наверное, пока через открытую форточку с охотниками разговаривала:

- Ладно! Потом расскажете.

Пока разговоры шли, светать начало. Охотники на Колькином газике к засаде напрямую, через поля, ломанулись. Колька, знай, газует, да так, что всех, кто в машине, под потолок подбрасывает. Только к потолку приложились, и сразу на сиденья приземляемся. Меня хозяин рукой придерживает, а Джек только повизгивает. Его по полу от двери к двери, как мячик, катает.Он уже хозяину оборался, чтобы тот помедленнее ехал. Хозяину хоть бы что, он за дорогой следит. Держится по краю поля.

Подъехали к Сережкиному схрону. Смотрим издалека. Действительно, вся куча с тухлятиной разворочена, как будто на ней стадо кабанов плясало. Мы на цыпочках из машины выбрались. Хозяева ружья наизготовку, предохранителями «щелк-щелк». Серега рукой показывает: тихо! Колька ползком к куче вонючей ползет. Носом крутит, запах ему не очень нравится, что от кучи по поляне распространяется. За ним ползком Джек. Натуральные коммандос. Колька в камуфляже, винтовка с оптическим прицелом, а в двух шагах сзади собака ползет.

Медведей нет. Тихо в лесу. Только с дерева, где у хозяина платформа сколочена, звук раздается. Стонет кто-то.

Колька тут как закричит:

- Петрович! Это ты, что ли? Слезай с дерева!

Сверху голос жалобный:

- Не могу слезть. Мочевой пузырь ноги согнуть не дает.

Колька ему опять кричит:

- Так ты помочись с дерева! Мы сейчас отойдем.

Сверху голос еще жалобней:

- Не могу! Не получается! Не течет!

Тут мой хозяин медицинские знания демонстрирует:

- Петрович. Это заклинило. Деверь рассказывал. У старых мужиков от нерегулярной половой жизни заклинивает. В больницу надо!

А сверху стоны:

- Куда угодно везите. Только слезть я не могу!

Братья на дерево влезли. Мы с Джеком вокруг дерева бегаем, - ну совсем ничего не видно, ветки мешают. Но то, что лечить начальника пытаются разными народными методами, - очень слышно. Колян предлагает:

- Надо ему на живот нажать посильнее и пощекотать одновременно, - обязательно уссытся.

Сергей засомневался:

- А если пузырь лопнет? Помереть может. Моча в организм пойдет, - заражение крови начнется.

Колька объясняет:

Серый! Ноги нужно по-любому разогнуть, иначе в люк не пройдет.

Петрович кричит:

- Не тяните меня за ноги! Больно.

Как-то они его ноги через люк просунули. И все. Живот не пролазит. С земли слышно, как наверху моча в животе плещется. Начальник, как змея, мышь проглотившая, сам тощий, а живот пузырем. Вот пузырь и застрял.Колька сверху назастрявшего охотника давит. Хозяин с дерева спрыгнул и за ноги тащит. Начальник орет на весь лес:

- Мужики! У меня пузырь сейчас лопнет!

Колька ему отвечает:

- Не боись! Туда залез, значит, назад вылезешь!

- Действительно, с пузырем обошлось. Не лопнул. У начальника сначала газы отошли. Он, когда в засаде сидел, - пукнуть боялся. Потом его все равно в больницу увезли, пописать-то он так и не смог. – прогавкал Рей вслед уходящей в предбанник Наталье.

- Рей в баню просится! – сообщила Наталья брату.

- Пусть идет! Погреется! – Сергей пребывал в благожелательном настроении, расслабленный веником и «Жигулевским» пивом.

Лайка, шмыгнув за москвичкой в парную, сразу же попыталась продолжить:

- На прошлой неделе приезжал племянник из Санкт-Петербурга. С друзьями. Хозяин на него сильно ругался. За то, что по лесу на его грузовичке носились. Всю дичь распугали. И лосей, и кабанов. Никого не убили, кроме рессор на грузовичке. Гильз оставили целый кузов. Хозяин сказал: «Были бы медные, полмешка денег получил».

- Рей! Оглушил совсем! Иди лаять в предбанник! – хозяин вытащил упиравшуюся всеми четырьмя ногами лайку за дверь.

- Вот опять половину рассказать не успел. Жди теперь следующего месяца, – огорчился пес.

09.12.2014. Т. Калантаров, Московская обл., Красногорск

Куры и гуси

КУРЫ И ГУСИ

Едва тень серого «Ниссана» качнулась у дверей еще не старого деревенского сруба, как рыжая лайка, приплясывая, запрыгала у пассажирской двери. Приплясывая вокруг автомобиля, пес не забывал оглашать окрестности хриплым лаем:

- Наконец-то. За месяц столько новостей накопилось. Некому рассказать. Во-первых, друг: друг у меня появился. Рыжий, полосатый. Хозяин с работы принес. Как наш, «голубой», пропал, так он его и принес. Во-вторых: Тиму нашего лиса схарчила. Этот придурок в лес пошел гулять. Я эту лису давно знаю, - старая, хитрая. Она даже в деревню иногда приходит. Лиса с ним в «колобка» играть не стала. Он даже «мяу» сказать не успел. Был англичанин, и нет англичанина. Хоть я этого кота и недолюбливал, все равно жалко, домашнее животное.

Пес под угрожающим взглядом водителя автомобиля проскрежетал по пассажирской дверце длинными когтями.

- Я эту лису потом прямо на хозяина из леса выгнал. Хозяин стрелять в нее не захотел. Сказал: «С такой шкурой даже в зоопарк не возьмут. Очень уж облезлая». Ну как ему объяснить, что эта рыжая его котом поужинала.

Он мне так и сказал: «Пенсионеры должны умереть своей смертью!»

Или это кто-то из Думы сказал, а может быть, министр какой: «Денег нет, но вы держитесь». Не помню.

Собачий лай отдавался эхом между жилым домом и зимником для пчел. Пес прыгал вокруг выбравшейся из автомобиля московской гостьи, не закрывая пасть.

Наташа достала из подготовленного дома пакета гостинец - яичную ливерную колбасу, заботливо порезанную на небольшие кусочки, чтобы собака не подавилась.

Благожелательно протянула:

- Рейка! Не прыгай на меня! Опять куртку и брюки испачкаешь.

Чтобы немного дистанцироваться от радостно пытающейся лизнуть ее в нос собаки, москвичка принялась широкими взмахами руки раскидывать подальше от себя кусочки ливерной яичной колбасы, привезенной в подарок псу.

- Наталья! Привет! – радостно прокричал выскочивший на крыльцо немолодой седоватый мужчина в камуфляжных утепленных штанах и черной футболке с буквами AC||DC, схватив между делом собаку за ошейник.

Лапы собаки скользили по наледи, образовавшейся у крыльца деревянного дома, не давая возможности подпрыгнуть повыше, чтобы лизнуть гостью в нос, выглядывающий между стеклами стильных очков.

Лайка, кося карим глазом по разбросанной по двору вкуснятине, пару раз гавкнула, как бы резюмируя:

- Подожди! Потом все новости расскажу.

Москвичка, расцеловавшись с братом, растягивая каждую гласную букву и при этом поглядывая на потягивающегося около машины водителя, произнесла:

- Сереж! Я бы борщечка сначала съела. Что-то проголодалась за дорогу.

Собственно, для мужа москвички эти слова и предназначались.

Муж ответил совершенно невинным взглядом. Ему очень хотелось прямо сейчас развалиться на полке, слегка помахивая над туловищем дубовым веничком. Об этом он мечтал все триста шестьдесят километров дороги от Московской до Тверской области.

- Фил! Ты заснул, что ли? Я пойду, борща поем! – повторила гостья.

То, что самому распрекрасному борщу не место в его животе перед замечательным процессом, называемым баней, водитель Nissan не сомневался. Может быть, уже после первого захода в парную надо закинуть в пустой желудок какой-нибудь легонькой пищи, вроде кусочка вяленой рыбки или копченого мяса. Но… борщ, перед парной? Дважды фи.

- Наташ! Я совершенно не голоден! – индифферентно, вытаскивая продукты из багажника автомобиля, пробормотал водитель под сожалеющим взглядом жены.

Про себя Фил подумал:

- Старый воин - мудрый воин. Ты надеялась, что я скажу вгорячах: «Кто же брюхо набивает перед парной?» Или: «Я, что, за четыреста километров несся, чтобы борща покушать?»

Конечно, он такого не скажет. Сразу же объявят эгоистом, только о себе, дорогом, заботящемся. Совершенно не думающем от том, что жена от голода в бане сознание может потерять. И о том, что после позднего обеда ей необходимо часочек полежать, отдохнуть.

На такие провокации он перестал попадаться еще до выхода на пенсию. Сейчас мудрый пенсионер, демонстрируя холод, пробирающий его парящее на морозе тело, прошипел:

- Наталья! Замерз, как собака. Пошел греться. Иначе заболею.

Серые глаза Натальи, испустив ослепительные зеленые лучи, лишили убегающее тело профессора материальности.

Внимательно наблюдавшая за гостями лайка, тихонечко подвывая с испуга, поползла в сени, стараясь не попасть в поле зрения гостьи.Еще бы, только что упитанный, уверенный в себе человек топтался во дворе. Теперь его бледная тень уносилась в сторону бани. Если бы эта тень поднялась чуть-чуть выше, ее можно было спутать со струящимся из трубы дымом.

Рей рассчитывал просочиться за профессором в баню, погреть старые косточки. Заодно и посплетничать. Но планы изменились. О чем говорить с тенью? Даже со своим хвостом общаться веселее.

- Поболтаю с женщинами, – решил пес.

Маневр проникновения в теплое помещение был отработан Реем в деталях. Вначале надо прижаться к стене, перед открывающейся створкой, и, как только перед черной пуговицей носа появится щель, засунуть в нее рыжую, с белыми подпалинами, голову. Человек, схватившийся за дверную ручку, оказывается за спиной собаки. Лайка заходит первой. Дальше, невозмутимо потягиваясь и зевая, он займет любимое кресло. Из кресла его не выгонят. Хозяин не допустит. Да и сам Рей может так щелкнуть своими крепкими зубами, что любой, покусившийся на занятое им кресло, отскочит в сторону.

Наташа, заняв место за столом, поинтересовалась у хозяйки:

- С лосятиной?

- А как ты думаешь? – вопросом на вопрос ответила Света.

Гостья знала, что мясо в доме брата бывает трех видов: кабан и лось - с охоты, кролик - из расположенных в сарае клеток.

Посмаковав первую ложку бордового бульона с прожилками разварившегося мяса, гостья продолжила беседу:

- Свежее совсем! Брат на охоту ходит?

- Как-то так, – Света многозначительно хмыкнула.

Интонация ее ответа показалась гостье подозрительной:

- Света! Не темни. Сыновья угостили? Или Колька поделился?

Двоюродный брат Николай был таким же заядлым охотником, как брат Сергей.

Тут уже не выдержал пес. Захлебываясь лаем и приплясывая на кресле, он заголосил:

- Света на неделе ехала из Твери. С совещания. Ей на работе машину выдали. «Ниву». Едет по дороге. До дома километров двадцать осталось. Вечер уже. Темно совсем. Ни звезд, ни луны. Одни фары еле-еле светят. Ей их уже протирать надоело. Сразу грязью забиваются.

Вдруг прямо перед ней на дорогу лось вылетает. Здоровенный. Вот с такими рогами.

Рей запрыгал по комнате, пытаясь показать, какие огромные рога были у зверя.

- Света рулем вправо - не объехать, влево - не объехать. В кювет - жалко, машина почти новая. Тогда она прямо вперед. И лось прямо вперед.

Столкнулись почти лоб в лоб. Только она ему в бок попала.

Лось по капоту копытами! Бабах! Рогами по крыше. Стук. Потом грудью в окно. И пропал.

Света машину остановила. Вышла на дорогу. Тишина вокруг. Сразу луна со звездами появились. На дороге пусто. Где этот лось? – не видно. Тогда она на машину посмотрела. Тут с ней чуть обморок не произошел. Смотрит, была машина, а осталась ее половина: крыша всмятку, правого крыла, как не бывало, бампер на другую сторону дороги улетел, лобовое стекло неизвестно где приземлилось. Только фары и остались целыми.

Света еще раз на машину посмотрела, себя ощупала, - еще больше расстроилась. По машине как будто трактор проехал, а ей хоть бы что, - даже колготки не порвала. Думает: «Кто же мне поверит, что я с лосем повстречалась?»

Она назад пошла, прямо по своим следам. В кювет посматривает, а у самой перед глазами развороченная «Нива» стоит. Она уже прикидывать начала, на какой ущерб попала. Глядит, прямо на обочине «компенсация» валяется. На тонну живого веса.

Рей жадно сглотнул:

- Одних кишок целая куча. Да не о том я.

Света «компенсацию» за ногу, и в лес. Затащила под кусты и снегом сверху присыпала. Тут ее и отпустило. Смотрит на себя, - как была в юбочке короткой, в сапогах на шпильке да в пиджачке стильном, - так в лесу зверя и прятала. Она зеркальце из кармана вытащила, к лосиным губам прижала, - видит, - не запотело. Значит, взаправду издох насмерть.

Конечно, в зеркало на себя посмотрела, волосы поправила, и в машину. За фонариком.

Пришла назад, еще раз лося осмотрела. Не спеша, с фонариком. Нашла дырку в боку и сразу поняла, что лось этот от охотников убежал и на нее напоролся. Жди в скором времени конкурентов.

И до того ей жалко стало этого лося, которого она уже своим, родным, приняла, что она опять в машину побежала. Чтобы лося хорошенько спрятать. Потом она топориком ветвей нарубила и ими обочину обмела. Следы уничтожила.

Пока трудилась, - вспотеть успела. Достала из сумочки своей французский дезодорант, хотела сбрызнуться. Сбрызнула обочину. Жирно так. На себя ничего не осталось. Она колбочку в сумку спрятала, чтобы мужу потом предъявить.

Села в машину. В лесу тихо. Только издалека звуки показались: собаки лают, охотники перекликаются. Двигаются в ее сторону. Лося ищут.

- Хозяйка, как спецназовец, все варианты сразу просчитала. Даром времени не теряла. Лопату в багажник спрятала. Метров на двести вперед проехала. Сидит в машине, губы красит. Вроде, как скучает женщина. Или любимого ждет на свидание.

Печку на полную мощь запустила, - холодно без лобового стекла на морозе.

Охотники с собаками, между тем, из леса вышли и сразу к ней. Интересуются:

- Вы тут нашего лося не видели?

Хозяйка спокойно отвечает:

- Конечно, видела. Только на нем не написано было, что он ваш. Или написано, но очень мелко. Я не разглядела.

Охотники от таких слов просто онемели. Рты пораскрывали и смотрят на интересную даму.

Хозяйка их дальше интригует:

- Незнакомый лось действительно из леса выскочил, мою машину рогами забодал и в лес убежал. Вы зачем сохатого на мою машину выгнали? Устроили ДТП. Кто машину теперь ремонтировать будет? Вы или рогатый? Если лось ваш, то, по понятиям, вам и за ремонт платить.

Охотники совсем растерялись. Гомонят:

- Он вроде еще не совсем наш! Так что насчет компенсации за ремонт вы зря вопрос ставите! Лучше покажите, куда, куда он убежал?

Вроде, как арию Ленского из Евгения Онегина на три голоса раскладывают: «Куда? Куда? Вы удалились?»

Света их серьезно так информирует:

- В лес убежал! Куда же еще? Если встретите, - не забудьте объяснить, что он попал на ремонт почти новой «Нивы». Это она их так культурно подальше послала.

Охотники на нее смотрят, - удивляются. Кто-то из мужиков ее узнал. Тихо так своим друганам говорит:

- Это начальник Осташковской налоговой полиции. Надо сваливать. Тетка крутая. У нее в кабинете серьезные люди в штаны писают с перепугу.

Хозяйка уже давно в налоговой не работала, а ее еще помнили. Мужики между собой пошептались и в лесу скрылись.

Хозяйка губы докрасила, зеркальцем по сторонам поводила, никого нет, и мужу звонит:

- Сережа! Приезжай быстрей на грузовичке. Я лося случайно задавила. Надо мясо забирать.

Хозяин заволновался, стал спрашивать, не травмировалась ли жена. А она ему сразу:

- Меньше болтай! Одна в глухом лесу. В одних колготках. Вокруг толпа молодых мужчин с ружьями.

Сережка сразу подхватился. Меня дом сторожить хотел оставить. Но потом передумал. Не то, чтобы он очень боялся, что Свету обидят, - кто же ее обидеть сможет? Просто ревнивый очень. Как услышал слова, что вокруг толпа мужиков, а она в «одних колготках», - в грузовичок запрыгнул, и вперед.

Грузовичок такой езды с рождения не знал. Хозяин его гнал, как угорелый. Подъехал. Света уже мерзнуть начала. Как тут не замерзнешь? Лобового стекла нет. На улице стужа. Она Серегу торопит:

- Давай лося в машину грузить.

Хозяин ей спокойненько отвечает:

- Не спеши. Лось уже умер. Никуда не убежит.

Сам достает прибор ночного виденья, ну, который ты ему подарила, с лазерным прицелом, и вокруг местность прочесывает. Только красный луч по кустам и по деревьям, туда-сюда, туда-сюда. Посмотрел и хозяйке шепчет:

- Они в лесу затаились. Ждут, когда мы сохатого грузить будем. Не убедила ты их.

Света ему в ответ:

- Я уже замерзла! Ног не чувствую. У тебя ватные штаны, а у меня тонкие колготки. Хозяин сразу полез ей коленки греть.Света ему по рукам:

- Не лезь! У тебя все об одном мысли! Охотники из леса смотрят, а ты руки распускаешь!

Сережа ей:

- Так пусть завидуют. Может быть, быстрее к женам уберутся!

Только хозяйка ему затрещину выписала и задачу поставила:

- Думай, как этих ребят угомонить!

Хозяин подумал и отвечает:

- Проще всего разделить сохатого с охотниками. Они ведь его подранили.

Света ни в какую:

- Не отдам моего лося! Убей себе рогатого сам, потом делись с кем хочешь! Ты видел, что он мне полмашины раздолбал? Это убытков сколько! Давай домой! Я потеплее оденусь, и к утру назад. Сыновей позови на помощь.

Хозяин хмыкнул в фуфайку, но промолчал.

Сел Сергей в «Ниву» без лобового стекла, а Света на грузовичке покатила. Мороз под тридцать градусов. Сережка чуть нос не обморозил. Хорошо, штаны теплые, ватные.

Дома хозяйка чайку попила и спать легла. Хозяин сыновьям позвонил. Они еле до шести утра дождались. Каждые полчаса звонили: не пора еще ехать за мясом?

На место прибыли, - обочина вся истоптана. Охотники лося искали. Не нашли, - Света хорошо спрятала.

Эмоциональный рассказ собаки уже надоел всем. Хозяин вытащил упирающегося всеми четырьмя лапами в пол Рея в сени.

Рей, обиженно заложив хвост между задними лапами, поплелся в сторону бани.

Дверь в предбанник была открыта. Лайка, проскочив веранду и предбанник, усиленно заскреблась в банную дверь.

- Рей? – раздался глухой голос из-за двери.

Собака стала сопровождать царапанье двери ритмичными повизгиваниями.

- Захады, дарагой! Гостем будишь! – Дверь резко распахнулась, выпуская в предбанник облако белого, почти непрозрачного пара. Тушка собаки, мгновенно преодолевшей расстояние от предбанника в баню, тяжело плюхнулась на сухой прогретый пол.

Прямо перед ним, на верхних досках полка, лениво растянулось упитанное тело профессора. Два дубовых веника меланхолично выписывали фигуры вокруг поросших седыми волосами живота и груди.

- Жалко, собака, что у тебя рук нет! – пробурчал парщик. - Подкинул бы водички, и мне не заморачиваться, и ты при деле.

Осторожно спустившись на пол, московский гость зачерпнул кипятка из приваренной к железной печке емкости с булькающей водой. Ковшик прошелся тоненько струйкой над высокой кучей набросанных на крышу печки электрических изоляторов. Громкое шипение, похожее на рассерженное урчание большой кошки, сопровождало падение капель на раскаленную керамику.

- Керамические изоляторы с электрических линий - самый лучший материал для парной. Пусть финны рассказывают все, что угодно про свои камни, но через год от них остается один песок. А керамические изоляторы - материал экологически чистый и долговечный, – сообщил профессор лайке.

Струйки пара, в которые превратились капли воды, разбежались к потолку и стенам волнами горячего воздуха. Покрасневшая от жары кожа Фила покрылась крупными каплями.

- Рей! Никак не могу понять, - то ли это пот выходит из пор, то ли вода конденсируется на коже.

- Теперь на час рассуждений! – подумала лайка, устраиваясь поудобнее под одну из расставленных по периметру помещения деревянных лавок. - Сейчас начнет с химии и физики, а закончит физиологией и анатомией.

Журчащий голос тренированного лектора то поднимался вверх, акцентируя выдвинутое положение, то опускался на октаву ниже, выделяя вывод. Профессору явно не хватало общения со студентами, в которых он вкладывал свои знания и нереализованный артистизм. Не так давно, заведуя кафедрой хирургии и онкологии, он частенько срывал студенческие аплодисменты после представления театра одного актера. Действие включало и тщательный подбор картинок и схем, ссылки на исторические факты и на современных титанов медицины. Фил не любил стоять за кафедрой со стопкой листков. Он носился перед студентами мячиком, периодически выстреливая красным лазерным лучом в сторону разворачивающихся на экране картин. Индусы, составлявшие почти половину студентов медицинской академии, от него узнали, что аппарат для осмотра прямой кишки изобрел русский хирург Сергей Петрович Федоров. Что Бильрот знаменит не только тем, что изобрел множество хирургических инструментов, но и тем, что участвовал в лечении раненного на дуэли Александра Пушкина, будучи авторитетным санкт-петербургским профессором. Заведующий кафедрой читал студентам стихи умирающего от рака прямой кишки поэта Некрасова, цитировал Библию и множество других авторитетных книг разных времен и народов.

Сегодня лекцию прервало появление женщин и составившего им компанию Сергея.

- Муж, ты не заснул там? Мы идем париться! – Наташа первой запорхнула на полок, выдохнув в ухо расслабленному мужу. - Ну?

Профессор знал, что от него потребовала жена, но не преминул прикинуться дураком:

- Что, ну?!

- Ты парить меня собираешься?- белая ручка продемонстрировала перед его лицом движения веника.

- Наташа! Тебя лет уже десять только Света парит! – попытался отбиться от почетной обязанности Фил. Жена парилась по-настоящему. Точнее, замечательно подставляла под веник спину, живот и конечности, периодически командуя: «Водичку на каменку маленькими порциями! Я, что, говорю непонятно? Маленькими!»

- Света сегодня не в форме! Что, в доме мужика нет? – подписала приговор жена, сопроводив высказывания еще одним взмахом руки.

- Она сегодня отдыхает. Как главный добытчик мяса в доме, - не преминула она уколоть брата.

Пока выпаришь, - самому париться сил не хватит, подумал профессор, но спорить с женой не решился. Струя раскаленного воздуха туго толкнула Фила в бритый затылок. Слегка раскорячившись и пригнув голову, профессор угнездился на второй ступени полка. Руки, с двумя плотными дубовыми вениками, совершали вращательные движения, сгоняя пар на мгновенно покрасневшую спину жены. Дальше, совсем не касаясь тела, дубовые листья продолжили свой ход к розовым пяткам. Один проход от головы к ступням, и пар разбежался по четырехметровому квадрату парной, объединенной с помывочным помещением.

- Серега! Иди подкидывать! – заорал гость в стену предбанника.

- Иду! – поджарый спортивный Сергей, нисколько не меняющийся своей фигурой уже лет тридцать пять, перемахнув баню одним прыжком, схватил мышцастой рукой медный черпак.

- Сережа! Понемножечку! – не преминула заметить сестра.

Да, я и так, потихонечку! – струйка из черпака, действительно, была такой тоненькой, что, кажется, начинала испаряться, еще не прикоснувшись к камням.

Руки профессора заработали с новой силой, уже слегка пришлепывая почти сухими листьями к телу, но еще не давая крепкий, с оттяжкой, удар. Жена блаженно заворчала:

- Все! Все. Теперь живот.

Вода непрерывной струйкой падала на камни, растекаясь волнами пара над полком.

- Ща! Шапку надену! Мне твой брат всю лысину спалил! - гость напялил на голову висевшую тут же, на гвозде, войлочную шапку, стилизованную под красноармейский шлем. Веник вновь загулял над распростертым телом.

- Я готова! – Наталья сползла с полка. Дверь предбанника хлопнула, впуская клуб пара, вместе с которым из бани исчезла рыжая лайка.

Сразу воткнувшись черным носом в распаренную ногу гостьи, Рей начал подвывать:

- Братец твой мне чуть голову не прострелил. И все из-за какой-то белки. В прошлый раз этот снайпер мне в ляжку засадил с трех метров. Теперь вообще озверел. Три раза в белку стрелял, - ни разу не попал. Белка так смеялась, что с дерева в кусты упала. Я ее, конечно, влет перехватил и трепать начал, - живая же, убежать может. Он как заорет: «Не жри белку!»

- Как будто я ее сожрать собирался! – состроила обиженную морду собака.

Рычу ему: «Я ее только во рту подержу!» - сказать ничего не могу, рот белкой занят.

Он мне:

- Ты на хозяина зубы скалить начал? Совсем берегов не видишь?

И за ружье схватился. Тут я в ельник, и домой. Белку я тогда случайно по дороге проглотил. На бегу.

Наташа из всей прозвучавшей тирады поняла, что собака голодная:

- Вот Серега! Впроголодь собаку держит. Раз охотничья, так должна быть голодная! Рей! Я тебя сейчас угощу! - из холодильника выметнулся здоровенный промасленный бумажный пакет. Уже разорвав бумагу, женщина поняла, что самой ей с содержимым не справиться. Толстенный, истекающий жиром гусь, килограмма на два с половиной весом, выставил свой огузок из скрывавшей его упаковки.

- Фил, выходи! Гуся порезать надо.

Из открывшейся двери, удерживаемой расслабленной профессорской рукой, послышался голос Сергея:

- Совсем Рей обнаглел! Спит дома на диване или в кресле. Никого к себе не подпускает! Я у него белку отобрать хотел, - а он мне клыки стал показывать. И сожрал белку. Целиком сожрал. Как с ним на охоту ходить?

- Да! Да! – противным высоким голосом зачирикал хирург. - И собак не воспитываем! И жен воспитывать перестали! И дети от рук отбились. И все потому, что отходим от заветов православного патриархального воспитания.

Дверь захлопнулась. Фил нехотя подошел к столу, с которого распространяла ароматы копчения и специй толстенная птица. Из-под большого ножа, замелькавшего в сноровистых руках, на поставленное рядом большое железное блюдо посыпались тонкие ломтики мяса, вызвав два крика.

Голос из парной посоветовал:

- Жир не срезай.

Другой голос, с улицы, приказал:

- Режь попостней!

- Хоть бы винца кто налил холодненького. С водичкой, – как бы ни к кому не обращаясь, объявил гость.

- Вот. Вот. Налей-ка ты мне беленького винца холодненького. Что-то я запарилась, – произнесла на секунду появившаяся в предбаннике мокрая голова.

Фил изумленно выглянул на улицу:

- У меня руки жирные! Не умею я одновременно и гуся резать, и вино наливать!

Ответ с улицы был короток:

- Так я и знала, что ты ничего не умеешь. Проктолог по жизни!

Рей зачарованно глядел на процесс превращения гуся в две горки: одна - с ровными ломтями мяса, другая - с косточками.

В лобастой голове собаки, под действием гусиных ароматов, роились философские концепции:

- Что там профессор рассказывал про анализ и синтез? Наверное, сытым студентам понятно, что анализ, - это порезать колбасу на кусочки. Потом, в соответствии с поставленной целью, разобрать кусочки на мясо и жир. Может быть, даже разных размеров. Дальше провести синтез, - т.е. свалить разобранную колбасу в кучки в зависимости от состава.

На основании проведенных анализа и синтеза можно делать выводы. Это профессор называл научной методологией. Мудрит он что-то. Кто придумал, что жир отдельно от мяса вкуснее, чем вместе? К тому же, без костей? Колбаса с костями была бы очень хороша. Особенно, если ее зарыть в землю на недельку-другую, чтобы дозрела.

Из философских рассуждений лайку вырвал голос хозяина:

- Рея! Ты совсем обнаглел! Уже попрошайничаешь. У тебя целый тазик куриных голов.

В подтверждение своих слов Сергей затащил в предбанник таз, заполненный доверху куриными головами, кусками белых шей, желтых лап и поникших красных куриных гребней.

Сквозь дурман диалектических эвфемеризмов, между рыжими ушами проскочила прямая, как линейка, мысль:

- Хозяин! Ты меня за дурака держишь? Куриные головы никуда не убегут! В отличие от гуся!

10.02.2015. Т. Калантаров, Москва, Тушино

Когда истают тени

КОГДА ИСТАЮТ ТЕНИ

Тьма в квартире была осязаемой, теплой и бархатистой, как театральная занавесь. В ней стрекотали часы. Песня времени глушила все остальные шумы. Прослушивались две основные переплетающиеся между собой темы: низкое легато часовых стрелок, переходящих от цифры к цифре, и высокое стаккато маятниковых механизмов. В музыке времени не было диссонансов, она создавала единый ритм движения.

- Все, все, - стучал маятник.

- Пройдет, – подытоживала стрелка.

Ритм напоминал семь сорок, наигрываемый в начале свадьбы совсем еще трезвыми еврейскими музыкантами. Ум-ца, ум-ца. На каждые два щелчка маятника один щелчок секундной стрелки, происходивший синхронно со вторым ударом маятника.

Фил примостился на тумбочке, рядом с входной дверью. Включать свет не хотелось. Ехать по Ленинградскому шоссе из Красногорска в Тверь ранним мартовским утром было напряженно. Метель, дорога еще не расчищена, снежная каша пытается изменить траекторию автомобиля при каждом повороте. Фары пятилетнего «Опеля» с трудом разрывают тьму. Лобовое стекло, посеченное песчинками и затуманенное осевшим изнутри сигаретным дымом, проецировало мутное изображение пиратской экранной копии дорожного боевика, когда понимаешь происходящее не по картинке, а по смыслу. Рассветать начало уже перед самой Тверью. Там же, перед областным центром, на дороге появились машины, разбрасывающие на снег какой-то реагент. Три часа на машине. В непогоду. В пятьдесят восемь лет — это стало не то чтобы тяжело, но утомительно. Филу хотелось немного посидеть, расслабиться.

Прошло два года с тех пор, когда Отец и Сын покинули этот дом и этот город. Жизнь в комнатах как бы замедлилась. Квартира, усталой женщиной, замедляя и замедляя шаги, двигалась вперед, к известной цели. У живого и неживого одна дорога и одна цель, – выйти из небытия и уйти в небытие.

Сын, прислонившись спиной к стене, пытался разглядеть предметы в окружающем его сумраке. Смутно вырисовывались проемы открытых дверей: ванная, туалет, кухня, детская, большая комната, с еще одной дверью в спальню. Ему не было необходимости смотреть. Можно было просто вспоминать.

Из большой комнаты, с застекленным балконом, была видна стоянка, где утром Филу удалось воткнуть между сугробами свою машину. Из спальни, тоже имевшей застекленный балкон, была видна заметенная снегом речка. На самом деле, о том, что это речка, напоминали только заснеженные берега: один высокий, по краю которого стояли кирпичные дома, другой низкий, с кое-как расчищенным полотном дороги.

Каждое помещение маленькой трехкомнатной квартиры жило своей жизнью. В каждой был свой запах и своя тишина. Из кухни доносился аромат кофе, чая, лимона и еще каких-то специй.Запах был тонкий, едва уловимый. Комната Сына пахла бумагами и Кельнской водой. Сын не любил новомодные запахи. И Фаренгейт и Хьюго Босс казались ему слащавыми, интерсексуальными. Другое дело, Кельнская вода. Настоящий мужской запах. Ее создатель – Джованни Фарино - считал, что в этом сочетании бергамота, лимона, апельсина, грейпфрута и мандарина есть запах итальянского дождливого утра. Сын ассоциировал его с весной. В большой комнате пахло стареющими родителями. И еще, здесь чувствовался запах смерти. Та часть жизни Сына, которая была связана с умирающими людьми, научила его различать этот запах. Забить его не могли ни гигиенические салфетки, ни дезодоранты, ни тщательно вымытое тело, ни свежее белье, - ничего. Здесь последний год жила Мама.

Из комнаты Отца веяло старостью и болью. И еще лекарствами. Лекарствами пахли обе родительские комнаты. Старость и болезни пришли в дом неожиданно быстро. Еще несколько лет назад Папа и Мама бодро встречали Сына и Невестку в этой квартире. Родители обижались, что встречи были короткими, на бегу. Сын с Женой всегда спешили. Да и у Невестки с Мамой отношения были сложными. Мама была дочкой полковника, пропавшего без вести в войну. Папа был сыном бека. Им трудно было понять, как такой замечательный, талантливый Сын женился на деревенской девушке. Конечно, девушка не простая, с характером, не уступающим Маминому. С образованием, энергией и деловой хваткой. И не деревенская, а коренная Ленинградка. Только через несколько лет после свадьбы, когда лицо Невестки все чаще и чаще стало появляться на телеэкране, Жена получила признание. Потом Мама слегла, и больше уже не встала. После ее смерти Сын с Отцом прожили в этой квартире еще год. Отец не хотел уезжать, а Сын не мог его бросить одного. Были долгие уговоры.Уже потом, у Сына, в его подмосковной большой квартире, Отец вновь почувствовал себя в семье. Невестка, зять, внучка, правнучка - все были рядом. Не каждый день, но рядом. Можно было посидеть с невесткой, выпить коньячку, завести какой-нибудь провокационный разговор, на что Отец был большой мастер. Он знал, на какую клавишу нужно нажать, чтобы собеседник начал выскакивать из собственного пиджака. Через несколько минут разговора, глядя невинными, улыбающимися черными, слегка навыкате, глазами на собеседника, он как будто спрашивал:

- Ну что ты разбушевался? Я то ведь ничего особенного и не сказал.

Седая щеточка усов при этом оттеняла красиво очерченные губы и ровные белые зубы. Отец не курил около двадцати лет. Блестящий череп, - Сын брил ему голову каждую неделю, - тоже как будто излучал насмешку. Он весь, от скрюченной спины и круглого животика, до блестящей головы, напоминал ехидного старикашку гнома, или лесовичка.

Для Отца неожиданно важна стала маленькая правнучка, приезжавшая на выходные, которая приобщала его к совсем не тихим детским играм. Отец жалел, что не получилось понянчить внучек. Все было некогда. Работа. Однажды, совсем замученный маленьким ребенком, он сказал:

- Алька, не тряси меня так! Я такой старый, что рассыплюсь на куски!

Девочка совершенно искренне пыталась успокоить прадеда:

- Ничего, у деда клей есть! Мы тебя склеим!

Склеить не удалось. На восемьдесят первом году жизни, не дожив до дня рождения всего четыре дня, Отец умер. Не помог ни клей, ни лекарства, ни ученики Сына, очень старавшиеся победить болезнь, ни даже Дочка, приехавшая из Израиля.

Сын смог приехать в родительский дом через полтора месяца после похорон Отца. Надо было заплатить квартплату, отдать кому-то мебель и одежду Папы и Мамы, и решиться на продажу квартиры. Продавать квартиру было жалко. За дорого сейчас не продашь, а за дешево продавать не хотелось. Можно было, в ожидании лучших времен, сдать площади внаем. Однако Фил помнил, как не хотел отец, чтобы в его квартире жили чужие люди. В госпитале, перед ампутацией правой ноги, Папа сказал:

- Я уже в тверскую квартиру не вернусь. Когда умру, продай ее. Деньги подели сСестрой.

В последние годы, после смерти матери, Отец пытался убедить Сына и Невестку помочь ему уйти из жизни:

- Все главное уже позади. Впереди только переработка продуктов питания из одного состояния в другое.

Сын отшучивался:

- Папка, ты зачем меня мозги напрягать заставляешь? Ты же фармацевт с пятидесятилетним стажем! Может, мне подскажешь?

Невестка сердилась:

- Не по религии это. Бог самоубийства запрещает.

Отец не боялся Бога. Он был слишком хорошим химиком и фармацевтом. В его глубоко научном мире Бог был не нужен. Пятьдесят лет работы в медицине выветрили в Отце все, что не укладывалось в его мировоззрение. В этом они были едины с Сыном. Ум у Отца и восемьдесят был острый. Когнитивные нарушения, конечно, были, но Отец очень умело их скрывал.

После смерти Отца в родном городе Филу приходилось бывать не часто. Один, два раза в месяц. Всегда находились какие-то дела в медицинской академии, где Сын раньше работал заведующим кафедрой хирургии. Тогда Отец был жив.

Что сейчас создавало ощущение щемящей пустоты? Наверное, отсутствие жизни. Кажется, в квартире с уходом из жизни родителей ничего не изменилось: та же мебель, те же цветастые ковры на полу и стенах, те же люстры с энергосберегающими лампочками. И пустота. Пуст был диван, на котором три года лежала Мать. Пустым стало кресло, в котором любил сидеть Отец.

Отец медитировал в кресле, в теплых спортивных штанах и байковой рубахе, открыв глаза. Весь в чем-то своем.

- Папа, включи телевизор или почитай!

- Сын! Читать не хочу, смотреть не хочу – все скучно. Я это все уже видел.

Сегодня кресло, где обычно сидел Отец, было пусто.

Теплые зимние ботинки Сын снял на коврике, рядом с дверью. Из низкой тумбочки, стоящей под зеркалом, извлек тапки. Теплую куртку устроил на вешалку, рядом с входной дверью. Так приучили родители. Все эти действия Сын научился делать в темноте. Еще во время учебы в институте, - для того, чтобы родители не узнали, когда он вернулся с очередной гулянки. Позже - боялся разбудить Маму. Кого потревожить он боялся сейчас? Сын прошелся по квартире, везде включая свет. Все равно, и при ярком свете ламп, квартира выглядела нежилой. Даже не из-за пыли, скопившейся за месяцы, пока Сына здесь не было. Квартира, наверное, сдалась. Почувствовала свою ненужность.

Чай и кофе в этом доме всегда хранились на верхних полках польского кухонного гарнитура. Белое и салатовое. В пятилитровой пластиковой бутылке с прошлого приезда была оставлена вода. Вода в этом районе убивала любой фильтр за пару недель.

Вначале, перед поджигом газовых горелок, надо было открыть вентиль на стене, перед газовой плитой. Сын каждый раз, уезжая из квартиры, перекрывал и газ, и воду. На всякий случай.

Синие огоньки горящего с легким шипением газа впились в дно чайника. Банка кофе тонкого помола с плотно притертой пробкой ждала своего часа. Сын высыпал в чашку две чайные ложки. Залил крутой кипяток. Теперь надо было закрыть чашку блюдцем и дать постоять. Этому способу заварки кофе Сына научила Сестра. В Израиле многие, чтобы не перегружать себя кофеином, заваривают кофе именно таким образом. Называлось это по-боксерски – «ботс».

Пока заваривается кофе, Сын решил убрать пыль и помыть полы.

Для матери мытье полов было культом. Уже больной, она по нескольку раз в день спрашивала Сына:

- Фил, полы помыты?

Швабра и ведро всегда находились в ванной, моющие средства - в шкафчике, над бачком унитаза.

Прежде, чем заполнить ведро водой для мытья полов, надо было спустить ржавую воду. Потом пройтись шваброй по крашеному коричневому полу, придавая ему свежесть и блеск.

Взгляд задержался на фотографии. Вот они, Отец, Мать, Сестра и Сын в Батуми. Он тогда окончил медицинский институт. Сестра еще студентка. Это была последняя совместная поездка к морю. На фотографии они с Сестрой почти взрослые. Через три года заведут свои семьи. С разницей в один месяц появятся дочки. Но это будет потом.

После окончания института у Сына продолжилась учеба: интернатура в Кимрах, ординатура в научно-исследовательском институте проктологии Москвы. Замечательные годы. Первые научные статьи, эксперименты, первый патент. Аспирантура, которую Сын не закончил. На первом году аспирантуры, имея почти законченную диссертацию, плюнул на науку и женился.

Сейчас он понимал, что тогда выбор был сделан правильно. И кандидатская, и докторская диссертация были защищены. На двадцать пять лет позже, чем это могло случиться. Зато за эти годы они с женой смогли стать на ноги.

Когда заболела и слегла Мама, Сын приехал в родной дом. Жена и Дочка поняли его. Они всегда старались его понять. Сын знал, что Мама скоро умрет. Лечения от этой болезни еще не придумано. Мама должна была умереть на его руках. Чужие люди, сколько им ни плати, не дадут того, что могут дать дети. За тридцать лет, отданных хирургии, у Сына было много безнадежных больных. Именно безнадежных. Когда не один шанс из тысячи, а никакого шанса, - такое течение болезни. Сначала он умирал с каждым больным. Потом понял, что это не нужно. Нужно помогать, а не умирать. Для его учеников слова:

- Вы не можете вылечить больного. Постарайтесь помочь ему оставшиеся дни прожить достойно. Без болей, с правильным уходом, - стали назойливым шаманским заклинанием.

Ухаживать за Мамой было нетрудно. С утра поменять памперс, помыть, посадить в кресло, накормить с ложечки. Вечером все то же самое, только переложить из кресла на диван спать. Днем приходила сиделка. Ухаживала за матерью. Пыталась покормить Отца. Отец отказывался. Ему больше нравилось посидеть вечером с сыном. Перекусить, по-мужски выпить рюмочку коньяка и поговорить. Это для него было важнее еды. Отцу необходимо было знать, что у Сына на работе все хорошо: операции удачные, ученики защищают диссертации, врачи уважают, ректор доволен работой.

Раз в неделю Сын мыл Маму. Он брал ее исхудавшее тело на руки и относил в ванну. Сажал на специальную полку. Мыл сам, одной рукой поддерживал за спину. Другой рукой, свободной, намыливал мягкую мочалку и осторожно тер Мамино тело. Вытирал большим полотенцем. Надевал рубашку. У Мамы были длинные волосы, которые после ванны нужно было тщательно просушить и завернуть в полотенце. Потом надо было отнести маму в кровать или посадить в стоящее рядом с кроватью кресло. Нести Маму было легко. Болезнь съела ее, и она почти ничего не весила. Мама крепко держала Сына за шею. Боялась упасть. Страх высоты был связан с нарушением вестибулярных функций головного мозга. Она не могла стоять не потому, что сил в ногах не было, - это были расстройства, связанные с атрофией мозговой ткани. Уже доставив Маму на место, Сыну приходилось долго уговаривать ее отпустить свою шею.

Последние полгода жизниМама перестала узнавать Сына. Она утонула в каком-то своем мире. Иногда всплывала из него по ночам или днем. Предсказать выход больной в реальный мир не получалось. Это было следствие болезни. Фил с трудом подбирал Маме дозу лекарств. Если доза галоперидола была маленькой, - ночью возникало возбуждение. Тогда сна не было ни у Сына, ни у Отца. Мама требовала отвезти ее в аптеку, где нужно снять кассу или включить сигнализацию, или сделать еще что-то, что диктовали ей галлюцинации. Чаще все-таки повторялась история с аптекой и кассой.

После таких бессонных ночей голова у Фила была тяжелая и тупая. Он после пятидесяти лет плохо переносил недосып. В десять вечера, максимум в двенадцать, нужно было лечь спать, чтобы встать в пять тридцать утра и проделать комплекс включающих его в жизнь процедур: зарядка, чистка зубов, бритье, душ. Если хоть одно действие не было выполнено – день получался скомканным.

Иногда, днем, Мама становилась почти нормальной. Она начинала ориентироваться в реальности. Тогда, наверное, из страха вновь потерять разум, Мама не отпускала от себя Отца. Придумывала любой повод, чтобы он был рядом. Могла попросить подложить ей под ноги подушку, потом переложить подушку под спину, потом под руку, потом все повторялось сначала. Отец очень уставал, но не жаловался. Он очень любил Маму. Любил и больную. Мучился от нелепых маминых капризов, но любил. Старался ей помочь. В далеком тысяча девятьсот пятьдесят пятом году они, выпускники фармацевтических факультетов Москвы и Ленинграда, встретились в городе Душанбе, куда их забросило распределение. Через год родился Сын. А еще через год Мать с Сыном уехала на родину, в Тверскую область. Отец приехал позже, почти через полгода. Они жили в здании аптеки, где работали родители. Здание было старинным, большим, с огромным подвалом и небольшим двориком. Во дворике росли яблони, и бегал на цепи рыжий пес.

Сын с Бабушкой и родителями жил на втором этаже дома. На первом располагались помещения аптеки. Часто, убежав от Бабушки, Сын ползал под прилавками, мешая сотрудникам. Его отводили к Маме. Мама передавала брыкающееся тело Бабушке. У Бабушки было больное сердце, она не могла быстро двигаться, – сразу начинались боли. Став врачом, Сын понял, что у Анны Васильевны была стенокардия, или, как ее называли тогда, - «грудная жаба». Ребенком Фил спрашивал у родителей, как жаба попала к бабушке в грудь, и, почему ее надо кормить нитроглицерином, когда она не отпускает Бабушку. Бабушка дожила всего до пятидесяти пяти. Ее похоронили на родине, недалеко от деревни Орвеницы Осташковского уезда, где она родилась. Теперь в Осташкове образовалось родовое кладбище – Бабушка, Мама и Отец. Туда Сын с Женой приезжали несколько раз в год - убрать могилы. Важнее для них было просто постоять, посмотреть на фотографии, вспомнить…

Сегодня, после уборки квартиры, Сын решил разобраться с документами, лежащими в старой коричневой папке искусственной кожи.

Медленно прихлебывая кофе, Сын раскладывал документы по кухонному столу. У Отца все было распределено по пакетам. Квитанции за оплату электричества, телефона, квартиры.Отдельно грамоты за отличный труд. Вот и документы на квартиру.

Переворачивая страницы, Сын почувствовал за спиной какое-то движение. Какое-то легкое дуновение.

Сын посмотрел в сторону прихожей. Входная дверь была закрыта. Он точно помнил, что закрыл ее.

- Может быть, упала зимняя куртка? - подумал Сын.– Не было звука удара.

Он встал, прошелся по квартире. Приоткрыл кухонное окно. В комнату сразу ворвался зимний морозный воздух, переворачивая страницы разложенных на столе бумаг. Фил закрыл окно и включил вытяжку над кухонной плитой. Закурил. Присев к кухонному столу, уже лицом к двери, стал перелистывать бумаги. Легкое дуновение коснулось гладко выбритой кожи головы. Сын поднял голову. Знакомый силуэт, слегка колыхаясь, заполнил дверной проем.

- Здравствуй, Сын! Опять куришь. Пора бы заканчивать с этим.

- Этого не может быть, просто потому, что не может быть никогда, - в струях дыма четко прорисовывалась фигура отца.

- Папа! Ты ведь умер! Я похоронил тебя! – не веря в случившееся, пробормотал Сын. Он был атеистом и верил только своим суевериям, да еще в то, что было доказательно и могло повториться. Всеобщий закон энтропии не предполагал существования энергий, не связанных с материальными объектами.

- Сын! Ты похоронил тело. Теперь я тень! – прозвучало, кажется, в его ушах:

- Я посижу с тобой! Ты начал разбирать бумаги. Правильно. Не буду говорить, что это нужно было сделать уже давно. Наверное, у тебя, как обычно, времени на все не хватает. Ты на диссертационный совет? Ладно, ладно! Отвлекать не буду.

- Папа? И на диссертационный совет тоже.

Прошло больше года после увольнения из медицинской академии, но Сын оставался членом совета, заседания которого проводились раз в месяц. Взять день за свой счет на работе и приехать на защиты очередных диссертантов было не тяжело. И даже интересно. Понять, куда движется наука, что делают на других кафедрах, да и просто пообщаться с умными людьми. Его считали грозой диссертантов за въедливость и насмешливые вопросы. Часто перед защитой к Сыну подходил научный руководитель очередного диссертанта и просил:

- Вы, моего, особенно не гоняйте. И по статистике вопросов не задавайте. Он еще слабенький. Трясется весь.

Обычно Сын обещал не мучить диссертанта. Помнил собственную защиту кандидатской в стенах Тверской медицинской академии. Материал был хороший. Больше пятисот собственных наблюдений, прослеженных в течение пяти лет. Хитрая модификация операции, позволяющая снизить в три раза число рецидивов. Был и бантик, украшение, - интересные исследования кровотока с помощью ультрасонографии, которая только начинала появляться в больницах. Но он не умел еще тогда делать очень важную вещь, – «преподнести товар лицом». Отец с матерью сидели в диссертационном зале и очень переживали за него. На защите была жена Сына, его друг и коллега, из госпиталя. Совет благожелательно отнесся к нему. Вопросов было много, но по делу, уточняющих нюансы работы.

Уже через месяц после защиты, когда Сын приехал к родителям, мама заявила:

- Я бы всех этих спрашивающих передушила!Ну чего им не хватило! Ты так хорошо докладывал, - даже я все поняла. И картинки, были самые красивые. Гораздо лучше, чем у того, с кафедры Андрея Дмитриевича. Отец, что там твой друг Саша, - этот сосудистый профессор к Сыну приставал? Ты ему скажи!

- Что нужно было говорить профессору, который очень благожелательно задавал вопросы? Чем больше на защите вопросов, тем лучше. Онапоэтому и называется публичной. Очень хорошо, когда защита происходит в виде беседы, во время которой диссертант отстаивает основные положения своей диссертации. Хуже, когда, кроме доклада, написанного ему научным руководителем, выдавить из него можно только продукты жизнедеятельности, - все эти мысли проскочили в голове Сына, пока он пытался собраться со словами.

Отец молча топорщил щеточку усов, глядя на замершего за своими мыслями Сына.

Сын закрыл глаза. Темно. Снова открыл глаза. Отец улыбался, как бы поощряя к разговору.

- Папа! Я хочу продать квартиру! Ну, сколько она будет стоять пустая?

- Все правильно, Сын! Ни к чему ей стоять! И мы с Мамой сможем уйти! Нам уже тяжело приходить сюда. Мы здесь одни.

- Ты и Мама?

- Мама тоже здесь. Присмотрись, вот она, за моей спиной.

Действительно. За спиной отца стояла Мама. Не та, увядшая от болезни. Молодая, с румянцем, с подкрашенными глазами, аккуратно уложенными волосами, в тщательно накрахмаленном белом халате. И Отец был моложе, чем два года назад. Фил только сейчас заметил это. Он не горбился, усы были черными, и волос на голове гораздо больше, чем в последние годы. Мама с тоской произнесла:

- Сын! Ты не даешь нам уйти. Ты редко приезжаешь. А мы живем здесь. Одни!

- Мама, я не могу здесь больше жить! Мой дом там, с моими девчонками!

- Конечно! Ты им нужней! И они тебе нужнее. А нам надо, не знаю, как сказать. Нас держит память. Когда ты в этой квартире, время идет вспять. Мы возвращаемся сюда, чтобы потом вновь исчезнуть. И так каждый раз. Наши тени должны растаять навсегда. Так нам будет легче. И тебе будет легче. Когда ты здесь, все возвращается. Наша старость. Наша беспомощность. Наша смерть. Тебе жить дальше. Сын! Нельзя оставаться в прошлом!

Сын, пытаясь понять происходящее, обернулся к закрытому окну. Сумерки, то ли день, то ли ночь. Сколько времени он здесь? Взглянул на часы. Уже двенадцать. Бумаги лежат на столе. Он бросил взгляд в сторону кухонной двери. Струи дыма втягивались вытяжкой, оставляя за собой запах табака. Никого. В груди стало холодно. Неужели все? Навсегда? Неужели он больше никогда не услышит мягкий голос Мамы и насмешливый азербайджанский акцент Отца?

Может, бросить все, как тогда, пять лет назад, и приехать? Тогда они будут рядом. И он будет рядом с ними. Может быть, он их уже никогда не увидит. Но будет чувствовать, что они близко.

Нет! Мама просила не делать этого! Он нужен своим девчонкам: Жене, Дочке, Внучке!

Уже продав квартиру, очень быстро и не очень разумно, он вспоминал произошедшее, - то ли сон, то ли галлюцинацию. Что хотели сказать ему родители? Или он сам что-то хотел сказать себе? Успокоить свои воспоминания? Освободиться от угрызений совести?

Память со временем успокоится. … Когда истают тени.

23.08.2013. Т. Калантаров, Московская область. Красногорск