Матышак Филипп

Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла

Глава 1. Знакомьтесь, Спарта

Закладка:

Филипп Матышак

Информация от издательства

Оригинальное название:

Sparta: Rise of a Warrior Nation

Научный редактор Александр Бутягин

На русском языке публикуется впервые

Матышак, Филипп

Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла / Филипп Матышак; пер. с англ. Е. Лалаян; [науч. ред. А. Бутягин]. — Москва: МИФ, 2026.

ISBN 978-5-00250-252-3

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Published by arrangement with Pen and Sword Books Limited (UK) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

Памяти Дианы Тенсли

Представим себе посланника Ахеменидской державы, как называли Персидскую империю в 492 г. до н. э. Он состоит на службе у могущественного царя царей Дария I Великого. Его колоссальные владения простираются от берегов Средиземного моря далеко на восток, до самой реки Инд, охватывая территории современных Турции, Сирии, Иордании, Израиля, Египта, Ирана, Ирака, не говоря уже о солидных ломтях других земель, тоже присоединенных Дарием к своей огромной империи. Ее население исчисляется десятками миллионов людей. Посланник прибыл в греческую Лаконику (такжеЛакония) потребовать, чтобы город-государство Спарта признал верховную власть Дария I.

Обогнув мыс Малея, крайнюю юго-восточную оконечность полуострова Пелопоннес, корабль посланника пристает в маленькой гавани залива Лаконского, куда впадает река Эврот. В нижнем течении Эврот пересекает долину размером 27,4 км в длину и 6,4 км в ширину. Крошечная долина вся как на ладони — даже с борта корабля послу хорошо видна горная цепь, замыкающая ее с противоположного края. Высадившись на берег, он спрашивает первого встречного из местных: «Ты спартанец?»

«Нет, — следует ответ. — Япериэк, из тех, кто живет вокруг Спарты. А Спарта в двух третях пути вверх по долине, на ее западной стороне».

«Нет, серьезно? — должно быть, хмыкает про себя посланник царя царей. — Я, посланец могущественной империи, явился сюда требовать покорности от полиса размеров столь ничтожных, что он весь с потрохами уместится на землях всего лишь одного из охотничьих угодий моего господина и даже пастбищ не заденет. Разве возможно, чтобы этот махонький, с мушиную головку, полис вздумал противиться моей воле?»

Учитывая, до каких циклопических размеров разрослась в современном сознании легенда о Спарте, не перестаешь изумляться, какой, в сущности, крохой был этот прославленный древнегреческий полис — площадью и населением он сравним разве что с небольшим городком Или близ Оксфорда, где проживает всего 15 тысяч человек. Греки-современники и те говорили, что Спарта примечательна именно своей непримечательностью:

Если предположить, что город лакедемонян был бы разрушен и в нем уцелели бы лишь святилища и фундаменты общественных зданий, то, как я думаю, через много лет у потомков могло бы возникнуть сильное сомнение, соответствовало ли могущество лакедемонян их славе. <…> Но так как Спарта не объединена в единое целое путем синойкизма[1] и не имеет роскошных храмов и общественных зданий, а состоит, подобно древним городам Эллады, из отдельных деревень, то ее мощь показалась бы менее значительной, чем на самом деле[2].

Спарта занимала юго-восточную часть Пелопоннеса, а сам этот южный полуостров Греции имеет площадь всего 21 500 км2 — вдесятеро меньше, чем Турция по ту сторону Эгейского моря. Мало того, почти всю его территорию занимают бесплодные известковые плато и скалистые массивы, оставляя лишь редкие и мелкие участки земли, пригодные для заселения.

Географические особенности Пелопоннеса глубоко повлияли на историю и психологию спартанцев, и потому, изучая становление их выдающегося государства, мы должны уделить пристальное внимание окружавшей их местности.

Закат на Лаконском заливе. Вправо — остров Китира, доставлявший много бессонных ночей спартанским царям в их заботах о безопасности родной страны. Фото: Дж. Уолен

Визуально полуостров Пелопоннес больше всего напоминает правую лапу огромного дракона, чьи растопыренные когти вдаются в Эгейское море. Крайний правый коготь этой лапы, обращенный к северо-востоку и противостоящий трем другим, образует полуостров Арголида. Выше него и ближе к центру полуострова располагаются Ахайя и Коринф. Западнее и чуть ближе к «запястью» лежит Элида; на ее землях в святилище Олимпии более тысячи лет проводились спортивные состязания, давшие имя нашим современным Олимпийским играм.

В центральной части полуострова располагается плато Аркадия, его высота над уровнем моря более 600 м, а рельеф образует причудливые складки из горных хребтов, глубоких ущелий и укромных долин, куда низвергаются стремительные и бурные речки. Немудрено, что при подобном обилии географических причуд у Аркадии оставалось маловато простора для развертывания исторических событий — по большей части те обошли ее стороной, превратив в современную метафору вечного земного рая со всеми положенными буколическими прелестями.

Для историка Спарты полуостров Пелопоннес приобретает настоящий интерес, когда мы смещаемся к его южной оконечности, которую образуют три равноудаленных друг от друга драконьих когтя, обращенных в сторону Африки. Восточный коготь называется мысом Малея, средний — мысом Тенар, а западный, массивный и будто обрубленный, — это мыс Акрит. Как анатомически и полагается, к каждому когтю подходит свой «сустав» — горный хребет, протягивающийся вдоль всего мыса и дальше вглубь полуострова.

В особенности нас интересует «сустав», подходящий к центральному из трех когтей — мысу Тенар. Он образован протяженным горным массивом Тайгет, наивысшей точкой которого является одноименная гора. В нашей истории гора Тайгет играет неимоверно важную роль, и, между прочим, ее имя — старейшее из письменно зафиксированных названий горных вершин в Европе (благодаря тому, что оно упомянуто Гомером в «Одиссее»). Не менее важен для нас и сам водораздельный горный массив Тайгет, поскольку прилежащая к нему с востока долина, орошаемая рекой Эврот, составляет плодородную часть Лаконики, где и располагается Спарта. Западнее, по ту сторону Тайгета и параллельно ему, протекает река Памисос. Область в ее бассейне, называемая Мессенией, обладает относительно плоским (по меркам Пелопоннеса) рельефом и высокоплодородными (по тем же меркам) землями, которые разделены вторгающимся в них отдельным горным хребтом.

Закладка:

Вид на горный хребет Тайгет со стороны Мессении. Здесь его склоны более пологи, чем со стороны Спарты, где их крутизна создает серьезное препятствие для путешественников. Фото: Дж. Уолен

Этот беглый географический очерк показывает, что при всех невеликих размерах полуострова Пелопоннес область Лаконика — со всеми ее горами и долами — занимает меньше его четверти с площадью примерно 3900 км2. Иными словами, завоевав всю Лаконику, Спарта стала владычицей империи, земли которой простирались на 78,8 км в длину и на 56 км в ширину. Для дальнейшего расширения владений требовалось двинуться либо на запад, преодолев горный массив Тайгет, либо на север в неприветливую гористую Аркадию, либо искать удачи в завоеваниях на море. Заметьте, однако, что в Античности Средиземное море делало почти невозможной навигацию в зимние месяцы. И хотя в самой Спарте снег видели редко, но на склонах Тайгета его выпадало достаточно для того, чтобы превратить горные перевалы в опасное, почти непреодолимое препятствие. Следовательно, значительную часть года Лаконика бывала фактически отрезана от остального мира.

К вышеописанным физическим барьерам добавлялись и барьеры психологического свойства. Те же преграды, которые мешали Спарте вырваться из тисков Лаконики на просторы Пелопоннеса, в равной степени препятствовали проникнуть в нее людям извне. Изоляция Спарты привела к формированию у нее замкнутого, провинциального взгляда на мир, а также представления о своей особости и исключительности. Позже, когда Спарта вошла во вкус завоеваний и стремилась распространять свою власть далеко за собственные пределы, правители полиса прекрасно осознавали, что на новые земли следует допускать как можно меньше истинных спартанцев. В том и состояла их беда: за пределами своего уникального общества они выказывали огорчительную неспособность держать под контролем самих себя, не говоря уже о номинально покоренных ими народах. Таким образом, до каких бы высот могущества ни поднималась Спарта, в психологическом плане она неизменно оставалась тем же, чем была изначально, — крохотным, стиснутым горами городом-государством, затерянным под западным боком массивного Тайгета.

Кто они были такие, эти спартанцы, и откуда взялись? Существует два ответа. По ряду пунктов они совпадают, но по существу очень различаются; однако оба могут быть «верны» в зависимости от точки зрения интересующегося.

Первые поселения появились на Пелопоннесе еще в доисторические времена. Археологи обнаружили стоянки древних людей, обосновавшихся здесь почти 50 тысяч лет назад. Первые их обитатели пришли на полуостров через узкий Коринфский (или Истм) перешеек и основали в защищенных межгорных долинах тесно сплоченные изолированные сообщества. Но даже археологическая картина этих первых поселений охотников-собирателей остается довольно фрагментарной вплоть до времен аграрной революции, свершившейся примерно восемь тысячелетий тому назад. Первым земледельцам Лаконики приходилось совсем не сладко. Но мягкий климат и благоприятные для сельского хозяйства условия по крайней мере облегчали их аграрные старания (если предположить, что они не слишком привередничали относительно размеров урожая и разнообразия возделываемых культур), к тому же под защитой гор им особо не досаждали ни нападения хищников, ни набеги воинственных племен. При летних засухах и дождливых сезонах весной и осенью земля здесь позволяла выращивать по два урожая зерновых в год, причем этот цикл сохранялся и на протяжении классической эпохи (500–336 гг. до н. э.).

Многие поселения не относились к постоянным: недостаток агрономических познаний приводил к тому, что низкокачественные почвы быстро истощались и подвергались эрозии; негативную роль играли также колебания климата. (В 2015 г. археологи обнаружили на дне у побережья Арголиды целый подводный город доисторических времен, затонувший в результате того, что уровень моря значительно повысился.) Тем не менее некоторые древние поселения оставались обитаемыми довольно долго и, судя по всему, просуществовали не одно тысячелетие. Относительно густо была заселена долина реки Эврот, одна из самых плодородных местностей во всей Греции. Обнаруженные здесь черепки керамических изделий и прочие остатки предметов древней материальной культуры указывают на то, что поселения времен неолита в Лаконике существовали не обособленно друг от друга и что между деревнями в долине Эврота велась торговля, а область Лаконика поддерживала коммерческие отношения с другими областями Пелопоннеса.

Древние поселения в долине Эврота располагались в основном на ее западной стороне, где наносы горных пород благодаря стекающим со склонов Тайгета талым и дождевым водам образовали полосу плодородной земли, обогащенную также донными отложениями давно исчезнувшего внутреннего моря. Восточное побережье Эврота значительноуже западного и сформировано илистыми речными отложениями. Ширина долины почти на всем ее протяжении не превышает 8 км, а высящиеся по обе ее стороны горы объясняют, почему Гомер назвал эту область «низменный Лакедемон, окруженный холмами». В доисторические времена еще не существовало прибрежной аллювиальной (образованной наносами и намывами) равнины, ныне одного из самых процветающих земледельческих районов в долине Эврота, и более того, судя по некоторым данным, прибрежные территории были настолько засушливыми и малоплодородными, что из всех сельскохозяйственных занятий возможным оставалось лишь разведение овец.

Если Спарта и существовала в те древнейшие времена, то ее жители оставили будущим археологам крайне мало материальных свидетельств о себе. Самые ранние надежные указания на то, что в этих местах было постоянное поселение, относятся к бронзовому веку, начавшемуся примерно в III тысячелетии до н. э. В том месте, где Эврот принимает в себя спускающийся со склонов Тайгета горный ручей Магулу, на противоположном восточном берегу высится Ферапна, скалистый холм, где найдено заброшенное древнее поселение, получившее у археологов название Менелайон. Сама же классическая Спарта позже возникла на противоположном, правом (западном) берегу Эврота. Там же, чуть ниже по течению, существовало доисторическое поселение Амиклы — как оказалось, всего лишь спутник Менелайона, где в годы расцвета вся вершина холма была сплошь застроена домами и окружена оборонительной стеной. В отличие от Менелайона, в Амиклах в классическую эпоху продолжали жить люди, а позже, наряду с несколькими другими соседними деревенскими поселениями, они вошли в состав мегаполиса Спарта.

В ранний период бронзового века холм Менелайон служил важным центром Лаконики, и с течением времени его значение только возрастало. Однако господствующим городом Лаконики он не стал — этой чести удостоилась Пеллана. Ныне всего лишь маленькая деревушка, Пеллана раскинулась на макушке Лаконики, тогда как Спарта — почти в самой ее сердцевине. Поскольку в силу своего положения Пеллана в те древние времена контролировала доступ остальной Греции в долину Эврота, город мог играть роль своего рода региональной столицы, хотя этот термин лишь с большой натяжкой применим к значительно рассредоточенному обществу, каким оно, судя по всему, было в те времена. Когда царства микенского времени Греции набирали силу и централизовали власть, столицей Лакедемонскому царству, вероятно, служили либо Пеллана, либо Менелайон — по этому вопросу дискуссии все еще ведутся. Как свидетельствует археология, именно в Менелайоне был возведен один из самых ранних в материковой Греции микенских дворцов и вскоре разрушен, из чего можно заключить, что вопрос первенства в доисторические времена тоже ожесточенно оспаривался.

Вид на Менелайон — спартанское поселение времен микенской цивилизации, обращенное на юго-запад в сторону реки Эврот. Фото: Дж. Уолен

Закладка:

Археология мало что сообщает нам о политической жизни и обычаях населявших Лаконику народов. Нам известно, что войнам отводилась важная роль, поскольку греки микенской эпохи с удовольствием предавались этому времяпрепровождению и еще потому, что археологические раскопки на территории Лаконики выдают крупный интерес строителей того времени к возведению оборонительных сооружений. Нам известно также, что еще с началом бронзового века Менелайон возвысился как религиозный центр, и с тех пор на холме возникла целая череда храмов. Свою роль святилища он сохранял даже после того, как на другом берегу Эврота начала набирать силы и могущество классическая Спарта. При этом в спартанскую эпоху объектом религиозного поклонения в Менелайоне выступали уже не боги, а герои времен бронзового века (в их числе и выведенный в гомеровском эпосе «Илиада» царь Менелай, в честь которого сегодня называется это древнее святилище).

В геополитических реалиях Греции времен бронзового века Менелайон имел большое значение, хотя, по всей вероятности, он относился к городам второго порядка, уступая по важности таким крупным могущественным центрам, как Микены, Фивы и незадолго до того возникшие Афины. Вообще сама Греция по большей части представляла собой что-то вроде захолустья в сравнении с процветающими центрами цивилизации в Египте, Месопотамии и на островах Эгейского архипелага. Что до микенских греков, то, учитывая их воинственность, пожалуй, неудивительно, что их самым выдающимся достижением конца бронзового века был объединенный военный поход, увенчавшийся разрушением могущественного Илиона (Трои) на западном побережье Малой Азии.

Пускай подвиг прославлен в мифах как осада Трои, о реальных исторических обстоятельствах этого события нам мало что известно. Точнее говоря, установить, что легендарная Троя из гомеровского эпоса реально существовала, удалось не далее как полтора века назад, а последующие археологические изыскания подтвердили, что город действительно был разрушен примерно в то время, какое упоминается в легендах, а именно около 1250 г. до н. э.

Вскоре после падения Трои стряслось нечто ужасное, и не только с Грецией, но и со всем цивилизованным миром Восточного Средиземноморья. Точные причины неизвестны, но, что бы ни произошло на закате XIII в. до н. э., оно носило поистине катастрофический характер. Согласно одной теории, случилось очередное извержение вулкана Тира (Фера, Санторин). Сегодня остров Санторин представляет собой окольцованную скалами и заполненную морской водой кальдеру гигантских размеров, которая образовалась на месте кратера вулкана после ряда извержений, причем как минимум одно из них превосходило мощью извержение Кракатау — самое мощное в современности. Но если Кракатау извергся в относительно отдаленном от очагов цивилизации районе Тихого океана, то вулкан Тира располагался в близком соседстве даже не с одной, а с несколькими древнейшими цивилизациями.

Крупное извержение в Восточном Средиземноморье не могло не вызвать моментальных и совершенно катастрофических последствий. И конечно, одного этого события вполне хватило бы, чтобы угробить бронзовый век. Правда, высказываются также предположения, что невиданное бедствие, которое почти стерло с лица земли процветавшую в этом регионе цивилизацию, спровоцировали такие факторы, как изменение климата, в особенности засухи, крупная эпидемия или сочетание того и другого. Беда с катаклизмом такого масштаба заключалась в том, что пережить его удалось слишком ничтожному числу очевидцев, способных описать события, и столь же ничтожными были шансы, что их письменные свидетельства, даже если бы и существовали, могли сохраниться до наших дней. Вот почему коллапс бронзового века остается для нас загадкой такой же непостижимой, как и совершенно разрушительные причины, его вызвавшие.

В Анатолии пала Хеттская империя, лишь руины остались от Сирии. Почти полностью исчезла когда-то блистательная минойская цивилизация, зародившаяся на Крите. Не уберегся и Египет, к тому времени насчитывавший уже несколько тысячелетий: сильнейшие внутренние потрясения и вторжение чужеземных захватчиков подвели к краю гибели даже эту могущественную цивилизацию.

Страшный катаклизм чуть ли не до основания уничтожил микенскую Грецию. Как свидетельствует археология, разрушились практически все крупные центры сосредоточения населения, а те, что помельче, просто обезлюдели. Гончарное ремесло, достаточно точно отражающее уровень развитости общества, с изысканных расписных ваз скатилось до изделий, напоминающих разве что грубо обработанные куски глины. Письменность практически забылась, из-за чего текстовые источники на несколько веков исчезли как класс и появились, только когда она возникла вновь. Эта новоизобретенная письменность по форме не имела ничего общего с ранее существовавшей. В общем и целом Греция погрузилась в «темные века», продлившиеся до начала VIII в. до н. э. Таким образом, мы практически ничего не знаем о том, какие события на протяжении трех столетий происходили в Греции, — что и говорить о таком ее глухом уголке, как Лаконика, где предстояло зародиться Спарте.

Но все-таки нам известно, что около 1000 г. до н. э. поблизости от развалин Менелайона, но на противоположном берегу Эврота возникли две деревни. В те тяжелые времена здравый смысл подсказал их обитателям идею общими силами укрепить близлежащий холм и превратить его в акрополь (букв. «верхний город»), где в трудный час можно укрываться от опасностей. Резонно предположить, что объединение усилий для такого важного дела в конечном счете привело и к объединению самих деревень (вероятно, от двоих правителей тех деревень и берет начало спартанская традиция диархии — правления двоих правителей, диархов, или дуумвиров). Из этого туманного начала и поднялась могущественная Спарта. Не следует думать, что те две объединившиеся деревни населили бывшие обитатели Менелайона, которым вздумалось переселиться за реку. Ничего подобного! Что сталось с ними, неизвестно, зато мы знаем, что теперь Лаконику заселил пришлый народ — дорийцы.

Еще один вид на Менелайон с юга на его западную сторону, обращенную к долине Эврота. Фото: Дж. Уолен

Племя дорийцев явилось с севера, возможно даже с Балкан. Как и о прочих событиях в Греции «темных веков», наши сведения о вторжении дорийцев смутны и по большей части предположительны. Нельзя исключать и того, что ошибочен даже сам термин, обозначающий их прибытие на Пелопоннес, — «дорийское вторжение», — возможно, этот народ всего лишь желал овладеть пустующими или заброшенными поселениями. Некоторые историки склоняются к мнению, что дорийцы издревле населяли Пелопоннес и, будучи покоренными, во многом находились в таком же положении, какое в дальнейшем Спарта отведет илотам. Во времена катастрофы дорийцы свергли своих угнетателей и забрали власть в свои руки. Каким бы ни было их происхождение, к концу «темных веков» они владели всем Пелопоннесом, в том числе Лаконикой, а спартанцы классической эпохи уже с гордостью именовали себя дорийцами (но только не спартанские цари — по причинам, на которых мы остановимся ниже).

Разрушение, как это всегда бывает, дало толчок к созиданию нового. До наступления «темных веков» ключевую роль играли проторенные торговые пути. С крахом цивилизации бронзового века разрушились и они. Отсутствие олова (которое, согласно ряду источников, завозилось из такой дали, как Британия) не позволяло производить его сплав с медью — бронзу, а олово по тем временам было достаточно редким металлом. Без этого металла закончился и сам бронзовый век. Вероятно, от отчаянности положения некто изобретательный в Анатолии начал экспериментировать с расплавлением железной руды, и тут выяснилось, что железо, — когда-то считавшееся металлом еще более редким, чем золото, — вполне себе можно получать из определенных почв красноватого оттенка. И что еще примечательнее, в процессе плавки раскаленное докрасна железо, как оказалось, способно поглощать отдаваемый древесным углем углерод и образовывать сталь, сплав с весьма ценными свойствами. Правда, действовать приходилось наугад и нужный сплав не всегда получался, но, после того как технологический процесс удалось отработать, открылся путь к мечам гораздо более прочным и гибким, чем любое холодное оружие, которым владели микенские цари. Таким образом, из «темных веков» Греция вышла куда как лучше вооруженной и куда более свирепо-воинственной, чем была, когда только низринулась в их кромешный мрак. А Спарта, та и вовсе выиграла вдвойне, поскольку располагалась на самых плодородных землях долины Эврота и потому могла посвятить завоевательным войнам достаточно населения и ресурсов, которые другие, менее удачливые народы вынуждены были тратить просто на выживание.

Закладка:

Мореплавание тоже получило значительное развитие на исходе «темных веков». Финикийцы, происходивший из Леванта семитский народ, первыми освоили передовые технологии судостроения и во многом поспособствовали восстановлению морских торговых путей в Средиземноморье. Одно время на негостеприимном мысе Малея даже существовало финикийское поселение, где производились красящие вещества. Греки быстро последовали примеру финикийцев и тоже обратили взоры к морю, а вскоре уже бойко вели торговлю и основывали торговые фактории. Последние же затем превратились в их колонии, рассыпанные по всем побережьям Средиземного моря.

Ко времени, когда возвращалась письменность и восстанавливалась традиция вести летописи, греки уже широко распространились по всему Средиземноморью. Дорийцы Спарты могли претендовать на родство с дорийскими Сиракузами, с Родосом и даже с городом Кирена в Африке. И хоть спартанцы меньше тяготели к морю, чем другие греки, они тоже обзавелись несколькими колониями, главным образом на маленьком острове Милос. Еще одну они основали на острове Тира, точнее на останках того самого вулкана, который, вероятно, спровоцировал катаклизм, сгубивший бронзовый век.

Между тем в IX в. до н. э. Греция, спотыкаясь, уже делала первые шаги к восстановлению, а Спарта по-прежнему оставалась тем же, чем была в прошлую эпоху. Пускай переименованная и перебравшаяся на другой берег Эврота, Спарта снова оказалась второразрядным греческим городом и, хотя достигла местного господства, в большом мире греческой цивилизации оставалась не более чем глухим захолустьем. При своих невеликих размерах, скромных традициях и культуре Спарта вступала в классическую эпоху средненьким, абсолютно заурядным городком.

Но вскоре все должно было измениться.

Прочитай спартанец классической эпохи вышеприведенный историко-географический экскурс, он бы с возмущением отверг его как глупые, не заслуживающие доверия выдумки. Одно из предназначений истории в том и состоит, чтобы дать тому или иному сообществу представление о его идентичности. Для этого история рассказывает людям, кто они такие, где берут свои корни и какие деяния совершали. Однако спартанцы не нуждались в приведенных нами исторических сведениях. Они уже сами составили себе ясную и понятную картину, кто они и откуда.

Поскольку спартанцы глубоко верили в собственный нарратив, он во многом сформировал их представления о самих себе. Современные историки не упустят возможности поднять его на смех, обозвав мешаниной из мифов, ложных воспоминаний и откровенных выдумок, призванных выпячивать и восхвалять доблесть спартанцев. Тем не менее именно этот нарратив сформировал их мировоззрение и превратил их в тот народ и то общество, какими они стали. И потому выдуманная спартанцами история, в которую они сами свято верили, во многих отношениях оказывается важнее, чем хроника всего того, что произошло «в реальности». Нарратив спартанцев о своем происхождении существовал в нескольких вариациях в зависимости от того, кто и по какому случаю его излагал, однако базовый сюжет везде одинаков.

Так что давайте вернемся к началу и теперь изложим историю происхождения Спарты, как ее представляли себе ее жители, и для этого соединим различные легенды, которые, как считали спартанцы, повествуют, откуда в действительности взялись их земля и их народ.

Итак, после того как великий потоп уничтожил мир и положил конец бронзовому веку, в свои права вступил героический век (приблизительно в 1300 г. до н. э.). В возродившемся мире первыми в Лаконике поселились подданные царя Лелега, чьим внуком был Эврот. Этот Эврот в свой черед взошел на престол и осушил болотистую долину посреди Лаконики, прорыв канал до самого морского побережья. Со временем канал не только не исчез, но, напротив, даже расширился и превратился в реку Эврот. А сам царь, не в пример плодородным берегам созданной им реки, оказался бесплоден, и за отсутствием потомков пришлось ему искать себе наследника на стороне.

Его выбор пал на человека по имени Лакедемон, хотя «человеческого» в его происхождении мы увидим не то чтобы много. Его отцом был титан, принадлежавший к расе бессмертных существ, что жили на заре мира. Однако Лакедемон родился не от какого-нибудь титана, а от самого повелителя богов Зевса. Пускай и связанный брачными узами, Зевс питал большую слабость к соблазнительным нимфам и однажды прельстился одной из них — Тайгетой, дочерью могучего титана Атланта, которого Зевс в свое время обрек держать на плечах небесный свод. Будучи божествами природы, нимфы обычно покровительствовали морям, водным потокам, лесам или горам. Тайгета стала покровительницей горы, обращенной к новоявленной реке Эврот, и впоследствии дала той вершине свое имя. Как раз на горе Тайгет Зевс Тайгету и соблазнил (читай: изнасиловал). В положенный срок та родила сына — нашего Лакедемона. Получается, он был титаном по линии отца, а также деда с материнской стороны, но никоим образом не человеком.

Царь Эврот не упустил шанса заполучить этого замечательного персонажа в свое семейство и устроил брак Лакедемона со своей дочерью, очаровательной царевной по имени Спарта. А дальше по примеру почти современного ему греческого героя Пелопа, который так успешно правил своей страной, что она стала называться по его имени Пелопоннесом, Лакедемон передал собственное имя своему маленькому царству, и, соответственно, оно стало называться Лакедемонией. А главный город получил имя новобрачной — Спарта. (Однако будем иметь в виду, что, поскольку классическая Спарта по тем временам еще оставалась луговыми угодьями, миф, вероятно, имел в виду то самое поселение Менелайон.)

Теперь прокрутим время на три поколения вперед и обратимся к царю Тиндарею, внуку (по материнской линии) героического Персея, который убил горгону Медузу. Тиндарей повздорил с братом из-за спартанского престола и был изгнан в Пеллану (обратим внимание, как этот сюжет перекликается с нашим предположением, что в реальном историческом бронзовом веке Пеллана соперничала со Спартой). В изгнании Тиндарей нашел верного союзника и родственника в лице еще одного потомка Персея. Им был не кто иной, как Геракл, а тот по причинам, в которые мы здесь не станем вдаваться, имел зуб на правящего царя Спарты. Малоизвестный факт: помимо истребления разного рода чудовищ в ходе своих героических подвигов, Геракл на досуге выступал военачальником, и многих царей Южной Греции настигла внезапная смерть от его руки. Их он истребил с полдюжины, в том числе и злополучного царя Спарты.

И теперь по праву завоевателя Геракл мог воссесть на спартанский престол, однако, не имея времени царствовать в этом глухом юго-восточном углу Греции, доблестный герой назначил Тиндарея кем-то наподобие наместника — править Лаконикой от его имени до той поры, пока сам Геракл или его потомки не вернутся потребовать трон.

«Царь» Тиндарей начал править своим новоприобретенным царством и взял в жены прекрасную Леду, царевну Этолии. И все у них шло гладко до одного рокового полудня, когда той на глаза попался несчастный лебедь, на которого яростно нападал орел. Леда сжалилась над лебедем и отогнала орла, не ведая, что разыгравшаяся перед ней сценка — всего лишь постановка, часть хитроумного плана, придуманного Зевсом, чтобы забраться ей под хитон. В ходе дальнейших событий стало ясно, что Леда нисколько не возражает против наметившегося продолжения, стоило лебедю из бедной жертвы преобразиться в пылкого соблазнителя. Последовавший за сим пароксизм любовной страсти на протяжении веков питал вдохновение мастеров художественного искусства, от создателей средневековых гравюр и лубков до блистательного Леонардо да Винчи, а в XIX в. этот эротический сюжет активно обыгрывался в порнографии.

Вслед за приключением с «лебедефилией» у Леды той же ночью случился супружеский секс более конвенционального свойства с Тиндареем. Эти два события возымели необычную развязку: спустя время Леда снесла пару яиц. Каждое содержало по паре младенцев, один из которых был простым смертным, а второй божеством — отпрысками Тиндарея и Зевса соответственно. Из первого яйца вылупились два младенца мужского пола — божественный Кастор и смертный Поллукс. Впрочем, последний позже тоже приобрел божественность, и теперь одна двенадцатая мирового населения имеет верное основание чествовать этих братьев, олицетворенных знаком зодиака Близнецы. Содержимое второго яйца оказалось еще более необычайным: смертная девчушка Клитемнестра, будущая супруга (а заодно и убийца) царя Микен Агамемнона, делила скорлупу с малышкой божественного происхождения Еленой, которая станет прекраснейшей из всех когда-либо живших на свете женщин.

Закладка:

Невероятная красота Елены не могла не смущать умы и сердца смертных. Еще до того, как она вступила в пору девичества, стало понятно, каких неописуемых бед натворит ее облик. Прибывшие в Спарту по государственным делам царь греческого племени лапифов Пирифой и его лучший друг афинский царь Тезей заметили Елену, когда она танцевала в храме Артемиды Орфии (археологи считают, что руины именно этого храма, скорее всего, обнаружены в Менелайоне). Хотя она была еще совсем ребенком, оба немедленно возжелали обладать ею. Поддавшись внезапному чувству, Пирифой с Тезеем похитили Елену, после чего отчаянно бежали со своей пленницей через весь Пелопоннес от преследовавшей их погони.

Добравшись до безопасного места в Аргосе, гнусные похитители доверили жребию решить, кому из них достанется Елена. Длинную соломинку посчастливилось вытянуть Тезею, а Пирифой объявил, что тогда ему тоже полагается какая-нибудь дочь Зевса. И тут же они решили, что если Елена отходит Тезею, то Пирифой силой возьмет Персефону, дочь Зевса от богини плодородия Деметры. Правда, Персефона приходилась супругой богу подземного мира Аиду, но, похоже, двоих товарищей совсем не смущали сопряженные с их гадким предприятием опасности. Сказано — сделано, и, спрятав Елену у своей матери в городке за пределами Афин, Тезей сопроводил друга в царство Аида, чтобы Пирифой привел в исполнение затеянное ими сумасбродство.

Пока Тезей помогал своему дорогому другу охотиться за Персефоной (что не кончилось добром), в Афины прибыли Кастор и Полидевк во главе спартанской армии. Сначала они очень вежливо попросили вернуть их сестру Елену, но, убедившись в тщетности учтивых просьб, братья стали терять терпение, а градус их требований накалялся чем дальше, тем сильнее. Дошло до того, что в ходе вспыхнувшей войны спартанцы разгромили Афины, а после в поисках своей царевны рыскали по всей Аттике, пока один умный человек по имени Академ не рассудил, что негоже целому царству терпеть такие муки ради того, чтобы защищать детонасильника, к тому же тогда отсутствующего. Он и подсказал спартанцам, где искать похищенную красавицу. (Именно по этой причине уже спустя века, во времена Пелопоннесской войны, когда спартанцы регулярно разоряли земли Аттики, они не трогали владений потомков Академа.)

Поскольку Тезей, как предполагалось, ввел Елену в статус женщины, по ее возвращении в Спарту тут же налетел рой поклонников, наперебой желавших взять красавицу в жены. По некотором размышлении Елена остановила свой выбор на микенском царевиче Менелае. По прошествии лет Тиндарей с Ледой ушли на покой и передали бразды правления Лаконикой Менелаю с Еленой, решив, что наступило их время. А затем из Трои явился Парис.

Очередное похищение Елены повлекло за собой знаменитую десятилетнюю осаду Трои, закончившуюся ее полным разрушением. Само по себе это военное предприятие — осада города — раскрыло последующим поколениям классических спартанцев ряд важных истин относительно их самих.

Во-первых, спартанский народ крайне чувствителен в вопросах чести. (Обратите внимание, что если спартанцы болезненно восприняли похищение Елены, то Геродот отозвался о нем в более спокойном и даже несколько равнодушном тоне: «Во всяком случае, мудрым является тот, кто не заботится о похищенных женщинах. Ясно ведь, что женщин не похитили бы, если бы те сами того не хотели»[3].)

Во-вторых, теперь спартанцы окончательно утвердились, что могут нападать на чем-либо им не угодившие народы, да притом еще и рассчитывать на победу. Наконец, повышенное внимание со стороны как богов, так и смертных к народу и делам Лаконики убедило спартанцев в том, что они не только заметны в общегреческих делах, но и играют решающую роль в улаживании такого рода вопросов. А значит, они великий народ, готовый применить любую меру насилия, какую сочтут достаточной, чтобы поквитаться со всяким, кто вздумает нанести им обиду. И конечно, остальная Греция позже решительно признает правоту этой характеристики спартанцев.

На протяжении двух поколений, последовавших за падением Трои, дела на мифическом Пелопоннесе шли обычным чередом. А именно: случилось несколько мелких, но безмерно ожесточенных войн, семейство Тиндарея и его потомков потрясали мудреные житейские драмы, достойные мыльных опер, а боги по своему обыкновению почем зря вмешивались в дела смертных. А потом, примерно в то время, которым археологи датируют конец бронзового века, на мифический Пелопоннес вторгся чужой народ с севера и захватил полуостров. Это вторжение с последующим завоеванием зафиксировано как археологической наукой, так и народными преданиями, хотя сами спартанцы в своих легендах ни за что на свете не признали бы такого унизительного факта, как завоевание Лаконики чужеземным племенем, даже если — и особенно если — последующие поколения спартанцеви правдабыли его потомками.

Какое там! В своих легендах спартанцы по-прежнему называли себя потомками Зевса и Тайгеты, народом Елены. Разве что власть над ними прибрали к рукам правнуки Геракла. Но Геракл, следует вспомнить, имел законное право претендовать на царский престол Спарты. Его сыновья (довольно-таки многочисленные) были изгнаны на север, где и прозябали до тех пор, пока еще более многочисленный «третий плод» — то есть третье поколение Гераклидов — не вернулся на Пелопоннес потребовать свое законное наследство, как некогда и прорицал Дельфийский оракул.

Таким образом, новые правители Пелопоннеса были никакими не чужеземными завоевателями, а вовсе даже его родными сынами, поскольку их предок (прадед) Геркулес происходил из Ахайи, а это совсем рядом с Микенами. Вот почему, когда однажды — уже в классическую эпоху — царя Спарты попросили из афинского храма по причине его принадлежности к дорийцам, он учтиво возразил жрице: «Нет, милостивая госпожа, я вовсе даже ахеец». (Именно что учтиво, поскольку спартанские мужчины выгодно отличались от своих древнегреческих современников куда более почтительным обхождением с женщинами.) Различие между дорийцами и потомками Геракла любезно выдумали, чтобы угодить простым спартиатам, которые упорно называли себя одновременно и дорийцами, и потомками Тайгеты.

Среди Гераклидов на царский трон Лаконики претендовали двое — братья-близнецы Прокл и Еврисфен. А все потому, что их мать никак не могла вспомнить, кто из них появился на свет первым и, соответственно, унаследовал право на престол. Она обратилась к Дельфийскому оракулу за советом, кому из двоих садиться на трон, а тот отвечал, что править должны оба ее сына, чем создал прецедент диархии — совместного царствования двоих царей, — которая стала уникальной особенностью спартанской системы власти.

Соседняя Мессения отошла к другому потомку Геракла, Кресфонту, по жеребьевке — в прямом смысле, поскольку близнецы и Кресфонт устроили жребий, кому где царствовать. В целом Мессения считалась получше Лаконики, поскольку выгодно отличалась плодородностью земель, процветанием и населенностью. Трое соперничавших претендентов на престол этого богатого царства уговорились кинуть жребий щепками по принципу выбывания: щепки следовало бросить в вазу с водой и выигрывала та, что всплыла позже других. Щепки с нацарапанными на них именами Прокла и Еврисфена быстро показались на поверхности, и победа автоматически досталась Кресфонту. И лишь спустя время раскрылось, что результат был подтасован: хитрый Кресфонт смухлевал и вместо щепки бросил кусочек глины. Само собой, та в воде растворилась, и потому жребий Кресфонта не мог бы всплыть ни при каких условиях. (За свои прегрешения Кресфонт позже был убит неблагодарными мессенцами.)

Из этой неприглядной истории спартанцы сделали вывод, что Мессения по всему принадлежит лаконским царям, которых нагло обвели вокруг пальца и лишили законной собственности. Как народ, привыкший расплачиваться за обиды физической расправой, они полагали, что должны вернуть Мессению в руки «законных правителей» силой своего оружия. Что в конечном счете и сделали.

Закладка:

Глава 2. Спарта обретает себя

Скорее всего, Спарта более всего заботилась о том, как бы половчее прибрать к рукам контроль над долиной Эврота, но попутно бросала хоть и опасливые, но алчные взгляды на тучные земли соседней густонаселенной Мессении. Однако и спартанцы, и мессенцы осознавали себя народами зарождавшейся новой страны — Эллады.

Как предполагает их самоназвание, греки (эллины) по-прежнему воспринимали себя народом, происходившим от Эллина, сына легендарного Девкалиона, который среди первых поселился на землях Греции после того, как их первоначальных обитателей смыло мифическим потопом. Но подобно тому как ландшафт после наводнения навсегда утрачивает свой прежний облик, Греция вышла из горнила «темных веков» в корне изменившейся, абсолютно непохожей на себя прежнюю. Канули в небытие когда-то могущественные центры власти, им на смену пришли новые политические образования. Первыми и главными среди них сталиполисы, города-государства. (Это слову «полис» мы обязаны такими понятиями, как «политик» и «политес», то есть любезная манера обхождения в противовес деревенской неотесанности.)

В Греции бронзового века господствующими элементами политического ландшафта выступали царства, возникавшие вокруг относительно крупных городов, к числу которых, например, относились Микены. Цари властвовали над собственными государствами и над зависимыми от них правителями. Царь одного из этих древних царств, как мы видели на примере очевидных трений между Пелланой и Менелайоном, собственной волей решал, в каком городе располагаться его столице. Средоточием политической власти выступал верховный правитель, а не его местопребывание.

В новой Греции архаической эпохи положение вещей изменилось. Теперь центром власти стал полис, а без своего полиса правитель превращался не более чем в изгнанника, лишенного всяких притязаний. (К тому же правителями полисов чаще всего были не цари в прямом смысле этого термина. Полисы пробовали разные формы правления, в том числе олигархию богатой аристократии или единовластных правителей (тиранов), которые в целом походили на царей, но не обладали той легитимностью, какую дает унаследованная корона.)

Среди новых центров власти возвысились города-государства Афины и Коринф. Афины выросли в особенно крупный полис, объединив в единое политическое образование различные города и деревни Аттики в Западной Греции, — вспомним легенду о нашем знакомом царе-детопохитителе Тезее из времен мифического героического века. По соседству с Афинами располагалась Беотия, женщины которой на всю Грецию славились несказанной красотой, а мужчины, как сплетничали злые языки, — недалекостью ума. Главным городом Беотии были Фивы с их мощно укрепленным акрополем, еще со времен бронзового века остававшиеся могущественным центром власти. С запада к Аттике прилегал баснословно богатый город Коринф, обязанный своим процветанием тому, что располагался на узком перешейке — Истме, — соединяющем Пелопоннес с остальной Грецией. Имея такое стратегически выгодное географическое положение, Коринф наживался на морской торговле, позволяя волоком перетаскивать торговые суда через перешеек, а также на сухопутном сообщении в направлении север — юг.

Юго-восточнее Коринфа на территории полуострова Пелопоннес, посередине между гористой Аркадией и морским побережьем, простиралась издревле заселенная плодородная область Арголида. К югу от Микен и ближе к морю — в созвучии с естественной тягой греков наступившей эры к мореплаванию — возвысился новый главный город Арголиды — полис Аргос. На заре архаической эпохи он, вероятно, и был ведущим городом всего Пелопоннеса, а Спарта, тогда еще теснившаяся в долине Эврота, могла лишь завидовать его статусу. Слишком хорошо понимали спартанцы, что их собственный город относится к числу второразрядных, поскольку, даже расширив владения на весь бассейн Эврота, Спарта добилась лишь очень незначительного прироста населения. Дальнейшей экспансии на север препятствовал Аргос, так что, если Спарта желала вырваться из тесных пределов Лаконики, ей оставался только один путь — на запад, в Мессению.

Мессения в те времена еще не была полисом, хотя город с таким названием появится на этой земле позже, только в классическую эпоху. Мессенцы скорее представляли собой общность, которая у греков называласьэтносом, иными словами, племенем. Однако в том древнегреческом смысле понятие «племя» не несло коннотаций безыскусного первобытного варварства, каким его отяготили последующие века. Напротив, этнос во многих отношениях представлял собой более сложное политическое образование, чем полис. Одного доминирующего города в этносе не существовало, а входившие в него государства объединялись в некое подобие конфедерации, которая при всей ожесточенности внутриполитических распрей перед лицом внешнего мира неизменно выступала единым фронтом. (Дорийцы и ахейцы тоже составляли этносы, и, хотя первые не слишком спешили объединяться, ахейцы в последующие годы создали федерацию, и притом весьма действенную.) Первые федерации возникли в Фессалии на севере от Пелопоннеса, в Этолии на северо-западе полуострова, в Аркадии и, конечно, в Мессении.

К северу от греческой части Балканского полуострова располагалось царство в общепринятом смысле — обширная территория, где вся власть принадлежала царю. Это была Македония, которая казалась грекам слишком отсталой и примитивной, чтобы считаться греческим государством, как ни возражали против такой нелестной оценки македонские цари.

Разумеется, в архаическую, а затем в классическую эпоху понятие «Греция» охватывало намного большее цивилизационное пространство, чем собственно материковая Греция. Самые значимые центры эллинистической цивилизации динамично развивались на негреческих заморских территориях — на Сицилии и Крите, в материковой Анатолии и на островах Эгейского архипелага. На острове Лесбос был основан город Митилена, где в дальнейшем родится один из знаменитейших поэтов-лириков Греции Алкей, — его непревзойденный талант затмит, пожалуй, разве что талант его согражданки Сапфо, которую Платон величал десятой музой. Обратим внимание, что Митилена была лишь одним из очагов блистательной культуры Восточной Греции, как собирательно называли греческие города Анатолии и Эгейского архипелага. Другие ионические города, Милет и Эфес, станут первопроходцами на пути к интеллектуальной революции V в. до н. э., чьи идеи, как известно, перехватят Афины в период всплеска открытий, которые заложат основы нашей современности.

Неудивительно, что Афины выдвинулись в разряд центров ионической культуры, поскольку тоже считались ионийским полисом. Согласно преданиям самих ионийцев, их первоначальной родиной был Пелопоннес. И кстати, древние греки тоже терялись в догадках о том, что же стало с народами, которых дорийцы вытеснили из Спарты и прочих мест, и решили для себя этот вопрос: уверовали, что вытесненные из родных мест дорийцами ионийцы хлынули на восток, на острова Эгейского моря и анатолийское побережье. Правда, в таком объяснении проглядывает некоторое упрощение, поскольку, по данным археологов, ряд ионических городов существовал еще в бронзовом веке. Тем не менее древние греки верили в свое объяснение, и оно приобрело чрезвычайную политическую важность, когда дорическая Спарта в конечном счете схлестнулась в военном противостоянии с ионическими Афинами.

Происхождение большинства греческих колоний покрыто мраком неизвестности, поскольку большая их часть уже существовала к тому времени, когда хаос «темных веков» достаточно улегся, для того чтобы обычай вести хронологические летописи мог возобновиться. У большинства этих новых городов имелись по крайней мере предания, повествующие, выходцами из каких мест были те, кто их колонизовал, но это не означало политического контроля. Может, греческие колонисты и питали нежные чувства к своим метрополиям, однако приказам своих бывших родин подчинялись не больше, чем, например, Австралия — решениям британского правительства. Притом что и у дорийцев, и у ионийцев, по всей вероятности, сложились собственные празднества, религиозные центры и традиции, города новой Греции с их одержимостью своей независимостью и оголтелой воинственностью только приветствовали возможность заключить альянс с кем угодно — будь то ионийцы, дорийцы или хоть ахейцы, — главное, чтобы новоявленный союзник обеспечил им превосходство над соседями.

Закладка:

Например, греческий полис на Сицилии мог ввязаться в трехстороннюю борьбу с сикулами, уроженцами Сицилии из близлежащего соперничавшего с ними города, и одновременно с карфагенянами, также основавшими колонию на острове. В том же ключе город-союзник в предыдущей войне мог с необыкновенной легкостью сделаться противником в следующей. Таким образом, альянсы были непрочными и легко менялись, стоило измениться политической обстановке. (Правда, кое-что в сицилийской политике оставалось постоянным: греки и карфагеняне до такой степени не выносили и презирали друг друга, что почти никогда не действовали заодно.)

Точно так же, как заселенные греками Эгейский архипелаг и Анатолия традиционно звались Ионией, колонии, располагавшиеся к западу от Греции, получили собирательное название Magna Graecia — Великая Греция. Под этим звучным именем объединялись самые разнородные образования — от Нового города на западе Апеннинского полуострова (совр. Неаполь) до Кирены на африканском побережье и Эмпория, угнездившегося у подножия Пиренеев на Иберийском полуострове.

Эти заморские города имели немаловажное значение даже для Спарты, стиснутой в сердце Пелопоннеса без выхода к морю. Греки уже укрепились в своей ипостаси мореходов и торговцев, и теперь потоки товаров из Малой Азии, Крыма и Египта (где у греков имелась колония) беспрепятственно поступали через Грецию в Южную Италию и обратно. Вместе с движением товаров и людей происходило движение идей. Хорошим примером тому служит алфавит, который, насколько установлено, возник в Египте среди расквартированных там войск наемников. Вместо использования пиктограмм, как это предполагает иероглифическое письмо, они придумали выражать части речи буквами. Новшество быстро переняли финикийцы (включая карфагенян, поскольку Карфаген был основан финикийскими колонистами). От тех идею алфавитного письма подхватили греки, но повернули буквы набок, чем устранили последние остатки пиктографических элементов. В результате маленькая головка с рогами, обозначавшая в финикийской письменности словоaleph(бык), превратилась в лишенную смысла букву α (альфа) греческого алфавита иав современной латинице. От греков буквенная система письма перешла к италийским народам, включая этрусков, и позже была передана ими римлянам, а те еще упростили ее и подарили потомкам.

Хотя спартанцы более поздних времен с подозрительностью относились к новым идеям, а торговля, как они считали, подрывала отечественные ремесла и честность народа, в архаические времена Спарта мало чем отличалась от других греческих городов. Ранние спартанцы делились расхожими мифами (и обогащали их), а также поэтическими произведениями, танцами и песнопениями, которые распространялись по обширным просторам эллинистического мира, служа его объединению.

Статуя куроса времен греческой архаики показывает сильное влияние Египта на искусство ранней Греции. Фото: Ф. Матышак, Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Если в распространение идей Спарта вносила свою лепту, то распространению товаров ее географическое положение явно не благоприятствовало. Занимавшая плодородную долину реки Эврот, она располагалась внутри полуострова. Даже впадающее в залив Лаконикос устье Эврота не сулило торговым судам легкого доступа к Спарте: чтобы достичь гавани, кораблям приходилось подвергаться опасностям коварных морских стихий на пути вокруг по крайней мере одного из трех скалистых мысов, которыми ощетинилась южная оконечность Пелопоннеса. Морем добираться в Спарту было удобнее всего с востока, тем более именно в этой стороне располагалось большинство ведущих торговых центров архаической, а позже классической Греции. Но морской путь между Спартой и городами к востоку от нее был отнюдь не безопасен, поскольку требовалось обогнуть далеко выдававшийся в море коготь Пелопоннеса — скалистый мыс Малея, который пользовался дурной славой у моряков античного Средиземноморья из-за часто налетавших штормов и кораблекрушений.

Вид на этот ландшафт со стороны Дельф снова показывает нам, насколько малопригодной была материковая Греция для жизни и сельского хозяйства. Фото: М. Бретертон

Тем временем соперники Спарты — Афины, Аргос и особенно Коринф — чем дальше, тем больше наживались на морской торговле. Даже далекий Сибарис в Южной Италии разбогател настолько, что его имя стало нарицательным для жизни в изнеженной роскоши и наслаждениях — сибаритства. Спарте же оставалось довольствоваться лишь жалкими крохами с этого барского стола. В силу своей географии она не имела надежд превратиться в торговую державу, а ее геология, воплощенная в бесплодных скалах горных массивов, тисками сжимавших ее тело, не оставляли шанса расти и богатеть на сельском хозяйстве, горном деле или каком-либо промысле. Одно оставалось Спарте — силой оружия вырваться из своего природного закута и сделать себя военной державой. Вместе с тем город развил в добродетель свое умение обходиться без вещей, которые все равно никак не мог заполучить. Вовсе не совпадение, что, как и Сибарис, Спарта дала начало имени нарицательному — «спартанец», — но с прямо противоположным смыслом, антониму слову «сибарит».

Хотя легенда достаточно внятно высказывается на этот счет и мы принимаем на веру, что Спарта сознательно называла себя дорийской, имея в виду свои наречие и обычаи, современные этнологи не могут с уверенностью утверждать, кем были дорийцы, какой была их численность и как у них складывались отношения с коренными ахейцами. Классический нарратив четко разделяет эти две этнические группы, однако спорным остается вопрос о том, было ли различие следствием разного происхождения или просто самоназванием народов, которые изо всех сил тянулись к нормальной жизни после хаоса «темных веков», накрывших Грецию после крушения микенской цивилизации.

В долине Эврота упадок носил характер столь глубокий и тотальный, что исчезли все поселения за исключением одного, которое продемонстрировало завидную стойкость и постоянство, — тех самых Амикл, в прошлом сопутствовавшей Менелайону деревни. И когда на оставшихся после «темных веков» руинах начала проклевываться новая жизнь, первые ее ростки появились вокруг Менелайона (тогда уже разрушенного), что естественно, поскольку эта область отличалась плодородными землями и находилась под надежной защитой гор. На западном берегу Эврота выросли четыре новых деревенских поселения: Питана, Месоя, Лимны и Киносура. Можно с достоверностью предположить, что первыми возникли парные деревни Питана и Месоя, а в дальнейшем они все больше объединялись в связи с необходимостью поддерживать в исправном состоянии общий акрополь — крепость последнего прибежища на случай войн и невзгод. С ростом населения по соседству с ними вскоре возникли еще две деревни, Лимны и Киносура.

Каким бы ни было их реальное происхождение, жители этих деревень сознательно называли себя дорийцами. В том имелся большой смысл, поскольку у дорийцев была общая канва, своего рода основа основ, объединявшая в единое целое племя и сообщество. Во главе каждого сообщества времен архаической Греции стоял царь, а ступенью ниже — узкая группа воинов-аристократов, которые в мирное время выполняли административные и судебные функции. Каждый спартанский аристократ был главой собственного кланового объединения (фратрии), куда входили его семейство, зависимые от него домохозяйства, включая домохозяйства зависимых от него семейств, а также земли, рабы и прочее имущество, оказавшееся во владении этого клана. Члены фратрии воспитывались вместе и вместе же пользовались общей собственностью. Каждый царь и каждая фратрия были связаны с определенным местом и потому образовывали «нити основы» для социальной ткани дорийцев.

Закладка:

Что до «нитей утка», то ими служили три племени — гиллеи, памфилы и диманы. Все дорийцы принадлежали к одному из этих трех племен, а значит, должны были благоволить и содействовать прежде всего своим соплеменникам, оказывая им предпочтение перед другими дорийцами и уж тем более перед греками вообще. Таким образом, от каждого требовалось хранить верность дорийцам в целом (тем, кто не входил непосредственно в его общину), а также своему царю и своему клану. Эта дуальная социальная структура хорошо просматривается в том, как в военное время строилась спартанская армия: ее главнокомандующим был царь, полки формировались племенами, а подразделения полков основывались на кланах. (Спартанцы выделялись уникальным устройством власти, поскольку у них было два царя, и благодаря этому дуумвирату один мог оставаться в стране и заниматься внутренними делами, пока второй вел войны на чужбине.)

В теории два спартанских царя являлись потомками близнецов Прокла и Еврисфена, исконных правителей Спарты, которые, как мы помним, обведенные вокруг пальца коварным Кресфонтом, упустили Мессению, когда посредством жребия делили между собой царства. В реальности же довольно-таки очевидно, что исконные цари Спарты происходили из династии Агиадов. Если принять за факт место их традиционного погребения близ деревни Питана, напрашивается вывод, что эти Агиады и были первоначальными правителями впоследствии объединившихся Питаны и Месои. Позже присоединившиеся к их конфедерации Лимны и Киносура на тот момент тоже успели объединиться под правлением царской династии Еврипонтидов. Эти две царские династии — Агиады и Еврипонтиды — совместно правили Спартой на протяжении почти всей ее истории.

Если доверять хронологическому списку спартанских царей, то в ранней Спарте каждый царь наследовал трон от своего отца, и эта модель преемственности власти ни разу не нарушалась еще с далеких времен Агиса или Еврипонта, сыновей Прокла и Еврисфена. Поскольку в последующие века, когда события фиксировались лучше, преемственность спартанских царей уже не имеет прежней стройности, приходится признать, что ранние списки, вероятно, подверглись кардинальной редакции и их намеренно подгоняли под хронологию других зафиксированных летописями событий. Так что список первых царей Спарты имеет к действительности такое же отношение, как и основополагающая легенда ранней Спарты. Иными словами, на неравномерных промежутках времени легенда и исторические события неуклюже притянуты за уши друг к другу для того, чтобы удобрить почву для следующего поколения мифов, которые обнаруживают тесную близость к реальности.

Как мы помним, всего в нескольких километрах к югу от только-только объединившейся Спарты располагалось давнее, прочно утвердившееся поселение Амиклы, и потому неудивительно, что первые попытки экспансии были ориентированы на север, в противоположном от Амикл направлении. При нескольких сменявшихся на своем троне царях Спарта небезуспешно подчиняла себе мелкие поселения в верховьях Эврота, пока ее гегемония не распространилась на всю северную Лаконику. Затем Спарта обратила взор на юг и постепенно поглотила мелкие поселения, лежавшие между ней и Амиклами, а после и сами Амиклы. Но если другие поселения и деревушки безропотно покорялись Спарте, понимая, что сопротивляться бесполезно, то хорошо укрепленные Амиклы дали яростный отпор захватчикам, и взять город удалось только после длительной жестокой осады. Завоевание Амикл устранило последнее препятствие для территориального расширения на юг, и вскоре спартанцы прибрали к рукам нижнюю часть долины Эврота, а значит, всю Лаконику.

Амиклы и ряд других поселений находились достаточно близко к территории Спарты, чтобы войти непосредственно в ее состав. Однако поглощение Амикл как заселенного места не предполагало, что их жители тоже вольются в население Спарты — их просто выгнали вон; и в Амиклах расселились спартиаты, численность которых так возросла, что в собственно Спарте им стало тесно. О том, что случилось с жителями Амикл, после того как их согнали с насиженного места, некое представление дает нам участь населения соседнего покоренного спартанцами города, Гелоса. Горожан Гелоса обратили в рабов, причем они не принадлежали какому-то конкретному завоевателю, а перешли в собственность государства, которое по своему усмотрению распределяло их труд на полях тех или иных спартанских землевладельцев. Большинство интересовавшихся этимологией классических греков склонялись к мнению, что первоначальное название порабощенных людей пошло именно от самоназвания жителей Гелоса — илоты (гелоты), — а позже так стали называть все попавшее в полурабскую зависимость население Спарты. Но в последующем исследователи указали на то, чтоhel, корень слова «илот», переводится как «захваченный в плен» или «порабощенный».

Господство Спарты не обязательно означало для покоренных поглощение или рабство (если не говорить о деревнях в непосредственной близости от нее). Поселения, которые не вошли в состав «города» Спарта, оставались самоуправляющимися административными единицами. А жители этих внешних по отношению к Спарте поселений получили названиепериэки. Им вменялось в обязанность финансово участвовать в делах Спарты и пополнять личный состав ее армии, однако в определенной степени они могли считать себя независимыми народами. Что, впрочем, не мешало спартанским чиновникам вмешиваться в дела периэков, если они видели в том необходимость, а в некоторых случаях даже предавать их смерти без суда и следствия. Вот почему Лаконика со стороны воспринималась как единое государство, а ее жителей остальной греческий мир называл лакедемонянами, хотя в реальности существовало жесткое разделение на спартиатов, периэков и илотов.

Думается, для понятности можно привести аналогию из XX в. Если США больше напоминают Аттику, область, ставшую единым городом под главенством Афин, то бывший СССР больше уподоблялся Лаконике. По сложившейся традиции в зарубежных странах всех советских граждан называли «русскими», несмотря на то что между ними существовали реальные различия, которые вышли наружу после развала СССР.

Обратите внимание, что мы до сих пор барахтаемся в сумеречной исторической зоне, где одни только археологические находки, да еще ненадежные в плане объективности предания спартанцев и их противников позволяют нам уловить неясные отблески ранней спартанской истории. Итак, согласно спартанским преданиям, царь Телекл отправил три отряда колонистов заселять территорию Мессении, распластавшуюся по ту сторону хребта Тайгет. Сам Телекл позже был убит мессенцами при весьма неоднозначных обстоятельствах. И сейчас мы опишем их во всех доступных подробностях.

Когда-то, еще на закате VIII в. до н. э., Спарта захватила соседнюю область под названием Мессения. Это, во всяком случае, факт бесспорный. Зато далеко не бесспорно почти все прочее, что имело отношение к тому знаковому историческому событию. Ровно потому, что завоевание Мессении так решительно и всеобъемлюще определило всю последующую историю Спарты, мы лишены всякой возможности доискаться сколько-нибудь точных подробностей этого дела. Не что иное, как покорение Мессении, сыграло определяющую роль в становлении Спартанского государства, и потому спартанцы изо всей мочи старались убедить самих себя и окружающий мир, что захват ее был оправдан. Для этого потребовалось приложить чрезвычайные усилия, ибо в классическую эпоху ни одно греческое государство не позволяло себе подобным способом завоевывать своих соседей. И в данном случае историческая правда пала одной из первых жертв спартанских ухищрений, так что живший уже в новую эру древнегреческий историк Павсаний (ок. 115 — ок. 180) горько сетовал на малочисленность и ненадежность своих источников.

А поскольку Павсаний, как видно, целенаправленно старался установить реальные обстоятельства, а прочие источники, способные пролить на них свет, утрачены, приходится и нам волей-неволей судить об истоках войны по его словам. Возьмем, однако, на заметку многочисленные оговорки, которые добавлял расстроенный историк:

Закладка:

Но ведь известно, что по многим вопросам в Элладе идут постоянные споры. …Младшим был Линкей, о котором Пиндар сказал — пусть этому верит, кто хочет, — что он обладал настолько острым зрением, что мог видеть насквозь через ствол дуба. <…> Но ни тот ни другой [ни Мирон из Приены, ни Риан из Бены] не описали всего хода событий последовательно, от начала войны до ее конца, но только отдельные части по своему усмотрению… Так как оба автора говорят о нем столь различно, то мне не осталось ничего другого, как придерживаться одного какого-нибудь рассказа, а не объединять оба. <…> Что же касается Мирона, то и в других его работах можно заметить, что он не очень обращает внимание, соответствуют ли истине его рассказы и убедительно ли то, что он хочет передать; в той же степени эти свойства сказались и в его истории Мессении[4].

Коротко говоря, все сохранившиеся сведения о конфликте Спарты с Мессенией исходят не от здравомыслящих историков, а преподнесены пропагандистами, стихотворцами и распространителями мифов. Чему не стоит сильно удивляться, поскольку история оформилась в отдельную область знаний и профессию только через несколько веков после завоевания Мессении. Но и в эти более поздние времена, как предстояло убедиться одному из первых историков, Фукидиду Афинскому (ок. 460 — ок. 396 гг. до н. э.), спартанцы умели мастерски отбивать у чересчур пытливых исследователей желание глубоко копаться в подробностях их прошлого.

При таких стараниях спартанцев оберегать свой основополагающий нарратив от посягательств нас не удивит, что, согласно самым ранним летописным источникам Мессении, страна еще во времена Троянской войны находилась под властью Лаконики. Похоже, что в пользу этого факта свидетельствует подробный «Каталог кораблей», приведенный во второй песне «Илиады». Там Гомер (или иной источник, поскольку есть предположение, что «Каталог» является вставкой, авторство которой не принадлежит Гомеру) скрупулезно перечисляет все отплывшие в Трою корабли греческой армии, имена командующих, а также города и поселения, снарядившие суда. У всех кораблей из южного Пелопоннеса был один и тот же лаконский вождь, независимо от того, прибыли они из Лаконики или из Мессении. Вот и античный географ времен Римской империи Страбон (ок. 64/63 г. до н. э. — ок. 23/24 г. н. э.) недвусмысленно заявляет относительно Мессении, что «эта страна во времена Троянской войны… была частью Лаконики и называлась Мессеной»[5].

Мнение Страбона более чем устроило бы спартанцев. Будь установлено, что Мессения находилась в зависимости от Лаконики еще до вторжения дорийцев, ее захват Спартой можно было бы представить как восстановление прежнего порядка вещей, а не как новый и тревожный поворот событий. Именно тревожный, потому что, кроме Спарты, никто из классических греков не удерживал на постоянной основе территорий другого государства, не говоря уже о порабощении его жителей. Самое большее, на что решались другие, так это изгонять жителей побежденных городов и заселять их собственными колонистами, да и те вскоре становились независимыми политическими образованиями. Спартанцам же, чтобы оправдать захват соседней страны и все последующие действия в ее отношении, требовалось, во-первых, выставить власть Лаконики над Мессенией как имеющую под собой исторический прецедент, а во-вторых, доказать, что Мессения представляла для них экзистенциальную угрозу.

История Мессении времен независимости в промежутке между дорийским вторжением и завоеванием ее спартанцами, таким образом, по-разному трактуется двумя соперничающими нарративами. Версия спартанцев призвана подтвердить правомерность вторжения в Мессению и справедливость ее последующей оккупации. Соперники Спарты — в том числе и сами мессенцы — старались выставить ее действия как вероломные, неправомерные и несправедливые. Под действием этой диалектики противоположностей история независимости Мессении почти наверняка преобразилась скорее в вымысел, чем в нечто похожее на правду. И все же по двум причинам имеет смысл пересказать ее: во-первых, никакими другими сведениями мы все равно не располагаем; а во-вторых, именно эта история определила, как воспринимал Спарту внешний мир и, что не менее важно, как спартанцы воспринимали самих себя.

Как рассказывает Страбон, непосредственно за дорийским вторжением Гераклид Кресфонт, получив в свои руки Мессению, разделил ее на пять административных центров, основу которых составляли города. Шаг достаточно разумный, поскольку сама география подсказывала такое разделение. Столицей он назначил город под названием Стениклар, где и сосредоточилась наибольшая часть дорийского населения («…и собрал туда всех дорийцев», — уточняет Страбон). Как мы уже видели, царь Кресфонт встретил свою смерть, попытавшись силой насадить господство дорийцев над ахейскими мессенцами. В гневе те подняли восстание, свергли и убили царя.

Таким образом, главные причины Мессенской войны, как их преподносят античные авторы, выглядят вполне правдоподобно. Она брала начало в древнем как мир, неиссякаемом источнике неминуемых конфликтов — трений на этнической почве, в нашем случае между пришлыми дорийцами и исконным ахейским населением южного Пелопоннеса.

При жизни Кресфонта спартанские вожди были не слишком высокого мнения о его персоне, однако хорошо понимали, что нельзя стерпеть инцидент со свержением ахейцами их дорийского правителя или позволить ему повториться. В конце концов, спартанцы тоже относили себя к дорийцам, а ахейцы составляли немалую долю их подданных. Придерживаясь этой логики, армия спартанцев двинулась через перевалы Тайгета в Мессению и восстановила власть дорийцев.

После убийства Кресфонта лаконцы, вероятно, раздумывали, не поставить ли на царство кого-нибудь из своих. Но в итоге предпочли восстановить у власти династию Кресфонта и посадили на трон его сына Эпита. Имея перед глазами печальный пример отца, Эпит был полон решимости любыми путями избежать подобной участи. Он ясно осознавал свое положение: случись новое восстание, Спарта не преминет жестоко отомстить за него, но ввиду трудностей сообщения из-за горных перевалов спартанцы не смогут ни спасти его голову, ни предотвратить самого восстания. И Эпит принялся изо всех сил умасливать своих ахейских подданных, чтобы те признали законность его правления. Более того, само имя, под которым мы знаем этого персонажа, вероятно, было производным от названия мессенского города Эпи. В стараниях отождествить себя со своей страной (из тех же побуждений века спустя британский королевский дом Ганноверов взял себе английское имя Виндзоры) Эпит, как и его более поздние преемники, всячески маскировал свое истинное происхождение и бросал все силы на то, чтобы выглядеть еще большим мессенцем, чем сами коренные мессенцы.

В Мессении затея сработала с таким блеском, что ахейцы стали считать династию Эпитидов законными правителями. Зато дорийское население Мессении вполне естественно не разделяло восторга своих царей по поводу такого поворота событий. Вместо того чтобы по праву завоевателей занимать место в кругах местной элиты, мессенские дорийцы оказались на положении неугодных, отставленных от дел маргиналов. Они всё чаще поглядывали в сторону Спарты, ожидая от нее поддержки и защиты, и та охотно предоставляла им все это, поскольку в вопросе этнической принадлежности двигалась в противоположном направлении. С годами спартанцы все сильнее культивировали свое дорийское происхождение, и дошло до того, что ахейское население постепенно утратило даже право считаться гражданами своего государства (согласно данной интерпретации событий) и было низведено до положения периэков Лаконики.

При доброй воле обеих сторон не было никаких серьезных причин, почему бы ахейской Мессении и дорийской Спарте не жить в мирном соседстве, какое царило между ними на заре VIII в. до н. э. Как говорится, чем крепче заборы, тем лучше соседи, а горный массив Тайгет надежнее всякой ограды разделял два народа.

Закладка:

Сам горный массив, надо сказать, не очень-то вписывается в канонические представления о горе — треугольной, со склонами, поднимающимися к центральной вершине. По форме Тайгет скорее напоминает горное плато, чрезвычайно глыбистое и скошенное на одну сторону. К Мессении Тайгет обращен относительно пологим склоном, тогда как со стороны Спарты почти отвесно обрывается в долину Эврота. Мало того, при своем звании горного хребта Тайгет не является целостным географическим образованием. Северная его часть протягивается до Аркадии, отличается неимоверной крутизной и местами почти непроходима. Природа южного массива, называемого Дентелиатис, более приветлива, причем настолько, что не чуждые оптимизма римляне называли «полями Дентелиатиса» участки пригодной для возделывания земли, затесавшиеся между горными пиками. Местность здесь больше подходит для перемещения торговцев или войск, потому она выступала связующим звеном в сообщении между Лаконикой, Мессенией и Аркадией.

Чрезвычайная важность придавалась демаркации границы между Спартой и Мессенией на территории Дентелиатиса — так, чтобы обе стороны точно знали, какие части этой области к чьей юрисдикции относятся. Немудрено, что прямо на границе появились храм и святилище. Оба они посвящались богине, считавшейся покровительницей всего хребта Тайгет (а в мифах она еще и покровительствовала самой нимфе Тайгете), — богине охоты Артемиде. В этом дипломатически щекотливом месте храм носил название Артемиды в Лимнах (храм Артемиды, именуемой Лимнатидой, то есть Владычицей Озер, уточняет Павсаний). Впоследствии археологи приблизительно определили, что храм располагался вблизи современной деревни Пигадия в глубокой долине, которая выгибается дугой на юго-запад и заходит на территорию тогдашней Мессении.

Вид на горный массив Тайгет с развалин спартанского акрополя. Фото: Дж. Уолен

В этом приграничном храме Артемиды мессенцы соприкасались с лаконцами. И более того, видимо, вместе справляли религиозные празднества. И отношения между двумя народами тогда — а речь идет о середине VIII в. — оставались вполне дружественными. Но позже на одном из таких празднеств произошло нечто чудовищное. Лаконцы и мессенцы были единодушны в том, что тот вероломный поступок так поражал своей вопиющей омерзительностью, что породил взаимную ненависть, столь жгучую и неизбывную, что она не угасала все то время, пока существовали сами мессенцы и лаконцы. Павсаний приводит эту историю в своем «Описании Эллады»[6], и ее краткий пересказ мы даем ниже.

Случилось так, что Телекл (спартанский царь-колонизатор, с которым мы уже знакомы) привел юных девушек в святилище Артемиды в Лимнах на религиозные торжества. В храме они застали большую компанию мессенских юношей, еще раньше прибывших справлять этот праздник, а может быть, какой-то другой. Во всяком случае, некоторые религиозные празднества Древней Греции имели много общего с Рождеством и Пасхой в том, как их принято сегодня отмечать на Западе. Иными словами, наряду с чисто религиозными обрядами особое место отводилось общению, веселью, танцам и застольям. Думается, легко представить, как могла отреагировать разгульная компания уже порядком разгоряченных возлияниями молодых людей на внезапное появление прекрасных девушек. Спартанский царь всеми силами старался защитить отданных под его попечение девушек. Более того, он так усердствовал, что был убит в разгоревшейся потасовке. Девушек изнасиловали, и те, не снеся стыда, наложили на себя руки. Так что можно себе представить, в какую бешеную ярость привел спартанцев этот дикий случай, тем более что мессенцы с пеной у рта отрицали свою вину.

Мессенцы выдвигают совершенно иную версию того происшествия. По их словам, на самом деле случившееся было дьявольским заговором, который подстроил сам царь Телекл, желавший завладеть землями Мессении. (Как мы убедились, Телекл к тому времени уже нажил себе дурную репутацию подобными делами.) Он прознал, что молодые мессенцы из аристократических родов соберутся на празднество в храм Артемиды, и специально привел с собой стайку прекрасных дев. На самом деле «дев» изображали переодетые юноши, которых Телекл выбрал из числа самых младших воинов, кто еще не носил бороды. Обряженные в девичьи одеяния, браслеты и прочие женские украшения, воины вступили в храм с кинжалами под одеждой и убийством на уме. Каждый прямиком устремился к мессенцу, кого заранее наметил себе жертвой. Правда, юнцов подвела неопытность, и мессенцы быстро разгадали их уловку. Последовала скоротечная жестокая схватка, в которой мессенцы перебили безбородых юнцов вместе с их подстрекателем Телеклом.

Телекл не в одиночку замышлял свой заговор, а сначала посоветовался с народом, и потому вся Спарта заранее знала, что затевает ее царь. Вот почему, объясняли мессенцы, после инцидента в храме Спарта даже пальцем не пошевелила, делая вид, что ничего не случилось. Слишком хорошо осознавали спартанцы свою вину, чтобы требовать от Мессении удовлетворения за то, что, в сущности, было провалившейся попыткой массового убийства. Лишь спустя поколение Спарте удалось подкорректировать коллективную память и убедить себя, что в храме были убиты не ряженые юнцы, а действительно девы, и их смерть «запомнилась» спартанцам как дело рук мессенцев, не погнушавшихся беспримерным насилием. «Вот что говорят и те и другие, — вздыхает Павсаний. — А верить может каждый, чему он хочет, смотря по своим симпатиям»[7].

События в храме Артемиды Лимнатиды нанесли непоправимый урон отношениям между дорийцами и ахейцами, разрушили их прежнее мирное соседство, хотя и не чуждое вспышек раздражения. И теперь хватило бы даже крошечной искры, чтобы запалить пожар взаимной ненависти. Как сообщает Павсаний, такая искра вскоре воспоследовала — ею послужил вполне обыденный случай кражи скота, переросший в смертоубийство, междоусобицу, разрыв дипломатических отношений и войну.

По словам Павсания, дело было так: мессенец по имени Полихар договорился арендовать у лаконского крестьянина Эвефна выгон для своего скота. А тот, едва только мессенские коровы оказались на его земле, собрал их и продал заезжему купцу.

Сам же Эвефн побежал к Полихару и горько жаловался, что на него напали разбойники и захватили всех коров. Но тут как на грех явился один из пастухов и изобличил вранье Эвефна. Возмущенный Полихар потребовал отдать ему прибыль за продажу коров и даже послал своего сына сопровождать Эвефна домой для уверенности, что тот не улизнет с вырученным от продажи золотом, а принесет его Полихару. Но Эвефн не испытывал ни малейшего желания делиться неправедно добытым богатством и, улучив момент, когда поблизости никого не было, убил сына Полихара, а сам, прихватив золото, сбежал в Спарту.

И все бы закончилось мирно, откликнись спартанцы на гневные требования Полихара выдать ему убийцу сына. Сам Эвефн принялся выставлять себя несчастной дорийской жертвой вздорного ахейца и подначивал простой народ протестовать против выдачи его в Мессению. Можно не сомневаться, что при этом часто поминалось давнее убийство девушек в храме Артемиды Лимнатиды. Видя, что власти Спарты тянут и увиливают от ответа, Полихар решил взять дело в свои руки. Он рассудил, что, раз спартанцы укрывают убийцу его сына, значит, они и сами были, в сущности, такими же. И принялся казнить всякого местного спартанца и всякого дорийского чужестранца, кто только попадался ему под руку.

И тут вполне ожидаемо зашевелились спартанские власти, прежде изо всех сил делавшие вид, будто нет никакого Полихара с его жалобами. К мессенским властям отправились послы с требованием выдать Полихара в Спарту на суд и расправу. Мессенцы нисколько не возражали откликнуться на просьбу при условии, что им с той же целью будет выдан Эвефн. Спартанцы воспротивились, и их послы вернулись из Мессении с пустыми руками.

Закладка:

С того момента Спарта начала тайно готовиться к войне. А в Мессении тем временем бушевали споры об участи Полихара. Дело дошло до того, что в пылу спора противоборствующие партии схватились за оружие, что стоило жизни одному из двух царей страны, после чего вспыхнула межклановая усобица. Выживший царь Антиох предложил, чтобы Спарта и Мессения передали дело на решение независимого суда в Аргосе. Спартанцы не удосужились ответить на предложение, что было для мессенцев зловещим знаком, ибо втайне спартанцы уже решили начать войну.

Спарта считала, что ее решение оправданно. Мессения издавна зависела от Лаконики, и так оставалось бы и впредь, если бы Кресфонт своими гнусными проделками при жребии не увел Мессению из рук лаконских царей Гераклидов. Самим же мессенцам, как отдельному независимому народу, Спарта ставила в вину, что они ненадежны, склонны к насилию, жестоки и импульсивны, кивая при этом на убийство Полихаром невинных спартанцев, а также на изнасилование молоденьких спартанок, случившееся поколение назад и не имевшее оправданий.

Однажды Спарта уже вторгалась в Мессению, чтобы восстановить на троне династию Кресфонта. А «в благодарность» мессенские цари-ренегаты только и знали, что поддерживать ахейское население и несправедливо притеснять местных дорийцев. Вот почему дорийским спартанцам пришло время исправить свою давнюю ошибку, когда они посадили на мессенский престол сына Кресфонта Эпита вместо того, чтобы подчинить те земли Лаконике, как и следовало сделать, руководствуясь историческим прецедентом.

Павсаний рассказывает, что случилось дальше:

Несколько месяцев спустя умер Антиох, и Эвфай, сын Антиоха, принял власть. Лакедемоняне не послали вестника, чтобы объявить мессенцам войну, не объявили они также [официально] о прекращении между ними дружбы, но, приготовившись к войне тайно и насколько возможно незаметно, в недоступных местах, они вперед дали клятву, что ни длительность войны — если бы ее считать даже не очень короткой, — ни те бедствия — если бы они были для воюющих очень значительными — не заставят их отказаться от предприятия прежде, чем они не овладеют Мессенией силой оружия. <…> Принеся предварительно такую клятву, они ночью напали на Амфею… небольшой городок в Мессении у границ Лаконии[8].

Глава 3. Первая Мессенская война

Наши источники грешат множеством неясностей и пристрастны, а потому мы не можем судить, достоверно ли описал Павсаний, как набирали ход события, приведшие Спарту и Мессению к войне. Нам не определить, когда все это было и как увязывалось с другими значимыми событиями, происходившими в то время внутри Спарты. Впрочем, нельзя сказать, что история завоевания ею Мессении сокрыта от нас непроницаемым мраком, поскольку две вещи нам известны: во-первых, что эта война действительно имела место, и во-вторых, чтои как происходило во время нее, по мнению следующих поколений греков. По части второго пункта мы обязаны изысканиям Павсания, который без устали штудировал источники, на сегодня безвозвратно для нас утраченные. При этом нам следует помнить ту пресловутую оговорку, что приведенное ниже описание хода той войны, при всей кажущейся достоверности деталей, с таким же успехом могло быть плодом воображения, не больше приближенным к действительности, чем Троянская война в «Илиаде» Гомера. Тем не менее греки в целом и спартанцы в особенности считали, что в грубом приближении ход войны был именно таким, как он изложен ниже, и потому эта версия событий повлияла на формирование образа спартанцев в глазах остального греческого мира, равно как и на их представления о самих себе.

Начало военных действий датируется вторым годом IX Олимпиады. И это дает нам очень точный ориентир. Олимпиадой назывался четырехлетний период, начало которого совпадало с началом года, когда проводились Олимпийские игры. Первой Олимпиадой считаются вовсе не те Олимпийские игры, которые якобы еще в героическом веке основал Геракл. Первые общегреческие игры в Олимпии датируются 776 г. до н. э. — именно тогда началась традиция составлять список победителей во всех видах состязаний. И поскольку даты проведения игр были точно известны и фиксировались, греческое летоисчисление в Античности отталкивалось от Олимпиад и многие другие события датировались по порядковому номеру ближайшей Олимпиады и года от ее начала, например: «…первый правитель города, Ромул, принял власть в первый год седьмой Олимпиады [в 752 г. до н. э.]»[9].

Опираясь на такую систему летоисчисления, мы определяем, что Мессенские войны начались в 743 г. до н. э. Хотя по поводу этого возникло множество разногласий, как и относительно большинства других дат, определенных по системе летоисчисления с опорой на Олимпиады, приведенная нами дата — 743 г. до н. э., — скорее всего, верна с погрешностью плюс-минус в несколько десятилетий. Такой уровень точности вполне неплох для периода, когда классическая история только-только вставала на ноги и многое в ней еще было непроясненным и спорным.

Опять-таки вполне вероятно, что война началась с внезапной атаки на мессенский городок Амфея. Где именно он располагался, нам неизвестно, но можно с достаточной уверенностью предположить, что где-то на западном (мессенском) склоне Тайгета. Амфея была выбрана первой целью потому, что ее захват давал спартанцам опорную базу для дальнейших военных действий на территории Мессении и возможность бесперебойного сообщения со Спартой. Иными словами, завладев городом, они обеспечили себя плацдармом по ту сторону гор, куда могли безопасно переправляться через крутые перевалы, разделяющие две страны. Останься Амфея в руках мессенцев, те бы непременно воспользовались этим, чтобы перекрыть спартанцам доступ во внутренние районы своей территории.

В чрезвычайном стратегическом значении Амфеи нас убеждают экстраординарные шаги, которые предприняли спартанцы, чтобы завладеть ею. Они хорошо понимали, какими будут последствия: подобное неожиданное, необъявленное нападение вызвало бы у мессенцев такую же ярость, какую испытали американцы, когда Япония нанесла внезапный удар по Пёрл-Харбору в 1941 г., а во всем остальном греческом мире подняло бы волну антипатии к Спарте. В те времена существовал непреложный протокол объявления войны, согласно которому ее зачинщик отправлял к противнику глашатая, чтобы тот озвучил подробный перечень их претензий и потребовал их удовлетворить. И только если та последняя попытка решить конфликт путем дипломатии не давала результата, глашатай получал право официально объявить, что отныне они находятся в состоянии войны с этой страной.

Естественно, пойди Спарта общепринятым путем, в ответ мессенцы немедленно принялись бы укреплять оборонительные сооружения Амфеи. К тому времени, как только глашатай вернулся бы в Спарту с вестью, что Мессения отклонила ультиматум, Амфея была бы уже предупреждена, ворота города надежно затворены и укреплены, а на стенах стояли бы лучники. Так что единственным шансом Спарты захватить Амфею оставалось без всякого предупреждения атаковать город, пускай бы даже ценой испорченной репутации в глазах остальной Греции. Согласно преданию, вскоре после того в войну на стороне Мессении вступил Аргос (и, как мы увидим ниже, тому имеются также археологические свидетельства). Если спартанцы действительно захватили Амфею, как описано выше, их вероломный поступок вполне мог подтолкнуть аргивян вмешаться.

Еще один аргумент в пользу огромной важности Амфеи состоит в том, что, захватив ее, спартанцы со всей беспощадностью устанавливали над ней контроль. Подойдя к городу, они не встретили никакого сопротивления — здесь не стоял военный гарнизон, ворота были беспечно раскрыты. Поскольку атака началась ночью, большинство горожан мирно почивали в своих домах, а те, кто бодрствовал, поспешили укрыться в храмах. Если верить Павсанию, спартанцы не собирались брать пленных. В Амфее не осталось никого, кто впоследствии мог бы совершить предательство: передать сигналы или тайком открыть городские ворота своим соотечественникам-мессенцам. Спартанцы вырезали всех горожан прямо там, где их заставали. «Лишь немногие успели бежать из города», — мрачно констатирует Павсаний.

Закладка:

После таких зверств можно было со всем основанием утверждать, что Мессения со Спартой находятся в состоянии войны. А еще, что решимость спартанцев и ярость мессенцев придадут конфликту совсем иное свойство, чем характерные для той эры и обычные для соперничавших греческих городов стычки, больше напоминавшие спарринги с целью потренировать военный мускул и заодно немного развлечься. У Спарты и Мессении война шла не на жизнь, а на смерть — до победного конца.

Теперь Мессения тоже перешла в состояние войны. И больше не намеревалась допустить зверства, подобные тем, что спартанцы учинили в Амфее, — мессенские города в зоне досягаемости спартанской армии спешно укрепили оборонительные сооружения и сохраняли повышенную боевую готовность. Между тем спартанцы раз за разом предпринимали попытки захватить другие мессенские города, но всякий раз их отбрасывали, и они несли потери. Что не стало неожиданностью ни для одной из сторон, поскольку в ранней Греции осадная война была устроена более или менее примитивно и редко когда оканчивалась успехом для осаждающих. Лишь немногие города удавалось захватить с наскока, и потому атакующие обычно окружали город, а потом терпеливо дожидались, когда у населения закончится продовольствие. Как уже показал пример осажденной Трои и еще продемонстрируют осажденные Афины, подобная военная операция могла затянуться очень, очень надолго.

Тем временем лидер Мессении Эвфай стянул свою армию к столице Стениклару. В данном контексте слово «лидер» уместнее, чем «царь», поскольку маловероятно, что Мессения в те поры представляла собой единое политическое образование. Города и городки Мессении были скорее вольной конфедерацией, которая могла бы полностью сплотиться только пред лицом внешнего противника, если тот представлял угрозу ее существованию, — что теперь и делала Спарта. Видимо, Эвфай понимал, что ее войско, хоть и относительно малочисленное, обладает высокой военной выучкой, и потому вместо прямых столкновений предпочел сосредоточиться на укреплении и тренировках собственной армии. Должно быть, эта стратегия и правда представлялась вполне разумной, поскольку Мессения располагала гораздо большими, чем Спарта, людскими и материальными ресурсами и потому имела больше шансов победить в войне на истощение.

На руку Мессении сыграла и готовность Спарты тоже воевать долго и основательно. Спартанцы пришли завоевывать, а не разорять ее земли, и не в их интересах было разрушать мосты и сельскохозяйственные строения, поскольку они уже рассматривали их как свои собственные. Они ограничивались тем, что угоняли скот и забирали урожаи с полей себе на пропитание, а в остальном не чинили никакого разорения на занятых землях. Мессенцы же не видели нужды связывать себе руки подобными соображениями. Поскольку спартанцы были чужды мореходства и потому не оказывали серьезного сопротивления на воде, мессенцы развернули борьбу именно там и устраивали безнаказанные разорительные набеги на все, какие только могли обнаружить, прибрежные города Лаконики.

Война приобрела форму спорадических молниеносных атак с такими же молниеносными отходами вперемешку с отдельными неудачными попытками осады городов. Коротко говоря, сложилась патовая ситуация. Через три года после начала вражды предводитель мессенцев счел, что его войско достигло достаточной боевой выучки, чтобы попытать счастья в большом сражении. То, что сообщил об этой битве Павсаний, совсем не заслуживает доверия, и, скорее всего, он просто перепутал ее с другим сражением более позднего времени, так что если она вообще имела место, то, вероятнее всего, ее в упорной борьбе и с минимальным преимуществом выиграли спартанцы. Сражение не было кровопролитным, поскольку тяжеловооруженная пехота ни с той ни с другой стороны в нем не участвовала, и когда главнокомандующий мессенцев увидел, что положение ухудшается, то он предпочел отвести свое войско на укрепленные позиции.

Год спустя война перешла в решающую стадию. Эвфай не оставлял мысли разрешить конфликт в тщательно подготовленном сражении, не меньше развязаться с войной желали и спартанцы. Судя по некоторым намекам, у них возникли трудности на северном фланге, где Аргос все больше наращивал поддержку Мессении. При дальнейшем ухудшении отношений с Аргосом Спарте грозила бы война на два фронта. Зато в активе у нее имелся такой союзник, как город Коринф, вечный соперник Аргоса, вступивший в войну на ее стороне по тем лишь соображениям, что аргивяне поддерживали Мессению. По той же причине на стороне Спарты воевали многие аркадяне, так что в решающей битве между Спартой и Мессенией силы обеих сторон были более или менее равными.

Сражение, как считается, состоялось у подножия горного хребта Тайгет. Это вполне похоже на правду, если мессенцы преследовали цель отвоевать захваченную противником Амфею и у самого «устья» перекрыть приток спартанцев в Мессению через горные перевалы. Павсаний приводит ход сражения и присовокупляет краткий пересказ речей, которыми командующие сторон напутствовали свои войска перед битвой. Но дальше Павсаний все портит, сообщая, что оба войска сражались, выстроившись типичной фалангой — тесно сомкнутым боевым строем в несколько шеренг. Однако это очень сомнительно, поскольку, судя по датировке той войны, решающее сражение между мессенцами и спартанцами происходило где-то за полвека до изобретения боевого построения в фалангу. (Самые ранние изображения протофаланги мы видим на коринфских вазах 650 г. до н. э. Судя по всему, типичное вооружение гоплита (тяжеловооруженного пешего воина), состоявшее из массивного круглого щита и остро заточенного копья, появилось несколько раньше, но все равно это свидетельство относится к более позднему времени, так что в годы Первой Мессенской войны построиться в фалангу могли бы разве что какие-нибудь предприимчивые путешественники во времени.)

Существует, правда, слабая вероятность, что боевое построение в фалангу было изобретено раньше, но свидетельства тому не сохранились, а спартанцы в числе первых подхватили это военное новшество. Возможно также, что описанная у Павсания битва произошла позже, когда фаланга как боевой порядок уже получила развитие. Более вероятно, однако, что источники, на которые опирался Павсаний, доподлинно знали, что произошла крупная битва, но за неимением реальных подробностей вставили в свои описания сведения, относившиеся к войнам более позднего времени и известные им на собственном опыте.

Как указывают некоторые данные, сражение носило поистине эпический размах. Преимущество попеременно переходило то к одной стороне, то к другой. Каждая армия рвалась вперед, напирала, пока армия противника, почуяв угрозу разгрома, неимоверным усилием не отбрасывала ее назад, чтобы самой возобладать на поле битвы. Переломный момент наступил, когда в схватке был убит военачальник, командовавший одним из флангов мессенской армии. Потеряв командира, его воины смешали ряды, растеряли боевой дух — и вскоре весь фланг посыпался. Спартанцы получили возможность сосредоточить все силы на другом фланге, где командовал Эвфай, к тому моменту добившийся со своей частью войска неплохого успеха. Не желая лобового столкновения с объединенными силами двух спартанских флангов, Эвфай решил отвести свои войска с поля боя, что вполне позволяла ситуация, поскольку противостоявшее ему спартанское войско было слишком измотано, чтобы преследовать его, а спартанская пехота с другого фланга еще не подошла. Так или иначе, сражение продлилось до конца дня, а под покровом ночной темноты продолжать боевые действия против мессенцев, гораздо лучше знавших местность, спартанцы поостереглись. И снова битва, призванная окончательно и бесповоротно решить исход войны, не принесла убедительной победы ни одной из сторон, хотя и завершилась с легким перевесом в пользу спартанцев.

Действительно, как доказали последующие события, спартанцам, чтобы выйти из этого победителями, хватало и того, чтобы избежать очевидного поражения. Первоначальная стратегия Эвфая, как оказалось, имела изъян. Мессения действительно располагала более многочисленными, чем Лаконика, людскими и материальными ресурсами, но проявила неспособность эффективно распоряжаться ими. По некоторым признакам можно предположить, что спартанская дипломатия сумела склонить ряд прибрежных городов Мессении не вмешиваться в войну. И поскольку мессенцы воевали на собственной территории, это они в итоге не досчитались требуемых для войны материальных и людских ресурсов, тогда как Спарта собственных ресурсов почти не потеряла. Мало того, Мессения по-прежнему сохраняла статус достаточно свободной конфедерации, что давало преимущество Лаконике, где жесткая централизованная политическая власть позволяла более целенаправленно прилагать общегосударственные усилия. Действие этих факторов в долгосрочном плане создавало преимущество в материальных ресурсах и людских резервах скорее для Спарты, нежели для Мессении.

Закладка:

Не сказать чтобы на спартанцев не влияло политическое напряжение, которое создавала затянувшаяся война. Конечно, они страдали — очень даже страдали, — и мы увидим, что утомленность и напряжение из-за длившегося годами отсутствия армии, воевавшей на чужбине, навсегда изменили спартанское общество. Но если спартанцы страдали от войны, то мессенцам она причиняла страдания намного страшнее. Если правда, что Эвфай просчитался и Мессения не добилась победы в войне на истощение, тогда битва при Амфее предстает перед нами последним броском костей в той кровавой игре, которую Мессения отчаянно желала завершить.

После этой битвы положение мессенцев стало делаться все хуже и хуже: они были истощены денежными расходами, которые им приходилось производить для содержания гарнизонов и для охраны городов, да и рабы стали перебегать к лакедемонянам. Кроме того, на них обрушилась болезнь. Она навела такой же страх, как будто это была чума, однако она поразила не все население[10].

Итак, не имея больше ресурсов для обороны своих городов от неприятеля, мессенцы отступили в прибежище последней надежды, древнюю твердыню Итом, которую Гомер в «Илиаде» называет Ифомой высокоутесной. Крепость Итом находилась на вершине одноименной горы, самого высокого пика горной цепи к западу от реки Памисос. Как гласят мессенские предания, именно на этой горе младенцем воспитывался будущий повелитель богов Зевс, а сама она названа в честь одной из его нянек. Однако в тот кризисный момент мессенцы передислоцировались в горную крепость по соображениям военно-тактического, а не религиозного свойства. Надежно укрепленный Итом занимал весьма выгодное для обороны положение, и мессенцы прекрасно понимали, что от того, сумеют ли они еще добротнее укрепить и отстоять эту крепость, зависит ни много ни мало их свобода.

Не следует думать, будто мессенцы совсем пренебрегали соображениями религиозного порядка. Вовсе нет, утверждает Павсаний, недаром же они решили посоветоваться с Дельфийским оракулом и отправили к нему посла. Ответ оракула заставил их содрогнуться: Мессения спасется, только если они принесут в жертву подземным богам невинную дочь одного из благороднейших семейств. Мессенцев охватил ужас, поскольку в те времена человеческие жертвоприношения воспринимались уже как нечто отвратительное и неприемлемое (впрочем, в героическом веке они все еще практиковались, хотя и нечасто).

Жертву на заклание выбрали жребием из круга достойных этой жуткой чести невинных мессенских дев. Но сразу по оглашении ее имени один человек во всеуслышание заявил, что мать выбранной девушки на самом деле была бесплодной и, желая удовлетворить чаяния супруга о наследнике, прикинулась беременной, что не соответствовало действительности, а в качестве отпрыска подсунула супругу откуда-то раздобытого найденыша. Заявление вызвало всеобщие замешательство и неразбериху, разгорелись споры и раздоры, а отец намеченной жертвы втайне собрал самое необходимое и вместе с ней под шумок скрылся из Итома в намерении перебежать к спартанцам. Когда их исчезновение обнаружилось, вперед выступил один мессенец, чей род принадлежал к числу самых знатных, и высказал добровольное согласие, чтобы вместо сбежавшей девушки соотечественники принесли в жертву его собственную дочь. (Как восприняла это благородное решение папаши она сама, так и осталось неизвестным.)

Стоило спартанцам прознать о совершенном мессенцами человеческом жертвоприношении, они, будучи богобоязненным народом, не пожелали идти поперек воли богов и потому следующие пять лет воздерживались от нападений на Итом. Так рассказывает Павсаний, и если это правда, то решение спартанцев определенно поднимало их в глазах остальной Греции, ибо эллины придавали огромное значение послушанию божественной воле. С другой стороны, правда и то, что, согласно данным археологии и альтернативным преданиям, именно тогда противоречия между Спартой и Аргосом в конце концов перешли в открытое военное столкновение. И вероятнее всего, в описываемое время спартанская армия как раз и воевала в Арголиде; во всяком случае, нам известно, что аргосский город Асина подстрекал спартанцев захватить его. (Хотя формально жители Асины считались аргивянами, этнически они стояли ближе к спартанцам.)

Нам не узнать теперь, отвлеклись ли спартанцы на войну с другими противниками или действительно боялись прогневить Аполлона, но Мессения так или иначе на несколько лет получила передышку. За эти годы, однако, на поверхность всплыли некоторые подробности истории с жертвоприношением «невинной девы». Оказывается, еще до совершения обряда выяснилось, что у «невинной девы» имеется любовник, причем утверждающий, что она не только уже некоторое время как утратила невинность, но и носит во чреве его дитя. Между любовником и отцом девушки разразился ужасный скандал; юноша настаивал, чтобы девушку отдали ему в жены, отец заявлял, что своими наветами о беременности его дочери недостойный юнец посягает на его честь. В конце концов ослепленный яростью отец в запале убил несчастную и прилюдно рассек ее тело, желая продемонстрировать, что никакого ребенка в ее чреве нет.

Конечно, убийство девушки погубило надежды мессенцев на спасение, поскольку в намерении доказать, что она достойна быть принесенной в жертву богам, ее отец своими же руками лишил ее «пригодности» для этого высокого предназначения. Эвфай изо всех сил старался исправить положение. Убийство девушки, утверждал он, на самом деле могло считаться принесением ее в жертву богам, но спартанцы сочли его доводы несостоятельными (и все говорило за то, что богов они тоже не убедили). Гнусное семейно-бытовое убийство отцом собственной дочери ни по каким меркам не могло считаться должным обрядом принесения жертвы богам, которым она предназначалась, так что спартанцы, отбросив свои религиозные предубеждения, начали готовиться возобновлять военные действия против Мессении.

Следующее боевое столкновение между мессенцами и спартанцами наши источники вновь пытаются выдать за сражение двух гоплитских войск, хотя такие были типичны для гораздо более позднего времени. И снова битва шла почти на равных, и стороны поочередно перехватывали друг у друга преимущество, а к ночи, как в предыдущий раз, спартанцы одерживали верх. Но на этот раз при попытке выправить положение безрассудно смелый Эвфай получил смертельные раны. Мессенцам удалось вынести своего поверженного военачальника с поля боя вопреки попыткам спартанцев захватить его. Поэмы того времени воспели эпическую схватку за умирающего Эвфая, в которой мессенцы, как и спартанцы, проявили себя героями. Но сути дела их геройство не изменило — вскоре Эвфай скончался от полученных ран. Командование силами Мессении перешло к самоотверженному (настолько, что и родного ребенка не пожалел) Аристодему — с ним мы познакомились чуть выше, когда он триумфально демонстрировал толпе пустое чрево собственноручно убитой дочери.

Некоторые источники намеками дают понять, что Аристодема не считали лучшим претендентом на роль лидера, а кое-кто из мессенцев открыто выступал против его кандидатуры на том основании, что он осквернил руки кровью собственного ребенка. Однако Аристодем нашел убедительнейшие доводы, коими отмел возражения оппонентов. Благодаря должному планированию и правильному отбору воинов в ударный отряд своего войска новый главнокомандующий Мессении не только одолел в битве спартанцев, но и нанес им весьма чувствительный разгром.

Спартанцы же, пускай разбитые и отброшенные на свои первоначальные позиции у Амфеи, не собирались признавать поражение. Они заслали к мессенцам группу молодых людей, которые прикинулись дезертирами, якобы пожелавшими перейти на сторону противника, хотя на самом деле замышляли при первой же возможности отворить ворота Итома для своего войска. Проницательный Аристодем быстренько раскусил уловку и отправил «дезертиров» назад к спартанцам, презрительно заметив напоследок, что, хоть спартанцы и горазды изобретать новые зверства, их военные уловки стары как мир.

Закладка:

Но в конце концов Аристодем все-таки пал жертвой спартанских интриг и наветов, равно как и враждебности со стороны Дельфийского оракула, который со времен несостоявшегося жертвоприношения дочери Аристодема занял непримиримо проспартанскую позицию. Тут скептики могли бы заметить, что Дельфы не были чужды влияния внешнего мира, и в особенности на них сказывался крупный конфликт между двумя главными городами острова Эвбея, разделивший греческий мир на два враждующих лагеря. (На Пелопоннесе этот конфликт создал две противоборствующие партии — Спарта, Аркадия и Коринф поддерживали один город, а Мессения и Аргос — другой.)

Согласно преданию, душевные силы Аристодема были настолько подорваны тщетой и безысходностью затянувшейся войны, а также осознанием собственной вины, что он в конце концов решился на самоубийство и свел счеты с жизнью на могиле убиенной дочери. Историк более циничного склада не преминул бы заметить по этому поводу, что мессенская аристократия крепко недолюбливала Аристодема. Очень возможно, что он пал жертвой заговора вождей мессенской конфедерации, которые инсценировали его самоубийство, взамен выговорив себе у спартанцев щедрые взятки, а также преференции в послевоенное время. (Сошлемся на предание, утверждающее, что в более поздней войне спартанцы действительно пытались подкупить лидеров Мессении.) В этом же контексте обращает на себя внимание и тот факт, что война между Спартой и Мессенией так и не затронула ряд ее прибрежных городов в районе Пилоса, и они сохраняли независимость, а также довоенную систему правления после того, как Спарта ее захватила.

Как и обо всем, что относится к этой войне в целом, об общей картине реальных событий мы можем только догадываться — и то смутно, — а во всем остальном поневоле вынуждены полагаться на гипотезы и домыслы. Так, нам сообщают, что смерть Аристодема — что бы там ни произошло — морально сломила мессенцев, лишив их сил к сопротивлению. Спартанцы снова нахлынули в страну, а мессенцев вытеснили в горную крепость Итом. Но на сей раз на благополучный исход надеяться не приходилось. Они решились на единственную крупную вылазку, хотя боевого пыла у них к тому времени сильно поубавилось, и, не добившись успеха, заперлись в Итоме. Выдержав пятимесячную осаду, мессенцы сдались.

говорит спартанский поэт Тиртей (2-я половина VII в. до н. э.), с которым мы еще встретимся дальше. О том же сообщает Павсаний:

Те из мессенцев, у которых случайно были дружеские связи в Сикионе и в Аргосе и у кое-кого из аркадян, переселились в названные города… вся же остальная масса рассеялась, каждый по своим прежним городам [в ожидании своей участи][12].

Участь их ожидала жестокая, ибо пережитые за двадцать лет войны тяготы не располагали спартанцев к всепрощению. Крепость Итом они сровняли с землей в самом буквальном смысле, не оставив камня на камне. После того как главный объект их ярости перестал существовать, спартанцы распространились по всей Мессении и в каждом городе установили свою власть.

Народ Мессении завоеватели превратили в илотов. Иными словами, спартанцы поработили мессенцев, однако не стали продавать их «в розницу» отдельным хозяевам. Напротив, илоты поступили в распоряжение государства, и власть по собственному усмотрению распределяла их работать на полях спартиатов, которые в Мессении получили земельные участки. Не удалось легко отделаться и коренным жителям тех областей Мессении, где спартанцы не присвоили себе местных земель. Описывая их судьбу, Павсаний цитирует Тиртея:

Хотя более или менее вероятно, что спартанцы действительно подчинили своей власти народ завоеванной Мессении, остается неясным, в то ли время была полностью введена системаилотии, под гнетом которой в последующие столетия страдал народ этой страны. Точно так же не совсем ясно, какие области Мессении попали под прямое правление Спарты. Как мы уже видели, отдельным прибрежным районам завоеватели вроде бы позволили жить самостоятельно, примерно на таком же положении, какое имели периэки собственно в Лаконике.

У нас нет полной уверенности даже в том, сколько лет продлилась Первая Мессенская война. Версия о двадцати годах выглядит вполне сообразной и лишний раз подчеркивает, какими неимоверными трудностями давалась та война, коль скоро продлилась вдвое дольше, чем Троянская. Вместе с тем у нас имеется ряд достаточно надежных археологических свидетельств, на основании которых можно установить дату окончания войны.

Вернемся чуточку назад: когда спартанцы по завершении набега на Аргос вывели оттуда свое войско, чтобы переключиться на завоевание крепости Итом, они оставили на произвол судьбы город Асину, жители которого, как мы помним, пошли на сотрудничество со спартанцами и теперь должны были держать ответ за предательство перед соотечественниками. Согласно историческому преданию, как только спартанские войска убрались восвояси, народ Аргоса собрал армию и стер Асину с лица древнегреческой земли. Пережившие нападение аргивян жители Асины нашли убежище в Спарте.

Позже эти беженцы из Асины вместе со спартанцами участвовали в нападении на Итом, и по окончании войны Спарта разрешила им заново построить свой город, но уже на территории завоеванной Мессении. Около века назад работавшие в Арголиде археологи обнаружили первоначальный город Асину и пришли к заключению, что это древнейшее поселение существовало еще со времен микенской цивилизации и даже пережило «темные века». История города обрывается в слое разрушения, который датируется не позднее чем 700 г. до н. э., но вероятно, что и десятью годами раньше[14].

Таким образом, мы имеем примерно двадцатилетнюю войну, которая (по свидетельствам древних) началась в 743 г. до н. э. и закончилась (по данным современной археологии) около 710 г. до н. э. О точном совпадении сроков говорить не приходится, однако не стоит забывать, что речь идет о событиях, которые происходили 27 веков тому назад, и нам известно о них в основном по устным преданиям, — с учетом всего этого можно считать удовлетворительной ту степень, в которой данные о длительности войны, сообщенные в источниках, совпадают с теми, которые установили археологи.

Итак, после тяжелых двадцати лет взаимного противостояния спартанцы завоевали соседнюю Мессению. И теперь им всего-то и оставалось, что ее удержать.

Глава 4. Ликург

Спросите спартанца, отчего его страна так разительно отличается своими обычаями и сводом законов от остального эллинистического мира, и почти наверняка он ответит с присущей истинному лаконцу краткостью: «Ликург». Ликург дал стране законы, силой своей предусмотрительности и мудрости он в корне преобразовал обычаи Спарты и превратил обыкновенный средненький греческий город в нравственно чистое, воинственное государство, превосходящее все другие.

Альтернативная точка зрения рисует Ликурга законченным чудиком, маниакально помешанным на контроле всего и вся, который своими законами не только заложил основы государственного устройства, но и распространил их диктат на глубоко личную сферу граждан — например, в вопросе, где, когда и каким образом мужу надлежит заниматься сексом с женой, во что позволено одеваться их детям и даже как эти их дети должны вести себя на улицах (известно как — не поднимать головы, прятать руки, не сметь глазеть по сторонам или с кем-нибудь заговаривать).

Закладка:

Ликург диктовал, чем можно питаться, с кем делить трапезы, сколько вина при этом потреблять, равно как и запрещал по дороге домой после трапезы освещать себе путь факелами. Такие «наиважнейшие» вопросы, как длина чьих-нибудь волос, непременно определялись Ликургом, и с такой же похвальной дотошностью он вникал в дела такие мудреные, как, например, количество струн, которое дозволено иметь на своем инструменте музыканту. (Один арфист пожелал принять участие в музыкальном состязании, но ему преградил дорогу чиновник с ножиком в руках и вопросом, с какой стороны колковой рамы оттяпать с его инструмента незаконные лишние струны.) Ликург предписывал, как часто его гражданам посещать гимнасий (площадку для физических упражнений) и какие телесные упражнения надлежит выполнять, придя туда, мужчине, а какие — женщине. Коротко говоря, Ликург регламентировал чуть ли не каждый момент жизни спартанца, бодрствовал тот или предавался сну (последнее полагалось делать на матрасе предписанного типа в грубо срубленном жилище, при строительстве каковых Ликург повелевал использовать лишь два инструмента — топор и пилу).

Так кто он был на самом деле, этот Ликург? И тут перед нами сгущается завеса некоторого тумана. Сами спартанцы относят его ко временам далекого прошлого. «Конечно, эти законы очень древни. Нам это известно, потому что Ликург предположительно жил во времена Гераклидов [то есть ок. 1000 г. до н. э.]»[15] — так утверждает Ксенофонт, большой спартанофил, солдат и историк IV в. до н. э. Мы часто сталкиваемся с предположениями, что Ликург принадлежал седой Античности. Они не только подтверждают, что его законы и обычаи установились еще с незапамятных времен, но и еще больше укрепляют в глазах историков репутацию этого законодателя как человека прозорливого, благоразумного и предусмотрительного.

И все потому, что Ликург, как говорят, ввел ряд законов о денежном обращении, в которых подробно прописал, какие монеты позволено чеканить для тех или иных операций и из какого металла. Мало того, Ликург, как утверждает историческая традиция самих спартанцев, проделал все это за несколько веков до того, как в археологических записях появились первые упоминания о греческих монетах. Таким образом, Ликургу приписывают достоинство интеллектуального предвидения, сравнимое разве что с тем, как если бы королева Виктория в свое правление составила подробнейшие протоколы маршрутизации для пользования интернетом в XXI в.

Древнейшие установления, которые Ликург якобы ввел для регламентации чеканки монет, просматриваются и в исчерпывающем регламенте вооружения и порядка боевых действий гоплитов, притом что Греция лишь многие годы спустя впервые на своем веку увидела тяжеловооруженных пеших воинов. Все это сподвигло многих современных историков предположить, что Ликург — такой же вымышленный персонаж, как и зубная фея, и что правящий спартанский класс измыслил такого законодателя, дабы придать еще больше авторитетности своим законам. Всякий раз, как спартанские правители намеревались ввести новый закон для спартанского общества, они как бы «вспоминали» очереднуюретруЛикурга (букв. «речь, изречение, слово»), которая должным образом не исполнялась (ретрами назывались отдельные законы Ликурга). К вящему удобству этих тайных законодателей Ликург, как выясняется, свои ретры облекал только в устную форму, ввиду чего не имелось никакой возможности проверить, действительно ли он предлагал такой закон или нет.

На самом деле «записывать свои законы Ликург не стал, и вот что говорится по этому поводу в одной из так называемых ретр… итак, одна из ретр, немало уже сказано, гласила, что писаные законы не нужны»[16] (гласила открытым текстом и к немалой выгоде последующих правителей). Так отмечается у Плутарха в жизнеописании Ликурга, к которому он приступил в начале II в. н. э. Похоже, Плутарх не сомневается в историчности Ликурга, однако здесь имеет смысл привести предпосланный им жизнеописанию Ликурга пролог, где он как биограф сетует на скудность и противоречивость сведений об описываемой исторической персоне:

О законодателе Ликурге невозможно сообщить ничего строго достоверного: и о его происхождении, и о путешествиях, и о кончине, а равно и о его законах, и об устройстве, которое он дал государству, существуют самые разноречивые рассказы. Но более всего расходятся сведения о том, в какую пору он жил… Одни утверждают, будто Ликург был современником Ифита и вместе с ним учредил Олимпийское перемирие [то есть жил в IX в. до н. э.]. Этой точки зрения придерживается среди прочих и философ Аристотель… Другие… исчисляя время по преемственности спартанских царей, делают вывод, что он жил немногими годами ранее первой Олимпиады. Тимей предполагает, что в Спарте было в разное время два Ликурга, но деяния обоих приписаны одному, более знаменитому; старший жил вскоре после Гомера, по другим сведениям — видел Гомера собственными глазами[17].

Некоторые современные историки очень бы хотели, чтобы Ликург реально существовал. («Ликург придает колорита, и мне было бы жаль его лишиться»[18], — отмечает Уильям Джордж Форест.) Ликург, считают они, просто-таки был обязан существовать и устанавливать свои законы гораздо позже, чем указывает спартанская традиция. Эта более поздняя, так устраивающая современных историков датировка жизни Ликурга позволяет представить дело так, что его реформы, хоть и случившиеся сильно заранее, тем не менее сохранили уместность и пользу в таких делах, как ведение войн и денежное обращение. В этом смысле наиболее подходящей выглядит датировка примерно 700–650 гг. до н. э., при которой Ликург и его реформы прекрасно вписываются в наше повествование, поскольку она отсылает нас к временам сразу после окончания Первой Мессенской войны.

Общепризнанно, что произведенные Ликургом перемены носили революционный характер, а именно достаточные силы брожения в народе среди прочего позволяют свершиться любой революции. Как мы уже видели, источники указывают, что длительная война с Мессенией посеяла смуту и неурядицы в спартанском обществе, и к двум таким указаниям мы сейчас обратимся. Не это ли послужило катализатором процесса, преобразовавшего Спарту в то государство, каким мы ее знаем?

Первым из вышеназванных признаков неблагополучия в спартанском обществе послужило основание спартанской колонии Тарас (совр. Таранто, Апулия) в Южной Италии. То было единственное основанное Спартой крупное колониальное владение. Как гласит традиция, колония появилась сразу по окончании Первой Мессенской войны. Но война затянулась на два десятилетия, и (ввиду необходимости держать в повиновении Мессению и вести осаду Итома, не говоря уже о военных эскападах против Аргоса) долг призывал многих спартанских воинов годами напролет беспрерывно участвовать в походе, не имея возможности побывать дома, увидеться с женами. Каково же было их потрясение, когда, наконец вернувшись домой, многие из них обнаружили, что, пока они воевали на чужбине, их жены нарожали детишек и теперь нянчат малолетних, а то и довольно-таки подросших отпрысков.

Для таких детей придумали вежливое название «парфении», а Спарта настолько нуждалась в людской силе, что никто по молчаливому сговору не задавался вопросом, где именно на момент зачатия этих детей находились некие пригожие собой периэки. Под конец войны многие парфении уже вошли в годный для ратного дела возраст, но, когда война закончилась и ее ветераны вернулись домой, эти парфении всем кололи глаза и вводили общество в смущение. В конце концов было решено, что повзрослевших парфениев надлежит куда-нибудь отселить из города. Согласно спартанской традиции, колония в Таранто была основана в 706 г. до н. э., и впоследствии эта дата, наряду с датой разрушения Асины в 710 г. до н. э., позволила историкам установить примерное время окончания Первой Мессенской войны.

Закладка:

Как ни занимательна история парфениев, следует воспринимать ее с известной толикой сомнения. Но ее основной факт, по всей вероятности, неоспорим: в указанное время социальные трения в спартанском обществе достигли такого накала, что определенным группам стал ненавистен вид друг друга, и единственным приемлемым решением стало отселить одних куда-нибудь подальше от других.

Второе указание на общественный разлад в Спарте можно найти в хорошо известной (во всяком случае, спартанским историкам) так называемой поправке к Большой ретре. В законотворчестве Ликурга Большая ретра стоит особняком, поскольку была записана вопреки его указанию, что законы должны существовать только в устной форме. Мы располагаем текстом этой поправки, скорее всего, потому, что Ликург не сам изложил ее, а получил от Дельфийского оракула. Вот что гласит поправка (особое прорицание, как называет ее Плутарх):

Воздвигнуть храм Зевса Силланийского и Афины Силланийской. Разделить [народ] на филы и обы [распределить по обам]. Учредить тридцать старейшин с вождями [архагетами] совокупно [Герусию]…[19]

Этот примечательный фрагмент заслуживает краткого пояснения, прежде чем мы двинемся дальше. Боги у древних греков были «многоаспектными», поскольку им приписывался целый набор свойств, и прозвание «Зевс — спаситель в беде», например, отражало иную грань его божественного могущества, чем прозвание «Зевс-громовержец». Остается неизвестным, на какое из его свойств намекает эпитет «Силланийский», зато известно, что у греков архаической, а также классической эпохи бытовал обычай умилостивлять богов, прежде чем пускаться на любое новое предприятие или производить коренные перемены.

Под упомянутыми в поправкефиламиимеются в виду племена (откуда мы и берем таксономическое обозначение «филум»), а каждая фила в спартанском обществе подразделялась наобы— крупные семейные объединения наподобие централизованных кланов. Такое общественное устройство на основе племен и кланов, несомненно, имеет древнейшее происхождение, однако оно отражает структуру и других дорийских городов, а это наводит на мысль, что оно бытовало не только в спартанской ретре, но и среди всех дорийских народов. Возникает подозрение, что уже существовавшее в Спарте общественное устройство для того изображено в Большой ретре как некое новшество, чтобы создать впечатление, будто сам свод Ликурговых законов уходит корнями в совсем древние времена. Выставляя учреждениегерусии(разновидности сената, которую мы подробнее изучим ниже) и формирование дорийских племен событиями одной и той же эпохи, ретра пытается овеять дыханием седой древности саму «герусию тридцати», чем та, скорее всего, похвастаться не может.

Не следует понимать это в том смысле, будто в доисторической Спарте не было никакой разновидности совета старейшин, — по данным антропологии, такого рода орган управления существовал практически во всех примитивных племенных обществах. Хотя вполне возможно, что герусия образовалась именно таким путем, сама она, — как и ее взаимоотношения с архагетами (спартанскими царями), — вероятно, и в самом деле нашла определение и законодательно закрепилась приблизительно во времена Большой ретры. И сразу же возникает вопрос: когда именно Большая ретра была дарована Дельфийским оракулом? Спартанские предания утверждают: «…во времена Ликурга», но, как мы уже убедились, это может означать некий период в промежутке между 1200 и 650 гг. до н. э. А временные рамки в полтысячелетия для целей нашего повествования бесполезны.

Привлекательно выглядит датировка 800-ми гг. до н. э., поскольку в Большой ретре отмечается, что, как только шаги, которые мы привели выше, будут приняты за основу для регламентации спартанского общества,

от времени до времени собирать фестиваль в честь Аполлона[20] меж Бабикой и Кнакионом и там предлагать и распускать, но господство и сила да принадлежит демосу [народу][21].

Здесь Плутарх ссылается на Аристотеля, утверждавшего, что Кнакион — это река, а Бабика — мост. Возникает вопрос: почему река и мост разнесены в пространстве? Однако, кроме этого бесполезного уточнения, другими указаниями на местоположение тех объектов мы не располагаем.

Но даже 800-е гг. до н. э. представляются очень ранней датой для учреждения народного собрания, уполномоченного принимать решения. И все же это нельзя назвать маловероятным, особенно когда выясняется, что аристократия — которая сосредоточивала в своих руках реальную власть в большинстве архаических греческих обществ — категорически не одобряла такого положения дел и всеми силами старалась изменить его. Неприязнь аристократии к народному собранию подводит нас к той самой «приписке», которой снабжена Большая ретра: «Если народ постановит неверно, старейшинам и царям распустить» (то есть отмести неверное постановление народа).

Притом что Большую ретру обычно выставляют как речение Дельфийского оракула, данное Спарте через Ликурга, считается, что «приписку» к ней она получила от того же Дельфийского оракула, но на сей раз через царей Феопомпа и Полидора. Их упоминание подсказывает нам датировать поправку примерно 700-ми гг. до н. э., поскольку из других источников известно, что царь Феопомп правил под конец Первой Мессенской войны. Как принято считать, на практике ретра работала так: предлагаемую законодательную меру выносили на голосование народного собрания и народ постановлял, за он или против. В этом смысле под «неверным постановлением», вероятнее всего, имелось в виду, что народ выступал за поправки или дополнения, которые искажали первоначальное предназначение предлагаемой законодательной меры.

Те, кто в более позднее время изучал это положение дел, считают уместным опираться на два основных фактора. Во-первых, в Спарте сложились некоторые зачатки демократических институтов и ко времени Первой Мессенской войны они уже действовали. Во-вторых, власть имущие настолько озлобились на голосующий народ, что протолкнули ограничительную меру, почти сводившую на нет силу народного голосования, — поскольку можно ручаться, что герусия и цари оставили за собой право решать, «постановил ли народ неверно» (то есть не согласился с ними) или «высказался прямо», проголосовав за угодные царям и герусии предложения.

Истоки уникальности общества, развившегося в Спарте, нам нужно искать в годах, последовавших за окончанием Первой Мессенской войны. Налицо была, во-первых, социальная напряженность, которая, в сущности, привела к изгнанию значительной части населения в заморскую колонию Тарас, и, во-вторых, удачный маневр олигархии, во многом лишивший оставшийся в Спарте народ полномочий принимать решения. Нам известно, что в последующие годы общественные земли Спарты поделились на наделы, именуемыеклерами, и каждый клер был такого размера, чтобы доходов с него хватало прокормить одного спартанского воина с его семейством. Сами спартанцы землю не возделывали и никакими другими аграрными занятиями себя не утруждали — все это было переложено на илотов, которых между клерами тоже распределяло государство. Таким образом, каждый спартиат владел участком земли и в идеале все земельные наделы приносили одинаковый доход. Благодаря этому между спартанскими воинами было установлено равенство, тем более что земельные наделы закреплялись за ними с рождения.

Представляется вполне разумным датировать эту масштабную радикальную реформу землевладения временем окончания Первой Мессенской войны, поскольку в противном случае перераспределение земельной собственности разделило бы спартанцев на тех, кто приобрел землю, и тех, кто ее лишился, что не могло бы не вызвать горьких жалоб последних. А если земля, потребная для установления равенства между спартиатами, изымалась у побежденных мессенцев, то жалобы лишенцев вообще теряли всякое значение.

Закладка:

Присоединив Мессению, Спарта одним махом вознесла себя в ранг первейших городов Греции. Правда, новоприобретенные мощь и влиятельность имели ценность только для спартанской верхушки. Однако раздачей мессенских земель тем самым воинам, которым в случае чего пришлось бы с оружием в руках их защищать, Спарта создала у рядового состава своей армии прямую заинтересованность в том, чтобы сохранять господство над завоеванной страной. В результате спартанские низы буквально помешались на удержаниистатус-кво, от которого им перепали такие крупные выгоды. Соответственно, и так уже весьма консервативное спартанское общество совсем закоснело, вцепившись мертвой хваткой в остатки культуры архаической Греции, которые стремительно развивавшийся мир классической Греции уже оставил далеко позади.

Согласно нашей гипотезе, так называемая Конституция Спарты, которой будут так восхищаться реакционеры следующих веков, сформировалась после Первой Мессенской войны отчасти под влиянием вызванных войной общественных потрясений, а отчасти в результате послевоенного дележа трофеев. Спартанские лидеры умело использовали легендарную личность Ликурга для легитимации мер, которыми они усмиряли волнения в обществе, ловко выпячивали одни традиции, умаляли или извращали другие и все это время старательно выставляли свою квазиреволюцию как «возвращение» к традиционным ценностям, которые на заре времен даровал Спарте ее легендарный законодатель. Приведенное ниже описание государственного устройства Спарты показывает, каким оно уже определенно было на заре V в. до н. э., а процесс его становления можно с таким же успехом датировать началом VII в. до н. э., как и любым другим историческим отрезком времени.

Хотите верьте, а хотите нет, но Аристотель, похоже, держался того же мнения, когда в середине IV в. до н. э. описывал, как «…обстоит дело с государственным устройством Лакедемона»:

…во время лакедемонских войн сначала с аргосцами… и мессенцами лакедемонские мужчины пребывали тогда долгое время вне родины в военных походах. Когда наступили спокойные времена, мужчины, с точки зрения законодателя, оказались прошедшими хорошую подготовку благодаря той воинской жизни, какую им пришлось вести,и подчинились его законодательству[22].

Место на самой вершине власти спартанская система отводила царям. В Спарте их было двое, и, вероятно, эта традиция диархии восходила к временам, когда сам город образовался в результате слияния двух отдельных пар деревенских поселений, каждая из которых сохранила собственного вождя. Более древнее из этих двух объединений, располагавшееся ближе к Эвроту, дало начало династии Агиадов, происходившей от царя Агиса. Вторая правящая династия, Еврипонтиды, вела свой род от царя Еврипонта. (Заметим, что еще в VII в. до н. э. кто-то из Агиадов улучил момент и втайне подделал летопись, чтобы подсадить Ликурга, который происходил из рода Еврипонтидов, на собственное генеалогическое древо. Ликург, хотя никогда не был царем, состоял в достаточно близком родстве с царской династией, что и побудило Агиадов приписать его себе.)

В общем и целом спартанские диархи существовали в согласии, поскольку редко когда вставали друг у друга на пути. С учетом воинственных наклонностей спартанского общества — а позже государство и вовсе перестроится для постоянного ведения войн — у царей сложилось удобное «разделение труда»: когда один во главе армии отправлялся в военный поход, второй оставался дома и занимался внутренними делами. Таким образом, у каждого из них имелась своя четко отграниченная сфера ответственности. Правда, конфликты и разногласия между ними все равно возникали, однако их распри большого значения не имели, поскольку спартанские цари не были самодержцами. Более того, можно без преувеличения утверждать, что истинная власть в Спарте принадлежала эфорам.

Традиционно в Спарте было пятеро эфоров, и они избирались из числа спартиатов (то есть тех, кто владел клерами и служил в армии). Срок пребывания на посту эфора ограничивался одним годом без права переизбрания. Можно предположить, хотя и не без оговорок, что главной их задачей было надзирать за властью царей. Если эфоры считали, что царь поступает недолжным образом, они имели полномочия взять его величество под стражу и предать суду за преступления. Кроме того, во многих отношениях эфоры выступали в роли управляющего (административного) совета Спарты. Как сообщают нам античные авторы, прибывавшие в Спарту иностранные посольства представлялись и излагали свое дело не царям, а именно эфорам. Если те решали, что дело заслуживает дальнейшего рассмотрения, они представляли его на суд герусии, в которой сами же председательствовали. А чтобы не спускать глаз с царей и их деяний, двое эфоров неизменно сопровождали командовавшего армией царя в военных походах.

Любая власть, как мы знаем, в целом разделяется на три ветви — законодательную, судебную и исполнительную. А поскольку, с точки зрения спартанцев, законы были установлены для них Ликургом и потому непреложны, никакой надобности в законодательной ветви власти они не видели. Однако в зависимости от потребности или необходимости эфоры все же занимались «истолкованием» законов. Они же главенствовали над судебной властью, и не только потому, что лично надзирали за разбирательством крупных судебных дел (в которых иногда брали на себя роль как обвинителей, так и судей), но и потому, что обладали полномочиями волевым порядком наказывать любого спартанца за предполагаемое нарушение Ликургова кодекса. Те же эфоры составляли и исполнительную власть, хотя в ряде случаев должны были советоваться с герусией.

Мы в большом долгу перед Аристотелем, который весьма обстоятельно и довольно скептически обрисовал нам систему государственного устройства Спарты, тогда как многие другие античные авторы, в том числе Платон, Плутарх и Ксенофонт, бездумно и едва ли не подобострастно восхваляли все ее порядки. Аристотель же со всей прямотой называл эфорию пороком государственного устройства. «Власть эфоров чрезвычайно велика и подобна власти тиранов», — отмечает он. А поскольку эфория «пополняется… из среды всего гражданского населения», заявляет Аристотель (игнорируя при этом женщин, илотов, периэков и прочий проживавший в Спарте люд, составлявший порядка 85% всего населения страны), сами эфоры «оказываются случайными людьми» и решения по важнейшим судебным делам выносят «по собственному усмотрению, [а не] следуя букве закона», что представляет опасность для государства. Сами эфоры, продолжает Аристотель, часто не утруждаются следовать требованиям, регламентирующим образ жизни простых спартанцев, и не без презрения он констатирует: «Самый образ жизни эфоров не соответствует общему духу государства: они могут жить слишком вольготно, тогда как по отношению к остальным существует скорее излишняя строгость, так что они, не будучи в состоянии выдержать ее, тайно в обход закона предаются чувственным наслаждениям»[23].

Античные источники представляют дело так, что действия Спартанского государства инициировались эфорами, за исключением случаев, когда цари открыто и явно изъявляли свою волю. Избрание эфоров, по мнению Аристотеля, производилось «слишком уж ребяческим способом» и давало дорогу злоупотреблениям. Коротко говоря, «избирательная комиссия» была изолирована от голосующей массы народа и могла только слышать, но не видеть избирателей. Им анонимно предлагались кандидаты в эфоры, и народ (без всяких дебатов) криками выражал согласие или несогласие. В эфоры избирали тех, за кого громче всего прокричали избиратели.

Остается неясным, когда был учрежден институт эфоров. Ряд авторов (как же иначе) возводят его к временам Ликурга, другие же считают, что эфорат учредили позже. Важно отметить, что Большая ретра ни словом не упоминает об этом органе власти, ввиду чего более правдоподобна гипотеза, что эфоры стали «демократической» уступкой народу при переустройстве государственной власти после Первой Мессенской войны. Такая датировка хорошо согласуется с предположением других античных авторов, что эфорат был учрежден при царе Феопомпе, то есть в конце VIII в. до н. э. Следует отметить, что спартанские летописи относят правление и царя Феопомпа, и первых эфоров, с которых начинается традиционный спартанский список эфоров-эпонимов, приблизительно к 750-м гг. до н. э., тогда как наша гипотеза приближает их к 700-м гг. до н. э. В данном контексте уместно отметить, что некоторые из последующих царей (с подозрительно одинаковыми «круглыми» сроками правления в 25 лет) почти несомненно были вставлены в хронологический список царей Спарты, чтобы отодвинуть Феопомпа подальше в прошлое, — так же выглядел список эфоров в ранние годы эфората. (Спартанцы обозначали годы по имени первого из эфоров соответствующего года, так что имя эфора — пускай даже придуманное — все равно требовалось включать в летоисчисление тогда, когда фактические записи грешили недостоверностью.)

Закладка:

Спартанцы были чужды гражданского неповиновения, как и любых форм разногласий, и потому предполагалось, что чем выше положение спартанца и чем большим уважением он пользуется, тем быстрее и охотнее он подчинится власти эфоров, какими бы несуразными ни оказывались их требования. Само слово «эфор» происходит от корня, примерное значение которого — «защитник, страж». Потому неудивительно, что Платон называет верховных правителей, кому надлежит «нести заботу о правильном образе жизни всех граждан», сословием стражей, о чем он пишет в своем трактате «Государство», где изложены его представления об идеальном государственном устройстве и среди прочего включены некоторые вопиющие крайности, характерные для спартанской государственной системы.

Герусия, или совет старейшин, предположительно была учреждена самим Ликургом (что естественно), и наличие в Спарте этого органа власти впервые упоминается в Большой ретре. Хотя считается, что герусию ввела именно Большая ретра, более вероятно, что на момент ее написания этот институт уже существовал, а та всего лишь кодифицировала его, а также, возможно, закрепила его численность — 28 геронтов плюс 2 спартанских царя. В соответствии со спартанскими представлениями о демократии в состав герусии мог избираться любой спартиат, но, в отличие от эфората, здесь вводилось дополнительное ограничение на членство — возраст кандидатов должен был превышать 60 лет. Как и в случае с эфорами, геронтов выбирали по шумному одобрению, но если эфорам разрешалось избираться сроком всего на один год, то членство в герусии было пожизненным.

Герусия исполняла роль высшего судебного органа и «жюри присяжных» в самых значимых судебных делах, включая те редкие случаи, когда эфоры решались привлечь к суду царя. Кроме того, поправка к Большой ретре наделила герусию полномочиями рассматривать решения, принятые спартиатами на народном собрании, на предмет того, следует ли наложить на них вето или нет. Не исключено также, что именно герусия определяла повестку народных собраний в части мер, которые необходимо в первую очередь вынести на голосование спартиатов.

Аристотель оценивает герусию со своим обычным скепсисом и отмечает, что пожизненное членство в этом органе — идея далеко не лучшая: «…хотя бы даже возникло сомнение, правильно ли то, что они являются пожизненными вершителями всех важных дел, ведь как у тела, так и у разума бывает старость. Но если геронты получают такого рода воспитание, что сам законодатель относится к ним с недоверием, не считая их совершенными мужами, то герусия не безопасна для государства»[24]. К вопросам образования в Спарте мы обратимся позже, поскольку ее система воспитания детей предположительно возникла не в это время, а скорее представляла собой реакцию на события после 700-х гг. до н. э.

При взгляде на политическую систему Спарты становится очевидно, что в некий момент времени она была коренным образом перестроена — во многом так же, как почти век спустя законы Солона реконструировали Афинское государство. Политическая революция в Спарте произошла раньше, поскольку крайнее напряжение в обществе, вызванное затяжной изнурительной войной против Мессении, породило у граждан глубокое недовольство государством и, соответственно, внутреннюю готовность смириться с его фундаментальной реформой. Ей немало способствовали изгнание недовольных в колонию Тарас, а также раздача остальным спартанцам земельных наделов в новозавоеванной Мессении.

Наши главные «подозреваемые» в реформировании Спартанского государства — цари Феопомп и Полидор, хотя эта парочка почти наверняка действовала в тесной связке с другими виднейшими гражданами. Реформаторам хватило мудрости не выпячивать новизну своих установлений, а, напротив, представить их как «возвращение» к диктату законов легендарного законотворца Ликурга, которыми прежде пренебрегали. (В таком же ключе действовал Октавиан Август, когда в 32–21 гг. до н. э. вводил в Риме имперское правление, называя свою программу восстановлением Республики, и позаботился особо подчеркнуть, что каждое из его новшеств имело прецедент из времен Античности.) Стоит, однако, обратить внимание, что именно Феопомпу и Полидору ряд античных авторов (в частности, Плутарх) приписывают как поправку к Большой ретре, так и учреждение института эфоров.

Спартанское государство, возникшее на почве произведенных в 700-е гг. до н. э. перемен, по всем меркам выглядело весьма передовым и высокоразвитым для греческого общества времен архаики. Пускай Спарта сохранила такой пережиток более примитивных исторических времен, как институт царской власти, однако сильно ограничила его полномочия институтами эфоров и народного собрания. Ни одно античное государство того времени не имело ничего хотя бы отдаленно напоминающего демократический форум с правом голоса в законодательных вопросах. Здесь спартанцы, несомненно, выступили новаторами, даже если корни этого новшества, по всей вероятности, произросли на почве настойчивых требований массы рассерженных граждан-воинов, закаленных в боях и искусно владевших оружием, чтобы лидеры считались с их мнением по поводу предлагаемых законов, а власти не могли не прислушаться к ним.

Тем не менее Спарта сохраняла дуумвират номинальных правителей в ранге царей, а ступенью ниже, зорко приглядывая за их действиями, стояли эфоры — избираемый орган власти, где срок пребывания ограничивался одним годом (гигантское новшество, опережавшее современную той эпохе политическую мысль). Наряду с эфоратом существовала герусия — также избираемый орган власти, в который, как можно предположить, избирались многие бывшие эфоры. Такое государственное устройство создавало четкое разграничение и эффективное взаимодействие между исполнительной и судебной ветвями власти, а также по справедливости делило ее между теми, кто ее контролировал (верхушкой общества), и теми, кто ее обеспечивал (рядовыми спартанскими воинами).

Другим куда менее благовидным новшеством стало расширение института илотства, который Спарта распространила на весь покоренный народ Мессении. Древнегреческие города редко когда насовсем присваивали себе земли другого города и еще реже обращали в рабство его население и передавали покоренные земли в управление центральной власти. Например, когда в последующие столетия Афины захватывали какой-нибудь город, все сводилось к тому, что они изгоняли горожан, заменяя их собственным населением, а городу давали статус колонии. Спартанцы поступали по-другому. Они не отсылали жителей с их земли, но низводили их до положения рабов и держали в узде при помощи террора. Стоит ли удивляться, что мессенцы, мягко говоря, совсем не радовались такому развитию событий.

И все же, несмотря на такие причуды, как илотство и своеобразное смешение доархаического института царской власти с опережавшими свое время демократическими институтами, Спарта по-прежнему ничем не отличалась от других рядовых греческих городов в плане общества и культуры. Здесь процветали поэзия, танцы и музыка, почетом пользовались искусства и ремесла. Насколько мы можем видеть — и то смутно и не слишком далеко в глубь времен, — тогда еще не проявили себя крутые перемены, преобразовавшие спартанское общество в то, чем оно позже стало. Политическая и социальная революции в Спарте произошли не одновременно. Потребовалось событие поистине драматических масштабов, чтобы народ Спарты всерьез озаботился преображением себя в тех, кем они позже явили себя греческому миру. Ничто меньшее, чем экзистенциальная угроза — угроза самому существованию Спарты, — не спровоцировало бы тех кардинальных перемен, которые только одни и были способны превратить относительно нормальный греческий полис в милитаризованное до мозга костей общество, заточенное исключительно на ведение войны. Такая экзистенциальная угроза обрела реальность, когда подросло следующее поколение мессенцев: в союзе с аргивянами они подняли восстание и вторглись в Лаконику, решительно настроенные проделать со спартанцами то же, что спартанцы сделали с ними.

Закладка:

Глава 5. Вторая Мессенская война

Так складывалось на протяжении всей истории, что, когда в соседстве оказываются два государства с очень близкими по духу населением и культурой, они склонны воевать друг с другом с такой свирепостью и неизбывной взаимной ненавистью, каких не испытывают народы, больше разделенные географическим пространством и культурными различиями. Особенно этот феномен жгучей соседской ненависти относился к аргивянам и спартанцам. И Аргос, и Спарта были древнейшими поселениями (Аргос был заселен где-то во времена раннего неолита), и в «темные века» обе страны были завоеваны дорийскими племенами. У обоих государств имелось много общего в плане обычаев, пантеона богов и методов ведения войн. Вопреки тому, что они имели так много общего, — а возможно, не вопреки, а именно благодаря, — спартанцы и аргивяне бились с ожесточенностью двух скорпионов в банке.

В начале VII в. до н. э. Аргос переживал период роста. Не имея собственного выхода к морю, Аргос удовлетворял свои торговые потребности через портовый город Навплия, находившийся от него всего в 11 км. Таким образом, в отличие от Спарты, Аргос располагал возможностями богатеть на торговле, равно как и на сельскохозяйственном использовании плодородной Арголидской равнины, города которой Аргос в то время все сильнее втягивал в свою орбиту.

Будучи государством, уверенным в своем могуществе и настроенным решительно, Аргос особенно встревожился захватом Мессении Спартой. Если раньше на эту свою малую южную соседку он по праву сильного смотрел несколько свысока, то теперь она внезапно сравнялась с ним мощью. Аргивяне еще не до конца изжили обиду, затаенную на спартанцев за бесчинства, которые те сотворили на их земле в отместку за помощь Мессении во время Первой Мессенской войны. (Не забудем, что спартанцы специально на время отложили осаду мессенской горной крепости Итом, чтобы отправить карательную экспедицию вглубь Арголиды.) Мы вряд ли ошибемся, предположив, что и два поколения спустя многие аргивяне жаждали вернуть спартанцам ту давнюю «любезность».

И вполне естественно, что недовольные, изнывавшие под жестоким гнетом спартанцев мессенцы непременно найдут в лице аргивян сочувственных союзников и что два эти государства пожелают объединить силы, чтобы раз и навсегда разбить ненавистную Спарту. Если бы им удалось вторгнуться в Лаконику и отбить у спартанцев захваченные ими города, такие как, например, Гелос, Спарта тотчас же рассталась бы со своим положением одного из самых могущественных греческих полисов, скатившись в разряд мелких городков, безуспешно тягавшихся друг с дружкой за господство над регионом, и тогда представляла бы мало интереса и угрозы для остального Пелопоннеса. Если бы мстительные замыслы мессенцев сводились только к тому, чтобы в случае победы лишить ее (Лаконику) статуса, то спартанцы бы отделались легким испугом, это они прекрасно понимали.

Нам неизвестно, в каком точно году мессенцы при поддержке аргивян подняли восстание против Спарты. Некоторое указание на датировку этого события можно найти в строках современного той эпохе спартанского поэта Тиртея: он призывал соотечественников к оружию в своих военных элегиях, ставших для следующих поколений спартиатов чем-то наподобие гимнов. Итак, по Тиртею, Мессению в первый раз завоевали «наших могучих отцов их копьеносцы-отцы»[25], иными словами, это произошло за два поколения до него. Однако будем помнить, что поэты, в отличие от историков, могут легко поступаться исторической правдой ради поддержания стихотворного размера. Тем не менее Павсаний, имевший больше оснований называться историком, соглашается с Тиртеем и относит восстание мессенцев к четвертому году XXIII Олимпиады, то есть к 685 г. до н. э.[26] Павсаний приводит свои расчеты, в ходе которых обсуждает правдоподобность альтернативных дат восстания и отметает их как недостоверные.

Современные историки склонны либо соглашаться с хронологией Павсания, либо датировать восстание на поколение позже — примерно 660 г. до н. э. Это приходится на времена, когда Аргосом правил тиран Фидон, а само государство аргивян предположительно находилось в зените своего могущества. (Слово «тиран» тогда не употреблялось в значении «несправедливый правитель», а лишь указывало, что правитель силой захватил царскую власть, хотя не принадлежал к царскому роду.) Как мы еще увидим, в тот период аргивяне легко и непринужденно громили спартанцев, что оставляет открытым вопрос: поражение ли спартанцев вдохновило мессенцев поднять против них мятеж, или же спартанцы потерпели поражение из-за того, что истощили силы, подавляя мятеж мессенцев?

В нашем тексте мы будем полагаться на аргументацию Павсания, поскольку он имел доступ к источникам, ныне для нас безвозвратно утраченным; очевидно к тому же, что он изучал их тщательно и критически, а его рассуждения выглядят вполне здравыми. Так что Павсанию можно доверять за исключением случаев, когда очевидные факты указывают на его неправоту, а таковые отсутствуют. Итак,

попав в такое [отчаянное] положение, вместе с тем и в будущем не надеясь на милосердие со стороны лакедемонян, считая предпочтительнее при настоящем своем положении смерть с оружием в руках или даже окончательное изгнание из Пелопоннеса, они стали замышлять восстание, несмотря ни на какой риск. К этому особенно стремилась молодежь, еще не испытавшая ужасов войны, благородная в своих помыслах и предпочитавшая умереть в свободной своей родине, даже если бы рабское положение предоставляло ей всякое благополучие[27].

Восстание возглавил молодой мессенец по имени Аристомен (не путайте с последним царем Мессении времен Первой Мессенской войны со Спартой, звавшемся Аристодемом). В сущности, этот достойный юноша гораздо больше годился в вожди, чем его давний предшественник-дочереубийца, поскольку Аристомен предположительно принадлежал к Эпитидам, ответвлению старинной царской династии (которая брала начало от Кресфонта, так как Эпит был его сыном).

Все указывает на то, что мессенцы тщательно планировали восстание. Они заручились союзничеством аргивян, а также, судя по всему, позаботились договориться с прибрежными городами, еще не взятыми Спартой под свою власть, что те окажут поддержку восстанию или по крайней мере придержатся нейтралитета. То, что мятеж был основательно подготовленным, а не спонтанным, подтверждает и тот факт, что он застал спартанцев совершенно врасплох, и впоследствии именно мессенские бунтовщики в силу лучшей организации одержали первую в той войне победу над спартанцами у местечка Деры. У нас нет представления, где располагались Деры, а поскольку этимология их названия отсылает к небольшой возвышенности вроде бугорка или холмика, очень холмистый рельеф местности предлагает множество вариантов, где могло находиться поле битвы возле этих самых Дер. Нам даже неизвестно, на чьей территории происходила битва — в Мессении или в Лаконике.

Зато доподлинно известен тот топографический факт, что в силу особенностей горного рельефа перевалить через Тайгет со стороны Мессении и попасть в Спарту значительно проще, чем перейти его в обратном направлении. В первом случае за длинным пологим подъемом следует короткий участок крутого склона, к тому же гораздо проще спускаться вниз по склону, чем карабкаться вверх, особенно когда возглавляешь победоносную в недавнем прошлом армию. Таким образом, даже если в Лаконике нам известно местечко Дерес и то, что вскоре после битвы Аристомен пожертвовал часть захваченных трофеев некоему храму в том регионе, нам вовсе не обязательно делать вывод, что битва при Дерах / Дересе происходила в Лаконике, хотя вскоре мессенцы и правда вошли на ее территорию.

Нам неизвестно, как развивались события в оставшуюся часть того года, за исключением одного важного поворота. Согласно традиции, Дельфийский оракул посоветовал спартанцам отправить посла в Афины с просьбой дать командующего для своего войска. Афиняне пришли в некоторое замешательство, поскольку не желали Греции снова получить на свою голову могущественную державу в лице Спарты с захваченной ею Мессенией. С другой стороны, афиняне слишком хорошо понимали, какими карами грозит им ослушание оракула, и придумали отправить к спартанцам хромого сочинителя элегий по имени Тиртей, ибо трудно было сыскать кого-нибудь, кто еще меньше Тиртея подходил бы на роль командующего войском.

Закладка:

Только зря афиняне радовались своей проделке, ибо проницательнейший из прорицателей Дельфийский оракул заранее знал, что дело так и повернется. Не ведали афиняне, что спартанцы не испытывали недостатка в способных военачальниках, кого можно было поставить во главе войска. А в чем они действительно нуждались, так это в стихотворце, который бы вдохновил растерявшую боевитость спартанскую армию, привил спартанским воинам идеалы военной доблести и волю к победе. Что, собственно, Тиртей и сделал. Зато потребуй оракул, чтобы афиняне предоставили Спарте поэта, те, видимо, отправили бы туда военачальника. Так что оракул удачно применил реверсивную (то есть с логикой навыворот) психологию — и все остались довольны: спартанцы получили того, в ком нуждались, а афиняне усвоили, что не стоит шутить с Аполлоном (при храме которого оракул находился в Дельфах).

Этот сюжет выглядит таким надуманным, что большинство историков решительно отметают его как небылицу, однако универсальное признание его достоверности античными источниками[28] заставляет призадуматься. По счастью, на помощь нам приходит географ Страбон: он твердо заявляет, что вся эта байка — ерунда, и приводит отрывки из творчества самого Тиртея, из которых следует, что, вероятнее всего, тот был уроженцем Лаконики, а не Афин:

Тиртей в своих стихотворениях сообщает, что… в это время, по его словам, он [сам Тиртей] был предводителем лакедемонцев на войне, ибо в своей элегии под заглавием «Евномия» говорит, что пришел оттуда[29].

Эта путаница с происхождением Тиртея существенна не только тем, что в очередной раз изобличает всю невразумительность и ненадежность источников о временах поздней архаической эпохи, но и тем, что показывает, какого мнения о Спарте держались греки в последующие века. Во времена Мессенской войны элегическая поэзия была совершенно новым явлением, — и действительно, по мнению многих, Тиртей вторым среди поэтов освоил этот жанр. Одна мысль, что сама Спарта и коренной спартанец могли находиться в авангарде художественно-интеллектуального течения, настолько не укладывалась в головах последующих поколений греков, что они были готовы уверовать в любую альтернативную выдумку, пускай бы даже совсем нелепую.

Мы не располагаем или почти не располагаем сколько-нибудь достоверными сведениями о военных действиях той кампании. Очевидно, что спартанцы выставили мессенцев за пределы Лаконики, поскольку следующее крупное событие, о котором нам известно, развернулось на территории Мессении близ Стениклара, ее старинной столицы. Это сражение вошло в историю как битва у Могилы кабана: своим названием оно обязано тому, что произошло вблизи памятника, посвященного подвигу легендарного Геракла — победе над эриманфским вепрем. И снова командование Аристомена позволило мессенцам нанести Спарте сокрушительный разгром (и в этом случае настояния афинян, что Тиртей был военачальником, выглядят достаточно правдоподобно).

Правда, Тиртей доказал свою состоятельность кое в чем другом — сочинил цикл пронзительных элегий, призванных поднять национальный дух жестоко разбитых спартанцев и сломить нараставшие среди них пораженческие настроения:

Впоследствии Аристомен посвятил свой щит божеству святилища в Дельфах[31], и Павсаний уверяет, что «…его сам видел висящим; в виде герба на нем был изображен орел, распустивший крылья по обе стороны до края обода». Еще раньше Аристомен потерял свой щит в бою и приложил огромные усилия, чтобы вернуть его. Суть в том, что щит тяжеловооруженного пешего воина был очень громоздким, и когда воин обращался в бегство, то первым делом избавлялся от него. Аристомен не желал, чтобы его заподозрили в трусости, хотя в те времена воины по всей Греции проявляли меньше щепетильности в вопросах собственной репутации. Так, современный Аристомену поэт Архилох тоже лишился щита, когда бежал с поля проигранной битвы, и без стеснения признавал этот факт:

В Спарте же подобное легкомыслие с некоторых пор стало неприемлемым, и это, несомненно, указывает на перемены в мировоззрении ее граждан. Пускай Архилох был виднейшим поэтом своего времени и упоминался в одном ряду с Гомером, спартанцам он более не представлялся авторитетом. Теперь, когда Тиртей своими пламенными элегиями прививал им понятие военной доблести, разжигал боевой дух («Воины те, что дерзают, смыкаясь плотно рядами, в бой рукопашный вступать»), спартанцам уже не было дела до самопровозглашенных «трусов». И когда Архилох наведался к ним, эфоры велели тут же выдворить его из города[34]. Это было в первый, но далеко не в последний раз, когда власти Спарты узрят в искусстве и творческой интеллигенции угрозу прирожденной воинственности спартанского народа.

Опустим героические подвиги, которые в течение следующего года совершил Аристомен, покрыв себя славой отчаянного храбреца, включая случай, когда его пленили жрицы храма Деметры, а он, чтобы вырваться, пережег связывавшие его веревки (по другой версии, его отпустила верховная жрица по причине своей давней в него влюбленности). Все это байки свойства весьма сомнительного, к тому же они мало что говорят нам о Спарте, которая и есть главный предмет нашего интереса.

Более достопамятное событие случилось при следующем сражении, произошедшем близ местечка под названием Большой Ров (местоположение так и остается неизвестным). Победу в битве одержала Спарта. Как возрадовалось бы сердце Тиртея, случись это благодаря их возрожденной боевой доблести, одолей они противника силой своих дисциплины и стойкости. Увы, ничего такого и в помине не было. Своей победой спартанцы были обязаны тому, что подкупом склонили одного из союзников Мессении предать его союзнический долг.

На этом этапе войны в нее, как обычно и случается, оказались втянуты другие региональные державы, имевшие свой интерес в том или ином исходе противостояния Мессении и Спарты. Аргивяне вовсю поддерживали мессенцев, что побудило коринфян исключительно в пику Аргосу принять сторону Спарты. Одного этого было достаточно, чтобы аркадяне, питавшие застарелую ненависть к Коринфу, немедленно поддержали мессенцев.

Закладка:

Аркадянами предводительствовал благородный муж, истинный аристократ, которого, ну да, так и звали — Аристократом. После тайных переговоров со спартанцами накануне битвы этот благородный, внезапно обогатившийся Аристократ выстроил свое войско у Большого Рва в боевой порядок, как и было уговорено с мессенцами. Когда же спартанцы пошли в наступление, Аристократ вдруг объявил, что его войско занимает неблагоприятные позиции, и очень к месту припомнил, что наблюдаемые им перед битвой знамения пророчили ему разгром, и потому он приказывает своим воинам немедленно отойти назад. Он сам возглавил отступление, причем намеренно повел своих воинов через позиции мессенцев, что смешало и расстроило их ряды. Этим немедленно воспользовались спартанцы, только и ждавшие, когда Аристократ произведет такой маневр. Всей мощью обрушились они на мессенцев, не оставив им ни малейшего шанса восстановить боевые порядки. И вскоре сражение превратилось в бегство: наголову разгромленные мессенцы бежали, понеся тяжелые потери.

По этому поводу Павсаний презрительно замечает:

Лакедемоняне — первые из всех, кого мы знаем, подкупили дарами своего врага, первые, которые победу на поле битвы сделали покупным товаром. До того времени как лакедемоняне столь недостойно преступили законы войны по отношению к мессенцам, до этой измены аркадянина Аристократа, вступавшие в сражение решали исход боя доблестью и соизволением богов[35].

Опыт предыдущих поколений, воевавших в Первую Мессенскую войну, подсказал Аристомену, что очень полезно иметь надежно защищенное укрытие на случай, если спартанцы начнут всерьез брать верх. Горная твердыня Итом, увы, была стерта с лица земли окончательно и без шансов восстановить ее, к тому же в прошлую войну она не оправдала надежд мессенцев, и потому новую неприступную крепость заблаговременно возвели на горе Ира. Она располагалась на юго-западе Пелопоннеса и имела преимущество в виде надежного сообщения с портом Пилос, во многом сохранявшим независимость.

Дальше мессенцы повели войну на истощение, благо военные силы Спарты были растянуты. Спартанцам пришлось разделить армию, чтобы держать в повиновении значительную отвоеванную часть Мессении. Другая часть боеготового войска требовалась на случай, если аркадяне или, того хуже, аргивяне решат перейти в наступление. А кроме того, спартанцы еще держали в осаде крепость на горе Ира. В военных приоритетах спартанцев она занимала последнее место, чем и воспользовался Аристомен: он и его летучие отряды частенько отправлялись в глубокие рейды, в ходе которых разоряли и уничтожали мессенские поля и луга, «забирая хлеб, скот и вино», и тем самым чувствительно подрывали продовольственное снабжение растянутой спартанской армии, добавляя Спарте изрядных трудностей.

Можно оставить в стороне легендарные эскапады Аристомена того периода войны, но все же стоит прислушаться к одной из них: она вполне правдоподобна, если вспомнить, насколько гуттаперчевыми были моральные принципы спартанских лидеров. В какой-то момент противники договорились на месяц прекратить боевые действия, чтобы обе стороны могли справить религиозный праздник. Спартанцы заверили мессенцев, что, пока длится перемирие, ни один их отряд и ни один их воин не предпримет враждебных действий. Но тут же «распустили» отряд наемных критских лучников. Вот почему формально эти слонявшиеся без дела критяне не считались частью спартанской армии, когда из засады напали на Аристомена (передвигавшегося по случаю перемирия с меньшими предосторожностями) и захватили его в плен. По счастью для мессенского военачальника, его приверженцы освободили его до того, как критяне собрались со своим пленником вновь «зачислиться на службу» под знамена Спарты.

Эта история с равным успехом может быть как выдуманной, так и подлинной, однако она определенно содержит зерна истины. При всей решимости спартанских вождей держать своих граждан в рамках высочайших этических норм еще решительнее они были настроены предпринимать все возможное, чтобы их государство продолжало существовать, — иначе как бы они держали народ в узде высокой нравственности? Соответственно, с первых и до последних дней исторической Спарты ее предводители не стеснялись в средствах, чтобы добиваться побед, и, если требовали обстоятельства, не моргнув глазом, пускались во все тяжкие — как бы омерзительно ни выглядели их действия с точки зрения этики и нравственности. (В свое время увидим и дальнейшие тому примеры.)

Неприступная твердыня горы Иры тоже в конце концов пала после очередной эпической осады, продлившейся одиннадцать лет. Согласно Павсанию (а он наш единственный адекватный источник сведений о том периоде), мессенцы опять потерпели поражение из-за предательства. На сей раз некий перебежчик со спартанской стороны проведал, что стражи мессенской крепости ушли со своих позиций из-за разразившейся ночью бури с проливным дождем. С этим важным сообщением он снова перебежал к спартанцам и направил их удар в слабое место мессенской обороны. Мессенцы очень надеялись, что к ним на помощь поспешат аркадяне, но напрасно: предводителем у тех был все тот же Аристократ, как раз накануне он получил новую щедрую взятку от спартанцев и взамен пообещал не вводить в бой свое войско.

С падением своей последней твердыни множество мессенцев покинули Пелопоннес, предпочтя попрощаться с родными местами, чем покориться спартанскому господству. Согласно легенде, многие из них осели в греческом городе Занкла на северо-восточном побережье Сицилии. Позже в память о своей утраченной родине горожане переименовали свой город в Мессину, и он до сих пор сохраняет это название. Аристомен не присоединился к беженцам, а оставался в Южной Греции и до самой своей кончины от болезни не отказывался от попыток снова поднять народ на бунт против спартанцев.

После того как лакедемоняне завладели тогда Мессенией, они всю остальную землю разделили между собой, кроме Асинейской области и Мофоны: ее они дали жителям Навплии, которые недавно были прогнаны из своего города аргивянами. Тех из мессенцев, которые остались в своей земле, лакедемоняне насильно зачислили в илоты…[36]

Обе стороны вели войну с поразительным упорством и с переменным успехом, но победителями снова вышли спартанцы. Однако у триумфаторов нашлось маловато такого, чем стоило бы гордиться. Вероятно, по этой причине последующие предания больше напирали на военные элегии Тиртея, воспевая, как спартанские воины тесно сплоченным строем, плечом к плечу, как братья, стояли в каждом сражении, но при этом намеренно затушевывали методы, какими Спарта в реальности выигрывала те битвы. Историю, как известно, пишут победители, и в нашем случае они определенно не горели желанием сохранить в анналах реальную хронологию и события той войны.

По той же причине нам остается лишь оплакивать гибель свидетельств, оставленных выжившими аргивянами, участниками и наблюдателями тех событий, ведь история Аргоса известна нам исключительно по археологическим находкам и сторонним рассказам. И тут нам открывается, что, как только спартанцы расправились с мессенцами (и продолжали подкупом удерживать аркадян от участия в военных действиях), они обрушили всю силу своего войска на аргивян. Согласно этой гипотезе, после покорения Мессении спартанцы устремились на север. Если они и намеревались поступить с Аргосом так же, как поступили с Мессенией, то что-то у них пошло не по плану. Противоборствующие стороны встретились в битве при Гисиях, местечке на территории Арголиды, и спартанцы понесли такое сокрушительное поражение, что впоследствии предпочитали делать вид, будто этого военного эпизода вовсе не было.

Более того, некоторые современные историки высказывают сомнения, уж не античная ли аргосская пропаганда изобрела эту битву при Гисиях. Однако археологи, как и письменные свидетельства того времени о многочисленных захоронениях лакедемонских воинов (у того же Павсания), сообщают об обратном. «Повод для скепсиса в данном случае совершенно несостоятелен»[37], — констатирует, проведя исследование соответствующих источников, современный историк Майкл Кроуфорд. Хотя аргивяне действительно могли нанести спартанцам чувствительное поражение, Мессенские войны не раз продемонстрировали, что в чем в чем, а в адском упорстве спартанцам определенно не откажешь. Никто во всем Аргосе не сомневался, что противник не оставит их в покое: спартанцы еще явятся, чтобы завоевать этот город.

Закладка:

Культура Спарты тоже переживала перемены, но происходили они медленно. Тиртей утверждал, что «со звоном стали придут и звуки лир», — иными словами, что насилие и жестокости войны должны уравновешиваться радостями мира. Как мы утверждали выше, на момент, когда разразилась Вторая Мессенская война, политические реформы Ликурга уже действовали. Однако, судя по некоторым признакам, диктат великого реформатора над общественной жизнью еще не до конца вытравил творческое начало из спартанской жизни.

Одним из материальных свидетельств тому служат обнаруженные археологами керамические изделия. Не вызывает сомнений, что лаконские вазописцы в числе первых — если не вообще первыми — порвали с традицией геометрических орнаментов в коринфском стиле, типичных для гончарного ремесла архаической эпохи, и стали пробовать новые, более прихотливые стили росписи, — те разительно отличались от унылой утилитарности дизайна, какую спартанские керамические сосуды приобрели полтора века спустя. Художественное творчество архаической Спарты подарило миру ряд великолепных образцов резьбы по слоновой кости и неповторимые бронзовые изделия, эти предметы искусства дожили до наших дней, и сегодня ими можно полюбоваться в экспозиции Метрополитен-музея в Нью-Йорке. Вовсе не исключено, что новые художественные веяния были занесены в Спарту из малоазиатского царства Лидия, с которым обычно обращенные внутрь себя спартанцы, интроверты по натуре, в то время как раз устанавливали тесные дипломатические и торговые отношения.

Ваза времен архаической Греции. Роспись отражает важную роль лошадей и колесниц как в аристократической культуре, так и в военных действиях. Фото: Ф. Матышак

Торговля привела в Спарту и некого Алкмана, сына Титара, раба из Лидии. Здесь он оказался в очень юном возрасте, но прошло совсем немного времени, и его поэтический гений заявил о себе во весь голос. Хозяин Алкмана оценил дарования своего раба и отпустил юношу на свободу, а вскоре тот ворвался в плеяду выдающихся поэтов того времени. Произведения Алкмана приоткрывают нам другую сторону жизни ранней Спарты, поскольку в своих наполненных чувством сладостных строфах он предстает перед нами знатоком лаконских вин и тонким ценителем музыкально-танцевального творчества:

(Согласно легенде, когда самцы гальционы (зимородка) слабеют от старости и уже не могут летать, самки берут их на крылья и несут на себе.)

Алкман ценил и почитал прекрасный пол и в этом смысле далеко опережал более поздних спартанцев, которые видели в своих женщинах кого-то вроде племенных кобыл. Алкману женщины представлялись игривыми, нежными товарищами в удовольствиях, он воспевал их красоту и очарование, как воспевал чувственную любовь: «И сладкий Эрос, милостью Киприды, нисходит вновь, мне сердце согревая»[39]. Немудрено, что, по мнению автора более позднего времени, Алкман «отличался распущенностью в своем отношении к женщинам, как и в своей поэзии на эту тему»[40]. Алкман сочинял также застольные песни (сколии), в которых красочно описывал трапезу, например: «Вот семь столов и столько же сидений. На тех столах — все маковые хлебцы, льняное и сесамовое семя, и для детей в горшочках — хрисокола»[41] (сесам— кунжут;хрисокола— кушанье из льняного семени с медом).

Эти прочувствованные описания радостей бытия настолько не вязались с обликом Спарты, каким он известен в более позднее время, что вызывали у читателей совершенный когнитивный диссонанс. Так, древнеримский историк Веллей Патеркул (20/19 г. до н. э. — после 30 г. н. э.) решительно отметал саму мысль, что берега Эврота могли вдохновить на поэзию, полную такой чувственной образности:

Не менее я удивляюсь тому, что ни один из ораторов Аргоса, Фив, Лакедемона не оказался удостоенным известности при жизни и воспоминания после смерти. Эти города не произвели ничего в этом отношении [литературном]… Алкмана же спартанцы приписывают себе неверно[42].

В чем-то прав был историк Патеркул, поскольку Спарта, какой ее воспевал Алкман, уже в его времена начинала блекнуть. Представления о ней менялись как внутри, так и извне. Если греческий мир видел в спартанцах непобедимую военную силу, без труда подчинившую себе весь Пелопоннес, то сами спартанцы столь же очевидно держались других представлений о себе. Они понимали, что малочисленны и что их земля не слишком богата; что своим могуществом они обязаны покорению Мессении и что она таит для них угрозу, словно тигр, которого они ухватили за хвост.

Покоренные мессенцы люто ненавидели спартанцев и, представься им малейшая возможность, с радостью разрубили бы их на кусочки. И поскольку мессенцы численно превосходили своих завоевателей, тем, чтобы держать их в повиновении, оставался лишь один выход — беспощадный террор. А поскольку он только умножал ненависть, приходилось прибегать к еще более жестокому террору, и очередной виток этой нисходящей порочной спирали вынудил Спарту бросить весь свой государственный ресурс на подавление Мессении за счет собственного военного превосходства. Оно почти не оставило Спарте сил на другие стороны жизни.

В довершение бед угроза Спарте исходила также от Аргоса, богатой, многонаселенной могущественной страны, и, кроме того, не стоило сбрасывать со счетов Коринф и Аркадию, непреодолимую из-за своего гористого рельефа. Таким образом, крошечная Спарта оказалась в одиночестве перед лицом полного угроз внешнего мира, который завидовал ее успехам и страшился ее воинской доблести. Что могли сделать спартанцы, чтобы их государство хотя бы выжило, не говоря уже о процветании? Только одно: очень-очень хорошо освоить искусство быть истинными спартанцами, и побыстрее.

Глава 6. Как выковать спартанского воина

Спартанцы воинами не рождались, воинов из них выковывали. С малых лет. Не совсем ясно, когда детей в Спарте начали воспитывать по знаменитой (или печально известной — зависит от того, какого взгляда на нее вы придерживаетесь) системеагогэа, однако разумнее всего предположить, что это произошло ближе к концу Второй Мессенской войны. Тогда Спарта всерьез озаботилась тем, чтобы с самого рождения растить мальчиков воинами, тем более что как раз в то время у большинства детей отцы воевали на чужбине и государству пришлось взять на себя заботы о воспитании нового поколения. В этой главе мы проследим путь спартанского мальчугана с рождения и до того момента, когда он повзрослеет и выучится, чтобы вступить в круггомеев, то есть в «общину равных» (каковыми считали друг друга спартанские мужчины).

Немало из изложенного ниже гораздо ближе к догадкам и умозрительным построениям, чем готовы признать перед своими читателями многие авторы, пишущие на данную тему. Спартанцы твердо считали, что агогэ служила важнейшим фактором их военного превосходства над остальными государствами Греции, и потому менее всего желали делиться своей системой воспитания с другими греками. Таким образом, у нас нет никаких описаний спартанской системы воспитания изнутри — от лица тех, кто сам был воспитан в ее лоне. Так что мы вынуждены полагаться на сведения, которые оставили нам живо интересовавшиеся агогэ иноземцы: Платон, Ксенофонт, Аристотель и Плутарх.

Закладка:

Из этих четверых авторов обстоятельнее всего на тему агогэ писал Плутарх. Он же дальше других отстоял по времени от системы, поскольку описывал ее лет через пятьсот после ее введения в Спарте. К тому же Плутарх явно не подозревал, что, вопреки торжественным заверениям спартанцев в нерушимости и неизменности законов Ликурга, эти законы под напором реальности постоянно развивались (или деградировали: как представляется, к временам ранней Римской империи Спарта превратилась в совершенную пародию на саму себя). Соответственно, многие качества агогэ, которые Плутарх описывает как присущие неизменному статичному институту, на самом деле за время существования этой системы воспитания могли развиваться и перетекать в другие формы.

Платон идеализировал спартанскую систему воспитания и потому решил подредактировать ее описание, чтобы то больше соответствовало идеям, которые он заложил в свой трактат «Государство». Державшийся более гуманистических позиций Аристотель страстно возражает Платону и не жалеет места в начале второй книги своей «Политики», чтобы разбранить его идеи, а значит, косвенно и сам источник, откуда Платон почерпнул их. По мнению Аристотеля, система воспитания в спартанском духе производила «маленьких отважных зверенышей»[43].

Наилучшим источником представляется Ксенофонт, особенно если подкреплять его сведениями, которые сообщает Плутарх. Во всяком случае, Ксенофонт сам видел современную ему спартанскую систему в действии, и, хотя сильно симпатизировал спартанцам, мало что ускользнуло от его зоркого глаза. Но в том-то и проблема, что, выступая на стороне Спарты, Ксенофонт мог намеренно выставить ее систему куда более неприглядной, чем она была в реальности, чтобы отбить у других греков охоту завести у себя нечто ей подобное.

В итоге мы имеем малонадежные, пристрастные или не соответствующие времени источники плюс полное молчание со стороны самих спартанцев, ввиду чего наш очерк о спартанском воспитании поневоле приобретает несколько гипотетический характер.

Мы поведем рассказ от времен, предшествующих рождению нашего маленького спартанца, и сначала поговорим о его матери. «Мы, спартанские женщины, властвуем над нашими мужами, потому что мы единственные из женщин, кто способны родить на свет [настоящих] мужей» — в таком духе просветила одного гостя Горго, супруга спартанского царя Леонида. Действительно, если принять во внимание мужской шовинизм, присущий большинству греческих обществ того времени, спартанские женщины, даже если не могли похвастаться легкой жизнью, все равно ощущали себя в лучшем положении, чем другие женщины греческого мира.

Начну с… рождения детей. Обыкновенно люди думают, что хорошо воспитывают своих дочерей — будущих матерей, когда дают им как можно меньше хлеба и еще меньше приправ к хлебу; от вина или вовсе удерживают, или дают, разбавив его водой…[44]

В Спарте ничего подобного нет, уверяет нас Ксенофонт, ведь спартанцы убеждены, что первейшая задача рожденных свободными женщин — рожать детей: «…для свободных важнее всего дети»[45]. И потому Ликург даже женщинам уделил все, какое счел возможным, внимание:

Он укрепил и закалил девушек упражнениями в беге, борьбе, метании диска и копья, чтобы и зародыш в здоровом теле с самого начала развивался здоровым, и сами женщины, рожая, просто и легко справлялись с муками. [Коротко говоря, он заставил] девушек забыть об изнеженности, баловстве и всяких женских прихотях…[46]

В остальной Греции благовоспитанные девушки являли собой образцы скромности в своих ниспадавших до пят одеждах (точно ходячие шатры), и тем большее потрясение испытывали посещавшие Спарту греки при виде молодых женщин в простых, едва прикрывавших коленки хитонах (за что их прозвали голобедрыми). Один коротенький хитон нередко составлял весь гардероб спартанской девушки, так что она просто сбрасывала его, если во время какого-либо физического упражнения одежда сковывала движения или могла порваться. Даже если гипотетического чужестранца такая непосредственность, вероятно, наводила на далеко не целомудренные мысли, Плутарх заверяет нас:

При этом нагота девушек не заключала в себе ничего дурного, ибо они сохраняли стыдливость и не знали распущенности, напротив, она приучала к простоте, к заботам о здоровье и крепости тела[47].

Причина отчасти состояла в том, что на празднествах во время шествий и исполнения священных обрядов девичьи тела выставлялись на всеобщее обозрение, мягко говоря, «не слишком одетыми». Эти мероприятия молодые люди посещали по необходимости — точнее, туда их «приводила любовная необходимость», поясняет Плутарх в старании навести кристальную ясность в данном вопросе.

В надлежащее время природа брала свое, и любовь (а на худой конец, вожделение) приводила к женитьбе, хотя в глазах остальной Греции спартанский вариант брака выглядел экстравагантным и поразительно не скованным формальностями, поскольку в Спарте заключение брака, как можно судить, обходилось без всякого приданого, этого непременного брачного атрибута во всем остальном греческом мире. Точно так же спартанский брак оставался во многом свободным от формальных религиозных рамок. Главное, что требовалось от жениха и невесты, — быть здоровыми, находиться в отменной физической форме и происходить из известного своей плодовитостью рода. Спартанские юноши и девушки могли знакомиться во время торжественных шествий, священных обрядов, праздников и прочих мероприятий общественной жизни, а также в ходе ежедневного обучения (как и мальчики, девочки тоже получали образование за счет государства), и потому, вступая в пул потенциальных невест и женихов, уже достаточно хорошо знали друг друга.

Девочка за выполнением физических упражнений. Хитон доходит ей до колен, и это весьма скромная одежда по меркам Спарты. Фото: Ф. Матышак

Согласно одним источникам, Спартанское государство само указывало, кому на ком жениться; другие утверждают, что матримониальные решения принимались родителями; тогда как немногочисленные третьи предполагают, что счастливая парочка тоже обладала в этом деле правом голоса. Так или иначе, спартанская девушка имела неплохой шанс вступить в брак, будучи 18–20 лет от роду, хотя в остальной Греции считалось, что девушка вполне готова к браку, едва достигнув половой зрелости.

Между тем в спартанской традиции более позднего замужества просматриваются первые проблески таланта к эмпирическому научному наблюдению, который в последующие века станет знаковой особенностью греческой интеллектуальной мысли. Спартанцы подметили ту тенденцию, что девушки на пороге двадцатилетия или в возрасте чуть за двадцать рожают более здоровых детей, чем те, кто едва вступил в подростковую пору, и к тому же у первых больше шансов благополучно пережить роды и впоследствии снова рожать. Спартанские девушки обычно выходили замуж за мужчин, достигших середины третьего десятка, то есть старше себя примерно на пять лет, в то время как в остальном греческом мире нередкими бывали случаи, когда 35-летний жених сочетался браком с 14-летней невестой.

По всей вероятности, — учитывая природу полученного воспитания, к которому мы вскоре обратимся, — на момент заключения брака спартанский жених уже располагал сексуальным опытом. Чтобы во время первой брачной ночи он почувствовал себя непринужденно, невесте требовалось придать особый облик. Ей коротко обрезали волосы и обряжали ее в грубый плащ. (Каким образом эти ухищрения должны были придать раскованности новобрачной, остается тайной.)

Закладка:

И вот новоиспеченный муж под покровом глубокой ночи должен был овладеть девушкой (как утверждает Плутарх, силой; правда не объясняет, как это происходило, если девушка сама того желала). На самом деле жених не имел возможности «сходиться» с молодой женой, где и когда им вздумается, поскольку продолжал жить вместе со своими товарищами по оружию, и, чтобы удовлетворить позывы любовной страсти, ему приходилось ночью тайком ускользать из казармы. Теоретически спартанский муж мог зачать уже нескольких детей, до того как увидеть свою жену при свете дня (что дозволялось ему только по достижении 30-летнего возраста). Власти для видимости запрещали эти ночные свидания мужа с женой, из-за чего супругам приходилось изыскивать любую возможность побыть вместе в нарушение запрета.

Античные авторы называют превосходной задумку окружить брак некоторым флером нелегальности, ибо она позволяла сохранять свежесть супружеской страсти. В практическом плане этим запретом власти давали понять спартанцам, что их государство вовсе не чурается лицемерия и что главное в нарушении правил — позаботиться, чтобы тебя не застукали. Как мы уже видели, Геродот подозревал, что такая же логика распространялась на прочие стороны спартанской жизни, так славившейся своими строгостями и аскетизмом.

В какой-то момент у пары рождался ребенок, поскольку главным предназначением брака было именно это, а вовсе не удовлетворение физических и эмоциональных потребностей супругов. Притом не исключалось, что отцом ребенку приходился вовсе не муж его матери. Если муж по каким-либо причинам оказывался не способен к зачатию, женщина могла поискать себе помощника в этом деле на стороне, — и обычно так и поступала. Более того, случалось и так, что муж сам помогал жене подыскивать достойную замену себе, несостоятельному. Правда, в таких случаях государство настаивало на том, чтобы он подбирал себе «заместителя» с надлежащими евгеническими качествами:

…На тот случай, когда старый муж имеет молодую жену, Ликург, который видел, что люди такого возраста особенно смотрят за своими женами, поступил и здесь не так, как везде: он постановил, чтобы старый муж для этой цели приглашал в свой дом такого мужчину, который ему нравится своими внешними и внутренними достоинствами [и вместо него смог бы зачать детей].

Опять же, на тот случай, когда кто не хочет жить со своей, но желает иметь хороших детей, Ликург и здесь постановил, чтобы такой муж имел детей по согласию с мужем чужой жены, от которой бывают здоровые и хорошие дети[48].

В реальности женщина в подобных случаях не всегда старалась получить согласие супруга. Спартанское общество, судя по всему, сквозь пальцы смотрело на супружескую измену, и, если адюльтер увенчивался рождением здорового мальчика, считалось, что все от этого только выиграли. В конце концов, сама Елена Троянская, знаменитейшая из древнегреческих прелюбодеек, по окончании Троянской войны (когда она была супругой Париса), вернувшись в Спарту, не спрашивала разрешения, а просто продолжила исполнять супружескую роль и впоследствии удостоилась почитания в ранге полубогини местного значения.

Рождение и младенчество в античном мире определенно были самой опасной порой в жизни всякого человека. В Спарте к обычным угрозам добавлялся и сурово-объективный осмотр, которому младенца подвергали вскоре после рождения. Спартанское государство не могло позволить себе кормить «балласт», и в этом смысле младенцу с физическими изъянами или хворями лучше было бы вовсе не появляться на свет. Вскоре после рождения ребенка купали в вине: по Плутарху, это только укрепляло здорового младенца, тогда как слабый мог и не пережить подобной процедуры. Если новорожденный пережил винную ванну, его представляли на суд геронтам из того же племени, что и сам младенец. Если у герусии возникали сомнения относительно его жизнеспособности, матери велели на какое-то время оставить его под открытым небом в горах Тайгет (по поводу продолжительности имеются разночтения в пределах от одной ночи до нескольких дней). Если младенец выдерживал испытание, считалось, что он (или она, поскольку ущербные будущие матери тоже были государству без надобности) подходит для того, чтобы его вырастили настоящим спартанцем (спартанкой).

Ранние годы маленьких спартанцев не особенно отличались от детства других детей Греции, за тем небольшим исключением, что, поскольку все формы труда в Спарте считались уделом одних только рабов и илотов, родители имели массу времени, чтобы растить и воспитывать своих отпрысков. Это, безусловно, отличалось от положения вещей в других греческих государствах, где дети куда чаще видели вокруг себя рабов и слуг, чем собственных родителей, у которых всегда находилась масса дел и занятий поважнее.

По достижении семи лет жизнь спартанского ребенка резко менялась — во всяком случае, у мальчиков. В этот момент их забирали из-под родительского попечения, и они в некотором роде становились подопечными государства. На первой ступени агогэ, называемой ступеньюпедов (paides), мальчикам предстояло обучиться нормам дисциплины, работы в группе и выносливости. На выносливость делался особый упор. Мальчикам выдавали один-единственный плащ на все случаи жизни и на любую погоду, спать им полагалось на жесткой подстилке из охапки тростника, который они должны были собственноручно принести с берега реки. Вместо папы с мамой их «семьей» становилась группа таких же, как они, начинающих обучение мальчишек. Она называласьагелой(стаей), а надзирал за нейагеларх(вожак стаи). Старших мальчиков поощряли проявлять интерес к развитию навыков и дисциплины у младших, и в их отношениях приветствовались разнообразные запугивания, издевательства и надругательства со стороны старших, поскольку считалось, что это помогает младшим вырабатывать характер. Ради той же пользы применялся еще один действенный метод: девочек, которые также занимались физическими упражнениями и уроками, поощряли публично осыпать насмешками и колкостями тех мальчишек, кто, по их разумению, не дотягивал до нормы.

Воспитание мальчиков считалось общим делом всех граждан государства. От мальчиков требовали, чтобы каждого взрослого спартанца они называли отцом. На это Аристотель язвительно замечает, что таким образом у всякого мальчика было по тысяче отцов, ответственность за него несли все и каждый, и при этом всем и каждому не было дела до забот о нем. По сути, любой спартиат имел право налагать взыскание на него, если считал, что тот совершил что-то дурное или неправильное. В таких случаях тому вменялось в обязанность сообщить о своей провинности биологическому отцу, и тот обычно удваивал наказание, так как его сын опозорил семью.

Мальчиков тренировали не только сносить регулярные побои, но и терпеть голод. Каждая группа (агела) отвечала за сбор пропитания для их общего стола, поскольку государство сознательно держало их в голодном теле, не обеспечивая их едой в достатке.

Относительно пищи он [Ликург] предложил, чтобы мужчина столько имел при себе пищи, чтобы пресыщение никогда не довело его до отяжеления, и, с другой стороны, — чтобы ему не чужда была недостаточность. Он полагал, что при таком воспитании человек в случае надобности более может выносить неядение, а в случае приказания долее может прожить за одним хлебом, менее станет нуждаться в приправах и охотнее возьмется за всякую пищу.

Кроме того, он полагал, что пища, делающая организм более легким, способствует росту тела и избавляет от тучности. А чтобы не слишком мучил голод и чтобы было чем подкрепиться, он дозволил доставать необходимое, но не без труда, а воровать[49].

Пойманных за воровством пищи мальчиков, естественно, ожидало наказание, и тут уместно вспомнить апокрифическую историю про маленького спартанца, укравшего лисенка. Столкнувшись со взрослым мужчиной, мальчишка, видимо, прятал свою добычу под плащом, продолжая разговаривать с прохожим и стоически скрывая тот факт, что лисенок прогрызается в его внутренности и причиняет адскую боль. Мальчик скончался, но за стоицизм его провозгласили великолепным примером для будущих поколений.

Закладка:

Не до конца ясно, какое место спартанское образование отводило таким предметам, как чтение, письмо и арифметика. Известно, однако, что при случае спартанец умел черкнуть письмо своим домашним. И кроме того, будь рядовые спартанцы едва грамотными, — а к такому мнению склонялись некоторые ученые раннего Нового времени, — другие греки уж точно не упустили бы случая облить их презрением по этому поводу. И вообще, поскольку античные авторы сосредоточивали внимание почти исключительно на различиях спартанского агогэ и своих собственных систем образования, справедливо предположить, что любые другие не упоминавшееся ими аспекты представляли стандартную для всей Греции образовательную практику. Спартанцев нельзя назвать ни необразованными, ни чуждыми культуры. Сторонние наблюдатели нередко отмечали, как искусны спартанцы, и мужчины и женщины, в хоровом пении и танцах: если первое требовало слаженности действий, то второе, безусловно, — хороших физических способностей.

Не так давно некоторые ученые позволили себе отступить от общепринятого мнения и усомнились, действительно ли спартанская система образования могла быть столь ужасной, какой она нам представляется, и при этом не наплодить целые поколения недоразвитых психопатов, одинаково бесполезных для самих себя и для государства. Например, к чести спартанцев, они предположили, что воровство еды ограничивалось всего несколькими неделями, когда дети «обучались способам выживания», и что спартанские родители имели полное право забирать своих отпрысков в семью на время многочисленных государственных праздников и вывозить в своиклеры, где мальчишки могли отдохнуть и снять напряжение.

С другой стороны, у нас имеется рассказ Павсания, подтверждающий изуверский обычай, когда спартанским мальчикам давали растить щенков с тем, чтобы после своими руками убивать их:

Среди законов, установленных Ликургом и касающихся… государственного устройства, были и законы относительно этих боев между эфебами (мальчиками в возрасте от 14 до 18 лет).

…Перед сражением они приносят жертву в Фойбеоне […местечке вне города… не очень далеко от Ферапны]. Тут каждая половина эфебов приносит Эниалию[50] молодого щенка, считая, что для самого мужественного из богов самой приятной жертвой будет самое мужественное из домашних животных. После этой жертвы эфебы заставляют сражаться между собою годовалых кабанов… На следующий день, незадолго до полудня, они входят по мостам в данное место [Платанист, Платановую аллею, это место назначено для упражнений эфебов в боях — кругом обведено рвом, наполненным водою, как будто какой-то остров… войти сюда можно по двум мостам]. Вход, через который должен сюда входить каждый отряд, им вперед предуказывается жребием в предшествующую ночь. Они сражаются здесь, пуская в ход и кулаки и ноги, кусаются, выбивают друг другу глаза. Они сражаются вышеуказанным способом один на один. Но они нападают друг на друга и толпой и сталкивают друг друга в воду[51].

Снова оговоримся, что все это было написано Павсанием во времена Римской империи и вполне могло не соответствовать тому положению вещей, каким оно было за пятьсот лет до него, на исходе архаического периода Греции, однако в целом его рассказ подтверждает базовые принципы спартанского образования. Иными словами, жесткое повиновение установленным нормам насаждалось такими методами, как психологическое давление, насилие и издевательства со стороны сверстников, зато всякая попытка проявить индивидуальность сурово пресекалась. Причем мальчиков поощряли направлять свою инициативу на общее благо агелы и нарушать правила при всяком удобном случае, когда они считали, что это сойдет им с рук. Отвага и выносливость ценились гораздо выше успехов в умственной деятельности и в искусствах; как подтверждение отметим, что со времени, когда система агогэ затянула удавку контроля над сознанием спартанцев, резко упало качество таких произведений художественного творчества, как поэзия или керамические изделия.

По достижении двенадцати лет подающего надежды маленького воина ожидало еще одно травматическое событие — его передавали в руки старшего товарища, также обучавшегося по системе агогэ.

Старший мальчик должен был знакомить младшего с тем, как устроена взрослая жизнь, и подавать пример, как полагается вести себя спартанскому воину. Действительно, на этом этапе обучения мальчика официально зачисляли на службу в армейский резерв, и он формально становился военнослужащим Спарты. Если парень обнаруживал выдающиеся таланты, он с этого времени мог участвовать в печально известных спартанских криптиях.

В сущности, участникикриптий— «мастера тайных дел» — представляли собой разведчиков. Их обязанностью было обнаруживать / выслеживать врагов государства и, если выпадала такая возможность, карать их, чтобы ослабить противника. Кроме того,криптовиспользовали в карательных операциях против мессенских илотов. Дело в том, что эфоры каждый год объявляли войну Мессении, даже когда страна была уже покорена и находилась под полным контролем Спарты. Из-за военного положения крипты тайно выходили в дозор по Мессении. Криптия формально была операцией на вражеской территории и осуществлялась в соответствии с военными, а никак не гражданскими законами.

Таким образом (по мнению спартанцев), участники криптий пользовались невозбранным правом убивать всякого илота, кого застанут за ночным передвижением. Кроме того, в целях ослабления «противника» им было дано абсолютно законное право выявлять среди илотов уважаемых людей, которые пользовались наибольшим авторитетом, и устранять их — причем не потому, что те нарушили какие-либо законы, а просто для профилактики, ведь тот, кто уважаем или успешен, при случае мог бы возглавить восстание. В этом одна из причин, почему крипты орудовали под покровом тайны, — не приходится сомневаться, что, подними илоты мятеж, крипты и их родня стали бы первыми, с кем восставшие захотели бы разделаться, а призрак илотского мятежа изрядно омрачал жизнь спартанцев. Согласно общепринятому мнению, будущие вожди Спартанского государства по большей части выходили из рядов тех, кто служил в криптах и лично участвовал в их гнусных делах.

Тем временем наш юный спартанец уже постиг премудрости военного дела и стал искусным воином. Его обучили пользоваться широким круглым щитом (асписом[52]), который стал стандартной частью вооружения греческого воина в боевом порядке. Благодаря большому размеру асписа хватало на то, чтобы защитить не только державшего его гоплита, но и стоявшего слева от него воина (вот почему меньшие, чем у спартанцев, армии в сражениях с ними норовили сместиться со своего правого фланга и жались к левому). Ниже мы подробнее разберем особенности греческого вооружения, а пока нам достаточно знать, что, имея на вооружении громоздкий аспис весом 13 кг и гоплитское копье длиной в 2,5 м, гоплит должен был обладать особой сноровкой, чтобы действовать ими, находясь в сомкнутом боевом строю.

Для большинства греческих государств это никакой проблемы не составляло, поскольку сражение главным образом заключалось в том, что противники выстраивались в боевые линии друг против друга и, сойдясь, крушили неприятельский строй, пока не прорвут его и не обратят врага в бегство. Спартанцы же знали, что такое боевые перестроения, и, более того, практиковали их. Они единственные из всех древних греков умели перестраиваться из колонны в шеренгу, разворачиваться в строю и заходить с фланга. (Маневр атаки с фланга спартанцы применяли с особенной пользой, поскольку обычно они сначала прорывали строй неприятеля прямо перед собой, а затем, не нарушая собственного боевого порядка, разворачивались против обнажившегося фланга неприятельской армии, обращенной против их союзников.) Вот где проявляли себя бесконечная строевая муштра и настойчивая отработка слаженности. У спартанцев развилась привычка видеть себя частью своего боевого подразделения, а также автоматизм при взаимодействии с боевыми товарищами, так что каждое подразделение представляло собой единый, хорошо скоординированный, сплоченный коллектив. Одна эта их слаженность наводила страх на армии других греческих городов, жители которых воспринимали себя независимыми, отдельно стоящими личностями.

Закладка:

Наконец, юный спартанец достигал по возрасту заключительной стадии агогэ: он входил в рядыхебонтов, молодых людей, стоящих на пороге знаменательного момента, когда они вольются в спартанское общество как его полноправные члены. Юноша должен был принять на себя управление клером, выделенным ему при рождении. Продукция клера играла важную роль, когда новоиспеченный спартиат (член общества равных) подавал заявку на участие всисситии, одной из совместных трапез, которые впоследствии станут ядром общественной жизни спартиата. Сиссития представляла собой нечто большее, чем просто застолье, где спартанец делил пищу со своими товарищами по оружию. Она образовывала также военное подразделение спартанской армии, и, пока спартанца не допускали к участию в сисситии, он не мог считаться полноправным гражданином. Допущенный к ней спартиат, как ожидалось, должен был вносить свою лепту в расходы на застолье, как правило продуктами питания и прочим, что давал его клер, так что, когда юноша обращался за разрешением присоединиться к выбранной им сисситии, должное управление фермерским хозяйством клера имело столь же большое значение, как достойные поручители и высокое общественное положение.

Принятый в сисситию молодой человек приобретал право подыскать себе супругу, после чего весь цикл снова повторялся.

Система воспитания агогэ грешила противоречиями едва ли не с первых дней применения. Даже сегодня встречаются озлобленные, претерпевшие все «прелести» спартанского образования выпускники ряда британских закрытых школ-интернатов, учредители которых свято верили, что базовые принципы агогэ идеально подходят для того, чтобы выпестовать добропорядочных ответственных лидеров для следующего поколения.

На краснофигурной вазе мать вручает сыну шлем. Судя по всему, спартанские женщины столь же проникались воинственным духом своей страны, как и спартанские мужи. Фото: Ф. Матышак, Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Спартанская система, бесспорно, добивалась огромного успеха в задаче выковать лучших во всей ойкумене воинов. Конечно, кто-то из учеников платил высокую личную цену за эту науку, но на каждого страдавшего от системы находилось немало других мальчиков, которые раскрывались с лучшей стороны, гордились своим умением преодолевать трудности и скорее получали удовольствие от всей этой образовательной эпопеи. В конце концов, — пускай даже речь идет о взрослых людях, а не о мальчишках-подростках, — разве не того единственного требует подготовка современных элитных воинских подразделений, чтобы курсанты выкладывались до предела своих физических и умственных способностей? И тем не менее недостатка в добровольцах такие подразделения не испытывают. Возможно, спартанские мальчишки тоже считали, что тяжелые испытания, которым их подвергали, стоили того, чтобы в один прекрасный день встать в ряды воинов самого уважаемого, самого устрашающего народа во всей Греции?

Более того, какой бы бессердечной и жестокой ни была агогэ, именно спартанцы создали, по всей вероятности, первую в мире систему образования под эгидой государства. В отличие от остальной Греции, в Спарте образовательный прогресс ребенка больше зависел от его личных способностей, чем от положения и ресурсов его родителей. И если один спартанец превосходил образованностью другого, то лишь потому, что сумел лучше воспользоваться ресурсами, которые были одинаково доступны всем обучающимся. Причем в понятие «все обучающиеся» включались и девочки — также существенное новшество. И даже введенное по чисто прагматическим соображениям, оно тем не менее подняло спартанское общество в разряд выдающихся на фоне общегреческой культуры, которая взирала на женщину снисходительно, если не сказать с пренебрежением.

И потом, спартанская система не преследовала цели наштамповать бездумных автоматов для тоталитарного режима, а видела ее в том, чтобы выпестовать независимых личностей, способных проявить инициативу и высказать свое мнение, когда того требует ситуация. Притом что добродетель послушания ставилась на ту же высоту, что и самопожертвование, спартанцев учили, что ни один смертный по рождению не может стоять выше них. В этом смысле их государство скорее взяло на вооружение ту максиму, что «желающий командовать другими сначала должен научиться повиновению». Спартанец неукоснительно следовал приказам эфоров и герусии, но каждый эфор недолго исполнял свою должность, а спартанец мог надеяться, что однажды и сам войдет в число геронтов. И его голос в народном собрании будет значить ровно столько же, сколько голос любого другого участника.

Цари единственные среди спартанцев имели право считать себя выше других по рождению как наследники и продолжатели династий Агиадов и Еврипонтидов. Важно отметить, что спартанские цари были единственными в своем народе, кого не принуждали пройти через образовательную систему агогэ со всеми ее тяготами.

Глава 7. Господство на Пелопоннесе

Мессения занимала не весь юго-западный край Пелопоннеса, на что указывает сама этимология ее названия, должно быть означающего нечто вроде «срединной земли». Таким образом, завоевание Мессении еще не подразумевало, что спартанцы захватили господство над всем южным Пелопоннесом, — они лишь устранили главное препятствие на пути к поглощению всей остальной территории на юге полуострова. Это позволяет предположить, что в последовавшие за Второй Мессенской войной годы Спарта один за другим покоряла независимые города, например Пилос и Мефону, а также племена к западу от реки Селас. Дальнейшая судьба покоренных зависела от того, насколько жители были готовы подчиниться спартанцам, то есть посчастливится ли им стать периэками — подданными Спарты, однако номинально независимыми и со своим городским самоуправлением — или илотами, которые вместе со своими землями перейдут непосредственно во владение Спартанского государства.

История не сохранила ни малейших сведений о том, что в точности происходило в этих местах, поскольку то были события исключительно локального значения, и потому остальную Грецию не интересовали, а самих спартанцев их государство слишком хорошо натаскало говорить лишь то, что им велено. Понятно, что самое позднее к 630 г. до н. э. весь Пелопоннес южнее Аркадии мог считаться Лакедемоном, единым политическим образованием, куда входили Спарта, Лаконика, Мессения и земли к западу от последней. А народ Лакедемона составляли спартиаты, периэки, илоты и рабы. (Различие между двумя последними категориями сводилось к тому, что илоты были юридически приписаны к своим землям, а рабы — к своим хозяевам, и тоже юридически.)

Если справедлива гипотеза, что в то время агогэ была прочно внедрена в жизнь спартанского общества как стратифицированная форма подготовки воинов, то это отчасти объяснялось бы тем фактом, что спартанские мужчины, основная боевая сила Спарты, в большинстве своем находились вне ее пределов. Таким образом, государству пришлось взять на себя обязанность воспитывать следующее поколение, ведь отцы этих детей были кто где — завершали завоевание новых территорий на юго-западе Пелопоннеса и удерживали в повиновении народы уже завоеванных Спартой городов и земель.

Трудность этой последней задачи находит отражение в стандартном спартанском правиле, что каждый спартиат должен быть способен истребить восьмерых илотов. Что касается демографии того периода, то самое лучшее, что нам остается, — грубо предположить, что илотское население Мессении и Лаконики по численности превышало спартанцев в пропорции приблизительно пять к одному. Однако у спартанцев не имелось возможности обратить всю свою военную мощь против илотов, если те снова восстанут. Теперь, когда она сделалась крупной державой Греции, не оставалось ни малейших сомнений, что стоит ей столкнуться с трудностями, как ее завистливые или ненадежные соседи немедленно сговорятся, чтобы общими силами выступить против нее. И тогда Спарте придется бросить часть армии на отражение их агрессии.

Закладка:

Согласно взглядам самих спартанцев, полис у них был маленький, со всех сторон окруженный неприятелем как внешним, так и внутренним. Господство же свое они сохраняли исключительно благодаря силе воли и военной мощи. Такое убеждение сложилось у них в давние времена и глубоко укоренилось в сознании. Это ясно сформулировал спартанский полководец Брасид в годы случившейся позже войны с афинянами. Вот с каким увещанием обратился он к своим воинам:

Ведь вам подобает проявлять воинскую доблесть оттого, что доблесть эта у вас в крови, а не потому, что у вас в том или ином случае есть союзники. Поэтому вас не должно устрашать никакое множество врагов. Помните, что ведь в городах, откуда вы пришли, не большинство правит меньшинством, но немногие господствуют над народной массой, и этим они обязаны только своему превосходству на поле брани[53].

При высоком боевом духе спартанцев вкупе с тем фактом, что только реальные боевые действия позволяют государству должным образом готовиться к войне, не стоит удивляться, что, едва подчинив себе южный Пелопоннес, Спарта сейчас же начала оглядываться по сторонам в поисках следующего объекта для своих агрессивных устремлений. Ряд сведений указывает, что около 570 г. до н. э. спартанцы вмешались в войну между Элидой и Писатидой, которые оспаривали друг у друга господство над Олимпией, областью, где проводились престижные для всей Греции Олимпийские игры. Вмешательство спартанцев, видимо, решило исход дела, и элейцы, чью сторону приняла Спарта, одержали верх. Спартанцев мало интересовало, кому будет принадлежать Олимпия, однако жители проигравшей Писатиды, расположенной близ северной границы Мессении, оказывали поддержку мессенским беженцам и остававшимся в стране илотам. Так что спартанцы не без удовольствия устроили взбучку тем, кто симпатизировал их противнику.

В предыдущих поколениях спартанцы уже точили зуб на Аркадию и старались распространить экспансию хоть на какой-то кусочек ее территории, правда с переменными результатами. Так, во времена Ликурга (когда бы они ни были) спартанцы предположительно захватили аркадийский город Эгис. Заодно коварством и подкупом они взяли расположенный на горном плато, мощно укрепленный город Фигалия, однако возмущенные аркадяне, объединившись ради такого случая, изгнали спартанцев вон. Мало того, аркадяне, похоже, вступили в сговор с большинством населения пограничных городов между Арголидой и Спартой. Учитывая предшествующие, по большей части неудачные, экспансионистские поползновения Спарты в их сторону, аркадяне относились к ней враждебно и с подозрением. А когда вскрылось, что во время Второй Мессенской войны спартанцы подкупили их вождя Аристократа (к вящему позору и погибели последнего), аркадяне возненавидели Спарту еще больше.

Кроме того, как и жители Писатиды, аркадяне тоже укрывали у себя множество обездоленных мессенцев, и те через брачные узы встраивались в семьи давших им приют аркадян, что объединяло два народа на почве общей враждебности к спартанцам. С точки зрения самой Спарты, вполне хватало и того, что на северо-востоке она граничит с враждебным Аргосом, а с запада на нее угрюмо взирает покоренная, но не сломленная Мессения. Так что угроза с северо-запада от Аркадии была, судя по всему, последним, чего желали бы себе спартанцы.

Вполне возможно, что на тот период долгосрочной стратегической целью Спарты было полностью подчинить себе весь Пелопоннес. В самом деле: пускай пришлось долгие годы завоевывать Мессению, однако оно стоило того, поскольку в результате Спарта приобрела плодородные земли в долине реки Памисос. Когда царя Анаксандрида, правившего в Спарте примерно в 560–520 гг. до н. э., спросили, почему спартанцы переложили возделывание своих полей на илотов, а сами только и заняты, что ратным делом, царь ответствовал вопросом на вопрос: «А чем еще, вы думали, мы изначально добывали себе те поля?»[54]

Так что вопрос состоял в том, даст ли подход, позволивший Спарте покорить Лаконию и Мессению, такой же успешный результат, если применить его против гористой Аркадии или городов Арголиды? К тому же при завоевании последней придется учитывать столицу области — Аргос: в годы Мессенских войн этот город целенаправленно противодействовал интересам спартанцев. А после того как Спарта покончила с Мессенией, аргивянам хватило смелости (и нахальства) разбить лакедемонскую армию при Гисиях.

Более того, как и Спарта, Аргос тоже претендовал на главенство над Пелопоннесом и считал необходимым жестко и последовательно подавлять соперников, которые оспаривали этот его естественный статус. Не предприми Спарта должных мер против аргивян, те рано или поздно двинулись бы на юг, чтобы ее уничтожить. Так что Аргос, несомненно, числился в списке ее первоочередных военных задач. С другой стороны, Аргос с его военной силой мог постоять за себя. И действительно, пробное наступление на него встретило быстрый и жесткий отпор аргосского войска под предводительством Мельта, внука тирана Фидона (и последнего царя Аргоса перед политическим переустройством города). Так что Аргос был крепким орешком.

Итак, если принять, что Спарта имела далеко идущие намерения, весь вопрос упирался в определение приоритетов. За кого взяться раньше: за Арголиду или за Аркадию, притом что в обоих случаях борьба обещала быть трудной и долгой? Вопрос не из простых, и спартанцы, по примеру всех греков своего времени, столкнувшись с нелегким выбором, обратились понятно к кому — к Дельфийскому оракулу. Поступивший из Дельф ответ оказался одним из самых ясных и недвусмысленных среди всех, что когда-либо выдавал оракул:

Тегею? А что, этот город и раньше вызывал явный интерес у спартанских военачальников. В те времена существовало не так-то много подходов к долине реки Эврот во внутренней Лаконике, и самый простой путь пролегал по дороге, соединявшей Лаконику с Аргосом. Тегея раскинулась на другом конце этой дороги прямо на пересечении границ Лаконики, Мессении и Арголиды. Расположенная на высокой холодной равнине Триполица, она господствовала над подходом к Лаконике с севера. Античный город Тегея, в героическом веке претендовавший на собственные величие и важность, находился в постоянных распрях со своим соседом по равнине — городом Мантинея. Ряд археологов, изучавших модель ее роста, пришли к выводу, что Мантинея сформировалась примерно таким же путем, что и Спарта, — в результате слияния нескольких соседствовавших деревень под действием обстоятельств. В случае Мантинеи внешним обстоятельством послужила необходимость защищаться от набегов соперничавшей Тегеи.

На сей раз оракул, как виделось спартанцам, продемонстрировал превосходную стратегическую прозорливость. Собирались ли они напасть на Арголиду или на Аркадию, в любом случае взятие Тегеи выглядело как разумный первый шаг. Тегея не только была малой державой, существовавшей сама по себе и симпатизировавшей угнетенным мессенцам. Она еще и занимала важное стратегическое положение: в случае ее захвата спартанцы получали контроль над местностью, которая одновременно и открывала доступ в Лаконику, и служила плацдармом для последующей экспансии. Плюс к тому в ее лице спартанцы устраняли бы хоть и небольшую, но важную угрозу своим интересам.

Итак, спартанцы выступили в военный поход против Тегеи, уверенные в военном мастерстве своей армии и в благоволении своих богов. Они не забыли прихватить упомянутые оракулом веревки, чтобы сразу обмерить поля Тегеи и размежевать их под клеры для будущих поколений спартиатов, а также ножные кандалы и цепи для будущих военнопленных тегейцев, которым предстояло эти поля обрабатывать. Жаль только, что, составляя дерзкие планы, спартанцы, всегда так истово поклонявшиеся своим богам, упустили из виду одну очень немаловажную богиню — Немезиду, ту, кто карает за гордыню и самонадеянность. В реальности они и близко не были так боеспособны, как им казалось, и к тому же слишком верили в свою победу, считая предстоящие боевые действия простой формальностью. Другое дело тегейцы: имея перед глазами пример Мессении, они отлично понимали, что на кону стоят их земли и их свобода. Они дрались со свирепостью диких кошек и без труда одолели опешивших от их напора спартанцев.

Закладка:

Одним теперь могли утешаться разгромленные, обращенные в рабов спартанцы: оракул нисколько не обманул их. Они и правда истаптывали поля Тегеи, которые еще недавно планировали разделить как военный трофей, жаль только, что ногами в кандалах, ими же сюда и принесенных, под суровыми бичами тегейских надсмотрщиков. В конечном счете Спарта все же сумела вызволить своих плененных соотечественников, но их кандалы и цепи тегейцы оставили себе и вывесили у себя в храме Афины Алеи, где Геродот своими глазами видел их несколькими поколениями позже. Что касается дерзких планов Спарты покорить весь Пелопоннес, то сама жизнь безжалостно показала, чего они стоили. Даже один относительно небольшой городишко оказался не по зубам хваленой спартанской армии, что там говорить о завоевании всего полуострова. Тем не менее спартанцы со своей извечной угрюмой упертостью не оставляли попыток военной экспансии. Они опять и опять терпели поражения, пока не додумались вновь обратиться за советом к Дельфийскому оракулу.

На этот раз оракул напустил такого тумана неопределенности, что спартанцы никак не могли уразуметь, что к чему в его прорицании:

Головоломку сумел разгадать спартанец по имени Лих, он был агафоэргом, одним из лидеров корпуса трехсот отборных всадников, кого эфоры привлекали для приведения в жизнь своих указов. Агафоэргов, которые отслужили свой срок в корпусе, обычно отправляли за границу представлять интересы Спарты в роли дипломатов-шпионов. Пока Лих находился в Тегее (между Тегеей и Спартой в то время было перемирие), некая надобность привела его к местному кузнецу, и у них завязался дружеский разговор, из которого спартанец узнал, что кузнец недавно взялся копать у себя на заднем дворе колодец. И вдруг, подумать только, наткнулся на здоровенный гроб, целых семи локтей в длину.

В зависимости от того, какую из античных вариаций меры длины «локоть» употребил в своем рассказе кузнец, найденный им гроб мог иметь длину от 3,0 до 3,7 м. Греки классической эпохи твердо верили, что их предшественники героического века были крупнее, чем они (хотя, если судить по датируемым бронзовым веком скелетам, потомки как раз превосходили предков). И тут в голове у Лиха кусочки мозаики начали вставать по своим местам.

Согласно мифу, у Агамемнона был сын по имени Орест, и в этой части смысл прорицания казался вполне однозначным. А единственная причина, почему пифия, жрица-прорицательница в храме Аполлона в Дельфах, передавая слова оракула, не назвала Ореста по имени, заключалась в том, что она была вынуждена изъясняться одним только ямбическим гекзаметром (шесть стоп ямба в строке), а имя Orestes в этот метр не укладывалось. Теперь Лих сообразил, что означали «два ветра» в прорицании, — их раздувал своими мехами кузнец; а «удар, отраженный ударом» возникал оттого, что он бил молотом по наковальне, когда выковывал несущее бедствия оружие, — именно оружие имел в виду оракул, говоря, что «беда возлежит над бедою». Итак, Лих понял смысл прорицания и не без некоторой тревоги спросил кузнеца, что тот сделал с гробом. Кузнец отвечал, что сначала открыл гроб, желая убедиться, что заключенный в нем скелет действительно соответствует размерам своей деревянной оболочки (так и было), а после снова закопал его. Лих принял это к сведению, но, естественно, ни словом не обмолвился кузнецу о своем открытии.

Где-то через месяц Лих снова пришел в ту кузню, грустный и понурый. Он рассказал кузнецу, что изгнан из родной Спарты, лишен дохода со своего клера и теперь вынужден сам заботиться о пропитании. В прошлый раз он, Лих, был очарован красотой кузнечного дела и осознал, что в этом ремесле и состоит его истинное призвание. А потому он готов более чем щедро заплатить кузнецу, если тот уступит ему свою кузницу и, самое главное, все, что к ней прилагается, всю усадьбу. Не успел довольный кузнец скрыться из виду со своим барышом, как Лих засучил рукава и, схватив мотыгу, устремился на задний двор. Вскоре земные останки Ореста уже ехали в Спарту.

Главное в этой слегка анекдотической истории не вопрос ее правдивости, а то, верили ли в нее спартанцы и, что еще важнее, тегейцы. Богам не так уж редко бывало угодно ставить смертным для победы какие-нибудь странные условия. Взять, например, Троянскую войну: согласно мифу, грекам, чтобы захватить город, боги велели добыть древнюю статую Афины Паллады, а также стрелы Геракла. И потому не так-то трудно оказалось уверовать, что, раз Спарта во исполнение воли богов завладела костями Ореста, Тегея вскоре будет взята. Причем тегейцы верили в это пророчество так же твердо, как и сами спартанцы, ввиду чего первые моральным духом упали, а вторые — воспряли. С того момента тегейцы начали проигрывать в военных столкновениях со спартанцами с той же регулярностью, с какой прежде побеждали.

К счастью для Тегеи, спартанцы крепко усваивали уроки прошлых поражений. Они поняли, что, реши они поглотить ее, им, вероятнее всего, грозит подавиться ею, как бы ни велики были их завоевательные аппетиты. Более того, рассудили спартанцы, раз даже такая относительно небольшая цель, как Тегея, отняла у них столько сил, подчинить себе остальную Аркадию, не говоря уже обо всей Арголиде, им явно будет не по зубам.

По этим причинам Спарта предложила Тегее другой вариант — войти в число основателей политического объединения, которое позже приобретет известность как Пелопоннесский союз. Кое-какие подробности этого союзного договора нам дает Плутарх, косвенно упоминающий их в своих «Моралиях»:

Лакедемоняне, замирившись с тегейцами, заключили договор и столб с этим договором совместно поставили на берегу Алфея. Среди прочего там было сказано: «Мессенцев изгнать из края и добрыми никого не делать» [эти слова означают запрет убивать тех тегейцев, которые в благодарность за поддержку выступали за лакедемонян, т. к. слово «добрые» служило эвфемизмом для обозначения покойников][57].

О дальнейшем содержании договора можно догадываться по последующему поведению тегейцев, равно как и по условиям, которые предлагались другим вступавшим в Пелопоннесский союз государствам (например, см. договор с Олинфом — его содержание донес до нас Ксенофонт в «Греческой истории»[58]). В целом Тегея обязалась поставлять военную силу для участия во всех боевых действиях, которые сочтут нужным вести спартанцы. В ответ Спарта пообещала защищать Тегею, если полис подвергнется нападению какого-либо другого города. Резонно предположить, что Спарта взяла в свои руки и внешнюю политику Тегеи, поскольку с того времени тегейцы не проявляли на внешнеполитическом поприще никакой инициативы.

Следует отметить также, что термин «союз» не вполне передает смысл этого объединения, которое в Античности было известно под названием «Спартанцы и их союзники». Дело в том, что отношения между Спартой и остальными странами носили исключительно двусторонний характер — каждое государство состояло в союзнических отношениях со Спартой, но не с другими членами союза. Собрания союзников созывались по требованию Спарты, причем решения, принятые их голосованием, не имели для нее обязательной силы. Впрочем, у этого «союза» имелось одно более чем притягательное свойство: его члены получали от Спарты гарантию защиты от посягательств любого агрессора. Учитывая, что Аргосу, а временами и Коринфу случалось проявлять необычайную агрессивность, мы можем не сомневаться, что на каждый город, который Спарта военным давлением принуждала вступить в союз, всегда находился какой-либо другой, согласившийся добровольно подписаться на это меньшее из двух зол.

Закладка:

Самой Спарте создание Пелопоннесского союза принесло целый ряд преимуществ. Во-первых, тактическое, поскольку Спарта обеспечила себе немедленное пополнение военной силы за счет союзников. В то время как она обязалась всего лишь оказывать помощь подвергшемуся агрессии союзнику, все союзники имели перед ней обязательство выставлять свой воинский контингент в ее поддержку, даже когда сама она на кого-нибудь нападала, — причем без каких-либо встречных обязательств с ее стороны, то есть даром. Как уже отмечалось, в сражениях это позволяло Спарте объединенными силами союзников сдерживать натиск неприятеля в центре и на левом фланге, тогда как свое собственное войско она неизменно сосредоточивала на правом фланге, чтобы громить левый фланг неприятеля. Стоило прорвать его, как спартанцы совершали маневр и прогрызали вражескую армию.

Второе преимущество, которое Спарта получила от Пелопоннесского союза, имело пропагандистский характер. Тегея относилась к Аркадии, и спартанские цари эксплуатировали свое предположительное происхождение от Геракла в доказательство, что они больше ахейцы, нежели дорийцы, а значит, вправе выступать законными хранителями костей Ореста. Это утверждение несколько разбавляло густой дорийский дух союза и облегчало недорийским государствам моральное решение к нему присоединиться. Как только несколько недорийских государств польстились на членство в нем, Пелопоннесский союз приобрел характер истинно многонационального объединения.

Не стоит забывать и о политической пользе Пелопоннесского союза. Многие государства Аркадии через участие в нем превратились в союзников Спарты, другие же опасались, как бы союз всей своей мощью не обрушился на них, и все это сильно подрывало шансы, что аркадийцы дерзнут вмешаться в дела покоренной Мессении. В Арголиде союз служил противовесом силе Аргоса. Сам Аргос, естественно, не желал иметь с ним ничего общего, однако был принужден тонко маневрировать, чтобы у других городов Арголиды не возникало намерения вступить туда. Даже самым ярым шовинистам среди аргивян пришлось признать, что с созданием Пелопоннесского союза баланс сил изменился в пользу Спарты. Не сказать чтобы это отбило у Аргоса желание испытать на прочность военную мощь спартанцев в многочисленных будущих столкновениях, однако теперь возможность вторжения Аргоса в Лаконику снизилась до почти ничтожной. А Спарта сделалась ведущей державой не только на полуострове, но и во всей Греции — и все это благодаря Пелопоннесскому союзу.

Создание Пелопоннесского союза потребовало от Спарты значительно большей прозорливости и дипломатии, чем ей доводилось проявлять в прошлом. Античная традиция приписывает эту новую, более изощренную дипломатическую игру одному человеку, и большинство современных историков с тем соглашаются[59]. Древние греки баловались составлением списков чего-нибудь (или кого-нибудь) выдающегося, причем обязательно из семи пунктов (первейший пример — семь чудес света). В других списках были собраны семеро мудрецов — мудрейших людей Греции. Учитывая патриотическую пристрастность каждого города, не стоит удивляться, что в составленных ими перечнях в общей сложности числились семнадцать мудрецов. И что любопытно, во всех дошедших до нас списках неизменно фигурируют двое: афинянин Солон и спартанец Хилон.

Что Солон не мог не попасть в это перечисление, нисколько не удивительно. На родине он прославился как великий законодатель, а афиняне с завидными упорством и страстью занимались саморекламой, благодаря чему Солон своими достижениями снискал всеобщую известность и уважение в греческом мире. Куда больше удивляет, что в «лонг-лист» мудрецов вошел Хилон. Спартанцы отличались скрытностью и немногословием, к тому же выше всего они ставили коллективные действия и групповое мышление, откуда следует, что достоинства отдельной личности редко когда получали у них признание, какие бы выдающиеся таланты она ни проявляла. И если Хилон преодолел все препятствия на пути в список мудрейших, значит, он действительно представлял собой персону исключительную.

Хилон был эфором, и, по общепринятому мнению, именно он усилил власть эфората, повысив ее почти вровень с властью царей. В должности эфора Хилон, несомненно, задавал тон в законодательстве и диктовал Спарте внешнюю политику, в рамках которой создание Пелопоннесского союза оказалось самым прозорливым шагом. Нам известно также, что Хилона очень беспокоила стратегическая угроза, исходившая, как он считал, от острова Кифера. «Как бы мне хотелось, чтобы он не существовал вовсе, этот остров, но раз он существует, то пусть бы лучше существовал на дне морском». Из-за своего расположения рядом с оконечностью мыса Малея Кифера издавна служил опорной базой для всякого, кто замышлял напасть на Лаконику.

Такого рода стратегический ход мыслей свидетельствует о том, что во времена Хилона Спарта проявляла значительно больший интерес к внешней политике, чем прежде. Имея мощную поддержку Пелопоннесского союза, она начала вмешиваться в дела других греческих городов. Вероятно, полученный в свое время болезненный опыт с аргосским тираном Фидоном заронил в спартанцах большую неприязнь к тиранической власти в принципе. «Счастлив тиран, который умрет у себя дома своей смертью»[60], — однажды высказался Хилон.

Спартанцы приложили руку к свержению тиранов в Сикионе и Коринфе и в последующие века неизменно и решительно предпочитали, чтобы в бывших под их властью городах правила аристократическая олигархия. Сама Спарта, хотя номинально считалась демократией, находилась на большом подозрении у всей Греции: ею, мол, тоже правит узкий круг несменяемых олигархов, — и потому употребляла все свое политическое влияние, чтобы пресекать эти слухи везде, где только можно.

Помимо государственных дарований, Хилон проявлял себя также в поэзии, хотя ни одно его произведение не дошло до наших дней во всей полноте и сохранности. Если судить по приведенным Диогеном Лаэртским отрывкам, творчество Хилона отличалось сильным морализаторским уклоном:

До времен Хилона Спарта разве что в минимальной степени вовлекалась в дела за границами Греции. Все внимание спартанцев поглощали заботы сугубо местного, не выходившего за пределы Пелопоннеса значения. «Во внешних отношениях, — отмечает Геродот, — они [спартанцы] предпочитали не иметь ничего общего с негреками». Но когда Спарта возвысилась в ранг ведущей державы Греции, внимание к ней стали проявлять другие, в том числе негреческие государства. Одним из них была упоминавшаяся выше Лидия. Это могущественное малоазиатское царство имело культуру, развитую настолько, что лидийцы могли с полным правом называть себя народом более цивилизованным, чем современные им греки. В частности, лидийцы изобрели такую полезную технологию, как чеканка монет, и уже пользовались ею, тогда как самые прогрессивные греческие государства ее только-только осваивали.

Лидия затмевала другие государства того времени своим богатством — настолько, что огромное состояние ее царей вошло в поговорку, и даже сегодня многие наши современники с особым придыханием произносят крылатое выражение «богатый, как Крез». Однако при всей щедрости даров, которые провидение в своей милости изливало на Лидию, ее царю Крезу было не до забав. Причина его горестных тревог черной тучей сгущалась на востоке, где посреди Мидийской пустыни[62] набирала силу новая империя, грозившая превзойти могуществом когда-то великие, но канувшие в прошлое Вавилонскую и Ассирийскую империи. Этой нарождающейся силой была Персия; и Крез вполне разумно рассудил, что было бы неплохо разбить ее, пока она не вошла в полную силу. Такое решение подвигло его обратиться к Спарте с просьбой о союзе, и, польщенные тем, что из всех эллинов лидийский царь выбрал в союзники именно их, спартанцы согласились. Взаимную доброжелательность двух держав скрепил щедрый дар царя Креза. Спартанцы давно мечтали воздвигнуть богу Аполлону статую из чистого золота. Когда они прибыли в Лидию, чтобы купить драгоценный металл, Крез просто подарил им его.

Закладка:

Обезопасив свой западный фланг, Крез обратился к Дельфийскому оракулу за советом, правильно ли будет с его стороны напасть на Персию. В ответ оракул сделал свое самое знаменитое прорицание, что, если царь Крез вступит в войну с Персией, он разрушит великое государство. Как и всегда, оракул нисколько не погрешил против истины, вот только надо было правильно истолковать его пророчество. И Крез на своем печальном опыте убедился в этом: когда он покидал свой догорающий дворец в Сардах, на него снизошло понимание, что он действительно разрушил великое государство — свое собственное. Персия покорила Лидию, а вскоре под ее пятой окажутся остальные территории Малой Азии и Египет.

Пройдет время, и Персия приобретет большое влияние на внешнюю политику Спарты, а пока собственная первая проба сил на поприще международной дипломатии оставалась у той где-то на периферии внимания. Спартанцы мало чем могли помочь царю Крезу, поскольку в очередной раз с головой погрузились в события на своем заднем дворе, на Пелопоннесе.

Но прежде чем переходить к этим внутрипелопоннесским событиям, хотелось бы привести одну маленькую подробность союза Спарты с Лидией, поскольку она очень ярко характеризует поведение спартанцев за рубежами их отечества. Желая отблагодарить Креза подарком за предложение союзничества,

лакедемоняне изготовили медную чашу для смешивания вина, украшенную снаружи по краям всевозможными узорами, огромных размеров, вместимостью на 300 амфор. Впрочем, эта чаша так и не попала в Сарды по причинам, о которых рассказывают двояко. Лакедемоняне передают, что на пути в Сарды чаша оказалась у острова Самоса. Самосцы же, узнав об этом, подплыли на военных кораблях и похитили ее. Сами же самосцы, напротив, утверждают: лакедемоняне, везшие чашу, прибыли слишком поздно и по пути узнали, что Сарды взяты [персами], а Крез пленен. Тогда они будто бы предложили продать эту чашу на Самосе, и несколько [самосских] граждан купили ее и посвятили в храм Геры. Возможно также, что люди, действительно продавшие чашу, по прибытии в Спарту объявили там, что их ограбили самосцы. <…> Так-то обстояло дело с чашей для смешивания вина[63].

Можно небезосновательно предположить, что умыкание предназначенной в дар Крезу чаши стало естественным следствием спартанского воспитания — недаром мальчишек приучали проявлять смекалку и расценивать удачное воровство как похвальное деяние. Не исключим и того, что самосцы действительно лихо промышляли пиратством. Однако заметим, что случай с чашей — далеко не последний пример подозрительно неэтичного поведения, которое спартанцы позволяли себе, находясь вдали от глаз эфоров.

Вообще же судьба не доехавшей до адресата чаши волновала спартанцев не в пример меньше, чем судьба Фиреи, маленького городка в нижнем Пелопоннесе, господствовавшего над полосой восточного побережья восточного же когтя полуострова. Спартанцы очень стремились захватить эту полоску побережья вместе с Фиреей, чтобы перекрыть аргивянам доступ к острову Кифера, который ночным кошмаром преследовал Хилона в его думах о безопасности спартанского отечества.

Уверенные в своей новоприобретенной военной мощи, спартанцы дерзко вступили на равнину Фиреи и «пригласили» ее народ влиться в Спартанское государство. Но прежде чем фирейцы приняли предложение, от которого не видели никакой возможности отказаться, аргивяне быстренько собрали армию и ускоренным маршем двинулись противостоять спартанской оккупации. За этим последовал один из, пожалуй, самых диковинных эпизодов в военной истории. Противоборствующие стороны терзались некоторыми сомнениями: аргивян беспокоило, как бы чего не учудили коринфяне; спартанцы не совсем ясно представляли себе, какую часть сил им понадобится отправить в помощь Крезу. Обе армии не желали нести крупных потерь, неизбежных при генеральном сражении. Между двумя лагерями взад-вперед засновали парламентеры, и в результате стороны договорились, что каждая выставит по отряду из 300 отборных воинов в качестве своих представителей. Так что вместо самих армий в бою сойдутся эти две дружины, и проигравшая сторона признает поражение, как если бы армии воевали в полном составе.

Это сражение вошло в историю под названием «Битва 300 чемпионов» и обычно датируется 546 г. до н. э. Аргивяне и спартанцы отвели свои армии подальше от места сражения, дабы их воины, перевозбудившись от вида драки, не вздумали броситься на помощь своим. Условия его отличались суровой простотой. Чемпионы будут сражаться до тех пор, пока одна сторона полностью не перебьет другую. Последний, кто останется в живых, принесет победу своей армии.

И началась жестокая кровавая рубка, которая закончилась только после наступления ночи. На поле боя лежали 597 убитых; среди них было 299 спартанцев, у аргивян же в живых остались двое. Считая себя единственными, кто выжил в сражении, эти двое выбившихся из сил аргивян, пошатываясь, уковыляли с поля боя в лагерь, дабы принести своим весть о победе. Жаль только, что в темноте они не заметили одного раненого спартанца — то ли он просто прикидывался убитым, то ли раны лишили его чувств и со стороны он казался мертвым. Когда этот спартанец по имени Офриад очнулся и увидел, что в одиночестве остался на поле боя, он проделал то, что традиция велела проделывать воинам той стороны, которая одержала победу. Он сорвал доспехи с трупа ближайшего аргивянина и соорудил из них «трофей»: повесил их на ствол дерева вместе с оружием убитого, чтобы все сразу поняли, что их бывший владелец проиграл битву.

Наутро обе армии вернулись на поле сражения чемпионов и между ними разгорелся спор. Аргивяне настаивали, что победу одержали они, раз у них остались в живых двое воинов. Спартанцы надменно возражали, что те бежали с поля сражения, оставив в живых одного спартанца, ввиду чего победа причитается им. Спор перерос в перепалку, перепалка — в обмен тычками и затрещинами, а последние, разумеется, в то самое полномасштабное сражение, которого обе стороны так старались избежать. Зато на этот раз не предвиделось никаких споров относительно того, кто победил, а кто проиграл. Обе стороны понесли тяжелые потери, но спартанцы все-таки разгромили аргивян, что позволило им завладеть Фиреей и восточной частью побережья, а также самим островом Кифера.

Означенный военный инцидент повлек за собой одно культурное последствие весьма причудливого свойства. Вот что сообщает Геродот:

С этого времени аргосцы стали коротко стричь себе волосы (прежде, по обычаю, они отращивали длинные волосы). Они даже ввели закон и изрекли проклятие, чтобы ни один аргосец не смел отращивать себе длинные волосы и ни одна женщина — носить золотых украшений, пока Фирея не будет отвоевана. Лакедемоняне же, напротив, установили законом отныне носить длинные волосы (до этого они коротко стригли их)[64].

Под занавес приведу ремарку, которая показывает, как укоренялась воинская культура Спарты. Единственный выживший в битве 300 чемпионов спартанец Офриад стыдился, что остался жив, когда его боевые товарищи с доблестью погибли на поле боя. Позже он вернулся в Фирею, где они пали смертью храбрых, и там наложил на себя руки.

Глава 8. Клеомен I — «безумный» царь Спарты

Почти весь жизненный путь и правление спартанского царя Клеомена I представляют собой сплошную цепь причуд и странностей, порой доходящих до откровенной экстравагантности. Это относится и к обстоятельствам его зачатия и рождения.

Отцом Клеомена I был Анаксандрид II (560–520 гг. до н. э.), весьма успешно правивший царь из Агиадов. До сих пор мы не вдавались в сложные жизненные перипетии династий спартанских царей и их битв вокруг престолонаследия; если помните, мы лишь ограничились замечанием, что, как только летописи стали более подробными, усложнились и хронологические списки царей, правивших в раннюю эпоху на основе престолонаследия от отца к сыну. Хороший пример тому — царь Анаксандрид и его преемники.

Закладка:

Спарта, надо сказать, вполне спокойно относилась к родственным бракам, дозволялись даже союзы между неполнородными единоутробными братьями-сестрами (у кого одна мать, но разные отцы)[65]. Учитывая это, никого не удивило, что Анаксандрид выбрал себе в жены собственную племянницу. Зато немалую тревогу в городе вызывала его неспособность зачать потомство с дочерью своей сестры.

Отметим, что по крайней мере со времен Хилона эфоры имели полномочия призывать царей к суду, и в данном случае они так и поступили. Они пригласили царя Анаксандрида пред свои очи и велели немедленно развестись с бесплодной супругой. Эфоры уже и замену ей приготовили, — согласно некоторым сведениям, в новые жены царю они прочили внучку самого Хилона. Впрочем, этому тоже удивляться не стоит, поскольку спартанские женщины — или, во всяком случае, их семьи — были воинствующими последователями гипергамии. Иными словами, дочери старались заполучить себе мужа как можно более высокопоставленного или могущественного, а поскольку спартанские женщины имели право наследовать и действительно наследовали собственность, весомая часть активов Спарты начала постепенно сосредоточиваться в руках относительно малочисленной группы женщин.

И потому вполне логично, что семейство Хилона поспешило воспользоваться его могуществом и авторитетностью на эфорском поприще, чтобы устроить выгодное замужество. Тем более что бесплодие действующей супруги Анаксандрида открывало им такую возможность[66].

Но тут возникла загвоздка: Анаксандрид любил свою супругу-племянницу и ни в какую не желал с ней разводиться. Он заявил эфорам, что его жена не сделала ничего плохого, и пригрозил устроить им форменный кризис власти, наперекор их воле оставаясь женатым на ней. Судорожные поиски решения увенчались скоропалительным компромиссом. Если Анаксандрид так настаивает на сохранении брака с племянницей, эфоры, так и быть, согласятся, но только при условии, что Анаксандрид заключит второй, бигамный брак — станет двоеженцем. И что второй его супругой должна стать выбранная ими невеста из семейства Хилона.

Эфоры в первую очередь пеклись о том, чтобы династия Агиадов продолжилась, и в этом вполне преуспели. Едва только Анаксандрид зачал ребенка со второй супругой, как первая тоже забеременела. И эта внезапная волна плодовитости посеяла глубокие подозрения в семействе и во всей партии Хилона. Первая жена Анаксандрида просто-напросто прикидывается, что понесла, зашушукались они, лишь бы обесценить второй брак царя. С того дня бедная женщина день и ночь находилась под бдительным присмотром, и даже рожать ей пришлось в присутствии наблюдателя, желавшего убедиться, что новорожденный выйдет именно из ее чрева. Новорожденный не подкачал и после всесторонне взыскательного осмотра эфорами получил имя Дорией. Словно желая доказать, что то первое зачатие не было исключением и она никакая не бесплодная, сразу после Дориея племянница Анаксандрида родила еще двоих младенцев подряд, вполне жизнеспособных и названных Леонидом и Клеомбротом.

Притом что династический демарш прежде бездетной племянницы не пропал даром, принеся царю троих наследников, семейство Хилона не без успеха настаивало, что законным наследником Агиадов должен считаться первый родившийся от Анаксандрида сын — рожденный им от второй жены и звавшийся Клеоменом. (Между тем эта история невольно раскрывает нам отношение к женщинам в те времена: заметьте, что в летописях ни одна из супруг царя не названа по имени; хотя обе самым непосредственным, можно сказать интимным образом участвовали в событиях, для потомков они так и остались безымянными «курицами-несушками». Никто не удосужился хотя бы словом указать в летописях, как эти две дамы относились к пляскам вокруг рождения царских наследников или друг к дружке.)

Как и следовало ожидать, Дорией, первенец царской супруги номер один, не так чтобы сильно приветствовал выбор Клеомена в царские наследники, тем более что тот уже проявлял склонность к эксцентричным выходкам. То, что спартанцы предпочли этого рожденного в неправомерном браке сумасброда ему, здравомыслящему законному отпрыску первой, «надлежащей» супруги царя, огорчило Дориея до такой степени, что он, как говорится, хлопнул дверью, устремившись прочь из Спарты, чтобы искать себе жизни — и преждевременной смерти — на стезе солдата удачи в Великой Греции (так назывались античные греческие города в Италии и на Сицилии).

А Клеомен воссел на царский трон в 520 г. до н. э. (Дата неточна, и это могло случиться уже в 519 г. или даже в 518 г. до н. э.) К тому времени Спарта упрочила свою и без того крепкую хватку Пелопоннеса. Благодаря искусной дипломатии удалось заключить союз с Коринфом, а влияние Пелопоннесского союза и успешно отбитая Спартой неуместная агрессия аргивян лишили Аргос союзнических симпатий большинства аркадийских племен, перешедших на сторону Спарты. Аргос оказался в опасной изоляции и начал искать себе союзников к северу от Пелопоннеса — особенно в Афинах и Фивах. Однако их поддержка была очень скупой и неохотной, если вообще была, ибо возрастающая мощь Спарты отбивала у остальной Греции всякое желание противодействовать ей.

Под конец VI в. до н. э. Спарта даже пробовала свои силы на море. Случилось так, что она нежданно-негаданно получила в руки военный флот числом в 40 кораблей. И произошло это по неумышленной милости самосского тирана Поликрата, который столкнулся с сильной оппозицией у себя в городе. Поликрат уже знал, что преобладающей военной силой в морских сражениях на Эгейском море стали триремы (лат. triremis, от tres, tria — «три» + remus — «весло») — по-греческитриеры[67]. Эти быстрые, мощные корабли требовали изрядной живой силы — как минимум по двести человек на экипаж. И Поликрата осенило, что если укомплектовать триремы своими политическими противниками и послать этот флот против Персии, то одного крупного поражения будет достаточно, чтобы все 8000 отравлявших ему жизнь недовольных граждан отправились прямиком на корм рыбам.

Итак, он снарядил флот из трирем на сражение против персов, а самим персам отправил тайное послание, в котором указал, когда и где им ждать нападения. Однако корабельные команды трирем имели другие виды, чем сражаться с Персией. Они вышли в море и сразу же подняли бунт, развернули суда и в спешном порядке сдались спартанцам. Спарта объединилась с Коринфом, желая двинуть новоприобретенный флот на остров Самос для свержения тирана Поликрата, но тот очень грамотно окопался в обороне. Промучившись месяц в безуспешных попытках разбить Поликрата, спартанцы махнули рукой и возвратились домой. Пускай экспедиция потерпела неудачу, однако Спарта на деле показала свою неприязнь к тирании, а также и расширявшиеся пределы досягаемости ее длинных рук. История умалчивает о дальнейшей судьбе флота мятежных самосцев, но спартанцы остались довольны пропагандистской выгодой, которую извлекли из него.

Мало того, в пароксизме высокомерия спартанцы отправили к царю царей Персии посланника с нахальным требованием оставить в покое греческие и малоазиатские города, иначе ему не миновать последствий. Очень может быть, что на то время персидский царь и слыхом не слыхивал о какой-то там Спарте, так что ее грозное предупреждение не достигло цели. И Персия покорила греческие города Ионии, что взбесило афинян, считавших ионийцев родственным себе народом. С того момента Персия стала играть все возраставшую роль в делах Греции. Однако вопреки суровому предупреждению, отправленному всесокрушающему персидскому колоссу, осторожная, сосредоточенная на себе Спарта не спешила включаться в общегреческие дела.

Даже Клеомен, который как правитель стремился действовать энергично и на упреждение, осознавал, что в лице Персии он имеет опасность, по мощи несопоставимую с угрозами от других греческих городов. В начале своего правления Клеомен носился с одним изгнанником из Милета, и тот, согласно Геродоту[68], почти убедил царя предпринять попытку вторжения и завоевания Персии. Юный Клеомен сначала загорелся идеей, но потом немного утих, когда выяснил, сколько времени может занять переход войска от побережья к столице Персии Сузам. Ему сообщили, что в походном порядке — месяца три при условии высокого боевого духа войска и беспрепятственном продвижении через местность.

Закладка:

Так Клеомен впервые осознал истинные размеры гигантской Персидской империи, и открытие его глубоко потрясло. Он-то привык к дистанциям греческого масштаба, и если за завтраком отправлял посланника в Аргос, то рассчитывал получить ответ уже к ужину следующего дня. К тому же не прошло бы и недели с отбытия спартанской армии в дальний поход, как мятежные илоты Мессении вцепились бы в глотки своих господ-спартанцев. Таковые соображения начисто отбили у Клеомена интерес к походу на Персию. (Эта история рассказана дважды от лица двоих разных ходатаев-ионийцев. Оба поведали, что Клеомену предлагались более чем щедрые взятки, однако он отверг их по настоянию своей дочери Горго.)

Прошло десять лет, прежде чем Клеомену представилась возможность всерьез применить свой дипломатический талант. Случилось это в 510 г. до н. э., когда ему подвернулся шанс вмешаться во внутренние дела Афин.

Со второй половины VI в. до н. э. Афинами правил тиран. Как уже отмечалось, чтобы так зваться, не обязательно было отличаться каким-либо тиранством: на исходе архаической Греции хватало и того, чтобы прийти к власти не заведенным порядком, а свергнув правившую династию. В Афинах такой укорененной династии не было, однако отец правившего в те времена тирана определенно пришел к власти ненадлежащим образом. Этого отца звали Писистратом. За свою бурную карьеру правителя он был несколько раз изгнан из города, но всякий раз с триумфом возвращался. Ради одного из таких возвращений он отыскал девицу гренадерских статей с величественно-устрашающей внешностью и обрядил ее в доспехи богини Афины — покровительницы города. Затем он усадил ее на повозку и вместе с ней торжественно вступил в город, возглашая, что сама Афина желает видеть его правителем.

Но более вероятно, что в тот раз афинская публика смирилась с затеянным государственным переворотом не столько из простодушного суеверия, сколько от недовольства своими тогдашними правителями. Правда, Писистрата потом еще раз прогнали от власти, однако неугомонный тиран снова вернул себе кормило — главным образом с помощью нанятых для этого важного дела солдат.

Несмотря на насильственный захват власти, афиняне, как представляется, оставались более или менее довольными правлением Писистрата, ибо тот правил со знанием дела и ничего тиранического себе не позволял. Геродот допускает, что Писистрат «управлял городом… руководя государственными делами справедливо и дельно»[69]. Главной опорой его власти были низшие классы, и Писистрат нацеливал свою политику на интересы беднейших крестьян, поддерживал их и защищал от афинской аристократии. Развернутая им обширная программа общественных работ пошла на пользу афинской экономике, в том числе строительству водопровода, который положил конец зависимости города в вопросах водоснабжения от речушки Эридан. Она протекала через Афины, и чем ниже по течению, тем сильнее загрязнялась мусором и нечистотами. Так что на выходе из городских стен вода в ней была какой угодно, но только не питьевой.

В отличие от большинства тиранов, Писистрат окончил дни в собственной постели, перед этим устроив мирную передачу власти своим двоим сыновьям. С того времени дела пошли вкривь и вкось. Один сын был убит (по причинам, имевшим лишь частичное отношение к политике), второй сделался диктатором откровенно параноидального толка. В этом противники тирана и разглядели свой долгожданный шанс. Борьбу против Писистратидов возглавил представитель аристократического рода, именовавшегося Алкмеонидами (двумя поколениями позже на свет появится самый известный отпрыск этого рода Перикл).

Алкмеониды призвали Спарту помочь Афинам сбросить ярмо тирании — как раньше спартанцы помогли свергнуть своих тиранов жителям Сикиона и Коринфа. Клеомен и сам желал поучаствовать в таком деле, однако осторожные эфоры и примкнувшая к ним герусия настаивали, чтобы царь сначала обратился в Дельфы и выслушал, что скажет пифия. Случилось так, что оракул оказался готов всецело — и в кои-то веки недвусмысленно — одобрить задумку спартанцев освободить Афины. Циничный Геродот предполагает, что такая сговорчивость оракула имела некоторое отношение к тому факту, что представители клана Алкмеонидов вот уже какое-то время как были сосланы Писистратом в Дельфы, где не только отстроили богатый, пышный храм Аполлона, но и щедро осыпали его деньгами. Иными словами, оракул был подкуплен.

Тем не менее, даже при «божественном» благословении, первая попытка спартанцев атаковать Афины потерпела поражение. Афинский тиран благодаря лазутчикам был в курсе планов Клеомена, однако, не решаясь доверить защиту своей власти согражданам-афинянам, позаимствовал более тысячи всадников в близлежащей Фессалии. Спартанцы ничего такого не ожидали, и оказанный конницей жестокий отпор застал их врасплох. Командующий экспедиционным корпусом был убит, а остальных воинов конники погнали назад на их корабли. После этого позорного бегства остатки спартанской экспедиции отплыли домой.

Не все в высших политических кругах Спарты одобряли первую экспедицию Клеомена, но после такого сокрушительного поражения Спартанскому государству не оставалось иного выхода, кроме как всей своей мощью поддержать следующую попытку освобождения Афин. Слишком много сил положили спартанцы на создание образа непобедимой державы, чтобы теперь терпеть такое унизительное поражение на глазах у изумленной Греции. Клеомен лично встал во главе второй афинской экспедиции и повел свое войско по суше — отчасти в доказательство, что спартанская армия способна совершать походы куда захочет.

На сей раз спартанцы подготовились к встрече с фессалийской конницей и отбросили ее, почти не замедляя марша на Афины. Но Писистратиды тоже не ожидали нападения сложа руки. Они отправили свои семьи в безопасное место, а сами засели в афинском Акрополе, прихватив с собой обильные запасы пищи и воды. Клеомена такой ход событий несколько смутил, ведь, как уже отмечалось, в Античности осада была самым примитивным способом ведения войны, требовавшим от одной стороны огромного терпения, а от другой — экономного нормирования припасов. Реши Клеомен дожидаться, пока голод выгонит Писистратидов из их убежища, ушло бы намного больше времени, чем спартанцы отвели на экспедицию. И второй экспедиции грозил бы такой же бесславный провал, как первой, если бы боги еще раньше не доказали им свою поддержку. По чистой случайности спартанцам удалось перехватить семьи вождей Писистратидов при попытке последних тайком уехать из Аттики. И хотя сами вожди по-прежнему укрывались за неприступными стенами Акрополя, их жены и дети теперь оказались в руках у Спарты. А это давало повод начать переговоры.

В конечном счете в обмен на свободу жен и детей Писистратиды согласились отправиться в изгнание из Афин. А бывший тиран Гиппий решил удалиться не только из Афин, но и из Греции вообще. Он направился в Персию, где умолял местного царя восстановить его у власти в Афинах в качестве персидского вассала. (А поскольку со временем афиняне стали проявлять все больше оскорбительной дерзости по отношению к царю Персии, тот в конце концов внял мольбам Гиппия.)

Итак, аристократический афинский род Алкмеонидов достиг цели — сбросил своих соперников Писистратидов. Алкмеониды немедленно встали к кормилу восстановленной государственной власти и дали ясно понять Клеомену, что ему и его спартанцам за их усилия и жертвы причитаются не более чем прохладные благодарности и горячие пожелания доброго пути домой в Спарту. Что до самого Клеомена, то он, судя по всему, вовсю наслаждался благосклонным гостеприимством супруги одного из первейших афинских аристократов Исагора (по этому поводу даже случился небольшой скандал) и, дабы подкрепить свои претензии на ахейское происхождение, посетил храм Афины, куда категорически воспрещался вход дорийцам (об этом инциденте упоминалось в подглаве «Истоки, часть II»).

Тем не менее неблагодарность Алкмеонидов глубоко уязвила Клеомена. Хотя он не намеревался сажать в Афинах марионеточное правительство, но рассчитывал все же, что новая администрация благосклонно отнесется к интересам Спарты. Алкмеониды же, похоже, замыслили еще больше демократизировать государство, в чем, как считали спартанцы, Афины и так уже зашли слишком далеко. Все это расположило Клеомена с сочувствием отнестись к жалобам Исагора, когда этого достойного мужа изгнали прочь из Афин. В результате, как и несколько лет назад, Клеомен снова повел спартанское войско в Афины, но если в первый раз он шел свергать тирана Гиппия, то теперь — посадить на трон тирана Исагора. Греки того времени не упустили случая указать на непоследовательность Клеомена, сильно подпортившую его репутацию благородного борца с тираниями.

Закладка:

Алкмеониды не успели покинуть Афины к приходу Клеомена, и их немедленно вышвырнули из власти, поскольку предусмотрительный Исагор еще раньше вручил Клеомену список из семисот афинских семейств, которые считал враждебными себе. Тот перечень охватывал значительную часть афинян, а остальных, не попавших в него, порядком возмутил. Впрочем, возмущение по поводу этого пресловутого списка не шло ни в какое сравнение с той яростью, которая охватила афинян, когда Клеомен попытался демонтировать демократические институты, столь дорогие их сердцам и столь тяжелой ценой завоеванные, а взамен навязать подавляющую их свободы олигархию, считавшуюся у спартанцев предпочтительной формой правления.

Афинский народ восстал. У Клеомена было при себе слишком мало сил, чтобы противостоять всему народу Афин, что вынудило его отступить в Акрополь. Сомнительно, чтобы в тот момент он оценил всю иронию события, сам очутившись в афинском Акрополе на положении осажденного теми, кто желал свергнуть действующую власть. Но, в отличие от припасливых Писистратидов, Клеомен не позаботился взять с собой запас воды и продовольствия. Как и в прошлый раз, начались переговоры между осажденными и осаждающими, по результатам которых Клеомен со своей дружиной убрался из Аттики, поджав хвост и лелея в сердцах жажду отмщения. На тот момент счет у Клеомена с Аттикой составил 1:2 не в его пользу, а Афины от дружественного нейтралитета перешли к холодной враждебности. Такой итог никак не впечатлял эфоров и герусию.

Полный решимости заставить Афины заплатить за унижение, Клеомен принялся спешно сколачивать устрашающих размеров армию, привлекая войска членов Пелопоннесского союза. Кроме того, жаждавший мести царь позаимствовал войска у дружественного Коринфа, а для большего усиления — подразделения из Беотии и Халкиды, поскольку в походе Клеомена эти государства узрели свой шанс невозбранного грабежа. По общему мнению союзников, завидев такую мощную объединенную армию, афиняне должны тут же прекратить сопротивление и безропотно принять тиранию Исагора. Спарта согласится залатать израненную государственную гордость солидной контрибуцией, которой непременно поделится с союзниками. В Афинах правитель Исагор сделается послушной игрушкой в руках Спарты, какой не пожелали стать Алкмеониды, а по возвращении Клеомена домой его акции среди спартанцев взлетят до небес.

Словом, сценарий был прекрасен во всех отношениях, но, к несчастью Клеомена, афиняне, судя по всему, не потрудились с ним ознакомиться. Вместо того чтобы их обескуражить, вторжение их только рассердило. Собранная ими армия заставила вздрогнуть нападавших, живо напомнив тем, что Аттика была тогда одним из крупнейших и самых многонаселенных государств Греции. Видя, что афиняне готовы к драке и жаждут ее, коринфское войско оробело. Потому что одно дело — попугать противника силой и совсем другое — ввязаться в реальный бой и сложить головы ради того, только чтобы снова накачать сдувшееся эго царя Клеомена. И коринфяне известили спартанского царя, ошеломленного и негодующего, что отправляются по домам.

С того момента события развивались стремительно. Соправитель Клеомена царь Демарат из рода Еврипонтидов настаивал, что коринфяне правы и что он тоже не видит смысла рисковать спартанской армией в никому не нужном сражении. Их раздора с Клеоменом оказалось достаточно для остальных членов союза и особенно для тех, кто с неохотой присоединился к экспедиции. Да, они принесли клятву подчиняться на войне Спарте, но ее цари разошлись во мнениях, и союзники решили, что вправе сами выбрать, какому из них повиноваться. Они проголосовали за Демарата, причем проголосовали ногами. И в самое короткое время громадная устрашающая военная сила Клеомена растаяла, как снег весной.

Афиняне испытали чуть ли не разочарование, поскольку уже выбрали поле для сражения, но оказалось, только для того, чтобы наблюдать, как разбегается армия неприятеля. Хорошо хоть, что беотийцам не удалось уйти далеко, поскольку их Беотия соседствовала с Аттикой. На них-то афиняне и обрушили всю силу своего гнева, а заодно на халкидян, примкнувших к беотийцам в призрачной надежде, что им будет безопаснее унести ноги. Афиняне одержали победу, и ее эхо прокатилось по всей Греции. Триумф укрепил поддержку их едва оперившейся демократии, поскольку вся Греция увидела, чего способен достичь сплоченный афинский народ.

Провал имел резонанс и в Спарте: помимо того что народ, как никогда прежде, разуверился в Клеомене (сегодня мы бы сказали, что его акции рухнули до исторического минимума), раздор между царями на поле боя побудил эфоров внести поправку в основной закон Спартанского государства. Эфоры постановили, что отныне и впредь в военных походах армией станет командовать только один из царей. Это обеспечит единоначалие и позволит избежать конфузов, подобных недавнему, а у Спарты всегда будет в запасе царь на тот случай, если произойдет ужасное и армия вместе со своим главнокомандующим поляжет на поле боя.

Ионийская Греция составляла ту часть греческого мира, что занимала Эгейское море и западное побережье Малой Азии[70]. Ионией она называлась потому, что большинство ее жителей принадлежали к ионийскому племени; и вся Греция тех времен считала, что ионийские города на востоке ее мира основали беженцы из материковой Греции, которых в «темные века» согнали с их родных мест вторгшиеся дорийские племена.

Современная археология доказала лишь частичную правоту этих античных представлений, установив, что ионийские города появились еще до «темных веков», однако убежденность греков классической эпохи в том, что ионийцы спасались от нашествия дорийцев, имела большое значение. Из-за этого дорийцы и ионийцы, две самые крупные этнические группы, издавна относились друг к другу с изрядной долей подозрительности и антипатии. Что обернулось неприятностями, когда над всей Грецией нависла общая угроза.

Этой угрозой стала Персия, которая наливалась мощью к востоку от реки Тигр и при правлении сменявших один другого талантливых правителей неуклонно расширялась на запад, а к середине VI в. до н. э. распространила свои владения до Средиземноморья. Как отмечалось выше, Персия уже прибрала к рукам Лидию, богатейшее царство, где правил легендарный царь Крез. Следом за ней Персия захватила Египет — государство, которое на протяжении 2500 лет сохраняло независимость и собственных правителей-фараонов. Так что Персидской империи, легко проглотившей Лидийское царство и Египет, не пришлось особо напрягаться, когда она нацелилась на греческие города Малой Азии и восточного побережья Эгейского моря. Они стали легкой добычей не в последнюю очередь из-за политической раздробленности, что дало возможность персам захватывать их постепенно, один за другим.

Персы, нельзя не отметить, в целом были правителями терпимыми и более-менее покладистыми. Они позволяли греческим городам самоуправление, хотя, следуя общепринятой в VI в. до н. э. практике, для фактического управления везде ставили собственных правителей-тиранов. Но греки привыкли к тому, что каждый греческий полис пользуется полной, ничем не ущемленной независимостью, и клокотали от злобы на персидских господ. Кончилось тем, что греки подняли восстание, и, как ни парадоксально, на это их вдохновил один из тех персидских тиранов, кто был поставлен управлять ими. Он провалил одну военную операцию и в страхе потерять должность подстрекнул вверенный ему народ поднять бунт, вскоре полыхнувший и превратившийся в большой пожар.

Будучи ионийцами, афиняне видели себя естественными предводителями всех ионийских греков и, присоединившись к бунту, вскоре встали в его главе[71]. В 498 г. до н. э. объединенные силы афинян и ионийцев вошли в столицу одной из провинций Персии Сарды (прежде бывшую столицей Лидии), разграбили и сожгли ее дотла. Такого вопиющего события не мог оставить без серьезного внимания персидский царь царей по имени Дараявауш, известный западным историкам под именем Дарий I (550–486 гг. до н. э.). Дарий обратил взор на запад и велел своим полководцам не только подавить восстание, но и всерьез присмотреться к материковой Греции за пределами того очага, откуда исходила поддержка восставших.

Закладка:

В четыре последующих года персы методично громили ионийских мятежников. В их политике грубая сила, с какой они подавляли сопротивление, причудливо сочеталась с удивительной мягкостью при урегулировании дел после того, как бунтари оказывались сломлены. Поскольку поставленные царем царей тираны на местах показали себя плохими правителями, персы согласились, чтобы в греческих городах главенствовала местная олигархия, а в тех, где горожане особо настаивали, даже позволяли демократическое правление. К тому же персы начали проявлять неподдельный интерес к религии и культуре греков, и на этой почве учащались смешанные браки между греками и персидской знатью.

Однако Дарию было не отказать в хорошей памяти — пускай он прощал обиды, но уж точно не забывал их. Мало того, одному из своих рабов Дарий предписал ежедневно делать ему напоминания: «Повелитель, помни об афинянах». Царь царей имел свои счеты к материковым грекам и потому не успокоился бы до тех пор, пока они не приняли бы капитуляцию. Во исполнение чего до 490-х гг. царь разослал своих глашатаев по государствам материковой Греции с требованием «земли и воды», что было равносильно признанию их покорности Персии. С одним из этих глашатаев мы познакомились в первой главе, когда он прибыл в Лаконику.

Не лучшее время выбрал перс, чтобы явиться в страну. Он оказался в Спарте, когда жители ее все еще жгуче переживали постыдный провал недавней попытки Клеомена покорить афинян и город разрывался от внутренних раздоров относительно того, кто виноват в позоре и что теперь делать. Неожиданное требование подчиниться какой-то иноземной державе, да еще и расположенной по ту сторону Эгейского моря, с точки зрения спартанцев, выглядело нелепостью и беспримерным нахальством. И им была простительна несколько раздраженная реакция на это требование. Если злополучному посланцу персидского царя так хочется их земли и воды, пускай сам их и добудет, решили спартанцы и, недолго думая, скинули его в колодец. Афиняне тоже отвергли требование Персии, правда чуточку повежливее.

Зато в Аргосе персов встретили не без налета настороженности. Спартанцы встревожились, поскольку они раньше относились к аргивянам с большим подозрением, а тут еще прибавился риск, что Аргос может превратиться в плацдарм для объединенного вторжения Персии и Аргоса в Лаконику. Как истые спартанцы, и притом спартанцы под предводительством задиристого царя Клеомена, они решили нанести удар первыми, сработать на упреждение. Сказано — сделано, и их армия выступила в поход на Аргос. Спартой двигали вполне ясные, как представляется, намерения: во-первых, наказать аргивян за симпатии к персам; во-вторых, показать всей Греции, что Спарту рано сбрасывать со счетов из-за небольших недоразумений в окрестностях Афин, поскольку она все еще представляет собой серьезную силу; и в-третьих, если вообще возможно, вывести из игры аргосскую армию, чтобы не дать персам использовать ее против Спарты.

Необходимо отметить, что приведенная выше последовательность событий — это не более чем одна из интерпретаций того, что реально происходило, но задокументировано смутно и скудно. Геродот, наш самый ранний информатор, отстоял от тех событий всего на полвека, однако не стал помещать их в хронологический контекст. Другие античные историки, в том числе Плутарх и Цицерон, описывали те события спустя почти пятьсот лет, так что их толкования, а также приведенная ими хронология тоже не вызывают большого доверия[72].

Словом, спартанцы, когда бы это ни было, вторглись на территорию Арголиды в окрестностях города Тиринф, наиболее примечательного тем, что там родился Геракл. Многочисленная армия аргивян уже их поджидала. Греческий мир изготовился наблюдать очередную жаркую рукопашную, в которой спартанские гоплиты и аргосские воины померяются силой и доблестью. Не тут-то было — и мы подозрительно часто отмечали это в ранней истории Спарты, — спартанцы в который раз одержали победу хитростью. В чем конкретно она состояла, так и остается неясным, поскольку на сей счет мы располагаем двумя разными версиями.

По первой версии, аргивяне ориентировались по военным сигналам спартанцев и копировали их действия. Когда спартанские трубы давали сигнал к бою, аргивяне тоже выстраивались в боевые порядки; когда спартанцы пытались сдвинуться вправо или влево, аргивяне зеркально повторяли их маневр. Клеомен отдал своим воинам команду «отбой», аргивяне тоже ее выполнили. Такая же история произошла на следующий день, когда два войска снова встали друг против друга. И тут Клеомен скомандовал своему разойтись для приема пищи. Аргивяне тоже покинули строй и уселись завтракать. К несчастью ничего не подозревавших аргивян, Клеомен еще днем раньше подметил их тактику копировать все действия и тогда же велел своим воинам, чтобы те наутро не подчинялись приказу разойтись на завтрак. Так что спартанцы остались в строю, и, как только армия неприятеля расслабилась и с удобством расположилась вкусить завтрак, спартанцы напали на них и легко обратили их в бегство.

При всей неспортивности такого варианта действий лакедемонян в этой битве, по версии Цицерона, они повели себя с еще большей подлостью. По Цицерону, когда войска сошлись лицом к лицу, Клеомен затребовал четырехдневного перемирия с тем, чтобы поискать пути мирного разрешения конфликта. Аргивяне согласились, и той же ночью спартанцы напали на их лагерь и перебили ничего не подозревавших, чересчур доверчивых противников. А когда в осуждение за вероломство Клеомена с упреком спросили, куда же в том сражении подевался знаменитый кодекс чести спартанца, тот ответил, что перемирие было заключено на четыре дня, а о ночах речи не шло.

Какой из двух версий верить, каждый волен выбрать сам, но если вкратце, то развязка битвы при Сепее (под таким названием она вошла в историю) заключалась в том, что спартанцы застали аргивян врасплох и разбили их. Однако Клеомен был готов продолжать разгром, поскольку нет никаких сомнений, что под занавес сражения он повел себя откровенно бесчестно. Остатки аргосской армии укрылись в священной роще основателя города, давшего ему название. Далее предоставим слово Геродоту:

[Теперь вероломство Клеомена стало очевидно.] Узнав от перебежчиков имена запертых в святилище аргосцев, он велел вызывать их поименно, объявляя при этом, что получил уже за них выкуп [от их друзей или родных в Аргосе]… Так Клеомен вызвал одного за другим около 500 аргосцев и казнил их… Оставшиеся в святилище не знали о их судьбе… пока кто-то из них не влез на дерево и не увидел сверху, что там творится. Тогда, конечно, никто уже больше не вышел на зов.

Тогда Клеомен приказал всем илотам навалить вокруг [святилища] дров и затем поджечь рощу[73].

Остатки армии аргивян погибли в огне, и теперь Аргос лишился всякой защиты. Тем не менее захватывать его Клеомен не стал. Пускай на первый взгляд не укладывается в голове, что спартанский царь не взял город, который сам шел к нему в руки, однако его поведению имелись объяснения, причем целых три и все разные, в зависимости от того, кто их давал. Сами аргивяне излагали дело так:

Среди всех доблестных деяний, совершенных сообща женщинами, нет более знаменитого, чем борьба, которую вели в защиту своей родины против спартанского царя Клеомена аргосские женщины, вдохновляемые поэтессой Телесиллой. Она, как передают, происходила из знатного дома…

А когда Клеомен, нанеся аргосцам большие потери (нет надобности верить сказке, будто число убитых составило семь тысяч семьсот семьдесят семь), подступил к городу, все женщины в цвете возраста, воодушевленные неким божественным порывом, поднялись на защиту родины. Предводительствуемые Телесиллой, они вооружаются, занимают укрепления, окружают своими отрядами стены, изумляя этим врагов. Они отразили Клеомена с большими для него потерями…[74]

Закладка:

У спартанцев имелось другое объяснение. Они считали, что аргивянки подкупили Клеомена, чтобы он оставил их город в покое. Как только царь вернулся в Лаконику, спартанцы призвали его на суд. И Клеомен привел собственные резоны, почему не взял Аргос.

По его словам, Дельфийский оракул еще раньше сообщил, что боги разрешают ему захватить Аргос. Но после он узнал, что дотла сожженная им священная роща тоже носила имя Аргос (по имени героя, которому посвящались ее деревья), и тогда его охватили сомнения, распространялось ли дарованное богами разрешение и на одноименный город?

После того как Клеомен выиграл битву с аргивянами, а спасшихся в священной роще сжег, он отправился в храм Геры испросить у богов их волю. В ответ на его мольбы из груди статуи богини вырвались языки пламени, и он истолковал их в том смысле, что ему не дозволено врываться в город, и потому вернулся с армией домой. Богобоязненных спартанцев такое объяснение вполне удовлетворило, и Клеомен был оправдан, однако с тех пор эфоры, надо полагать, начали еще строже присматривать за своим плутавшим в мыслях царем.

Храм Геры в Спарте. Гера почиталась как богиня супружества, какие бы эксцентричные формы ни принимал институт брака у спартанцев. Фото: Дж. Уолен

Есть и четвертое объяснение. Спартанская армия выступила против Аргоса, чтобы лишить аргивян военных возможностей напасть на Лакедемонию совместно с персами. Таким образом, главным для спартанцев было уничтожить армию Аргоса, а вовсе не захватывать его территорию, которую потом пришлось бы удерживать силами своего же войска, ведь оно — если принять во внимание напряженную дипломатическую обстановку — в любой момент могло бы потребоваться где-нибудь еще. И как только спартанские воины сделали свое дело и устранили аргосскую армию из расклада военных сил, они вернулись домой, готовые решать новые военные задачи, вместо того чтобы увязнуть в Арголиде и держать в узде враждебно настроенное местное население, равно как и завистливого, недоверчивого соседа Арголиды, каким, без сомнения, сделался бы в этой ситуации Коринф.

И спартанская армия действительно в самом скором времени потребовалась «где-нибудь еще». В Сароническом заливе в непосредственной близости от Афин лежит остров Эгина, и расположенный на нем город извечно соперничал с Афинами. Потому-то, когда те гордо отклонили требование Персии подчиниться, Эгина в пику афинянам с радостью преподнесла глашатаю персидского царя свои землю и воду. Эгинцы, вероятно, рассчитывали, что союз с персами обеспечит им достаточную военную силу, чтобы напасть на Афины, — таким же расчетом, хотя и наоборот, руководствовались спартанцы, когда отправились уничтожать аргосское войско, чтобы не дать аргивянам возможности в союзе с теми же персами напасть на них.

Как только в Спарту пришло известие о симпатиях Эгины к Персии, Клеомен немедленно изготовился действовать. В 491 г. до н. э. спартанцы высадились на остров с намерением арестовать всех, кто пытался сотрудничать с персами. Стоит ли говорить, что экспедиционным войском командовал сам царь Клеомен, и, как это раньше случилось в Афинах, его особые дипломатические дарования немедленно сплотили против него все местное население.

Жители Эгины, хорошо представлявшие себе военную мощь Спарты, тут же объявили, что не питают к ней никаких враждебных чувств, разве что к одному из ее царей, ибо второй спартанский царь Демарат выступил против вторжения на остров Клеомена и призывал поскорее вернуть того домой. (Сам Демарат находился в Спарте во исполнение нового указа эфоров, согласно которому царям запрещалось вместе покидать город.)

Вот уже во второй раз союзники Спарты оборачивали себе на пользу разногласия между двумя ее царями. И Клеомен исполнился решимости сделать все возможное, чтобы этот случай оказался последним. Он на время отвлекся от Эгины, предоставив ее жителей их собственной судьбе, и поспешил в Спарту окончательно выяснить отношения со своим соправителем и главнейшим соперником. Но сначала ему следовало заглянуть в Дельфы, чтобы услышать, что напророчит ему по этому поводу оракул.

Вернувшись в Спарту, Клеомен не стал открыто ополчаться на Демарата. Вместо того он призвал к себе его родича по имени Леотихид. Они с Демаратом, два отпрыска царского рода Еврипонтидов, питали друг к другу давнюю ненависть, поскольку Леотихид присмотрел себе в жены одну девушку, а Демарат увел ее у него из-под носа. И теперь, подстрекаемый Клеоменом, Леотихид объявил перед герусией, что Демарат на самом деле не принадлежит к роду Еврипонтидов и потому не имеет законного права занимать трон. Здесь мы видим очередной отблеск всей сложности престолонаследия, которая в Спарте была не так проста и прямолинейна, как изображает хронологический список ее царей.

В списке указано, что Демарат приходился сыном Аристону. И все бы хорошо, если бы не тот факт, что Аристон женился на матери Демарата вскоре после ее развода с предыдущим супругом. Леотихид же в своем иске утверждал, что на момент брака с Аристоном мать Демарата уже была беременна. Более того, он, Леотихид, готов представить свидетельские показания одной служанки, что либо Демарат не приходился Аристону сыном, либо появился на свет неправдоподобно преждевременно. Вообще-то мать Демарата и сама говорила, что тот родился раньше срока, семимесячным, однако зароненного Леотихидом сомнения оказалось достаточно для спартанцев, чтобы они всерьез восприняли предложение Клеомена вопросить Дельфы о родителе его царя-соправителя.

И снова оракул высказался ясно. Через пифию объявил он, что Демарат никакой не Аристонов сын. После чего того, естественно, попросили с трона, а взамен посадили править Леотихида. Негодующий Демарат покинул Спарту и отправился в Персию искать прибежища у Дария I. Царь царей принял беженца с распростертыми объятиями, щедро наделил его землями и богатыми поместьями. И кроме того, он поставил Демарата своим советником по делам Греции, а особенно по всему, что имело отношение к Спарте и оказалось бесценным для Дария, когда он спустя некоторое время вторгся в Элладу.

Итак, Клеомен развязал себе руки, чтобы снова взяться за Эгину. На сей раз он, к полному своему удовольствию, сумел расквитаться с островитянами. Он бросил главных пособников персов в тюрьму, а потом передал их в руки афинянам. Однако скандал уже заварился. Пытливые умы задались вопросом: зачем Клеомен завернул в Дельфы, когда несолоно хлебавши возвращался из первого похода на Эгину? И кстати припомнили, что афинских Алкмеонидов давно подозревали в подкупе оракула, чтобы заполучить поддержку спартанцев в борьбе против Писистратидов. И значит, Клеомен по дороге из Эгины навестил Дельфы, чтобы поинтересоваться, не прочь ли оракул за взятку дать нужное прорицание. Конечно, не прочь. Тут и двух мнений не возникало.

Как только поползли слухи о мздоимстве оракула, дельфийские власти быстренько убрали подкупленного Клеоменом человека и лишили места жрицу, служившую оракулу в храме Аполлона. А эфоры тем временем крепко призадумались, как поступить с Клеоменом за то, что он под ложным предлогом избавился от своего соправителя. Сам Клеомен не стал дожидаться, когда его официально призовут к ответу, и бежал из Спарты. Все равно ему нечем было оправдываться.

Де-юре он так и оставался царем Спарты из династии Агиадов, а немногословные по натуре спартанцы и вовсе прикусили языки, не желая полоскать свое грязное белье на виду у иноземцев. Так что, когда Клеомен прибыл в Аркадию и начал собирать армию, аркадянам оставалось лишь гадать, что затевают спартанцы, однако союзное соглашение обязывало их выставить требуемое Клеоменом войско. Конечно, им также могло показаться странным, что Клеомен настаивал, чтобы новобранцы принесли самые что ни на есть священные и ужасные клятвы на верность, — правда, на верность именно Клеомену, а не его стране.

Закладка:

Если союзники Спарты пребывали в некотором замешательстве, то в ней самой не находили себе места от тревоги. Спартанцы отправляли к Клеомену посланцев с заверениями, что не собираются давать дальнейший ход обвинениям во взяточничестве Дельфам, что все прощено и забыто, и спрашивали, не соизволит ли Клеомен любезно вернуться на родину и снова занять царский престол. Клеомен поверил и прибыл в Спарту. Вскоре по возвращении его заковали в кандалы, а через довольно короткое время он умер — как поговаривали, покончил с собой.

Видимо, из-за того, что скептически настроенные греки ни на миг не поверили в эту байку, спартанцы нарушили свой извечный кодекс молчания и раскрыли некоторые подробности дела. Царь Клеомен, сообщили они, с самого рождения был слегка не в себе и порой доходило до откровенных сумасбродств, однако встряска из-за связанных с Демаратом событий и их аркадийских последствий окончательно лишила его рассудка. Вскоре после возвращения в Спарту у Клеомена обнаружилась ненормальность — он норовил ткнуть тупым концом своего жезла в лицо всякого, кто попадался ему под руку, что вынудило спартанцев поместить его в заключение ради его же собственной безопасности. Но даже закованный в цепи, Клеомен ухитрился завладеть ножом и…

…схватив это железное орудие, царь принялся увечить свое тело, начиная от голеней. Он изрезал мясо [на теле] на полосы: от голеней до ляжек и от ляжек до бедер и паха. Дойдя до живота, Клеомен и его изрезал на полосы и таким образом скончался[75].

Как ни странно, греки сочли эту ужасную смерть убедительным доказательством самоубийства. В конце концов, разве не Клеомен уничтожил священную рощу Аргоса? И не он ли подло мухлевал с клятвой в предшествующей битве? Но что самое главное, он посмел подкупить жрицу храма Аполлона, а всем известно, что Аполлон без всякого понимания относился к подобным проделкам. Все же помнят, как однажды этот бог живьем освежевал сатира Марсия, дерзнувшего усомниться в непревзойденности его мастерства игры на лире[76]. Сильно ли наказание Клеомена отличается от кары Марсия?

В классическую эпоху основным музыкальным инструментом служила лира. Профессиональные лиристы получали высокую плату за свое искусство, однако — за пределами Спарты — всякому эллину знатного происхождения полагалось более-менее хорошо владеть игрой на лире. Фото: Ф. Матышак, Метрополитен-музей, Нью-Йорк

С исчезновением Клеомена царская корона династии Агиадов перешла к личности совсем, совсем иного склада, нежели Клеомен, — к его сводному брату Леониду. Надо полагать, во время этой неоднозначной истории боги все же приглядывали за Грецией. В итоге именно Леониду, а не его безумному сводному братцу Клеомену выпало защищать Фермопилы в тот критический момент, когда Персия угрожала покорить и поработить Грецию.

Глава 9. Спартанская армия

К концу VI в. до н. э. спартанская армия превратилась в мощную военную машину, и противники Спарты хватались за любую соломинку, чтобы избежать столкновения с ней. Те же, кто вступал с ней в бой, в глубине души ожидали, что потерпят поражение, и это повсеместное чувство со временем развилось в самосбывающееся пророчество. Причиной тому служил сам характер боевых действий, которые применялись греческими гоплитскими армиями.

Гоплиты воевали «щитом встык к округлому щиту», как сформулировал поэт Тиртей. Слово «гоплит» в переводе означает нечто вроде «одетый в доспехи муж», и в соответствии с этим определением гоплит в боевом построении был надежно защищен своей боевой экипировкой. В сражениях гоплитов наибольшие жертвы несла сторона, воины которой первыми дрогнут и обратятся в бегство. Покинувшие строй гоплиты, лишенные защиты справа и слева стоявших воинов, становились легкой добычей противника — в особенности из-за того, что, улепетывая с поля боя, они бросали тяжелые щиты, служившие им главной защитой[77].

Парадокс состоял в том, что наибольшие шансы выжить выпадали тем, кто первыми покидал строй и бежал с поля боя, поскольку, прежде чем преследовать их, воины неприятеля должны были сломить сопротивление тех, кто еще оставался сражаться. Зато смельчаки, продолжавшие биться, в итоге попадали в плен или погибали. Таким образом, когда становилось ясно, что противник натиском вот-вот прорвет боевой строй, многие бросались наутек.

Естественно, это общее правило не распространялось на спартанцев, которым с раннего детства внушали, что смерть в бою лучше, чем бесчестье бегства. Если спартанец все-таки бежал с поля боя, впоследствии его ожидали всеобщий остракизм и такое злобное осмеяние, что жизнь ему казалась хуже смерти. Поэтому вступавшие в сражение со спартанцами гоплиты заранее знали, что при лобовом столкновении только одно из двух боевых построений прорвется, и это, несомненно, будет их боевое построение.

Такое вполне могло случиться, даже если спартанцам противостояло войско, равное им по выучке и боевому опыту, поскольку воинам противника не хватало спартанской мотивации неукоснительно держать строй и драться до конца. Но таковы были реалии того времени, что спартанцы имели преимущество перед всеми другими греческими воинами в боевой выучке и сноровке, что позволяло им легко побеждать даже противника, вдвое превосходившего их числом.

Так что у воинов любой армии, сражавшихся против спартанцев, вошло в привычку все время поглядывать по сторонам, улучая правильный момент для бегства — не слишком рано, чтобы не выставить себя трусами, но не слишком поздно, чтобы тем самым спасти свою жизнь. Такие мысли фатально отвлекали от битвы тех, кто выходил сражаться против точно отлаженной, вымуштрованной машины убийств, все «винтики» которой были заточены на одно из двух: побеждать или умирать. В итоге вступавшие в бой со спартанцами гоплиты заранее ожидали, что потерпят поражение, — и так в самом деле и случалось, не в последнюю очередь из-за этих их ожиданий.

Но только отчасти, потому что у спартанской формулы непобедимости имелся и второй компонент — природа спартанского воина. Спартанские воины составляли одну из первых в истории человечества профессиональных армий. У спартиата не было другой работы и обязанности, кроме как стать наилучшим воином, каким только позволяют ему его способности. Когда спартиат не занимался боевой подготовкой, он предавался праздности. Землепашество, торговля, ремесла и прочий труд были отданы в удел периэкам, илотам и рабам. Чем Спарта отличалась от других, хорошо показывает история одного спартанца, который посетил Афины и случайно узнал, что какого-то афинянина незадолго до того привлекали к суду за безделье. Спартанец выразил желание познакомиться с этим афинянином, поскольку ему очевидно, что тот является единственным свободным человеком во всем городе.

Не стоит думать, будто спартанцы в общем и целом были ленивы. Они наполняли свой день физическими упражнениями (стыдно же отстать от товарищей на форсированном марше), охотой (она считалась спортом, а не работой) или проводили боевую и строевую подготовку молодых воинов. Так, нередко случалось, что старший спартанец вел курсантов строем на обед и одновременно тренировал перестроение на марше — например, курсанты должны были разобраться на отделения, чтобы занять места за столом, а после обеда снова встать в колонну.

Помимо прочего, спартанская армия имела ту характерную особенность, что все воины выглядели «на одно лицо» — в одинаковых доспехах и алых плащах (именно алые плащи будут выделять воинов-спартанцев на поле боя, как много позже британских солдат — красные мундиры). Еще одна характерная особенность спартанских гоплитов появится позже, когда их щиты украсятся прописной греческой буквойлямбда(похожей на перевернутую V) — от слова «Лакедемон», названия их родины. Однако в описываемое нами время спартанцы предпочитали по собственному вкусу выбирать вид и форму доспехов. Конструкция и форма щита тоже была вопросом предпочтений.

Закладка:

Хотя, на нашу беду, примерно к VI в. до н. э. греки оставили практику хоронить убитых воинов вместе с их доспехами, археологам все же удалось проследить разнообразные перемены, которые претерпевало вооружение древнегреческих воинов в течение V в. до н. э. Этому помогло развившееся искусство росписи ваз реалистическими батальными сценами того времени. Их приобретатели не понаслышке знали, в каких доспехах сражаются воины, и всегда могли указать тому, кто расписывал вазы, на ошибки, если обнаруживали таковые. А поскольку вазовые росписи согласуются с немногими предметами боевой экипировки, которые все же удалось обнаружить археологам, будем считать, что до тех пор, пока не появятся опровергающие данные, росписи на вазах дают нам верное представление о доспехах того времени.

Поскольку главным, что отличало гоплита, был щит, мы тоже начнем изучение боевой экипировки спартанцев с него. Гоплитский щит аспис известен сегодня как аргосский (аргивский). Но щит данного типа происходил не из Аргоса, а был перенят им у северных племен, захвативших Грецию в «темные века». А поскольку те же племена одновременно вторглись в Италию, воины тех краев наряду с греками тоже вооружились такими же щитами.

Щит имел в ширину от 80 до 100 см, был круглой формы с располагавшимся посередине тыльной стороны хватом. Первоначально вделанный в щит хват предназначался для сжатой в кулак руки, и у римских щитов сохранился именно такой[78]. В Греции VI в. до н. э. хват у щита был достаточно широким, чтобы воин мог пропустить через него предплечье, а пальцами удерживать вторую рукоять, расположенную у края щита и обычно изготовлявшуюся из шнура или кожаного ремешка. Таким образом, аспис защищал воина от горла до колен, а поскольку в силу большого диаметра выходил за пределы его корпуса, его защиты хватало также стоявшему слева воину.

Победоносные военачальники имели привычку после выигранного сражения посвящать свой щит кому-нибудь из богов, благодаря чему мы располагаем достаточным количеством щитов из Дельф, Олимпии и других священных мест, чтобы составить более или менее точное представление об их конструкции и способе изготовления — особенно потому, что довольно детальное изображение, так сказать, конечного продукта, мы часто видим на древнегреческих вазах.

Судя по всему, первоначально щиты изготовлялись из деревянных планок, преимущественно волокнистой и прочной древесины, например дубовой. Планки укладывались слоями, но в разных направлениях, примерно как в клееной фанере, и потому от прямого удара не раскалывались вдоль волокон. К щиту крепился обод из бронзы, а в некоторых случаях тонким бронзовым листом покрывался он весь. Бронзовый обод мог служить дополнительным наступательным оружием, поскольку его край при случае вонзали в горло или в открытые части конечностей неприятеля.

Впрочем, не в интересах воина было переусердствовать с целиковым бронзовым покрытием щита, поскольку оно хотя и усиливало защиту, но значительно утяжеляло сам щит, который и без бронзы весил порядка 30 кг, и такую тяжесть предстояло носить на себе в течение долгого времени, причем непрерывно. В этом смысле круглая форма щита создавала удобство, поскольку, как показали исторические реконструкции, верхнюю часть щита можно было повесить на плечо и тем самым перенести на него основную тяжесть. Тем не менее во многих случаях бронзового обода оказывалось достаточно, а остальную внешнюю часть щита обтягивали дубленой кожей.

В более позднее время, когда грекам пришлось столкнуться с метательным оружием, которое особенно любили персы с их ордами лучников, гоплиты иногда приделывали к нижнему краю щита привесь в виде широкого четырехугольного куска кожи или ткани, чтобы защитить и ноги от низко летящих стрел персидского неприятеля.

Благодаря круглому прочному корпусу аспис было удобно использовать и после сражения — например, на щитах переносили тела павших в бою воинов. (Вот почему мать воина-спартанца дала ему тот знаменитый наказ: «Возвращайся со щитом или на щите».)

В боевом строю главным наступательным оружием воину служило копье. И предназначалось оно не для метания, а чтобы пронзать неприятеля, поскольку считалось, что гоплиту, не говоря уже о спартиатах, недостойно биться с противником иначе, чем в ближнем бою. Копье имело в длину 2,5 м, древко обычно изготовлялось из ясеня, и на него насаживался широкий, заточенный, как бритва, листовидный стальной наконечник. С противоположного конца древко копья также заостряли, но поменьше, и этот так называемый убийца ящериц[79] служил как противовесом, так и запасным острием на случай, если сломается рабочее. Существует теория, что конец копья мог использоваться для того, чтобы нисходящим ударом добивать раненых противников, когда на их ряды накатывалась волна побеждавшей фаланги. Впрочем, это несколько притянуто за уши, поскольку прорывавшийся вперед гоплит, вероятнее всего, просто переступал или обходил поверженных, предоставив «позаботиться» о них следовавшим за гоплитами легковооруженным воинам.

Наиболее практичное и общераспространенное предназначение заостренной обратной стороны видится в том, что это позволяло легко воткнуть копье в землю, когда воин не имел непосредственной надобности в нем. Мало того что оно весило 2,5 кг и вкупе с другой боевой экипировкой значительно отягощало воина, так еще из-за его непомерной длины копье не так-то легко было куда-нибудь пристроить, а оставленное лежать на земле оно создавало для других воинов угрозу порезать ноги о его бритвенно-острый наконечник. Так что гоплитам наверняка хватало здравого смысла втыкать свои копья в землю острием вверх.

При построении в фалангу заостренный обратный конец копья мог поранить сзади стоящего гоплита. И тому требовалось искусно выбрать позицию, чтобы гоплит впереди, размахиваясь для удара, не задевал его. Мало того, за пределами непосредственно боя гоплиты обычно носили копья горизонтально, держа их опущенной рукой примерно на уровне коленей. При перестроении в боевой порядок копье требовалось поднять выше уровня щита, так что его задний конец выдавался назад за плечо. Перестроение из боевой стойки в походную и наоборот требовало долгой упорной отработки, тем более что данный маневр совершался в плотно сомкнутом строю и с длинным обоюдоострым оружием.

Помещенное в боевое положение копье превращалось в убийственное оружие. Как показали современные эксперименты, при ударе из верхнего положения его наконечник мог легко пройти сквозь корпус человека, ломая ему ребра. Острие листовидного наконечника позволяло также наносить смертельные рубящие удары. Реконструкторы обнаружили еще одно преимущество дорю перед мечом. Орудуя последним, воин должен удерживать в вытянутой руке несколько килограммов стали. Даже при изрядной практике бой на мечах так выматывает воинов, что они не способны биться без передышки дольше буквально нескольких минут.

Другое дело дорю: заметим для начала, что его можно держать в гораздо более эргономичном положении и даже поместить на плечо, при этом оставляя в боевом положении. Иными словами, вооруженный дорю гоплит был способен дольше продержаться в бою, чем вооруженный мечом противник. К тому же воину с рубящим мечом в строю требовалось не менее 1,5 м справа и слева, чтобы не поранить рядом стоящих товарищей, тогда как вооруженные дорю гоплиты в фаланге стояли теснее — через 0,9 м, а не через 1,5 м друг от друга. Таким образом, при фронтальном столкновении троим меченосцам приходилось иметь дело с пятерыми гоплитам, к тому же первые изматывались раньше.

Это преимущество дорю объясняет, почему, как только одно греческое государство приняло на вооружение гоплитский боевой порядок, всем остальным пришлось последовать его примеру. И это несмотря на тот факт, что гористый рельеф Греции был настолько не приспособлен к боевым действиям гоплитов, что сражения приходилось снова и снова проводить на немногих относительно ровных участках местности (у Фермопил, например, произошло целых шесть сражений), а связанная с перемещением гоплитского войска логистика представляла такую головоломку, что воюющие стороны иногда заранее назначали сражение, чтобы обе армии точно знали, куда и к какому сроку прибыть для схватки.

Закладка:

Копье было излюбленным оружием гоплитов в боевом построении, однако за пределами поля боя дорю превращались для воинов в громоздкую докучливую обузу. Зато меч был неоценим в спонтанных боевых стычках пехоты, не носивших формы официальных сражений. Вооруженный мечом воин мог успешно поражать противника вне пределов сомкнутого боевого строя, так что, заступая в дозор и на караульную службу, гоплиты вооружались мечами.

Считавшие, что меч лучше всего подходит для того, чтобы рубиться от души и с наибольшим эффектом, видимо, отдавали предпочтениекопису, который, в сущности, представлял собой нечто вроде мачете, длинного ножа с широким лезвием, и был идеально приспособлен для смертоубийства. Тяжелый клинок расширялся к кончику и часто имел легкий изгиб, что усиливало импульс рубящего удара. У кописа была односторонняя заточка с внутренней стороны клинка, и потому для наибольшего удобства и надежности хвата ладонью навершие его рукояти сабельного типа было смещено немного в сторону от центра.

И копис, и ксифос изготовлялись из целикового куска металла, с навершием рукояти, крепившимся на металлический черенок, ниже переходивший непосредственно в клинок длиной в 60 см, хотя есть образцы с большей или меньшей длиной клинка, в зависимости от предпочтений самого воина и его оружейного мастера.

Ксифоспредставлял собой меч с широким обоюдоострым клинком, пригодным для ведения боя более практичным способом, сочетавшим колющие удары с рубящими, под которые был приспособлен копис. Колющий клинок ксифоса имел то преимущество, что позволял одинаково владевшим им воинам сражаться плечом к плечу на боевой линии, к тому же противодействовать колющему удару куда труднее. Неудивительно, что спартанцы, судя по всему, предпочитали ксифосы.

Оба меча весили примерно по килограмму, хотя ксифос мог быть легче и короче кописа, что нисколько не уменьшало его смертоносности. Вероятно, именно ксифос вручила сыну та апокрифическая спартанская мать, провожая его в военный поход. Когда же парень заметил ей, что у меча коротковат клинок, та, как истинная дочь Лаконики, посоветовала «встать поближе».

Гоплиту открывался широкий выбор доспехов. Это в современной Европе военные маниакально одержимы единой установленной формой одежды, а древние греки такой манией не страдали. Главное, чего они требовали от доспехов, — чтобы те как можно надежнее защищали тело своего владельца. И поскольку в Античности кузнечному делу предстояло еще шагать и шагать до ювелирной точности, воин мог доверить свою жизнь в бою только тем доспехам, которые уже прошли полевые испытания в предыдущих сражениях. Вот почему комплекты доспехов считались огромной семейной ценностью, передавались от отца к сыну, их новейшие усовершенствования делались всеобщим достоянием, тогда как старые доспехи выходили из употребления или становились непригодными, пробитые ударами, которые превышали уровень заложенной в них прочности. Сейчас мы изучим весь комплект доспехов гоплита с головы до ног и отдельно остановимся на каждом элементе экипировки.

Первоначальный шлем архаических времен представлял собой нечто вроде металлической бадейки с прорезями для глаз. На протяжении архаической эпохи шлем медленно — по меркам современных исследователей — эволюционировал в сторону новой разновидности, так называемогокоринфского шлема. Обычно выкованный из цельного слитка бронзы или латуни, коринфский шлем представлял собой примечательный элемент экипировки воина и обладал тем дополнительным преимуществом, что придавал ему брутальный пугающе-нечеловеческий облик.

Для пущего устрашения врагов поверх коринфского шлема насаживали крупный гребень, венчавшийся стриженным щеткой конским волосом или перьями, что визуально делало воина выше ростом. На многих изображениях спартанских воинов гребень на их шлемах располагался поперечно, от уха к уху, а не продольно, ото лба к затылку, как у всех других греческих гоплитов. Кто-то приписывает это отличие своенравию спартанцев, кто-то считает, что речь идет об изображениях конкретных исторических личностей в их конкретных шлемах. Поскольку статуэтки себя любимых, скорее всего, могли заказывать люди состоятельные, разумно предположить, что обладатели поперечных гребней на шлемах имели высокие звания. Соответственно, возникла теория, что поперечный гребень служил для обозначения ранга или звания. По той же логике — и может быть, не по случайному совпадению — поперечно расположенный конский гребень, весьма вероятно, служил знаком отличия римского центуриона.

Спереди боковые части шлема были разделены прорезью таким образом, чтобы при отсутствии непосредственной опасности воин мог сдвинуть его целиком на затылок, при этом боковые части шлема охватывали округлости черепа и крепко удерживали его на голове. Именно так античные воины чаще всего носили шлемы, поскольку реконструкторы отмечают, что в коринфском шлеме невыносимо душно, одолевают приступы клаустрофобии и к тому же почти ничего не слышишь. Тем не менее в боевом строю гоплиту всего-то и требовалось, что видеть в узком поле обзора происходившее прямо перед ним и слышать лишь несколько основных сигналов трубы, зато коринфский шлем давал ему наибольшую защиту и потому на протяжении всего рассматриваемого нами периода пользовался предпочтением у пеших воинов.

Те, кто хотел видеть и слышать происходившее вокруг, могли воспользоватьсяфракийским шлемом[81] с вытянутым вверх навершием вместо конского гребня. Его главным предназначением было защищать теменную и затылочную области головы, но он оставлял открытым лицо, что давало воину полный обзор, однако накладывало обязанность самому позаботиться о том, чтобы сохранить лицо — в прямом смысле. Правда, широкие нащечники фракийского шлема все же обеспечивали безопасность щек. Главное преимущество такого шлема заключалось в возможности все время носить его в защитном положении вместо того, чтобы при внезапном столкновении с противником судорожно опускать на лицо, как это делали с коринфским.

Когда воин предполагал, что значительную часть боя проведет вне фаланги, он, скорее всего, прекрасно обходился фракийским шлемом, тем более что тот был намного удобнее для боя на мечах.

К началу V в. до н. э. возникла разновидность, получившая названиехалкидский шлем, — как компромиссная между коринфским и фракийским шлемами. Его конструкция основывалась на коринфском шлеме с той разницей, что халкидский обеспечивал своему владельцу более широкий обзор и лучшую слышимость. По конструкции он был сложнее, чем базовая коринфская модель, и его дальнейшие усовершенствования будут только приветствоваться, особенно командирами подразделений, поскольку даже сквозь звуки боя им требовалось расслышать, что докладывают подчиненные и что приказывают вышестоящие начальники, а каждый раз откидывать для этого тяжелый шлем по известным причинам, мягко говоря, не рекомендовалось.

Существовали и другие вариации этих трех вышеназванных видов шлема, — на самом деле современные археологи различают почти двадцать разных типов, бывших в ходу у греческих армий V в. до н. э. Шлемы всех типов достаточно хорошо защищали лицо. Исключение составлялкавалерийский, иногда называвшийсябеотийским. Выглядит он так, словно его смоделировали с обычной жокейской шапочки, разве что он изготовлялся из металла и имел также достаточно широкие опущенные книзу поля, правда в силу особенностей времени они защищали воина не от дождя, а от стрел и ударов меча. Впрочем, поля беотийского шлема исполняли также роль козырька, не позволяя солнцу в самый критический момент боя ослепить воина, и вдобавок обеспечивали круговой обзор и хорошую слышимость, что было главным для исполнения кавалерией ее боевых функций.

Закладка:

Как и в случае со шлемом, многообразие вариантов нательного защитного снаряжения могло избаловать даже самого разборчивого воина. При выборе этого важнейшего средства индивидуальной бронезащиты прежде всего требовалось решить, из какого материала оно должно быть изготовлено: из бронзы, изо льна или из кожи. Последнюю выбирали чаще прочих, хотя кожаные доспехи того времени разительно отличались от тех, что мы видим сегодня в кино, невольно отмечая их откровенно сексуальный налет (например, в к/ф «300 спартанцев. Расцвет империи»). Слово «кираса» на самом деле происходит от лат.corium— «кожа». При изготовлении предпочтение обычно отдавалось коже некастрированного быка (бугая) ввиду ее значительной толщины. Иногда для лучшей защиты грудной клетки кожаную кирасу укрепляли металлическими пластинами.

До кожи кирасы изготавливали из бронзы. Бронзовую кирасу несколько расширяли от линии пояса, чтобы носящий ее воин мог гнуться и наклоняться, и этот тип нагрудного доспеха приобрел современное названиеколокольная кираса. Как и со всяким доспехом, здесь требовалось найти компромисс между его весом и степенью защиты, которую он обеспечивал. И кстати, нам известен точный вес одной из разновидностей колокольной кирасы — 3,36 кг. Это аргосская кираса, причем ее обнаружили почти в целости сохранившейся[82].

Современные реконструкторы относят аргосскую кирасу к разряду сравнительно легких и высказывают предположение, что кирасы чаще всего весили от 4 до 10 кг в зависимости от физической силы воина и его представлений о собственной уязвимости[83].

Кирасы из кожи и бронзы имели то преимущество, что придавали телу воина идеально мускулистый рельеф. Как Сократ однажды заметил некоему оружейному мастеру, можно изготовлять нательную броню по фигуре, и тем не менее воин даже с самым уродливым телом будет выглядеть в ней как Аполлон. Неслучайно некоторые модели получили названиемускульная кираса. Оружейники использовали все свое мастерство, чтобы их изделия в точности повторяли узоры мужского торса и создавали их обладателям совершенную фигуру: узкую талию, широкие, великолепно мускулистые плечи и устрашающе бугрящийся мышцами торс. Обычный греческий воин придавал этой внешней брутальности огромное значение, ибо облачался к сражению с тем же великим тщанием, с каким современная девчушка-подросток наряжается и прихорашивается к вечеринке. В битве с врагом греческий воин желал выглядеть во всей своей грозной красе и на меньшее ни за что не соглашался.

Статуэтка, изображающая греческого воина времен архаической эпохи. Обратите внимание на ее стилистическое сходство с куросом. Фото: Ф. Матышак, Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Так или иначе, но наиболее практичная модель из всего доступного греческим воинам разнообразия кирас определенно шла вразрез с самим своим принципом броневой защиты. Это быллиноторакс— кираса, которая изготавливалась не из традиционных бронзы или кожи, а из льняного полотна. Греки обнаружили, что, если проклеить несколько слоев льняной материи и придать им жесткость, получается прочная и в то же время не сковывающая движений кираса. Как мы видим на вазовых росписях, со спины крепилась П-образная деталь, свободные полосы которой имели прямоугольную форму и перекидывались через плечи вперед, где закреплялись завязками. Как показали современные эксперименты, линоторакс противостоял выпущенным из лука стрелам в 6 раз хуже, чем бронзовая кираса такой же толщины, но весил в 12 раз меньше. Иными словами, льняная кираса давала такую же защиту, как бронзовая, будучи при этом вдвое легче последней. Однако на деле разница в весе отчасти уменьшалась, поскольку большинство гоплитов дополняли линоторакс чешуйчатой броней вокруг диафрагмы или металлическими пластинами, защищавшими грудь и легкие. Тем не менее полное снаряжение воина вместе с оружием весило от 19 до 30 кг в зависимости от индивидуального выбора предметов экипировки, и потому они со всей серьезностью обдумывали возможность уменьшить ее общий вес на 4 кг.

На этой краснофигурной вазе воин горделиво демонстрирует восхищенной публике свою кирасу-линоторакс. Наличие качественной паноплии имело большое социальное значение, так что всякий спартиат придавал тому, как выглядит в ней, не меньшее значение, чем ее функциональной полезности. Фото: Ф. Матышак, Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Вазовые росписи, изображающие, как воин готовится к сражению, позволяют предположить, что он надевал линоторакс примерно так же, как некоторые современные модели корсажа, — оборачивал себя и на боку закреплял ремнями. Затем перегибал широкие лямки наплечников через плечи на грудь, где фиксировал их тоже завязками. Кирасы имели нагрудную и наспинную секции, в случае кожаной кирасы они соединялись вокруг торса завязками (шнурами), в случае бронзовой — отверстием на одной части, которое надевалось на штифт другой.

Кираса любой разновидности снабжаласьптеригами(«перьями») — свисавшими с ее нижней части полосками толстой кожи (а у поклонников линоторакса — из того же льняного полотна-основы, только просмоленного), которые образовывали подобие бахромчатой юбки. Птериги защищали живот и обычно заканчивались чуть выше колен, причем каждая полоска слегка перекрывала соседнюю. В итоге эта «юбка» хорошо защищала обладателя кирасы, когда он стоял на месте, а при движении обеспечивала ему полную свободу.

Паноплию дополнялипоножи— нечто вроде металлических голенищ, защищавших переднюю часть голеней от щиколоток до колен. Чаще всего поножи изготовлялись из бронзы, некоторые их разновидности надевались на ноги в распорку, поскольку пружинистые боковины не соединялись с задней стороны голени. Другие варианты поножей застегивались ремешками и пряжками. Все поножи с внутренней стороны прокладывались войлоком, поскольку их главной задачей была защита костей голени, расположенных непосредственно под кожей и уязвимых к травмам.

Поножи, как и почти все прочие составляющие паноплии, — за исключением щита, копья и шлема, — не относились к числу обязательных элементов снаряжения. Больше других их предпочитали гоплиты, служившие в нерегулярных войсках и вооруженные метательным оружием, например стрелами или дротиками. Когда выстроенное в фалангу войско сшибалось с вражеской, нижним конечностям воюющих уже не угрожали острые клинки дору, зато в преддверии столкновения стоявшие в передних рядах гоплиты, по всей вероятности, имели шанс оценить пользу поножей, защищавших их уязвимые ниже колен ноги.

На некоторых античных изображениях воины показаны в поножах, надетых только на выставленную вперед ногу. Хотя это давало выигрыш в общем весе снаряжения, а заодно и экономию, реконструкторы на собственном опыте убедились, что требуется изрядная тренировка, чтобы свободно и удобно передвигаться, имея этот доспех только на одной, а не на двух ногах.

Гоплитская паноплия представляла собой высокоэффективное сочетание наступательной мощи и боевой устойчивости (благодаря защитному снаряжению). Паноплия была оптимально приспособлена под нужды гоплита, воюющего в фаланге плечом к плечу с товарищами, но при этом благодаря гибкости не сковывала движений воинов, когда действия приобретали менее упорядоченный характер. Гоплит в полной боевой выкладке мог быстро бегать, что при необходимости и делал. Более того, забег в полном боевом снаряжении был одним из главных состязаний на Олимпийских играх.

В переводе на современные денежные реалии паноплия обходилась примерно в такую же сумму, как покупка семейного автомобиля, — иными словами, около шести месячных зарплат рабочего. Как и в случае с авто, стоимость ее могла сильно разниться в зависимости от того, желал ли воин приобрести подержанные, но все еще годные доспехи для сына-подростка или пустить пыль в глаза другим гоплитам новейшей моделью паноплии, нафаршированной всеми техническими новшествами. Учитывая немалые расходы на снаряжение, мы не удивляемся тому, что, чем отправляться в длительную погоню за разбитым неприятелем, выигравшие сражение греки предпочитали собирать трофеи — снимали с убитых врагов неповрежденные элементы снаряжения. В те времена существовала традиция возвращать тела павших противников их семьям, но их оружие и доспехи переходили к победителю. (В последующем Афинское государство взяло на себя обязанность оплачивать приобретение паноплии сыновьям павших в бою афинян, чье снаряжение досталось неприятелю и не могло быть передано по наследству следующему поколению семьи.)

Закладка:

Типичная для рассматриваемого периода — VII–VI вв. до н. э. — паноплия включала коринфский шлем и колокольную кирасу. Шлем часто украшали конским гребнем, чтобы придать воину более устрашающий вид. Фото: Ф. Матышак, Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Одним из факторов, почему спартанская армия представляла собой такую устрашающую и непобедимую силу в бою, выступали клеры — благодаря этой системе раздачи в пользование земельных наделов каждый спартиат имел достаточно средств, чтобы обеспечить себя полным набором паноплии. (В более поздние времена эта система из преимущества превратилась в препятствие, поскольку земля сосредоточилась в очень немногих руках, и число спартиатов резко сократилось.)

Однако в описываемое время Лакедемон располагал всеми возможностями содержать около 7000 наилучших во всей ойкумене тяжеловооруженных пеших воинов. Лучшими они были не только благодаря превосходной экипировке, но и потому, что, в отличие от прочих древних греков, спартанцы прекрасно понимали, что мощь боевого строя достигается только упорными безжалостными тренировками. Выстроенные в фалангу гоплиты лучше всего действовали не как отдельные боевые единицы, а как компоненты одного гигантского организма, о котором мы сейчас поговорим.

Если другие древнегреческие армии выступали в военный поход выстроенные втаксисы, то в контексте спартанцев мы говорим олохах(илилохосах). Лох представлял собой воинское подразделение численностью от 500 до 1500 пехотинцев и служил базовой единицей фаланги. Спартанский лох формировался из меньших отрядов, называвшихсяпентекосиями. По всей вероятности, каждая из первоначальных деревень, которые некогда слились в Спарту, формировала свой лох, а из них составлялась спартанская фаланга. (В более позднее время лох был реорганизован в подразделение меньшего численного состава.)

Мы не располагаем сколько-нибудь полным описанием порядка формирования спартанской армии в рассматриваемый период. Понятно, что события, которые ждут нас далее, — Пелопоннесская война и ее последствия, — вынудили спартанцев внести значительные изменения в формирование своей армии, и имеющиеся у нас описания этого порядка относятся к временам, когда изменения уже произошли. Фукидид первым из историков предпринял серьезную попытку выяснить, как была организована армия спартанцев. Успеха он по большей части не достиг, прежде всего из-за общей скрытности спартанцев, а еще потому, что Спарта в то время находилась в состоянии войны с Афинами, а Фукидид был афинским военачальником (хотя и отставным).

Таким образом, полное описание боевых подразделений спартанской армии пришлось отложить до Ксенофонта. Он тоже был отставным военачальником, обладал острым взглядом военного и дотошным вниманием к деталям. И все-таки его описание сделано более века спустя, в период, когда военная тактика стремительно развивалась. Поэтому мы вынуждены довольствоваться лишь приблизительным очерком о структуре спартанской армии конца VI в. до н. э.

Хотя в идеале все спартиаты были равны положением, в военных действиях армия Спарты выступала в высокой степени иерархической организацией, в которой едва ли не каждому человеку отводилось свое место в тщательно продуманной системе управления. Хотя фалангу чаще всего характеризуют как боевое построение, ее базовая структурная единица,эномотия, выстраивалась не в шеренгу по всей линии фронта, а в колонну по одному за спиной воина, стоявшего в передовой шеренге непосредственно перед противником. Воины эномотии в буквальном смысле были «связаны взаимной клятвой», хотя неясно, кому и в чем они клялись.

По Геродоту, эномотия состояла из 39 солдат, по возможности подобранных в возрастающем порядке срока службы: если одному было 20 лет, то следующий был 21-летним и так далее вплоть до 50-летнего, поскольку спартанцы уходили в отставку с военной службы в 59 лет.

Из этого подразделения могли формировать колонну глубиной в восемь рядов, что считалось обычным построением, в ином случае эномотии разбивали на колонны меньшей глубины и ставили их бок о бок, в зависимости от того, какую протяженность боевой линии устанавливалстратег(главнокомандующий). Стоять в первом ряду считалось большой честью, остальное подразделение втискивалось посередине между тем, кто стоял первым, и замыкающим. Две эномотии составляли следующую по величине структурную единицу —пентекостис(или «полусотню»).

Как показывает элементарная арифметика, численность двух эномотий совсем не совпадает с численностью одного пентекостиса (примерно как римская центурия на самом деле состояла не из 100, как намекает ее название, а из 80 солдат). Все это привело к широкой дискуссии о точном составе раннего пентекостиса. Фукидид, например, утверждает, что два пентекостиса образовывали следующее по величине соединение —лох. Ксенофонт же вычислил, что лох состоял из четырех пентекостисов. Однако те же Ксенофонт и Фукидид, словно желая добавить путаницы, сообщают, что сам лох был составной частью еще более крупного воинского соединения, называвшегосямора. Но многое говорит за то, что в конце VI — начале V в. до н. э. моры не существовало, и самым крупным воинским формированием тогда остается лох.

На эту тему велось много споров в научных журналах, но согласия как не было, так и нет. Лейзенби[84], например, и Коннолли[85] выдвинули две разные версии организационной структуры спартанской армии, причем нисколько не согласовавшиеся одна с другой.

Однако совершенно очевидно, что в спартанской армии начала V в. до н. э. существовала четко разграниченная система воинских званий (хотя мы не можем сколько-нибудь уверенно утверждать, какие это были звания) и что в каждом подразделении помимо командира имелся его заместитель, который брал командование на себя, если с тем случалось непоправимое.

В конце VI в. до н. э. главнокомандующим спартанской армии выступал царь, хотя в результате последующих событий установилось правило, чтобы армию в военных походах возглавлял один из царей, а второй оставался в стране «на хозяйстве». У царя имелись личные телохранители, отряд числом в 300 всадников —гиппеев. Несмотря на свое название, относившее их к кавалерии, всадниками эти телохранители не были, и им не вменялось в обязанность оберегать персону царя. Судя по всему, звание всадника считалось почетным, и молодые спартанцы свирепо соперничали за честь удостоиться его. В сражении гиппеи претендовали на почетное место в боевом построении, которое по обстоятельствам могло означать как первую шеренгу фаланги, так и крайний правый фланг. В русле типичного для спартанцев образа мыслей молодой человек, претендовавший на звание гиппея, но не удостоившийся его, должен был возрадоваться, что при всех доблестях, какие он знал за собой, в его городе нашлись три сотни молодцев, доблестями его затмевавших.

Название «почетное место» само по себе предполагало, что оно было самым небезопасным, самым пеклом сражения, и потому неудивительно, что состав элитного отряда всадников приходилось что ни год пополнять новыми гиппеями взамен выбывших, а тщательным отбором кандидатов занимались так называемыегиппагреты. Требования к кандидату в гиппеи состояли в том, чтобы он был женат и имел хотя бы одного сына — тогда в случае его гибели в бою его род не пресечется. Штатная численность элитного отряда — 300 человек — мгновенно ассоциируется у нас с тремя сотнями храбрецов, державших оборону у Фермопил. И потому очень вероятно, что ими были именно гиппеи под предводительством царя.

Если нам мало что известно о структуре спартанской армии, то еще меньше мы знаем о периэках, которые были обязаны наряду со спартиатами участвовать в сражениях. Очень вероятно, что периэков организовывали примерно в такие же тактические подразделения, что и спартиатов, причем почти несомненно, что при построении фаланги они становились от спартанцев слева.

Закладка:

На участниках Пелопоннесского союза лежала такая же, как на периэках, обязанность выставлять свои отряды и сражаться бок о бок со спартанцами. Можно не сомневаться, что союзники формировали собственные боевые порядки и, что также вероятно, аркадийские племена победнее поставляли спартанской армии легкую пехоту, вооруженную метательным оружием.

Самим спартанцам было не до конницы, и они, хотя ею и располагали, отводили ей лишь вспомогательную роль в сражениях. В круг главных ее задач входили разведка и прикрытие отступающих разбитых подразделений. С лучшей стороны конница проявляла себя в гуще отступления пехоты, после того как у той разрушался боевой порядок. Ее присутствие мешало неприятелю преследовать удиравших воинов.

В лобовой атаке на фалангу — ощетинившуюся копьями сплошную стену щитов — лошади были бесполезны, а спартанцы считали ее единственным, что способно обеспечить им победу, так что одно это объясняет, почему они не воспринимали конницу сколько-нибудь важным для себя родом войск. Следует отметить, что первые кавалерийские формирования, вероятно, называлисьморами, откуда и пошла традиция именовать так формирования такой численности, а позже это название прижилось в спартанской армии.

Наконец, очередь у нас дошла до илотов. Одержимость страхом, что илоты в любой момент могут поднять восстание, в сочетании с необходимостью все время держать их под зорким присмотром мешали спартанцам предпринимать слишком дальние военные походы: а вдруг армия срочно понадобится дома, чтобы подавить мятеж?

Но и из этого положения нашелся выход: почему бы армии не брать илотов с собой в поход? В пользу такого решения недвусмысленно высказывается Геродот, отмечая, что спартанцы так и поступали. В книге IX своей «Истории» он неоднократно повторяет, что в составе их армии находился большой отряд илотов[86]. Вопрос лишь в том, чем они занимались в армии, поскольку сам Геродот нигде об этом не упоминает. Кое-кто из авторов[87], например Питер Хант, утверждает, что илотов тоже вооружали и они сражались на поле боя рядом со своими хозяевами-спартанцами.

Впрочем, такое предположение не вызывает доверия просто потому, что при армии состояло очень большое число илотов. Как нам сообщает в упомянутой статье Хант, в битве при Платеях в 479 г. до н. э. на каждого воина-спартанца их приходилось семеро. Из известной численности спартанской армии мы получаем 35 тысяч илотов. Со спартанской колокольни это была слишком устрашающая масса потенциальных противников, чтобы решиться вооружить и обучить их. Притом что самих спартиатов на то время насчитывалось от 6 до 8 тысяч человек, огромная орда вооруженных илотов легко могла составить им грозное соперничество в спартанско-илотской битве, не говоря уже об опасности, что в разгар боя илоты могли повернуть оружие против хозяев, пока их собственная армия воевала с непосредственным противником.

Зато нам известно, что в более позднее время илотов действительно вооружали: на исходе V в. до н. э. в годы Пелопоннесской войны 700 илотов-гоплитов сопровождали спартанского полководца Брасида в походе во Фракию. Правда, Брасид позаботился о том, чтобы вооруженные илоты составляли лишь малую часть его огромного войска, к тому же он вел их в дальний поход.

Хотя нам ничего не остается, как поверить Геродоту, что спартанская армия имела в своем составе много илотов, альтернативная гипотеза может состоять в том, что оружие в руках держало лишь их незначительное меньшинство — если таковые вообще были. Остальные могли выполнять обязанности прислуги или состоять при обозе. Вспомним, что спартанцы и в мирное-то время не слишком стремились лично заботиться о бытовых нуждах, а на войне и подавно не видели смысла обходиться без посторонней помощи — кашеваров, кузнецов, прислуги. Более того, не стоит думать, что все состоявшие при армии илоты обязательно взрослые мужчины. Возможно, их потому и было так много, что вся грязная работа в лагере выполнялась именно женщинами и подростками из илотов, к тому же они стали бы очень удобными заложниками на случай, если остававшимся в Спарте мужчинам-илотам вдруг пришло бы в голову поднять мятеж, пока спартанская армия воюет на чужбине.

Глава 10. На пути к Марафону

После подавления Ионийского восстания (499–493 гг. до н. э.) греческие города Малой Азии накрепко застряли в руках Персидской империи. Далеко не случайно, что Ионийское восстание заставило персидских правителей обратить взоры на материковую Грецию, откуда повстанцы получали такую сильную поддержку. Не в добрый час Греция привлекла внимание персов, ибо те только и искали, какие бы еще земли покорить.

В то время Персидская империя Ахеменидов (так ее правильно называть) приближалась к расцвету своего могущества, ее владения простирались от Центральной Азии до Средиземноморья. Но куда ей было расширяться дальше? К северу не имело смысла, там лежали пустынные уральские степи, а к востоку от них — места еще более неприветливые и бесплодные. Южнее плескались воды океана, а на востоке империя упиралась в горный массив Гималаев.

Египет к тому времени уже пал и был покорен, так что в плане дальнейшей экспансии персидским правителям оставались всего два интересных варианта. Можно было завоевать Индию, а можно — Европу, и в последнем случае, разумеется, начать с Греции. Индия экономически процветала, обладала огромным населением и была очень хорошо вооружена. В сравнении с ней Греция выглядела намного более легкой добычей: с точки зрения персов, она представлялась маленькой и относительно неразвитой. А что было еще удобнее для их целей — раздробленной на множество городов-государств, которые можно покорять по отдельности, один за другим. Персия уже и глашатаев во все эти полисы разослала с требованием покориться власти царя царей. Пускай некоторых глашатаев ждал спартанский прием (мы же помним, что спартанцы сбросили посланца в колодец), многие другие, напротив, были встречены учтиво или даже радушно.

Дело в том, что ряд греческих городов видели в персах не столько экзистенциальную угрозу независимости Эллады, сколько свой шанс, опершись на их могущество, разделаться с ненавистным соседом. Например, не успела Спарта категорически отвергнуть дипломатические прелюдии персов, как Аргос немедленно принял их сторону и неуклонно сохранял нейтралитет, даже когда персидские армии вторглись в материковую Грецию. Жители острова Эгина тоже, как мы видели, охотно склонились к предложению персов, чем разъярили афинян и спровоцировали поход спартанцев под предводительством царя Клеомена на свой остров.

Такой разнородный прием обнадежил персов, дав понять, что им не придется иметь дело с объединенной Грецией и что следующий шаг имперской экспансии они смогут осуществить малой кровью, захватывая каждый греческий полис поодиночке, когда выдастся удобный случай. И понятно, не приходилось сомневаться, кто у персов числился первым номером в списке «приговоренных». Конечно, Афины, поскольку Афины не только оказывали поддержку восстанию ионийцев, но и провозгласили себя его лидером. Причем в то время Афины с Персией уже находились в состоянии объявленной войны, и было лишь вопросом времени, когда у персов дойдут руки подвергнуть афинян ужасным карам, коих те, по их мнению, заслужили.

На самом деле Персия вторглась в Грецию непосредственно после подавления Ионийского восстания. Правда, сами греки не сразу заметили это, поскольку персы сначала двинулись через Фракию к Македонии, а греки классической эпохи вели серьезные споры о том, заслуживают ли македоняне того, чтобы считаться настоящими греками. Что до спартанцев, то, угнездившиеся в безопасности под защитой гор на другом конце Эллады, они считали, что персидская угроза как была, так и остается чем-то далеким и не заслуживающим внимания. Тем не менее первый, северный этап вторжения персы разыграли как по нотам, в чем сказывалась долгая завоевательная практика, и уже замаячили на горизонте Эллады зловещим предвестием скорых бедствий. Во главе армии северного вторжения стоял полководец Мардоний. Он приходился зятем самому царю царей Дарию I, и это показывает, насколько серьезно персы относились к намеченному завоевательному походу.

Закладка:

Возглавляемая Мардонием кампания 492 г. привела персидские армии на границу с Македонией. Та уже больше столетия выказывала символическую покорность Персидской империи, однако суровая реальность в виде стоящей на пороге страны огромной персидской армии превратила эту формальную покорность в реальную вассальную зависимость.

Обезопасив себя с севера, персы принялись планировать переход армии на территорию собственно Греции. Как спустя три века убедятся римляне, попытавшиеся вторгнуться в Македонию с противоположной стороны, перевал из Фессалии в Македонию представлял для армии довольно трудную задачу, потому что естественную границу между этими странами образует горный массив Олимп с многочисленными пиками, самый высокий из которых (Митикас) — почти 3000 м — относится к горе Олимп и является выдающимся элементом в остальном сильно пересеченного рельефа. Провести через перевалы и узкие горные проходы целую армию само по себе представлялось задачей неимоверно трудной в плане тактики и логистики, не говоря уже о том, что перевалы и проходы были надежно перекрыты тяжеловооруженными греческими гоплитами, а их фирменное боевое построение в фалангу, казалось, именно для того и предназначено, чтобы не пропускать непрошеных гостей.

Персы, что неудивительно, решили обойти горную местность и переправить армию на юг морем. Дальше передадим слово Геродоту:

Персы… на кораблях… двинулись по Европе, а именно на Эретрию и Афины.

Города эти явились, однако, лишь предлогом для похода. В действительности же персы стремились покорить как можно больше эллинских городов. Сначала, как известно, они при помощи флота подчинили фасосцев, которые даже не подумали оказать сопротивление. Затем сухопутное войско прибавило к числу прочих порабощенных народностей еще и македонян (ведь все племена к востоку от Македонии были уже во власти персов). От Фасоса персы переправились на противоположный берег и поплыли вдоль побережья дальше до Аканфа, а от Аканфа стали огибать Афон [с погруженной на корабли армией][88].

Теперь давайте подробнее остановимся на географических реалиях, которые были хорошо известны древнегреческой аудитории Геродота. Фасос (совр. Тасос) — остров в северной части Эгейского моря вблизи побережья современной греческой периферии[89] Восточная Македония и Фракия. К западу от Фасоса располагается трехпалый полуостров Халкидики, а в северо-западной части его основания раскинулся город Фессалоники (Салоники). На юго-восток от них находится гора Афон — на восточном пальце полуострова Халкидики (Агион-Орос), который имеет в ширину 10 км, обращен к югу и вдается в Эгейское море на 50 км.

Дело происходило в начале военной кампании, и персы спешили перебросить армию на юг. И потому не уделили должного внимания погоде, что обязательно сделали бы более опытные в мореходстве греки. Годы навигации по коварным водам у этого побережья научили их, что в это время года следует с особой осторожностью выходить в море даже на рыболовной лодке, не говоря уже о целом флоте. Расплата за неосторожность была почти неизбежной…

…На персидский флот обрушился порыв сильного северо-восточного ветра, который нанес ему страшные потери, выбросив большую часть кораблей на афонские утесы. При этом, как передают, погибло 300 кораблей и свыше 20 000 человек. [Из этого следует, что на каждом корабле было до 70 пассажиров и команда.] Море у афонского побережья полно хищных рыб, которые набрасывались на [плавающих людей] и пожирали их. Другие разбивались о скалы, иные же тонули, не умея плавать, а иные, наконец, погибали от холода[90].

Вести о крушении распространились быстро; и фракийские племена решили, что, раз Посейдон потопил персидскую армию, им открывается шанс отомстить за жестокие притеснения, которых они натерпелись от Мардония. Фракийское племя бригов ночью напало на лагерь Мардония, где находились остатки его армии. Атака застала персов врасплох и, соответственно, увенчалась успехом. Множество персидских воинов были перебиты, а сам Мардоний ранен.

Лишившийся и людей, и кораблей Мардоний уже не помышлял о вторжении в Южную Грецию и посвятил все силы тому, чтобы в отместку бригам выследить и покорить все их племя. В этом Мардоний преуспел, но покорение горстки фракийских племен едва ли оправдывало собранные Персидской империей громадные людские и материальные ресурсы, даже если записать на его счет захват острова Фасос. Экспедиция Мардония с треском провалилась, и он был с позором отозван из армии назад в Персию.

Греки, надо полагать, с облегчением выдохнули, получив очевидное свидетельство, что сами боги хранят Элладу, однако причина страшиться упертой решимости персов покорить ее земли никуда не делась. В самом деле, как только поступили известия о гибели флота у горы Афон, Дарий разослал во все вассальные государства на средиземноморском побережье приказ снаряжать новые корабли. (В состав нового персидского флота вошли суда злополучных фасосцев, которые еще в преддверии атаки Мардония собрали малочисленный, но боевитый флот для обороны своего острова от персов. Из-за подавляющего численного превосходства персы их флот просто конфисковали.)

Посрамленного Мардония и близко не подпустили ко второй греческой экспедиции; командовать ею Дарий I поставил опытного полководца по имени Датис и одного из своих племянников, тоже военачальника, Артаферна. В процессе подготовки персидские военачальники не раз проводили мозговые штурмы, итогом которых стал новый план кампании. Вместо того чтобы долго и упорно пробиваться в Грецию по суше с севера, они бесстрашно ударят по Афинам с моря. Надо полагать, план означал, что армии придется провести на море больше времени, чем хотелось бы, с другой стороны, он позволял персам не подвергаться опасностям коварных вод вблизи проклятого мыса с горой Афон, внушавшего им теперь немалый ужас.

Для нового вторжения персы собрали огромный флот, насчитывавший свыше 600 кораблей, как боевых трирем, так и транспортных судов для перевозки пехоты и кавалерии. Когда эта армада достигла первого по плану места назначения, которым был остров Наксос, насмерть перепуганные островитяне даже не попытались обороняться, а всей массой ринулись укрываться в горах. Такое начало определенно обнадежило персов. Они сожгли город и обратили в рабство всех наксосцев, каких только смогли выкурить из горных пещер. Покончив с ними, персы перешли к следующей из намеченных целей.

Вот так «перепрыгивая» с острова на остров и захватывая каждый, персы неумолимо шли к Эретрии и далее к Афинам. Жители острова Делос при приближении персов разбежались кто куда, хотя персы в очередной раз продемонстрировали «фирменную» веротерпимость, которую проявляли повсюду в своей обширной империи, и заверили делосцев, что не собираются причинять вреда ни им, ни драгоценным святилищам их священного острова Аполлона и Артемиды.

Следом дошла очередь до Эретрии, города на крупном острове Эвбея, с побережья которого в ясный день можно было разглядеть поля Аттики. Народ Эретрии встретил нашествие персов со смесью паники и замешательства. Одни призывали по примеру наксосцев бросить город, другие готовились с оружием в руках защищать его и стоять насмерть. Правда, были и третьи, кто ратовал за то, чтобы немедленно сдаться, как только подойдут силы неприятеля, в надежде, что скорое и полное подчинение избавит их от наихудших проявлений его ярости.

Афиняне откликнулись на призыв эретрийцев о помощи и отправили 4000 гоплитов поддержать защиту города. Но когда афинские гоплиты добрались до Эретрии и своими глазами увидели царившие в городе хаос и неразбериху, они заключили, что при таких вопиющих разногласиях между горожанами защитить город невозможно. Афинские гоплиты отплыли домой и лишь немного опередили весть, впрочем вполне ожидаемую, что Эретрия пала, а ее жители обращены в рабство или преданы мечу. То было мрачное предупреждение афинянам, чего им ждать, ибо ни у кого не оставалось сомнений в том, кто станет следующей целью персов.

Закладка:

А персы, переправившись с Эвбеи в Аттику, расположились лагерем возле Марафона, городка в 30 км к северо-востоку от Афин. Здесь расстилалась широкая прибрежная равнина, густо заросшая фенхелем, который и дал ей название (фенхель, или сладкий укроп, — непременный ингредиент многих блюд средиземноморской кухни, на греческом языке называется «марафон»). Ровная открытая местность идеально подходила для маневров кавалерии, а в этом роде войск персы обладали безоговорочным превосходством.

В отличие от заполошных эретрийцев, афиняне твердо знали, что делать. Город будет воевать. На тот момент к оружию призвали всех афинских мужчин, способных держать его в руках, но, поскольку совокупная военная сила Афин примерно в двенадцать раз уступала персидской армии, афиняне бросили по всей Греции клич присылать войска им в подкрепление. Со своей стороны, они прекрасно понимали, что персы пришли не к ним одним — в их планах покорить всю Грецию. И потому считали вполне логичным, что вся Греция уже только из чувства самосохранения должна встать на защиту Афин, каких бы враждебных чувств ни таили к ним отдельные полисы.

В реальности никакой военной помощи афиняне не получили, на что и рассчитывали персидские военачальники. Все в Греции понимали логику Афин. Но все понимали также, что, окажись они единственным из всех полисов, кто пришел на подмогу, они автоматически станут первой позицией в списке военных целей Персидской империи. Таким образом, греческим государствам оставалось одно из двух: либо всем миром бежать на помощь Афинам, либо никому не делать этого. Учитывая индивидуализм и своенравие полисов, лишь совсем свихнувшийся оптимист мог ожидать, что они вдруг разом сплотятся — даже перед лицом экзистенциальной угрозы, какую представляли для Эллады персы.

И все же нашлись те, кто в ответ на призыв немедленно собрал и отправил войско в помощь афинской армии — целую тысячу ополченцев, которых удалось наскрести крошечному беотийскому городку под названием Платеи. Тому имелись две причины. Первая состояла в том, что Платеи располагались неподалеку от Афин и был риск, что персы походя «проглотят» городок как удачно подвернувшийся бонус в придачу — точно так же, как при первом вторжении они по пути в Македонию легко и непринужденно «проглотили» фасосцев. Вторая причина была более альтруистического свойства: афиняне всегда проявляли к платейцам мягкосердечность, и теперь пришло время воздать им добром за добро.

За несколько лет до того Фивы в русле своей экспансионистской политики давили на Платеи, желая принудить город войти в Беотийскую конфедерацию. Платеи отказались. В поисках поддержки город сначала обратился к Спарте — недаром ее считали не только самой мощной, но и самой высоконравственной военной державой во всей Греции. Спартанцы в помощи отказали, но намекнули, что более надежным защитником могли бы стать Афины. В этом просматривалась логика, поскольку Афины и Спарта в те времена состояли во вполне дружеских отношениях, а Афины к Платеям были намного ближе. Правда, Геродот — причем далеко не единственный среди греков и не чуждый цинизма — заподозрил, что на самом деле предложение спартанцев преследовало неблаговидную цель испортить отношения между Афинами и Фивами.

Если таковым было истинное намерение спартанцев, то своего они добились. Афиняне встали на защиту независимости Платей, ради чего даже вступили в короткую, но ожесточенную войну с беотийцами. Победа осталась за афинянами, границу между Платеями и Фивами закрепили по руслу реки Асоп, а сами платейцы прониклись к афинянам вечной признательностью.

Как ни приветствовали афиняне подмогу в тысячу ополченцев, в военном плане это воинство могло иметь лишь символическую ценность. Кто на самом деле был нужнее всего афинянам, так это спартанцы. Если Спарта поспешит на помощь Афинам, тогда другие греческие государства всерьез задумаются, не подключиться ли и им к драке, — вот какое властное влияние на умонастроения древних греков имела Спарта. К тому же, одержи альянс Афин и Спарты победу над персами, эти две державы получат полное право задать неудобные вопросы уклонившимся.

И Афины спешно отправили к спартанцам гонца с призывом взяться за оружие. Тем гонцом был бегун по имени Фидиппид. Широкой публике мало известен тот факт, что хорошо тренированный бегун способен обогнать лошадь, особенно если дистанция пролегает по пересеченной или гористой местности. Так что греческие государства специально держали у себя гонцов-скороходов, натренированных покрывать длинные расстояния за поразительно короткое время.

В нашем случае Фидиппиду предстояло быстро преодолеть 246 км, отделявших Спарту от Афин, и по пути перевалить через горный хребет. Согласно Геродоту, Фидиппид отправился в путь сразу после того, как Афин достигли вести о падении Эретрии. Он покрыл расстояние за полтора дня. (Реальность такого свершения недавно подтвердили современные бегуны. И даже подтвердили, что дистанцию можно преодолеть чуть более чем за сутки, при условии, что бегун находится в наилучшей спортивной форме и не против потом свалиться с ног от изнеможения. Фидиппид потратил больше времени, но следует учитывать, что ему пришлось распределять силы, поскольку еще предстояло принести ответ спартанцев назад в Афины.)

Можно предположить, что спартанцы не слишком обрадовались прибытию быстроногого гонца. Судя по упоминаниям философа Платона, в то время вроде бы снова зашевелились илоты Мессении. Это было вполне ожидаемо. В Античности не хуже нашего знали, что враг твоего врага тебе друг, и илоты, прознавшие, что персы уже в Греции, вполне могли возлагать на них надежды как на потенциальных союзников и освободителей. В поддержку гипотезы об илотских беспорядках свидетельствует также упоминаемая Страбоном Мессенская война, сведения о которой в других источниках отсутствуют, хотя приблизительно в то время она действительно могла случиться, да и наш добрый знакомец Павсаний сообщает, что в начале V в. до н. э. мессенцы массово бежали на Сицилию после неудавшегося мятежа. И могло оказаться, что спартанцы действительно хотели оставить дома часть армии, чтобы присматривать за своими беспокойными подданными.

Более того, по мнению спартанцев, афиняне сами напросились на неприятности. Вольно же им было ввязываться в Ионийское восстание, участвовать в котором поостереглась осмотрительная Спарта. Она имела право поинтересоваться, почему Афины не посоветовались с ней, прежде чем направлять свои корабли в Малую Азию (где афиняне, кстати, дошли до столицы персидской провинции, города Сарды, и стерли ее с лица земли). Неудивительно, что персам захотелось нанести афинянам ответный визит и дотла сжечь их обожаемый полис. Однако с какой стати афиняне теперь просят спартанцев вызволить их из беды, хотя сами же безрассудствами навлекли ее на свои головы?

Но при всем при этом, как ни желали того спартанцы, они не могли просто взять и отказать афинянам в их просьбе.

Во-первых, нельзя было закрыть глаза на присутствие персов в Греции, чьи бы провокации ни привели их сюда, тем более что, даже захватив Афины, персы вряд ли бы остановились. И если спартанцам все равно предстояло выступить против персов в защиту собственной независимости, то воевать с ними представлялось разумнее на чужой территории, далеко от Лаконики.

Во-вторых, вся Эллада с надеждой ожидала, что Спарта встанет во главе сопротивления персам. Спартанцы знали, что их армии и материальных ресурсов для этой роли недостаточно, но мысль, что о том станет известно во всей Греции, была для них смерти подобна. Оставалось два выхода: либо возглавить борьбу с персами, либо согласиться с тем, что греки примутся искать себе других лидеров.

Больше всего Спарту бы устроило, чтобы афиняне в одиночку воевали с персами и как следует измотали друг друга в боях. Вот тогда она явилась бы со своей армией, обрушилась на персов, пока те зализывают раны, и, можно надеяться, одержала бы победу. Соответственно, спартанцы предстанут перед всей Грецией в ореоле освободителей, а Афины, их соперник (древнегреческий полис считал таковым всякий другой древнегреческий полис), будут жестоко потрепаны и обескровлены.

Закладка:

Правда, Афины понесут тяжелый урон и в том маловероятном случае, если победят: даже если им повезет и они одержат верх, без крупных потерь все равно не обойдется. Но даже при таком раскладе спартанцы все равно окажутся в выигрышном положении, поскольку тогда у них будет свежая, сохранившая боеспособность армия — которая устрашала своей мощью всю Грецию — против обескровленной, почти беззащитной армии Афин. Вот когда наступит самое удачное время потолковать с афинянами по поводу замены их вопиюще демократического способа правления на более подобающий олигархический. Спартанцы откровенно не любили демократию, не доверяли ей и приравнивали ее к правлению толпы, в связи с чем тщательно позаботились о том, чтобы ни одного зернышка ненавистной демократии не вздумало прорасти в государствах — членах Пелопоннесского союза.

Коротко говоря, трудно было представить, чем могло повредить спартанцам разыгранное в их отсутствие сражение между персами и афинянами. И потому им всего-то и требовалось, что благовидный предлог, из-за которого они слегка припозднятся с появлением на поле боя. Случилось так, что такой предлог очень кстати имелся у них под рукой.

С давних пор в Спарте отмечали старинный дорийский праздник Карнеи. Он посвящался богу Аполлону, хотя даже в древности не сложилось общего мнения, откуда эта традиция берет начало. Насколько нам известно, празднование приурочивалось к возвращению на Пелопоннес Гераклидов (о чем мы упоминали в главе 1) и заодно слилось с еще более древним культом бога плодородия. Сведения о том, когда именно справлялся праздник, противоречивы, тем не менее крайне важны, поскольку на этом основывается датировка Марафонской битвы, и потому точная дата сражения в той же мере неопределенна. Беда в том, что календари в древнегреческом мире «плавали». А иначе и быть не могло, поскольку их основу составлял лунный месяц, а лунный месяц ни за что не укладывается в рамки солнечного года.

Судя по различным описаниям, Карнеи предположительно начинались в какой-то из дней между 15 августа и 17 сентября — примерно так же, как в современном мире празднование Пасхи каждый год сдвигается в ту или иную сторону (иногда даже на целый месяц) в зависимости от обстоятельств. При определении срока девятидневного празднования Карней главным было условие, чтобы в заключительный, девятый день на небе всю ночь стояла полная луна.

Наш скороход Фидиппид доставил свое судьбоносное послание на третий день праздника Карнеи, когда спартанцам предстояло справлять его еще почти неделю. Если встать на позиции жесткойреал-политики предположить, что задержка спартанцев могла представляться всего лишь уловкой, то, с лаконской точки зрения, она была почти идеально подгадана по времени. Спартанцы со всей справедливостью утверждали, что целую неделю были связаны по рукам и ногам, пока праздник двигался к своей кульминации. И лишь по его окончании они сумели выступить в поход, ускоряя или замедляя свой марш с тем, чтобы прибыть на место сразу после неизбежного столкновения афинян с персами и спасти положение (но, к сожалению, не афинскую армию). И никто в остальной Греции не мог бы обвинить спартанцев в их запоздалом прибытии на поле боя, поскольку вся Греция знала, как они истово религиозны и как послушны своим богам.

Соответственно, гонца Фидиппида отослали назад в Афины с вестью, что Спарта всецело поддерживает афинян в их усилиях отбить нападение иноземного захватчика. Ее армия выступит в поход сразу по окончании религиозных церемоний. А до тех пор пускай афиняне держатся как могут.

В составе персидской армии к Марафону пришли и несколько греков, в их числе свергнутый тиран Гиппий (о нем упоминалось в главе 8), которого персы планировали посадить в Афины своим карманным правителем, как только их покорят. Этот Гиппий, бывший и потенциально будущий правитель, имел немало друзей, в том числе тех, кто открыто поддержал его дело и находился в рядах персидской армии, а также тайных сподвижников на той стороне, в армии Афин. Благодаря последним содержание спартанского ответа Гиппий и персидские военачальники узнали почти в одно время с афинянами.

Персидская и афинская армии стояли друг против друга с противоположных краев Марафонской равнины, и на какое-то время между ними установилось нечто вроде патового положения. Персы только и ждали, чтобы афиняне вступили на равнину, где полчища персидских лучников могли бы пробуравить их шеренги, а конница — и вовсе их смести. Афинянам же было на руку, чтобы неприятельская армия оставалась прикованной к месту, пока сами они ожидают подхода спартанцев. В итоге афиняне заняли позиции на вершинах невысокой холмистой гряды, которая окаймляла равнину с юго-запада и перекрывала дорогу на Афины, и предоставили персидскому войску преодолеть разделявшую их дистанцию.

Персы категорически этого не хотели. Хотя их армия численностью намного превышала афинскую, основную массу живой силы, как предполагают современные исследования, представляли необученные новобранцы и снятые с кораблей гребцы. Что касается обученной регулярной армии, то ее численность у персов составляла около 30 тысяч пеших воинов плюс примерно тысячу конников. При этом кавалерия, как и новобранцы, была практически бесполезна в атаке на прочно закрепившуюся фалангу, так что, дойди дело до форсирования узких проходов между холмами, гигантское численное преимущество персов упало бы до соотношения 3:1, а оно плоховато для войска, намеревающегося выбить противника с хорошо укрепленных позиций.

Тем не менее ожидавшийся подход спартанцев вынуждал персов к действию. Соответственно, они, как представляется, решили разделить свою армию. Крупная часть сил должна была оставаться на равнине и сдерживать афинян, в то время как другая, столь же многочисленная, — погрузиться на корабли и попытаться морем обойти их армию и захватить сами Афины. Если в ответ на передислокацию персов афиняне тоже разделят свою армию, их численность будет слишком мала, чтобы удерживать проходы между холмами. Если же афиняне в полном составе поспешат назад в Афины, им придется сражаться в менее благоприятной местности, к тому же они вымотаются после 30-километрового марш-броска к городу. Таким образом, угроза передислокации персов подтолкнула афинян к действию, которого те от них и дожидались. Афинская армия вступила на Марафонскую равнину, чтобы дать бой.

Ход Марафонской битвы и по сей день остается предметом многочисленных научных дискуссий. Нам же нет смысла чрезмерно углубляться в ее подробности, поскольку наша главная тема — Спарта, а спартанцы в сражении не участвовали. Тем не менее это была первая битва эллинов с персами на земле материковой Греции, так что ее основные моменты заслуживают упоминания.

Как уже отмечалось, главную силу персов составляли кавалерия и лучники. От конницы было мало пользы против сомкнутого строя пехоты, поскольку даже самая неразумная лошадь поостережется со всего разбега бросаться на острия выставленных копий. К тому же античные всадники не знали стремян, из-за чего при сильных ударах рисковали вылететь из седла (вот почему таранные удары копьем стали широко использоваться только с наступлением Средневековья). Таким образом, персы намеревались прореживать ряды наступающих афинян градом стрел, пока не сломят их дух и не смешают их ряды, после чего в дело вступила бы пехота, а конница нанесла бы по афинской армии удары с флангов. Персы прекрасно отработали эту тактику во время Ионийского восстания, и она приносила плоды.

Знали это и афиняне, поскольку сами участвовали в том же мятеже, только на противоположной стороне. Правда, они не собирались позволить персам воспользоваться их рецептом победы на земле Аттики. И потому, как только вражеские лучники натянули тетивы, чтобы пустить первый залп, вся афинская армия с места в карьер сорвалась к персидским позициям. Такого никто никогда раньше не делал, и странный маневр застал персов врасплох. Так что первый залп их лучников просвистел над головами мчавшихся афинян, и стрелы воткнулись в песок там, где те только что были. А перезарядить луки у персов времени почти не оставалось, так как вскоре афиняне уже оказались на персидских позициях.

Закладка:

Битва между гоплитом в полной боевой выкладке и персидским лучником имела предрешенный исход: превосходство в броневой защите и отточенное мастерство ближнего боя почти свели численное превосходство персидской армии на нет. Остальное более чем скомпенсировал хитроумный маневр афинского военачальника. Дальше послушаем Геродота:

В центре боевой линии, где стояли сами персы и саки, одолевали варвары [то есть персы и их подданные]. Здесь победители прорвали ряды афинян и стали преследовать их прямо вглубь страны[91].

Невдомек было персам, что афинский полководец намеренно сделал свою боевую линию такой тонкой в центре.

Однако на обоих крыльях одерживали верх афиняне и платейцы. После победы афиняне не стали преследовать обратившихся в бегство врагов, но, соединив оба крыла, сражались с врагами, прорвавшими центр[92].

Вскоре самое отборное персидское войско, стоявшее в центре боевой линии, оказалось в ловушке. Опрометчиво устремившись вперед, чтобы развить первоначальный успех, персы позволили афинским гоплитам с флангов взять их в клещи. Этот же маневр двумя столетиями позже и с таким же сокрушительным успехом применит полководец карфагенского войска Ганнибал в битве при Каннах, разгромив превосходящие силы римлян. Атакованная с трех сторон персидская армия ударилась в панику, строй рассыпался — и афиняне перебили массу персидских воинов.

И здесь также победили афиняне. Затем они начали преследовать и рубить бегущих персов, пока не достигли моря. Здесь они старались напасть на корабли [персов] и поджечь их[93].

Вероятно, по той причине, что персы уже начали грузиться на корабли (согласно ряду теорий, коней персы погрузили на борт еще раньше, и потому отсутствуют сведения об их участии в сражении), им удалось выйти в море и скрыться со значительными силами, все еще остававшимися от их армии. Персы понесли исчислявшиеся тысячами потери, однако сохранили в целости свой флот. И потому им представлялось, что наступил удобный момент привести в действие план Б: морем дойти до Афин и захватить город, пока афинская армия находится вдали от него, у Марафона.

Афиняне тоже оценили этот риск и немедленно отправили гонца сообщить городу об одержанной победе и предупредить свой резерв сейчас же занять оборону на городских стенах. Согласно более поздним исследованиям, тем гонцом вновь стал неутомимый бегун Фидиппид, который, едва объявив афинянам новости, испустил дух от изнеможения. Однако почти современные событиям источники вместо него называли ряд других имен. И только столетия спустя появились сведения, что да, это был тот же самый гонец, который сначала преодолел расстояние до Спарты и обратно, а позже от Марафона до Афин, чтобы объявить о победе над персами. Эта последняя «пробежка» увековечена в истории как стандартное расстояние для бега на длинную дистанцию — марафон[94].

При виде стоявших на стенах города защитников персы поняли, что Афины предупреждены и о внезапной атаке нечего и думать. Командующий персидской армией дал войску приказ отходить, а сам все старался переварить случившееся. Как это возможно, что какой-то жалкий городишко поднял оружие против всей мощи Персидской империи, да еще и победил.

Спартанцы прибыли на следующий день и застали афинскую армию измученной усталостью, но почти целой и невредимой. Согласно Геродоту, афиняне при Марафоне потеряли убитыми 192 человек и еще 11 ополченцев из Платей, тогда как персы понесли многотысячные безвозвратные потери. Знаменитейшую из побед одержали афиняне — можно даже сказать, самую грандиозную со времен взятия Трои. Афиняне без всякой посторонней помощи (в более поздних летописях платейцев предпочитали вообще не упоминать) выгнали персидских захватчиков прочь из Эллады и спасли европейскую цивилизацию.

А чем в этом событии запомнились истории спартанцы, так это тем, что прибыли слишком поздно, чтобы принять участие в сражении, и что величайшая победа на земле Греции была одержана без них. Колоссальный военный триумф афинян — и одновременно позорная прореха в военной репутации Спарты. Пускай персы отказались от вторжения и в беспорядке отступили, спартанцы осознавали, что просто обязаны отметиться чем-то особенно выдающимся, что затмило бы их бледный вид в битве при Марафоне.

Вот они и расстарались.

Глава 11. Фермопилы: их звездный час

Третью попытку вторжения в Грецию персам пришлось готовить дольше, чем они рассчитывали. И отчасти виной тому стал неожиданный побочный эффект битвы при Марафоне. Афинская армия (вместе с ополчением платейцев) разгромила намного превосходившую ее персидскую. Это заставило призадуматься покоренные народы во всех провинциях Персидской империи. Если персы, как выяснилось, не такая уж непобедимая сила, то, может быть, вассальным провинциям с более многочисленными, чем у афинян, армиями тоже сбросить их ярмо? И вернуть себе независимость, которой они привыкли пользоваться до того, как их поглотила империя Ахеменидов?

Прошло немало времени, прежде чем весть о поражении персов просочилась во все их провинции, — сами персы не горели желанием афишировать свой провал. Но даже когда новость достигла нужных ушей, потребовалось какое-то время, чтобы подготовить всеобщее восстание. И если разгромная для персов Марафонская битва состоялась в 490 г., то Египет взбунтовался лишь четыре года спустя, хотя некоторые источники сообщают, что смута на восточных рубежах Персидской империи началась еще позже.

К несчастью египетских мятежников, тех четырех лет персам хватило, чтобы восстановить и реорганизовать армию после разгрома при Марафоне (в этих целях персы также повысили налоги, чем только распалили сепаратистские настроения в провинциях). Иными словами, через четыре года после Марафона совпали два события: Египет восстал, а персы сумели снова собрать огромную боеспособную армию. И все это обернулось на пользу Греции, поскольку новую персидскую армию, которую персы готовили для третьего вторжения, пришлось отправить в Египет.

Престарелый царь Дарий I положил столько сил и нервов на подавление мятежа, что его здоровье вконец расстроилось. И это привело к новым проволочкам в сосредоточении военных сил и средств для вторжения в Грецию, поскольку с кончиной царя царей разразился неминуемый кризис престолонаследия. В последовавшей междоусобице человек, чье сложное имя Хшаяарша означало «царь героев», одержал верх над своими старшими братьями. Укрепившись у власти, шахиншах Ксеркс I (именно так его называют западные историки) сосредоточился на том, чтобы раз и навсегда покорить этих надоевших до оскомины греков.

На сей раз персы решили не обольщаться возможностью быстрой победы, а подготовить поход по всем правилам, даже если это займет много времени. Они обрушат на строптивых греков всю мощь империи и покорят их земли не столько тактиками и уловками полководцев, сколько чистой, всеподавляющей силой. Как сообщает Геродот, более чем четырем десяткам вассальных народов было велено выставить людей и материальные ресурсы, а сбор и подготовка армии к походу заняли четыре года.

Само собой разумеется, что такое массированное наращивание военной силы не могло пройти мимо внимания греков. Во всяком случае, по свидетельству Геродота, спартанцы точно знали, чего ожидать. Тут нам самое время вспомнить, что коварный царь Клеомен своими кознями, в том числе подкупом Дельфийского оракула, подорвал законность правления своего диарха, царя Демарата (о чем мы упоминали в главе 8). Вынужденный бежать из Спарты, Демарат в конце концов нашел пристанище при дворе Дария I, где его приняли с распростертыми объятиями. Ксеркс I оставил его при себе на положении советника по греческим и в особенности спартанским делам. А поскольку персы были заинтересованы в том, чтобы их советник находился в курсе происходивших в Спарте событий, они сами просили и даже поощряли Демарата поддерживать переписку с его сторонниками на родине. А дальше мы доверим рассказ Геродоту:

Закладка:

Лакедемоняне первыми получили весть о сборах царя в поход на Элладу. …А пришло к ним это известие о предстоящем походе удивительным способом.

Демарат, сын Аристона [что было под сомнением], который бежал к мидянам, как мне думается (и это, вероятно, так и есть), не был расположен к лакедемонянам. Можно предположить поэтому, что действовал он так не по доброй воле, а из злорадства.

Когда Ксеркс задумал поход на Элладу, Демарат как раз находился в Сузах. Узнав о походе, Демарат захотел послать весть лакедемонянам. Так как иным способом он не мог известить лакедемонян (из страха, что будет обнаружен), то придумал… хитрость. Взяв двухстороннюю дощечку[95] [для письма], он соскоблил с нее воск. Затем на дереве дощечки написал замысел царя и снова залил воском написанное, чтобы чистая дощечка не могла возбудить подозрения у дорожных стражей. Когда же дощечку доставили в Лакедемон, то лакедемоняне не могли понять, [чтоэто значит]. Наконец, как мне рассказывали, дочь Клеомена, супруга Леонида, Горго разгадала смысл [посылки]. Она сказала, что нужно соскоблить воск и тогда на дереве обнаружатся буквы. Лакедемоняне так и сделали, нашли надпись, прочитав ее, отослали остальным эллинам. Так, по рассказам, распространилась весть [о походе][96].

Некоторые особо недоверчивые историки ставят под сомнение эту байку, указывая, что она несколько неуклюже приплетена в конце книги VII Геродота и нарушает хронологию повествования, а потому может оказаться более поздним добавлением. Однако в любом случае греков и необязательно было предупреждать, что надвигается вторжение персов. По примеру Дария царь Ксеркс тоже отправил им посланников с требованием «земли и воды» (то есть покорности его власти), но этот шаг, вероятно, он предпринял для того, чтобы прощупать, какой силы сопротивление ему ожидать от отдельных греческих городов-государств. Ксеркс даже не потрудился послать эмиссаров в Афины и Спарту, поскольку не желал разбрасываться своими дипломатами для того, только чтобы получить неизбежный ответ Спарты. Афинянам тоже не имело смысла предлагать покориться. С точки зрения персов, Афины никакого прощения не заслуживали. Потому одной из задач вторжения персы наметили расправу с ними — город следовало стереть с лица земли.

Поскольку ядром, вокруг которого консолидировалось сопротивление персам, должен был стать союз между Спартой и Афинами и поскольку греческие города-государства по-прежнему оставались в раздробленности, естественно предположить, что наибольшие симпатии к персам должны были питать крупные полисы, враждовавшие со Спартой или с Афинами. Так, Аргос и Фивы прежде других проявили свои проперсидские настроения и дали понять, что их устраивает намерение Персии сровнять Афины и Спарту с землей. Позже к их компании присоединилась Фессалия, осознавшая, что при своей разобщенности в любом случае окажется под пятой Персии. Вспомним, что Македония уже была завоевана, а Фессалия колебалась в нерешительности, а значит, персы могли беспрепятственно вторгнуться в Грецию с севера.

Хорошо понимавшая сложившуюся обстановку Спарта в 481 г. до н. э. призвала на совет все греческие государства, готовые дать отпор персидским завоевателям. Из тонких дипломатических соображений она предложила провести совет не в самой Спарте, а в некой местности в Лаконике, «…которая называется Элленион, [где] собрались для совещания… те из эллинов, которые готовились защищаться против Ксеркса»[97]. Непростым это было делом — сколотить подобный союз. Прежде чем договориться встать единой силой на пути у общего врага, греческим государствам требовалось уладить миром или хотя бы временно прекратить с дюжину мелких войн, которые они на тот момент вели между собой. С другой стороны, противостоять мощи объединенного дипломатического натиска Афин и Спарты было почти невозможно. Армия Спарты славилась своей свирепостью, а ее жители пользовались заслуженной репутацией народа, который умеет воздать по заслугам как за добрые дела, так и за обиды. Афины тем временем обрели военно-морской флот.

Очень своевременно афинянам посчастливилось обнаружить богатейшие залежи серебряной руды на своих рудниках на горе Лаврион в юго-восточной части Аттики. Сгоряча и на радостях афиняне хотели разделить нежданно свалившееся на них богатство между всеми гражданами. Но по трезвому размышлению решили пустить его на государственное дело — построить хорошо оснащенный флот. Изначально предназначался он для того, чтобы разделаться с давним соперником Афин, островным государством Эгина. А когда начала сгущаться угроза персидского вторжения, афиняне решили выставить свой флот против огромного (как передавали) флота персов. Тот факт, что Афины располагают мощным флотом, а Спарта — своей знаменитой армией, позволил им всей силой объединенного авторитета надавить на колебавшихся участников совета и заставить воевавшие полисы прекратить вздорные распри. Спартанцы, будучи единственными профессиональными военными на всю Грецию, естественным образом взяли на себя роль организатора общегреческой обороны. Именно Спарта выбрала лидеров коалиции и диктовала ей стратегию.

В 480 г. до н. э. персидское вторжение в Грецию шло полным ходом. По утверждению Геродота и его современников, царь Ксеркс собрал самую многочисленную армию, какой еще не видел мир того времени. Между прочим, позже сами греки в триумфальной надписи на камне начертали, что выстояли против трехмиллионной армии[98], [99]. Современные историки высказывают крупные сомнения по поводу даже втрое меньшей численности персов и утверждают, что едва ли в походе участвовало больше миллиона человек, даже если включить в общую численность воинов вместе со слугами и вьючными ослами. Согласно оценкам современных историков, самое большее, на что в военном отношении были способны персы, так это выставить двухсоттысячную, максимум трехсоттысячную армию, хотя последнее, по их мнению, уже сильная натяжка. Заметим, однако, что не следует делать вывод, будто греки были плохо информированы. Напротив, коалиция заслала к персам троих шпионов именно для того, чтобы уточнить, армия какой численности идет на них. Шпионов поймали, но не казнили. Вместо этого царь Ксеркс не пожалел времени и сил самолично показать греческим лазутчикам свою армию вторжения и проследил, чтобы они все тщательно записали. Пускай греки точно знают, считал Ксеркс, какой силе они вздумали противостоять. Так что позднейшие преувеличения можно отнести на счет гиперболизации, а вовсе не слабой информированности.

По сути, спартанская оборонная стратегия, как представляется, основывалась на самом факте чрезвычайной многочисленности армии Ксеркса, которая, во-первых, была неповоротливой, а во-вторых, требовала масштабного тылового обеспечения. Греческие военачальники взяли на заметку, сколько времени заняло у этой неисчислимой людской массы докатиться до Геллеспонта (совр. пролив Дарданеллы). К тому моменту, как персы смогут переправиться через пролив и вступить в Северную Грецию, июль уже перевалит за середину. Собственно говоря, персам требовалось завоевать по меньшей мере значительную часть Греции уже к середине сентября, самое позднее — в октябре. А дальше им будет весьма затруднительно содержать свою огромную армию в походных условиях по той простой причине, что поздней осенью и зимой перед ними замаячит пугающая перспектива обеспечивать укрытием и продовольствием такую огромную массу людей.

Греция никогда не славилась особо плодородными землями. Будь персидская армия в разы меньше, чем была на самом деле, по мнению греков, их коалиции требовалось бы позаботиться, чтобы к приходу зимы персы не захватили никаких земель, располагавших запасами зерна. А губительные зимние штормы Восточного Средиземноморья доделали бы дело, не позволяя груженым зерном персидским транспортам пересекать Эгейское море. При нехватке продовольствия и растянутых линиях снабжения, к тому же пролегавших через враждебную Фракию, персы, вероятнее всего, сами вынуждены были бы убраться из Греции. Коль скоро даже при своих мощных ресурсах Персидская империя могла лишь ограниченное время выдерживать финансирование армии такой колоссальной численности, то, получись у греков не дать персам вцепиться им в глотку во время текущего сезона кампании, в следующем году те, вполне возможно, уже бы не вернулись.

Закладка:

Так, судя по всему, рассуждали греки, когда составляли первоначальный план задержать неприятеля в узкой Темпейской долине (одном из важных горных проходов в Северной Греции) на гористой границе между Македонией и Фессалией. Как уже отмечалось, эта складчатая труднопроходимая местность весьма благоприятствовала обороне. И если бы удалось задержать персов здесь, все вторжение было бы остановлено, поскольку те вряд ли сделали бы выбор в пользу самоубийственной альтернативы снова вести свой флот вокруг полуострова, на котором высится гора Афон. Но когда греки уже начали укрепляться в Темпейской долине, пришло известие от царя Македонии Александра I.

Этот Александр (предок своего знаменитого тезки, которого будут называть Александром Великим) признавал верховную власть персов за неимением другого выбора и не желал Греции той же судьбы, какая постигла его страну. Он подсказал грекам, что выбранные ими позиции непригодны для обороны, поскольку персы вполне могут наступать через соседний горный проход и просто обойти их. А армия персов так огромна, что греки при своих совсем немногочисленных силах не сумеют оборонять оба пути. Как только спартанские полководцы удостоверились, что Александр прав и обход действительно есть, они сейчас же свернули приготовления и отвели армию в лагерь у Коринфа.

По уверениям Геродота, именно в тот момент фессалийцы сообразили, что теперь греческая коалиция решила встать гораздо южнее, и предпочли принять сторону персов, которые в любом случае захватили бы их земли. Хотя на тот момент Фессалия вот уже какое-то время выказывала симпатии к персам, ее столь откровенное ренегатство вынудило коалицию чуть не вдвое усилить дипломатическую обработку городов, расположенных южнее. Аргивяне, например, почти что согласились принять сторону общеэллинского дела, однако не желали мириться с тем, что их гоплиты встанут под командование спартанцев. В конце концов, разве не спартанцы под предводительством своего Клеомена не так давно перебили тысячи аргивян? И потому они категорически отвергали саму мысль, что их воинами будут командовать совершившие то злодеяние полководцы. Но компромисс все же удалось найти: Спарта и Аргос согласились отложить взаимную вражду на одно поколение (по меркам греков, на тридцать лет) и договорились, что Аргос не будет участвовать в персидских войнах ни на этой, ни на той стороне.

Фиванцев тоже принуждали вступить в общегреческую коалицию, что они и сделали, хотя очень неохотно и едва скрывая раздражение. Так, во всяком случае, сообщает Геродот. Однако несколькими веками позже беотиец Плутарх жестоко критиковал Геродота за его проафинскую предвзятость. В трактате «О злокозненности Геродота» Плутарх указывает на ряд важных моментов. Нет сомнений, что Геродот, который адресовал свои труды главным образом афинянам, выпячивает их участие во всех действиях и, как можно предположить, не без обдуманного злого умысла выставляет как спартанцев, так и фиванцев медлительными, некомпетентными в военном деле тугодумами и чуть ли не изменниками. Вероятно, по этим причинам Геродот не приводит нам ничего, даже отдаленно напоминающего сколько-нибудь связный план кампании по обороне Греции, хотя у искусных в военном деле спартанцев такого плана не могло не быть, и Геродот не мог о том не знать.

Время претворить тот план в жизнь настало, когда Спарты достигла весть, что Ксеркс и вся громада его армии переправились через Геллеспонт. Но тут возникло одно осложнение, на сей раз по милости Дельфийского оракула. По старинной греческой традиции отличавшиеся повышенным благочестием спартанцы, как положено, поинтересовались, какую волю выскажут им боги в это тяжелое для Эллады время. Правда, облеченное в гекзаметр изречение оракула не очень-то их обнадеживало.

В довершение всех трудностей персов снова угораздило вторгнуться в Грецию как раз в то время, когда спартанцы готовились справлять Карнеи. К тому же шел олимпийский год, и это еще больше все осложняло. Как и в случае с Марафонской битвой десять лет назад, спартанцы ни за что не желали собирать армию, пока длились их религиозные праздники.

Однако царь Леонид сумел убедить эфоров, чтобы те разрешили ему во главе отряда отборных воинов немедленно выступить на север навстречу персам, пускай даже все остальные продолжали воздавать почести богу Аполлону. В конце концов, напомнил эфорам Леонид, в прошлый раз, когда спартанцы отложили поход, чтобы допраздновать Карнеи, это обернулось для страны тяжелыми репутационными потерями. А если они точно так же промедлят и сейчас, потери будут уже военными и притом гораздо более существенными. Настаивая на своем, Леонид прекрасно понимал, что в предсказании оракула говорилось именно о нем: он был царем «Лакедемона области», и да, происходил он из Гераклидов. Иными словами, Леонид знал, что ради спасения страны ему придется пожертвовать собой.

В итоге вопреки недовольству эфоров Леонид выступил из Спарты в дни празднования Карней, имея под началом отряд числом в триста воинов. Это и были те самые гиппеи, однако на сей раз их отобрали не обычным порядком (как описано в разделе «Структура армии» в главе 9). Вместо того Леонид взял в отряд лишь тех, у кого уже были дети, чтобы в случае их гибели их род продолжался[101].

Если верить Геродоту, более чем скупо обрисовавшему стратегию спартанцев, может показаться, будто царь Леонид решил встать со своим крошечным отрядом против всей гигантской военной мощи персов — как если бы отважный ежик ринулся под колеса многотонного автобуса. Но современные историки сумели реконструировать реальный военный замысел греков, взяв за основу эмпирические наблюдения происходивших тогда событий, а также сведения из более поздних источников, приведенные у Марка Юниана Юстина и Диодора Сицилийского (в свою очередь, оба, вероятно, заимствовали информацию из ныне утраченного для нас труда историка Эфора Кимского[102]). Так вот, первоначальный замысел не предназначал экспедиционным силам спартанцев самоубийственную миссию, хотя все осознавали ее смертельную опасность. И точно так же никто сейчас не считает, будто сражение при Фермопилах имело целью всего лишь задержать неприятеля на то время, пока афиняне эвакуируют город в преддверии персидского наступления. Напротив, греки, как сейчас утверждают историки, пытались проделать то же, что им не удалось в Темпейской долине, до начала зимы задержав продвижение персидской армии в остальную Элладу.

Битва при Фермопилах (топоним Фермопилы дословно переводится как «теплые ворота» и происходит от двух расположенных поблизости горячих серных источников) в реальности представляла собой два сражения, и общее командование ими осуществлял не царь Леонид, а избранный союзниками спартанец незнатного происхождения по имени Эврибиад, находившийся с флотом. Сам факт, что главнокомандующий предпочел разместить свою ставку на корабле, показывает нам, каким греки видели дальнейшее развитие ситуации. Считай Эврибиад, что сухопутное сражение важнее для общего исхода дела, он разместил бы ставку на суше, тем более что на флоте и так находился его заместитель, очень даровитый афинский стратег Фемистокл.

Закладка:

Теперь обратимся к великолепному описанию поля битвы, которое приведено у Геродота, тем более что нет почти никаких сомнений: историк видел его своими глазами. Его рассказ тем важнее, что на протяжении веков береговая линия претерпевала значительные морфологические изменения, в том числе расширялась, так что ее современный вид мало напоминает место, где происходило сражение.

…Проход в Элладу через местность Трахин, шириной в самом узком месте в полплефра[103]. Однако наиболее узкое место находится не у города Трахина, а перед Фермопилами и за ними. Так, у селения Альпены за Фермопилами есть проезжая дорога только для одной повозки… На западе от Фермопил поднимается недоступная, обрывистая и высокая гора, простирающаяся до Эты. На востоке же проход подходит непосредственно к морю и болотам.

В ущелье этом построена стена, а в ней некогда были ворота. …Фокийцы же построили для защиты эту стену, а также спустили в ущелье горячие потоки воды, чтобы сделать местность непроходимой из-за рытвин и оврагов, [образовавшихся от этих потоков]. Фокийцы пустили в ход все эти средства, лишь бы только помешать вторжению фессалийцев в свою страну. <…> Есть там одно селение совсем близко у дороги под названием Альпены. Отсюда-то эллины рассчитывали добывать себе съестные припасы[104].

Это описание открывает нам много важного. Прежде всего, понятно, почему Леонид не захотел брать с собой большую армию. Несколько сотен воинов с таким же успехом удержали бы этот узкий проход, что и 30 тысяч, за тем исключением, что многотысячному войску было бы труднее маневрировать или спешно передислоцироваться вверх-вниз по узким горным тропам. Во-вторых, судя по решению спартанцев получать съестные припасы в Альпенах, они предполагали какое-то время простоять в районе Фермопил.

Современный вид на Фермопильский проход. Береговая линия претерпела значительные изменения, из-за чего берег значительно отодвинулся вправо, хотя в классическую эпоху проход между горами и морским побережьем составлял около 100 м. Фото: Дж. Уолен

Греческий флот насчитывал 271 корабль, в основном то были афинские суда, и стояли они у Артемисия (название этому месту дал небольшой храм — святилище — Артемиды на побережье). Артемисий представлял собой водный аналог Фермопильского прохода. «Здесь из широкого Фракийского моря образуется узкий пролив, отделяющий остров Скиаф от Магнесии на материке. А за Евбейским проливом идет Артемисий, то есть побережье [Артемисия], где стоит святилище Артемиды», — поясняет Геродот[105].

На основании этих фактов историки, в том числе Хэммонд[106] и Эванс[107], реконструировали стратегию греков, которую Геродот описывает лишь намеками. На самом деле у Фермопил они планировали морское сражение.

Подойдя к ущелью, персы уперлись бы в узкий горный проход, перегороженный стеной, которую защищают готовые стоять насмерть, хорошо вооруженные и прекрасно обученные гоплиты. При такой диспозиции численность персидской армии просто переставала иметь значение, потому что, сколько бы тысяч или сотен тысяч ни насчитывало войско персов, при столь узкой линии фронта одновременно наступать могли бы не более нескольких десятков воинов. Спартанцы обороняли бы стену посменно, и их мизерное в сравнении с неприятелем число здесь представлялось преимуществом. Ибо, даже не сдвигаясь с места, персидская армия все равно потребляла бы продовольствие, и очевидно, что на большее время припасов хватило бы той из сторон, у которой меньше людей. В сущности, Геродот, к тому моменту повествования раздувший численность персов до пяти с лишком миллионов человек, по поводу снабжения их армии вскользь отмечает, что это несметное полчище досуха выпивало целые реки: «Поэтому вовсе не удивительно, что воды некоторых рек иссякли; зато гораздо более поразительно, что нашлось достаточно пищи для стольких мириад людей»[108]. Так что, задержись персидская армия у Фермопил, у нее бы, без сомнения, закончились все припасы.

Следовательно, уткнувшись здесь в глухую греческую оборону, Ксеркс узрел бы единственную для себя возможность: раз ему не преодолеть Фермопильский проход, надо обойти его. Это, в свою очередь, означало бы погрузить войска на транспортные суда и пройти морем в обход заслона спартанцев на юг, до места, где побережье шире. Греки для того и подогнали туда свой флот, чтобы не позволить Ксерксу этот обходной маневр.

Артемисий для целей греков был столь же прекрасен, как Фермопилы на суше: узкий пролив не дал бы персидскому флоту господствовать на поле боя за счет перевеса в численности. Избавленные от необходимости прикрывать фланги, греки могли бросить все силы на лобовую атаку. При этом афинские триремы превосходили размерами персидские корабли, а матросы были лучше вооружены и защищены доспехами, что давало грекам надежду выйти победителями. Но только надежду, поскольку недавно построенный афинский флот еще не набрался той выучки и опыта, что спустя годы превратят его в смертоносную военно-морскую силу. Тем не менее на море шансы греков были выше, в особенности по той причине, что сами персы оставались еще новичками в мореходном деле, как уже показала их эпически провальная попытка обойти мыс, на котором стоит гора Афон. И значит, воевать на море персы предоставили бы своим более опытным в мореходстве подданным, в том числе набранным в Ионии рекрутам, а те, скорее всего, сражались бы против эллинов не так ожесточенно, как сами персы.

При такой расстановке сил особенную важность приобрело речение Дельфийского оракула, — как всегда, хорошо осведомленного, — сообщившего встревоженно вопрошавшим его грекам, что им «нужно молиться ветрам, так как [боги] ветров будут могучими союзниками Эллады». При сражении в узком горном проходе ветер особого значения не имел, зато в морской битве ветра нужного направления могли сыграть решающую роль. Коротко говоря, создается впечатление, что, уверенные в способности Леонида с его отрядом удержать Фермопильский проход, греки считали, что исход противостояния с персами решится на море. И можно предположить, что именно неуверенность в победе на море побудила афинян издать знаменитый Трезенский декрет, готовивший горожан к эвакуации на случай, если персов не удастся сдержать.

Начало военным действиям было положено на море при участии персидского флота с одной стороны и Борея, холодного порывистого северного ветра, с другой. Афиняне предусмотрительно выбрали для своих кораблей локацию, с обеих сторон пролива защищенную от ветра массивными выступами суши, — как опытные мореходы, греки заранее распознали признаки надвигавшейся бури, столь частой в тех краях, что она получила название Геллеспонтий по имени приносившего ее северо-восточного ветра. Под шквалистыми порывами море беспорядочно вздыбливалось, словно закипавшая в исполинском котле вода. Ни одно судно не имело шансов благополучно перенести бурю, и все персидские корабли, которые моряки не успели вытащить на берег и тем самым спасти, погибли еще до столкновения с неприятелем.

Битва с Бореем дорого обошлась персидскому флоту, и победил в ней, конечно, шторм, потопивший 400 военных кораблей и «несчетное число» мелких суденышек и грузовых судов. Даже по самым грубым оценкам, это означало, что на море силы персов все еще втрое превосходили греческие. Но все-таки буря существенно убавила их шансы; и греков воспряли духом, наглядно убедившись, что боги их хранят. Ксеркс, напротив, еще сильнее уверился в необходимости перенести боевые действия на сушу и прорваться через Фермопилы, если подобное вообще возможно.

Закладка:

Здесь мы снова передаем слово Геродоту:

…Ксеркс послал всадника-лазутчика выведать численность и намерение врагов. Ведь еще в Фессалии царь получил сведения, что в Фермопилах собрался маленький отряд под начальством лакедемонян и Леонида из рода Гераклидов. Когда этот всадник подъехал к стану, он не мог, правда, разглядеть весь стан (ведь тех, кто находился за восстановленной стеной, нельзя было видеть). Лазутчик заметил лишь воинов, стоявших на страже перед стеной. А в это время стражу перед стеной как раз несли лакедемоняне. И он увидел, как одни из них занимались телесными упражнениями, а другие расчесывали волосы. Он смотрел на это с удивлением и старался заметить число врагов. Когда же он все точно узнал, то спокойно уехал назад, так как на него не обратили никакого внимания. По возвращении всадник передал Ксерксу все, что видел.

Услышав рассказ лазутчика, Ксеркс… велел послать за Демаратом, сыном Аристона, который находился в стане персов… и стал подробно расспрашивать его, желая понять действия лакедемонян.

Демарат же отвечал: «Ведь я уже раньше, царь, когда ты еще собирался в поход на Элладу, рассказывал тебе об этих людях. Но ты поднял меня на смех, когда я тебя предупреждал, каков, по-моему, будет исход этого предприятия. Ведь для меня, царь, говорить правду наперекор тебе — самая трудная задача. Но все же выслушай меня теперь. Эти люди пришли сюда сражаться с нами за этот проход, и они готовятся к битве. Таков у них обычай: всякий раз, как они идут на смертный бой, они украшают себе головы. [Ты идешь войной на самых доблестных мужей самого несгибаемого из государств Эллады.] Знай же, царь, если ты одолеешь этих людей и тех, кто остался в Спарте, то уже ни один народ на свете не дерзнет поднять на тебя руку».

Ксеркс же слушал эти слова с большим недоверием и спросил затем: «Как же они при такой малочисленности будут сражаться с моими полчищами?» Демарат отвечал: «Царь! Поступи со мной, как с лжецом, если не выйдет так, как я тебе говорю!»[109]

Пока полчища персидской армии готовились штурмовать Фермопилы, царь Леонид, как ни странно, отослал от себя значительную часть своего небольшого войска.

Какой в реальности численностью сил Леонид располагал при Фермопилах, вопрос весьма дискуссионный. Он выступил из Спарты с отрядом в три сотни гиппеев, и наряду с этой дружиной с ним (вероятно) шли 1000 лакедемонских периэков и вспомогательная сила — около 900 илотов. По пути на север Леонид присоединял к своему войску подкрепления довольно разношерстного состава — 400 фиванцев и еще столько же ополченцев из маленького городка Феспии; своих людей в его войско выставили также фокийцы и локры, хотя неясно, в каком количестве (что касается последних, Геродот упоминает лишь, что они выставили «всех, кто были»).

Можно предположить, что в общей сложности войско Леонида насчитывало около 7000 человек. И примерно от половины спартанский царь решил избавиться. С ним осталось легкое войско фокийцев, которые удерживали холмы к западу от Фермопильского прохода и непосредственно над ним. Также Леонид оставил илотов как вспомогательную силу для спартанцев, а еще фиванцев, которых отвел подальше в качестве резерва. Остались с ним и мелкие отряды из других греческих городов.

К тому моменту царь Леонид, верно, уже изучил место будущей схватки и пришел к выводу, что либо узкий проход удержат 300 воинов, либо его вообще не удержать. Если это невозможно, то не было смысла тратить войска, которые позже наверняка понадобятся где-либо еще. Если удержать Фермопилы все-таки реально, тогда лучшие воины, которыми он располагает, и так уже стоят на позициях. Это не означало, что оборонять проход будут одни только спартанцы, — Леонид планировал, что они примут на себя основные атаки, а другие отряды он станет вводить или выводить в зависимости от того, какой силы будет натиск персов.

По ту сторону царь Ксеркс все еще не мог поверить, что это малочисленное воинство всерьез рассчитывало выстоять против его колоссальной армии. И чтобы решить дело, отправил послов убедить греков сдаться и передать ему свои оружие и доспехи. Царь Леонид ответил ему с истинно лаконийской краткостью:«Molon labe»(«Приди и возьми»[110]).

Современная статуя в Фермопилах увековечивает знаменательный момент, когда в ответ на требование персов сложить оружие спартанцы произнесли свое знаменитое «Molon labe» («Приди и возьми»). Фото: Дж. Уолен

По прошествии пяти дней стало ясно, что боевого духа спартанцев хватит на гораздо большее время, чем день ото дня убывавших съестных припасах персов, и клокотавший от ярости и раздражения Ксеркс не видел иного выхода, кроме как навалиться всей силой и выбить спартанцев из Фермопил. Ксеркс начал с того, что обрушил на них грады стрел, прекрасно зная, что за неимением лучников и пращников противнику нечем ему ответить, кроме как затаиться и сносить атаку.

Впрочем, залпы ксерксовых лучников не застали спартанцев врасплох. Еще до начала битвы воины-ветераны из городка Трахин предупредили их — а именно офицера по имени Диенек, — что «если варвары выпустят свои стрелы, то от тучи стрел произойдет затмение солнца». На что Диенек возрадовался и «принес [своим товарищам] прекрасную весть: если мидяне затемнят солнце, то можно будет сражаться в тени»[111]. Беззаботность Диенека на деле оказалась вполне оправданной. Укрытые стеной, защищенные надежной броней, гоплиты просто подняли над головами свои огромные щиты и пережидали град обрушившихся на них стрел, словно это был обычный ливень. В сравнении с тем, сколько усилий и стрел израсходовали персы, спартанцы отделались легкими потерями.

Видя, что его лучники мало чего достигли, если не считать сеанса телесных упражнений, пошедших на пользу их здоровью, Ксеркс послал в бой свою пехоту. Первая волна атаки, в сущности, не более чем показала, на что способны спартанцы, которые услужливо это продемонстрировали, порубив атаковавших на куски. Ксеркс повысил ставки и двинул в бой отборнейшую мидийскую пехоту. Но спартанцы обратились в бегство еще до того, как их атаковали мидийцы, и Ксеркс, не веря своим глазам, аж вскочил со своего походного трона. Однако с досадой уселся назад, как только стало понятно, что это маневр, имевший целью нарушить стройные боевые порядки мидийцев. И стоило лишь тем рассыпаться в погоне за удиравшими, спартанцы обратили свое оружие на смешавшиеся ряды противника и снова порубили всех на куски. Наконец, Ксеркс бросил в бой элитные войска своей армии, 10 тысяч «бессмертных». Но снова без всякого успеха, разве что спартанцы доказали, что гордое именование этой военной элиты — «бессмертные» — технически не совсем корректно[112].

Получив жестокий отпор на суше, Ксеркс отправил флот разведать, не даст ли морское сражение больше шансов на успех. С этим решением он послал большую группу кораблей обойти вокруг острова Эвбея (представлявшего восточное побережье пролива, который обороняли афиняне). По замыслу Ксеркса, суда в конечном счете зайдут в тыл афинскому флоту и запечатают его в проливе. Хороший был план, остроумный, жаль только, что он рухнул, поскольку Ксеркс не учел двух важнейших вещей: во-первых, под конец лета в этих местах часты штормы, а во-вторых, его малоопытные моряки трагически не способны им противостоять. Налетевший, как и следовало ожидать, шторм собрал очередной урожай из потопленных и выброшенных на открытый стихиям подветренный берег Эвбеи персидских кораблей, тогда как афинский флот сохранил свободу перемещений.

Убедившийся, что афинские корабли ему так же не по зубам, как и спартанские гоплиты, Ксеркс не нашел лучшего выхода, чем весь следующий день упорно долбить и тех и других в надежде измотать их, чтобы противник в силу одних только потерь и усталости в конце концов дрогнул. На море у него было наметились какие-никакие подвижки: афиняне громили легкие корабли персов и даже захватили их три десятка, но и персы изрядно потрепали их флот. Однако в тот же день из Афин прибыли еще 53 корабля и с лихвой компенсировали понесенный от персов ущерб.

Закладка:

Третий день битвы Ксеркс, надо полагать, планировал в глубоком упадке духа. Доселе не знавшая поражений несокрушимая персидская сила мало чего добилась против этих строптивых греков, и все свидетельствовало о том, что позитивных перемен ждать не приходится. Ксеркс не исключал даже, что напоследок его армия безысходно застрянет у Фермопил. Но в этот не лучший для него момент на сцене появился один местный житель по имени Эфиальт, — появился, чтобы изменить ход истории. Он добился, чтобы его провели к царю, и сообщил, что за очень большое вознаграждение готов показать персам одну мало кому известную горную тропу в обход обороняющих Фермопилы спартанцев. Как и следовало ожидать, Ксеркс обеими руками ухватился за шанс и той же ночью послал Эфиальта провести по той тропе крупный отряд отборных персидских воинов.

Третий день натиска персов, начавшись, не предвещал Греции ничего хорошего. Фокийцы, заслышавшие, как персы двигаются сквозь близлежащую дубовую рощу, схватились за оружие. При виде надвигавшегося на них огромного отряда они немедленно заняли позиции на ближайшем холме — не самое плохое решение, если ожидаешь атаку превосходящих тебя в двадцать раз сил. Однако персы нацелились на добычу куда как крупнее и потому ограничились тем, что по ходу движения осыпали фокийцев градом стрел. Охваченные ужасом из-за непонимания происходившего, те отправили Леониду срочное донесение, где извещали, что персы обходят с фланга его оборонительные позиции и что теперь, имея в тылу мощный персидский отряд, он со своими спартанцами не сможет удержать Фермопилы.

Коротко говоря, благодаря предательству Эфиальта Ксерксу удалось осуществить на суше то, что ему не удалось на море[113]. Он провел значительную часть своей армии в обход бутылочного горлышка Фермопил и теперь изготовился напасть на Центральную Грецию. Но это не удержало Ксеркса от еще одной попытки испытать свой флот, и он двинул корабли в атаку на афинские триремы, пока его сухопутные силы брали в клещи греческих гоплитов.

Из-за резко изменившейся ситуации Леонид провел спешную передислокацию своего войска. Как только прибежал гонец от фокийцев, он, по всей вероятности, отбросил всякие сомнения в том, что Дельфийский оракул снова попал в точку и что ему, спартанскому царю, придется пожертвовать собой.

Наверное, Леонид находил некоторое утешение, глядя на вершину горы Эта, где умер его предок Геракл, и размышляя, что в определенном смысле он сегодня тоже присоединится к сонму бессмертных. Он мрачно «приказал своим воинам завтракать, объявив, что обедать будут уже в Аиде»[114].

Все еще открыт вопрос, просто ли со страха бежали от Фермопил другие греческие войска, или им было приказано отойти, чтобы сохранить боеспособность. Остались лишь спартанцы и феспийцы, а также, как ни удивительно, фиванцы. Леонид велел одному из своих людей последовать вместе с уходившими войсками и донести эфорам в Спарту весть о случившемся. (Еще одно свидетельство в пользу мнения, что первоначально спартанцы не рассматривали оборону Фермопил как самоубийственную военную задачу. Иначе зачем отправлять гонца, чтобы известить народ Спарты о гибели отряда, которая была неминуема?) Совершив редкостный для спартанцев акт неповиновения приказу, выбранный Леонидом посланец отказался уходить. И, прорычав в лицо опешившему царю, что он — воин, а не мальчишка на побегушках, занял свое место в строю обреченных гоплитов.

Пускай стало ясно, что Фермопилы будут потеряны, проход все равно следовало удерживать как можно дольше. Афинян теперь и правда требовалось срочно эвакуировать, а заодно и жителей близлежащих Феспий — вот почему феспийское ополчение отказалось отойти от Фермопил, предпочтя пожертвовать собой. Каждый выигранный у персов час добавлял времени для эвакуации их сограждан. Этим защитники Фермопил помогали и спешно отходившим войскам греков, ведь в противном случае персидская конница могла настичь их, затоптать мелкие отряды, а крупные вынудить к обороне и задерживать, пока основные силы персов не подойдут и не уничтожат их.

Ксеркс понял, что даже сейчас Леонид намерен защищать проход, и отдал армии приказ наступать. Теперь, имея противника у себя в тылу, греки не видели смысла оставаться на стене. Они двинулись вперед, чтобы встретить врага в последней свирепой схватке. Проход был узок, и потому спартанцы оставались для напиравших персов более чем равным по силам противником. Увы, это мало что значило, поскольку Ксеркс располагал почти неисчерпаемой возможностью посылать все новых и новых воинов на замену павшим. В жестоком бою спартанцы в конце концов переломали свои копья и бились уже на мечах. Те же, кто потерял свой меч, дрались «руками и зубами», сообщает нам Геродот.

В последней кровавой рукопашной Леонид был убит, после чего еще более ожесточенная схватка развернулась за обладание его телом. Спартанцы отбили тело царя, но теперь их оставалось слишком мало, чтобы держать строй. Да и вся греческая армия сильно поуменьшилась, поскольку во время короткого затишья фиванский отрядв полном составесдался персам. Несколько фиванцев все равно погибли, прежде чем персы до конца поверили, что это настоящая капитуляция, а не хитрый маневр противника. И позже высокомерный Ксеркс велел поставить на всех фиванских узниках царское клеймо[115].

Оставшиеся в живых греки отошли к невысокому холму на побережье и готовились принять смертельный бой. Ксеркс слишком хорошо понимал, каким множеством жертв обойдется персам этот последний раунд схватки, пойди он на поводу у греков с их решимостью стоять насмерть. И вместо пехоты он снова выставил вперед своих лучников. И снова тучи летевших персидских стрел заслонили солнце. Но на сей раз греков не защищало мощное укрытие, и в предыдущих схватках многие утратили свои надежные щиты. Современные археологи отыскали холм, где греки приняли последний бой, — земля там и по сей день напичкана железными наконечниками персидских стрел. А тела погибших не нашли, поскольку, следуя традиции, греки, снова завладев той землей, с почестями погребли павших героев.

О страхе, который внушили Ксерксу непреклонно оборонявшиеся греки, свидетельствует хотя бы тот факт, что обычно благородствующий персидский царь весь свой гнев и облегчение выплеснул на безжизненное тело царя Леонида. Он приказал обезглавить его и останки распять на кресте. Затем он разрушил преграждавшую Фермопильский проход стену. Теперь его армия могла беспрепятственно наступать на Центральную Грецию.

Тем временем в морском сражении у Артемисия сложилась патовая ситуация: ни одна сторона не могла одержать верх над другой. И для афинян, и для персов тот горестный день обернулся почти равными потерями. Но численностью персидский флот превосходил афинский, и это означало, что чаша весов склоняется в сторону персов. Пока афинские военачальники обсуждали, попытаться ли продержаться еще один день или отвести флот, пришли горестные новости о поражении при Фермопилах. Понимая, что попытка задержать персов провалилась, военачальники отправили корабли в помощь для эвакуации афинян. Фермопилы пали, и всем было ясно, что персы вскоре захватят Афины.

Учитывая, что грекам все-таки не удалось удержать Фермопильский проход, сражение считалось проигранным. Зато получись у них подольше противостоять Ксерксу у ущелья, они бы одержали ошеломительную победу и еще на целое десятилетие уберегли Элладу от персидского нашествия. Более всего в поражении винили проклятого Эфиальта. Позже его имя стало нарицательным для вероломства и предательства. И все же правда в том, что в результате тяжелого морского боя Афины понесли ущерб, который в любом случае не позволил бы продержаться еще сутки. Слишком многочислен и могуществен оказался персидский флот, и, как только персам удалось оттереть афинские корабли, ничто уже не могло спасти Фермопилы, они были в любом случае обречены.

Закладка:

Однако в определенном смысле битва при Фермопилах стала блистательной победой. Повинуясь своим капризам, история вычеркнула из нее доблестных феспийцев и провозгласила героями дня одних только спартанцев. Сегодня это сражение принято трактовать как триумф духа свободных людей над рабством — правда, никто не поинтересовался, какого мнения на этот счет держались умиравшие на стороне спартанцев мессенские илоты. Фермопилы, как и самопожертвование царя Леонида, стали восприниматься выражением истинной натуры спартанца — героя, доблестного воина, решительного и твердого в своей воле к победе, того, кто даже на неминуемую смерть идет с улыбкой на устах и без колебаний отдает свою жизнь ради высшего блага.

Сегодня статуя царя Леонида стоит в ущелье, которое он оборонял с такой беззаветной преданностью, — а до нее еще в Античности греки почтили его память каменной статуей льва. Но надежнее всего память царя Леонида увековечена короткой эпитафией, написанной Симонидом Кеосским:

Глава 12. Апогей

После поражения при Фермопилах перед Спартой встал выбор: возвращаться ли воинам на родину в Лакедемон, чтобы защитить свою страну, предоставив остальную Грецию участи, которую готовит ей вторжение персов, или оставаться во главе общегреческого союза и бросить все силы на то, чтобы выдворить персов из Эллады?

В этом вопросе Спарта, безусловно, старалась подстраховаться от неправильного выбора. В самом узком месте Коринфского перешейка, где его ширина составляла всего 6,3 км, спартанцы спешно возводили оборонительную стену, и другие народы Пелопоннеса с воодушевлением им помогали. Чем выше вырастала стена, тем более целесообразным решением представлялась идея прибегнуть к помощи и резервам Пелопоннеса. Если в дальнейшем персы решат атаковать Пелопоннес с суши, последующее сражение будет повторением Фермопил, но уже в более крупном масштабе.

Ксеркс повторения ни в коем случае не желал. Царь Леонид заставил его проникнуться большим уважением к способностям спартанского гоплита, стоящего на хорошо укрепленных оборонительных позициях. По счастью для царя царей, на Пелопоннесе, как и при Фермопилах, ему не было нужды прорываться сквозь ряды спартанцев, поскольку и здесь имелся обходной путь. Можно не сомневаться, что спартанский экс-диарх Демарат лелеял надежду возродить ночной кошмар Спарты и потому подначивал персов захватить остров Кифера, близко соседствующий, как мы помним, с мысом Малея. Когда угроза нависнет над самой Лаконикой, спартанцы и думать забудут об остальной Элладе. По большому счету захват Киферы мог и вовсе принудить их пойти на соглашение с персами, и тогда Эллада падет, точно хлипкий шатер в бурю.

Но и без Киферы реально было обойтись — разве мало на полуострове Пелопоннес удобных мест, где может высадиться на берег огромная армия? Благо у персидского флота хватало судов, чтобы перебросить ее куда угодно. Но тут перед Ксерксом снова вставала проблема. Хотя и сильно потрепанный в морском сражении у Артемисия, объединенный греческий флот почти в целости сохранил силы и боеспособность. И если армия Персии уважала и боялась спартанских гоплитов, то ничуть не меньшие страх и уважение афинские триремы внушали ее флоту. И следовательно, пока афинский флот фигурировал в раскладе противоборствующих сил, персы не решались куда-либо отправлять армию морем, не говоря уже о полном опасностей проходе вокруг Пелопоннеса.

Имелась и еще одна сложность. Пригодный для военной кампании сезон быстро катился к завершению, что вынуждало Ксеркса спешить. Также ему все еще требовалось обеспечивать провиантом свою огромную армию, а афинский флот представлял реальную угрозу для морских поставок зерна из Азии. Кроме того, владыка империи, земли которой простирались до самой реки Инд, не мог позволить себе торчать столько времени за пределами своих западных границ — во всяком случае, если желал и дальше сохранять всю полноту верховной власти над своими колоссальными владениями. Необходимость вернуть в крепкие руки бразды правления империей настоятельно призывала Ксеркса назад, в столицу, пока какой-нибудь пронырливый царедворец не отодвинул его от власти.

Подгоняемые этими соображениями, персы сразу после Фермопил со всей поспешностью устремились на юг. По дороге за дерзость и неповиновение они уничтожили маленькие Феспии, та же судьба постигла Платеи (персы припомнили платейцам их участие в Марафонской битве). Следующим примером смертоносной мстительности персов стали Афины. Предупреждал же афинян Дельфийский оракул, чтобы верили в свои «деревянные стены». Большинство горожан справедливо полагали, что пифия имеет в виду деревянные корпуса их трирем, однако горстка самых твердолобых упрямцев, по-своему истолковав предсказание оракула, решила засесть за деревянными стенами афинского Акрополя, где и приняла мучительную смерть. Персы установили свою власть над Афинами, хотя не видели особого интереса захватывать собственно город. И поступили с ним так, как сами афиняне в свое время обошлись с Сардами, столицей одной из персидских провинций, — иными словами, сожгли его дотла. И, желая еще сильнее наказать афинян, персы разрушили и городские стены тоже. Но сами Афины им уничтожить не удалось. Пускай они сровняли с землей физическое пространство города, зато в целости и невредимости остались афиняне, своевременно эвакуировавшиеся на остров Саламин, да и афинский флот по-прежнему здравствовал.

Фивы, всегда с прохладцей относившиеся к своему членству в антиперсидском союзе, уловили знаки судьбы на теперь уже разрушенных стенах Афин и известили персов, что готовы сдать им всю Беотию. В результате Ксеркс приобрел зимнюю стоянку для своего войска, хотя его все равно приходилось держать в движении, не допуская того, чтобы имевшиеся в той местности съестные припасы оказались разграблены. Персидская армия все еще оставалась неподъемно многочисленной для снабжения, сезон военной кампании клонился к закату, а Спарта по-прежнему была не разгромлена. На счастье Ксеркса, среди его противников обнаружился разлад.

Теперь опорой общегреческого союза был остров Саламин, и на нем мнения разделились. Как выяснилось, пелопоннесцы во главе со Спартой желали вернуться по домам. Афиняне, напротив, выражали естественную заинтересованность в том, чтобы не дробить флот и как можно скорее напасть на персов. Резоны каждой из сторон были вполне понятны и объяснимы. Спартанцы справедливо тревожились, что близость персов к Мессении рискует спровоцировать восстание местного илотского населения, и хотели в нужное время иметь под рукой армию, чтобы в зародыше задавить мятеж, не дожидаясь, пока им придется бороться с двумя противниками — персами и мессенцами. И кроме того, не следовало сбрасывать со счетов Аргос. Столкнись Спарта с трудностями, воюя на два фронта, для аргивян это станет жесточайшей проверкой на честность, ибо создаст неодолимый соблазн разорвать заключенное со спартанцами перемирие и ввязаться в общую драку, чтобы прикончить ненавидимый ими Лакедемон. К тому же требовалось утрясти вопрос с престолонаследием, ведь Спарта лишилась царя, а с ним и трехсот воинов из самых знатных родов.

С другой стороны, афиняне, город и родину которых захватили персы, считали, что союзники должны отложить прочие заботы и прежде всего помочь им изгнать врага с их земель. И да, они непрестанно напоминали спартанцам, что это их, афинские, триремы не дают персам вторгнуться на Пелопоннес.

Ксеркс непосредственно участвовал в военных советах, и хитроумный афинский стратег Фемистокл особо позаботился о том, чтобы царь царей исправно получал известия о противнике. Как справедливо понял Фемистокл, Ксеркс только и караулил удобный момент, чтобы одним махом расправиться с союзным флотом. У персов просто не оставалось времени, чтобы по отдельности преследовать афинский флот и сухопутные войска пелопоннесцев. И потому, как только Ксерксу донесли, что афинский флот собирается разделиться на части, он отреагировал немедленно — двинул свои корабли в узкий пролив между островом Саламин и материком, чтобы в решительной битве уничтожить все суда противника, пока они еще были вместе.

Закладка:

Естественно, впоследствии все в один голос утверждали, что разногласия между союзниками — это не более чем притворство, чтобы ввести противника в заблуждение и вынудить сразиться в выгодных для греков условиях. О том, насколько глубокими в действительности были противоречия между союзниками, все в то время помалкивали, а нам спустя 2000 лет и подавно это не разузнать. Одно можно утверждать определенно: когда стало ясно, что сражение неизбежно, пелопоннесцы без колебаний приняли этот факт и воевали с беззаветной отдачей.

И что же? Греки одержали оглушительную победу. Легкие корабли персидского флота втянулись в узкий пролив у Саламина, где преимущество целиком и полностью перешло на сторону тяжелых афинских трирем. Происходи битва в открытом море, куда более маневренные, чем у греков, персидские корабли могли бы тучами (учитывая их численный перевес) окружать греческие суда, чтобы топить их или захватывать. В водах узкого пролива персы лишались пространства для маневра, почему греки и спровоцировали их принять бой именно там. Долгое время противники сражались почти на равных, а корабли царицы Артемисии Галикарнасской[117], державшей сторону персов, являли чудеса героизма. Тем не менее в ближнем бою греческие моряки, превосходившие персов качеством вооружения и доспехов, наголову разбили неприятеля, а персам, как и в битве при Марафоне, снова не удалось обернуть свое численное преимущество себе на пользу. В конце концов греки вынудили персов отступить, и, отходя, те напоролись на засаду эгинских кораблей: жители этого острова рассудили, что без оков Персидской империи им будет куда как лучше.

В общем и целом персы потеряли при Саламине от трети до половины своего флота (за отсутствием сколько-нибудь удовлетворительной оценки численности персидских кораблей доля потерь тоже поневоле остается неточной). Потери греков составили 40 кораблей, и они тоже под некоторым вопросом, учитывая предположительную привычку афинян занижать собственные потери. Одно не вызывает сомнений — сражение при Саламине целиком и полностью изменило ход греко-персидской войны, а вполне возможно, что и ход истории.

Во-первых, притом что персидский флот понес тяжелый урон и абсолютное господство на море перешло к афинским триремам, для Ксеркса сам собой отпал вопрос вторжения на Пелопоннес. Напротив, обстоятельства вынуждали его вообще отвести с территории Греции всю громаду своей армии. Даже занятые им греческие земли не смогли бы прокормить одновременно и миллион ртов персидской армии, и местное население, а зерновые конвои тоже не решили бы проблему снабжения армии из-за сильных зимних штормов и нападений афинского флота. У Ксеркса не осталось иного выхода, кроме как вывести наибольшую часть своей армии в Малую Азию. Остатки войск в Греции он передал под командование Мардония, того самого военачальника, кто так бездарно командовал персами в битве при Марафоне[118]. Но теперь, можно сказать, из первых рук узнавший, чего стоят греки в бою, Ксеркс более сочувственно относился к его злосчастьям. Вероятно, персидский царь рассудил, что лучше оставить армию на военачальника, который уже получил тяжелый урок от гоплитов, чем на неопытного, не представляющего, каковы они в бою, и потому склонного переоценивать свои силы.

Что касается спартанцев, то они не могли не возрадоваться победе при Саламине, но одновременно их точил червячок беспокойства. Начать с того, что еще одна знаменательная победа над персами была одержана хоть и греками, но совсем не спартанцами. Фермопилы, если хорошенько разобраться, и вовсе обернулись поражением. Лавры за триумф при Марафоне и Саламине главным образом принадлежали афинянам. В этом смысле Саламин особенно тревожил спартанские умы. Конечно, флотом номинально командовал спартанец Эврибиад, но победу выковал афинский стратег Фемистокл, а в бою ее завоевали афинские корабли. И теперь афиняне могли с полным правом утверждать, что это они своими усилиями спасли Пелопоннес от нашествия персов, а значит, спасли и спартанцев тоже. Как же претила эта мысль государству, провозгласившему своим кредо воинскую доблесть!

Можно предположить, что именно после Саламина спартанцы пришли к заключению, что рано или поздно им все равно придется так или иначе разобраться с Афинами. Афиняне развивали знания и навыки в военном деле, что сильно тревожило, поскольку происходило в рамках культуры, разительно отличавшейся от спартанской. Сами спартанцы отличались консервативностью — точнее сказать, косностью. Со своей стороны, афиняне были далеко не единственным в Греции народом, который умел широко мыслить и воспринимать новые подходы, однако, иссякни вдруг поток идей извне, они бы легко восполнили пробел собственными новшествами. Афиняне питали склонность к экспериментам и новациям, тогда как спартанцы любили, чтобы все оставалось так, как заведено. Среди самых недавних экспериментов неугомонных афинян была эта их радикальная демократия, которую спартанцы от души ненавидели.

Строго говоря, Спарта и сама относилась к демократиям, во всяком случае, правление осуществляли «равные», но сложилось общее мнение, что некоторые спартанские семейства «равнее» прочих. В понятии спартанцев, чтобы править другими, сначала ты должен обучиться послушанию. Такое положение вещей они считали приемлемым. В Афинах правителем могли избрать обувщика, купца или еще кого угодно, причем избрать — нет, вы только подумайте! — посредством чистой лотереи, без того чтобы личность избираемого тщательно взвесили и обдумали знатные и достойные люди. Нет, такое никак нельзя было принять.

Впрочем, эту эксцентричность Спарта еще как-то терпела, пока Афины оставались средней руки государством. Однако Марафон, а позже Саламин вознесли их в разряд ведущих военных держав Эллады, почти не уступающих мощью самой Спарте. И спартанцы, надо думать, имели крупные возражения против этого факта, но, к своей горькой досаде, в то время ничего поделать тут не могли. Если персидская угроза сохранится и дальше, Спарта и Афины будут ох как нужны друг другу.

Осторожно-оборонительная позиция Спарты в войнах с персами до некоторой степени объяснялась тем, что персидское нашествие было далеко не единственной крупной угрозой городу. Если афиняне могли безраздельно посвятить силы и средства борьбе с завоевателями, то спартанцам приходилось все время оставаться начеку, в постоянной готовности подавить возможный мятеж илотов или отразить нападение воспользовавшихся удобным случаем аргивян. Положение осложнялось и тем, что преемник геройски павшего при Фермопилах Леонида, его сын Плистарх, был слишком юн, чтобы править по собственному усмотрению. Из-за чего в следующие несколько месяцев между разными фракциями спартанской элиты разгорелись распри за право властвовать от имени незрелого царя Плистарха.

В конечном счете верх одержал Павсаний, который приходился Плистарху двоюродным братом (будучи сыном родного брата погибшего Леонида) и потому не состоял в линии престолонаследования, о чем, как покажут последующие события, горько сожалел. Тем не менее хотя бы на тот момент Павсаний получил царское могущество, пусть и без царского титула, и желал извлечь из него все, что только возможно.

В целом народ Спарты воспринял поражение при Фермопилах с чувством гордости за несгибаемую стойкость своих трехсот (ну, или почти трехсот) сограждан. Но если в личности царя Леонида воплотились лучшие доблести истинных спартанцев, то их наихудшие качества проявились в том, как они обошлись с выжившими участниками битвы при Фермопилах.

Двоих воинов, Еврита и Аристодема, еще до сражения поразил недуг. Однако страдавший от глазной болезни, практически ослепший Еврит потребовал свои доспехи и велел илоту вести его на битву. Поскольку он почти ничего не видел, его в скором времени сразил противник. Что касается Аристодема, то он «потерял силы» (как сообщает Геродот, не уточняя, о телесных силах речь или о моральных) и остался на одре болезни, из-за чего пропустил сражение.

Закладка:

По возвращении в Лакедемон Аристодема ожидало бесчестие и позор. Бесчестие состояло в том, что никто не зажигал ему огня и не разговаривал с ним, а позор — в том, что ему дали прозвание Аристодем-трус[119].

Помимо Еврита и Аристодема, в живых остался еще один из трехсот спартанцев — Пантит: во исполнение приказа он отправился гонцом в Фессалию. А сражение происходило, когда он отсутствовал, впрочем, спартанцы не сочли это за достаточно уважительную причину. И по возвращении в Лакедемон Пантита ожидали позор и хулы за то, что он не погиб, как остальные, геройской смертью на поле боя. Не вынеся этого, Пантит в конце концов повесился.

Подобное отношение к тем, кто не пал в бою, пускай и прискорбно само по себе, зато показывает, что весь спартанский народ теперь был всецело привержен войне и готов воевать. Но испытывают ли такую готовность афиняне — вот что тревожило предводителей Спарты. Персидский военачальник Мардоний хорошо понимал, насколько важна роль афинян и их флота в войне в целом, и изо всех сил старался отколоть их от антиперсидского союза. Пока его армия отсутствовала, некоторые афиняне зимой вернулись в разрушенный город и поселились на пепелищах своих бывших домов. К ним-то и отправил Мардоний своего эмиссара, царя Македонии Александра, рассудив про себя, что более подходящего человека ему не сыскать.

Мардоний поручил ему двойную миссию. Во-первых, Александру надлежало убедить афинян в мощи Персии, колоссальной и неодолимой. Во-вторых, выставить себя примером того, что ассимиляцию в Персидскую империю нельзя считать такой уж кошмарной участью. Персы — правители терпимые и покладистые, просто подчинитесь им на весьма разумных условиях, которые они предлагают, убеждал афинян Александр, и жизнь пойдет почти прежним чередом, разве что теперь афиняне больше не смогут совершать разбойные набеги на Малую Азию и в целом нарушать покой народов, населяющих берега Эгейского моря.

Спартанцы немедленно отправили в Афины собственных эмиссаров. Те заявили, что это афиняне своими пиратскими замашками ввергли Элладу в теперешние неприятности и, мало того, втянули в них ни в чем не повинную Спарту. И раз спартанцы, заметьте, ничем не спровоцировавшие войну, сейчас исполнились решимости воевать до победного, то пускай и афиняне докажут, что готовы довести до конца дело, которое начали. В качестве стимула спартанцы сообщили, что готовы предоставить кров и пищу женщинам, детям и всему мирному населению Афин на то время, пока длится война.

Александр получил у афинян от ворот поворот, но своей угрозой отступничества афиняне поставили себя в положение, позволяющее им диктовать стратегию остальной Элладе. В Спарте преобладали те взгляды, что грекам следует понадежнее окопаться на Пелопоннесе и предоставить персам самим напасть на них. Афинян такой вариант категорически не устраивал, и ситуация на несколько месяцев зашла в тупик. Спартанцы клялись, что готовы освободить Афины от персов, однако на деле виртуозно проводили политику бездействия. В конце концов возмущенные тем, что спартанская армия не выступает в поход, а только знай себе укрепляет Истм (Коринфский перешеек), Афины прислали в Спарту посольство с длинным перечнем укоров и попреков. Послы справедливо указывали, что пригодный для военного похода сезон заканчивается: на дворе уже август, а спартанцы так и не выступили против персов.

По прибытии в Лакедемон афинские послы… явились к эфорам и сказали вот что: «Послали нас афиняне и велели передать вам, что царь мидян возвращает нам нашу землю и желает заключить с нами союз на условиях полного равенства [обеих сторон], без обмана и коварства. (Мардоний пошел на уступки после того, как афиняне отвергли то, что предлагал Александр.)

Он жалует нам кроме нашей земли еще и другую по нашему выбору. А мы не приняли его предложений… потому, что измена Элладе для нас — отвратительное деяние. Мы отказались… хотя мы знали, что мир с царем нам выгоднее войны. Все же добровольно мы, конечно, не заключили мира с персами. И [поэтому] наш образ действий и намерения по отношению к эллинам честны и искренни. Вы же, напротив, были тогда в сильнейшей тревоге: как бы мы не помирились с персидским царем.

А после того, как вам стали ясны наши намерения (именно, что мы никогда не предадим Эллады) и так как стена на Истме была почти готова, тогда вы стали совершенно безразличны к афинянам. Договорившись с нами встретить персов в Беотии, вы покинули нас и допустили варваров в Аттику. …Вы поступили нечестно. <…> Афиняне требуют теперь, чтобы вы без промедления послали войско и вместе с ними дали отпор врагу в Аттике»[120].

Даже получив открытый ультиматум афинян, эфоры продолжали колебаться. Они пообещали афинским послам, что ответят завтра, но потом отложили свой ответ на день, а потом еще на один. Таким манером эфоры тянули время добрых две недели, и под конец рассерженные проволочкой афиняне объявили, что готовы отказаться от своей посольской миссии.

И тогда некто Хилей из Тегеи указал эфорам на один неприятный факт, которого те не желали замечать. Стоит афинянам привести в исполнение свою угрозу и действительно вступить в союз с Персией, как мало того, что афинский флот перестанет защищать Пелопоннес от вторжения персов, так те же самые афинские триремы, которые сейчас стоят на страже безопасности спартанцев, еще и возглавят атаку на Спарту. И чего будет стоить выстроенная поперек Истма оборонительная стена, если персы смогут высадиться в любой точке побережья, где пожелают. Аргумент прозвучал очень убедительно — настолько, что, когда афинские послы на следующий день явились сказать эфорам последнее прощай, им сообщили, что пятитысячная спартанская армия еще накануне ночью выступила в поход против чужеземцев. Своим ультиматумом афиняне все-таки вывели блефующих спартанцев на чистую воду, и теперь решающему сражению в войне против персов предстояло состояться на севере.

За отсутствием других источников ход вышеописанных событий мы позаимствуем у Геродота, а тот, как мы помним, обращался к афинской аудитории, не питавшей особых симпатий к Спарте. Более расположенный к ней автор мог бы утверждать, что она никогда не изменяла своему намерению воевать за Аттику, раз дала слово. В конце концов, спартанцы слишком дорожили своими обещаниями, чтобы ими разбрасываться.

В таком ракурсе лихорадочное строительство стены на Истме приобретает больший смысл. Это позволяет допустить, что осмотрительные спартанцы предвидели и такой сценарий, когда будут вынуждены воевать на севере, потерпят поражение и снова отступят на Пелопоннес. Поскольку битва на суше не нанесет урона флоту, стена послужит гарантией, что прибежище греков останется под надежной защитой все то время, пока союзники будут перегруппировывать силы для следующей попытки изгнать персов. Если не достроить стену до того, как спартанцы выступят на север, это может обернуться катастрофой: потерпи спартанцы поражение, преследующие их войска персов хлынут через Истм, минуя Коринф, напрямую в Арголиду. А Аргос тут же и даже со всем удовольствием сдастся персам, после чего для Греции все будет кончено. При таком взгляде на ситуацию действия спартанских эфоров приобретают новый смысл: они не просто так тянули время, а пытались дипломатическими средствами сдерживать ребяческое нетерпение афинян до того момента, пока все стратегические составляющие не займут положенных им мест и не обезопасят продвижение на север. По окончании работ на стене спартанское войско в любом случае выступило бы на север, с афинским ли ультиматумом или без оного.

Нам никогда не узнать, как на самом деле все происходило, однако неоспорим тот факт, что спартанцы в конце концов сдержали обещание и выступили на север, чтобы воевать с Мардонием за освобождение Греции.

Закладка:

Разумеется, Спарта не собиралась биться с персами в одиночку. Пятитысячное войско спартиатов сопровождали такая же группа периэков и (как сообщает Геродот) порядка 35 тысяч илотов, так что общая численность армии Лакедемона составляла 45 тысяч человек. (Так и остается неизвестным, предназначались ли илоты как вспомогательные войска, в качестве резерва, или спартанцы намеренно забрали с собой в дальний поход самых опасных, чтобы те не могли взбунтовать Мессению и все время оставались бы на виду. Важно отметить также, что, согласно выведенному спартанцами эмпирическому правилу, каждый гоплит должен быть готов положить восьмерых илотов, — и примерно такая пропорция соблюдалась в шагавшей на север спартанской армии.)

К спартанским силам афиняне выставили 8000 своих гоплитов, а также небольшую группу лучников. С афинянами шли и платейцы, малые числом, но полные угрюмой решимости свести давние счеты с персидским колоссом. Коринф выставил 5000 гоплитов, а многие малые города — свои небольшие формирования численностью менее тысячи воинов. По примеру лакедемонской армии другие гоплитские войска тоже шли в сопровождении иррегулярной легкой пехоты. Правда, не чуждые снобизма греческие историки считали, что только гоплиты имеют реальное военное значение.

В соответствии с этой логикой греки высокомерно пренебрегали собственными силами легкой пехоты, зато педантично учитывали каждого персидского воина (и не исключено, что некоторых посчитали дважды), и потому численное превосходство остававшейся в Греции персидской армии, скорее всего, относится к области фантазий. Согласно современным оценкам, греческая армия насчитывала от 80 до 100 тысяч воинов, причем треть составляли гоплиты. На тот момент это было самое многочисленное войско из когда-либо собиравшихся эллинами и, вероятно, равное по численности персидскому, которое Геродот (пере)оценивал в 300 тысяч воинов, а историк Диодор Сицилийский позже и вовсе раздул до полумиллиона, причислив к нему чуть ли не все мужское население покоренных персами греческих полисов, включая фиванцев и фессалийцев.

Лишь в одном пункте сходятся все подсчеты воюющих сторон. Персы располагали огромной конницей — и хорошей в том числе, — тогда как у эллинов этот род войск был невелик или вообще отсутствовал. Таким образом, во всех боевых действиях Мардоний основывал бы свою тактику на извлечении максимальной пользы из кавалерии, а эллины пытались бы свести эту пользу на нет.

Спарта решила поставить во главе сводных греческих сил своего полководца, а остальные греки настолько привыкли к ее военному лидерству, что никаких возражений не высказали. В итоге главнокомандующим греческой армией стал Павсаний — состоявший регентом при малолетнем сыне покойного царя Леонида.

Первое столкновение греков с персами вылилось в борьбу стратегий Павсания и Мардония. Греческая армия продвигалась вперед, Мардоний отводил войска. Не потому, что боялся схватки, а из практических соображений: чтобы принять бой на равнинах Беотии, где он в полной мере использовал бы боевые возможности своей конницы. По тем же причинам Павсаний, двигая вперед войско, старался прижимать его к подножиям холмов. Греки и персы словно бы исполняли причудливый танец, завершившийся в конце августа 479 г. до н. э. у предгорий горного хребта Киферон, вблизи разрушенного теперь города Платеи.

Не понаслышке зная о том, как сложно содержать армию в полевых условиях, Мардоний справедливо подозревал, что греки, прежде не собиравшие таких огромных армий, споткнутся о проблему снабжения. На холмах они оставались неуязвимы для персидского войска, потому что Мардоний прекрасно понимал всю самоубийственность атаки на гоплитов, когда те прочно закрепились на оборонительных позициях. С другой стороны, холмы и предгорья оставляли мало возможностей пополнять запасы продовольствия и питьевой воды, а пути подвоза и того и другого пролегали по открытой местности. Здесь-то Мардонию и пригодилась бы его конница. Он намеревался перерезать линии снабжения греков и предоставить жажде и голоду довершить их уничтожение.

Следующие несколько дней греки стояли на своих позициях и с надеждой ожидали атаки персов. Вместо этого персидская конница прочесывала местность на подходах к их линиям снабжения и перехватила по крайней мере два конвоя, отправленных пополнить запасы. С греческих позиций открывался прекрасный вид на реку Асоп, увы, столь же недоступную для них, как воды самого Стикса. Персы расположили лагерь у реки, их лучникам и коннице не составило бы труда пресечь любые попытки греков пополнить из Асопа свои запасы. Единственным доступным для греков источником воды оставался горный родник.

Как только Мардонию об этом донесли, — а в рядах греков хватало сочувствующих персам, — он послал конницу отрезать их от этого единственного источника. Без воды и продовольствия Павсанию, совершенно переигранному Мардонием в военном искусстве, оставался один выход — бросить свои позиции. Здесь мы видим очередной пример бездарности Павсания как военачальника. Он намеревался отвести армию к развалинам Платей в расчете, что основатели города наверняка позаботились разместить его так, чтобы обеспечить безопасные пути подхода и достаточно источников водоснабжения. Однако всякий военачальник прекрасно знает, что поэтапный отвод войск на виду у противника представляет собой сложнейший маневр, успех которого далеко не очевиден. Павсаний же сам осложнил себе задачу приказом совершить маневр под покровом ночи, притом что имел под началом самую многочисленную армию, какой никогда прежде не командовал ни один греческий полководец и, мало того, какая включала контингенты разных национальностей без опыта слаженного взаимодействия. В итоге он получил на свою голову то, что современные военные эксперты называют организованным хаосом (от обычного он отличается еще большей хаотичностью).

С наступлением рассвета ошеломленным персам открылась презабавная картина: беспорядочные скопления греческой армии, рассыпанные между холмами, равниной и подходами к Платеям. Часть формирований уже стояли в боевых порядках перед городом, другие были на марше, а греческий арьергард еще даже не сдвинулся со своих позиций. Лучшего Мардоний не мог и пожелать — греки как будто нарочно сделали то, о чем он мечтал: их силы растянуты, дезорганизованы и уязвимы. Он тут же отдал своей армии приказ уничтожить противника.

Первыми под удар должны были попасть афиняне. Как и ряд других групп, афиняне оказались между городом и предгорьями, и, видя это, Павсаний приказал им отойти на позиции спартанцев, стоявших у расположенного на вершине холма святилища богини плодородия Деметры. Над спартанцами (и бывшими с ними тегейцами) нависла прямая угроза, так как Мардоний уже бросил против них конницу. Правда, персидские всадники не намеревалась ввязываться в бой со спартанцами, поскольку, выстроенные в боевой порядок, те легко бы их перебили. Задачей было просто удерживать их на месте до подхода основных сил персидской армии.

Видя, что афиняне идут на подмогу спартанцам, Мардоний отдал приказ на первое в этом сражении боевое столкновение своей пехоты с греками — послал фиванских союзников перехватить афинскую фалангу. Пока фиванцы дрались с афинянами, Мардоний имел все возможности беспрепятственно разобраться со спартанцами и тегейцами. Для начала он велел своим лучникам осыпать спартанцев залпами стрел — в порядке, выражаясь современным языком, артподготовки. Затем бросил в атаку элитную персидскую пехоту. Спартанцы страдали от обстрела, но пока медлили вступить в бой с противником, поскольку их полководец приносил жертвы богам, а те упрямо не желали даровать ему свое благословение.

В немалых количествах полегли жертвенные козлы и спартанцы, прежде чем благочестивый Павсаний сумел разыскать божество — им оказалась Гера, — готовое явить ему добрые предзнаменования. И в самый подходящий момент спартанцы смогли наконец обрушиться на подступавшую персидскую пехоту.

Персы, сомкнув свои плетеные щиты, беспрерывно осыпали эллинов градом стрел… Тегейцы первыми… двинулись на варваров. Сразу же после молитвы Павсания… и лакедемоняне наконец также пошли на персов. Персы же перестали пускать стрелы и выступили навстречу. Сначала схватка завязалась около укрепления из плетеных щитов. [Персидские лучники воткнули их в землю для защиты от ответного огня]. Когда же укрепление пало, начался долгий и жаркий бой у самого святилища Деметры, пока дело не дошло до рукопашной. Ибо варвары хватались за длинные копья [гоплитов] и ломали их. Персы не уступали эллинам в отваге и телесной силе; у них не было только тяжелого вооружения и к тому же еще боевой опытности. Не могли они сравниться с противником также и боевым искусством. Персы устремлялись на спартанцев по одному или собирались кучей по 10 человек и больше и погибали.

…Потерпели же персы поражение главным образом потому, что у них не было тяжелого вооружения и они должны были сражаться легковооруженными против гоплитов[121].

Закладка:

Мардоний верхом на приметном белоснежном коне держался у самой передовой, окруженный своим элитным войском. Персидский военачальник видел, что его воины уступают грекам, но знал, что его армия неисчислимой мощью давит на дерущихся в одиночестве спартанцев. Если бы она победила спартанцев только численным перевесом, остатки дезорганизованной греческой армии можно было бы перебить порознь, отряд за отрядом. Вопрос упирался лишь в то, сколько еще напирать на спартанцев, прежде чем физическая усталость окончательно возьмет над ними верх. И здесь Мардоний совершил ошибку. Он так страстно желал, чтобы его воины прорывались вперед, что сам вырвался вперед слишком далеко:

…и первыми лакедемоняне погнали персов; спартанец по имени Аимнест убил Мардония, разбив ему камнем голову…[122]

Пораженный камнем, Мардоний упал с коня. Пока их военачальник мелькал в гуще боя, вдохновленные персы стойко держались, но после его гибели сникли. Зато спартанцы воспрянули духом и усилили атаку. Вот когда они оценили преимущество позиций на вершине холма: заставь противника немного отступить — и он сам побежит под уклон. Персы не останавливались до тех пор, пока не скрылись за укреплением, которым они обнесли свой лагерь у реки Асоп. Спартанцы, не считавшие себя большими мастерами штурма оборонительных укреплений, взяли паузу для заслуженного отдыха и тем временем разрабатывали план на следующий день.

Между тем афиняне прогнали фалангу фиванцев. Пускай Геродот отрицает это, Плутарх, возможно, прав, когда утверждает, что фиванцы, как и другие призванные персами под свои знамена греки, бились не слишком усердно. Скорее они просто обозначили атаку, а потом отступили назад. Со своей стороны, афиняне, вероятно, вошли в их незавидное положение и не стали их преследовать, чтобы не вынуждать драться всерьез. Афинская фаланга отправилась на соединение со спартанцами, чтобы поучаствовать в интересной ситуации, которая сложилась у оборонительной стены персов.

Изобретательность афинян вкупе с боевой мощью спартанцев коротко и ясно продемонстрировали, что, сумей два государства подавить разногласия и долгое время действовать сообща, будущее Греции могло бы повернуть совсем в другое русло. Но в тот раз афиняне лишь на очень короткое время объединились со спартанцами и вместе сокрушили укрепление персов. Последние стойко сражались, пока держалась их оборонительная стена, но, когда греки наконец разрушили ее, персы понесли жестокие потери. Эллины одержали победу, полную и безоговорочную.

К ночи от того, что недавно представляло собой мощную, призванную завоевать всю Элладу персидскую армию, остались лишь многочисленные разрозненные группы испуганных воинов, беспорядочно бежавших к далекому Геллеспонту. Массовое бегство персов не обернулось их массовой бойней лишь по воле двух обстоятельств. Первое заключалось в том, что в сражении не участвовало 40-тысячное персидское войско под командованием некого Артабаза — либо потому, что он не верил в полководческие дарования Мардония (как предполагает Геродот), либо потому, что события разворачивались слишком стремительно и он просто не успел ввести в бой свое войско. Но в любом случае это сыграло на руку персам, поскольку у отступавшей армии откуда ни возьмисьде-фактопоявился не потрепанный в боях арьергард, который ее и прикрыл.

Вторым обстоятельством была персидская конница: она почти не понесла потерь в сражении, под конец вылившемся в кровавую схватку пехоты против пехоты. Теперь конница, будто щитом, прикрывала бежавших персов, поскольку представляла смертельную угрозу преследующим, рискни те нарушить боевые порядки. В этом случае их ожидала бы участь мегарцев, слишком увлекшихся хаотичным преследованием противника: «…на них бросились фиванские всадники, издали завидев спешащих в беспорядке врагов. Всадники… стремительно ударили по врагу и уложили на месте не менее 600 человек, остальных же преследовали и оттеснили на Киферон»[123].

Как и всегда, количество потерь с обеих сторон зависит от того, кто вел подсчеты. По утверждению Геродота, у персов потери составили 250 тысяч человек, у греков — 159 воинов. Но поскольку сам же он упоминает о 600 погибших мегарцах, понятно, что он и здесь верен своему обыкновению записывать в греческие потери только гоплитов. Плутарх поднимает на смех этот подсчет, указывая на тот факт, что в последовавшие за сражением годы греческие семейства поставили своим павшим сотни персональных памятников, и многие из них сохранились до его времени[124]. Историк Диодор Сицилийский, скорее всего опиравшийся на сведения утраченного для нас историка Эфора, указывает погибшими 10 тысяч греков. Его данные вполне реалистичны, если предположить, что не задействованная в главных боях персидская конница по ходу битвы только и делала, что вихрем носилась по рядам легкой пехоты греков, какую ей удавалось застать вне позиций, — а ее у греков при Платеях было очень много. По всей вероятности, мы можем предположить, что потери легкой пехоты греков составили 9000 человек, а потери гоплитов — 1000 (из них, по Геродоту, 92 спартанца).

Потери персов у разных источников разнятся еще больше ввиду отсутствия семейств, которые могли бы объявить о гибели своего родственника в бою. По предположению Геродота, греки перебили почти все персидское войско, и с практической точки зрения он прав. После битвы при Платеях армия Мардония перестала существовать, а с ней и последняя возможность угрожать материковой Греции вторжением.

Как подкрепление этой точки зрения, греки позже обнаружили, что по чистому совпадению ровно в тот день, когда они добивали армию неприятеля при Платеях, его флот отчалил от побережья материковой Греции в попытке покинуть Эгейское море. Жаждавший мести союзный флот греков настиг вражеские корабли у острова Самос, однако деморализованные персидские моряки даже не попытались дать бой на море. Вместо того они вытащили корабли на берег и изготовились оборонять это импровизированное защитное укрепление у подножия горного массива Микале.

Атаку греков возглавил спартанский царь Леотихид. Примерно так же, как почти в то же время при Платеях, греки поначалу пасовали перед трудностями штурма персидских укреплений и несли большие потери. Но как только им удалось прорвать укрепление, тяжеловооруженные гоплиты устроили персам показательную бойню и более чем выправили соотношение потерь.

Эпилог

Тот день на макушке лета ознаменовал конец персидского вторжения. А победы при Микале и Платеях ознаменовали наивысшую точку, какой достигла Спарта как эллинское государство. Никогда прежде и никогда после Спарта еще не была столь могущественной и грозной силой, внушающей такое уважение и восхищение греческому миру. «Все эллины знают, как поступать хорошо, но спартанцы единственные так и поступают», — гласила расхожая поговорка того времени. На протяжении всего персидского нашествия Греция с надеждой взирала на Спарту, ища ее лидерства, и Спарта не обманула ожиданий. А сражение при Платеях наглядно показало, что, даже когда ее лидерство оставляло желать много лучшего, превосходная выучка, дисциплина, мужество и великолепное вооружение спартанского гоплита все равно делали свое победное дело.

Именно в период греко-персидских войн взросла и расцвела легенда о Спарте как о державе-воине. Спартанцы и сами усердно культивировали этот образ на протяжении целых поколений, хотя, по правде говоря, до персидских войн не отметились сколько-нибудь примечательными военными достижениями. До V в. до н. э. своим главным достижением Спарта считала покорение соседней Мессении, и все же, как мы увидели в этой книге, в то время была не более чем заурядным греческим полисом. Уникально-самобытная спартанская культура развилась в первую очередь на почве необходимости держать в узде покоренную Мессению, а никак не под дамокловым мечом завоевания Пелопоннеса.

Закладка:

Если не считать Мессении, больше всего войн Спарта вела с соседним Аргосом, причем с очень переменным успехом. Конечно, спартанцы совершенствовались в боевой выучке, однако на каждую их крупную военную победу Аргос мог привести какое-нибудь их прошлое поражение. Следует также помнить, что царь Клеомен одержал свою самую знаменитую победу над аргивянами не столько воинской доблестью, сколько нравственно низкими уловками, каковые составляли характерную особенность спартанской стратегии в период Мессенских войн.

Не без оснований можно утверждать, что величия Спарта достигла благодаря не столько военному мастерству, сколько неустанному новаторству предшествующих поколений спартанцев. Потомки с их закоснелым консерватизмом пришли бы в ужас, услышь они, что их назовут новаторами. Но с фактами не поспоришь: Спарта одной из первых утвердила у себя систему вооружения и приемы боевых действий гоплитов. Первой в греческом мире она претворила в жизнь идею профессиональной армии, и она же изобрела систему клеров, которая служила ее армии надежной опорой. И именно Спарта на века, если не на тысячелетия, опередила остальную Грецию своими взглядами на воспитание и образование подрастающих девочек. И только благодаря таланту ранних спартанцев приспосабливаться к обстоятельствам Спарта сохранила царскую власть как политический институт. Другие народы Эллады еще в архаическую эпоху избавились от своих царей. Спартанцы же оказались достаточно гибкими и открытыми к новому, чтобы встроить царскую власть в демократию, которая при всей своей зачаточности оставалась тем не менее одной из самых прогрессивных в ранней Греции.

И именно спартанцы, убедившись в том, что расширить их владения за пределы водосборного бассейна реки Эврот на практике невозможно, породили идею гегемонистского правления — на протяжении VI в. до н. э. Спарта господствовала на Пелопоннесе благодаря новаторской системе альянсов, известной в истории как Пелопоннесский союз. Последующие военно-политические объединения: антиперсидский общегреческий союз и многие другие, позже возникавшие на территории Греции, — основывались на спартанской модели, хотя сами спартанцы к тому времени покончили со всякими новшествами.

Жаль, что Спарта извлекла неверный урок из своих превосходных действий во время сопротивления персидскому нашествию. Не поняли спартанцы, что их государство достигло вершин могущества благодаря тому, что в ранний период постоянно приспосабливалось к менявшимся обстоятельствам и в числе первых усваивало радикальные новшества. Напротив, истоки своих успехов они видели в «неизменности» традиций и нерушимости законов.

И все бы хорошо, если бы не одно «но»: еще по окончании битвы при Платеях, когда спартанцы купались в лучах восхищения всей Эллады, в их государстве назрели острые социально-демографические вопросы, которые требовали скорейшего разрешения. Собственность все больше концентрировалась в руках узкой группки враждовавших элитных семейств, число спартиатов опасно убывало, а спартанская экономика безнадежно отставала от экономик более искушенных в торговле государств, таких как Коринф и Афины.

В свою раннюю пору Спарта умела меняться, причем меняться в корне, подстраиваясь под новые обстоятельства и вызовы. Но в V в. до н. э. она уже полностью подпала под завораживающее обаяние выстроенного ею образа державы-воина — совершенной, неизменной, мужественной и сильной своей моральной правотой. При всей своей привлекательности этот образ оказал Спарте плохую услугу, поскольку означал, что страна не готова признавать свои фундаментальные проблемы, не то что решать их. Спарта все еще была на взлете и в последующие десятилетия предположительно достигла новых вершин могущества. Однако ее мощь взрастала на импульсе развития, который придали ей предыдущие поколения спартанцев, умевших воспринимать новое и меняться, и который уже иссякал, а следующие поколения так и не смогли ничего создать или реформировать.

Свою превосходную приспособленность к реалиям конца VI в. классическая Спарта сохраняла до конца II в. до н. э. К тому времени она превратилась в достойную осмеяния допотопную окаменелость, все еще заточенную на войну с персидскими полчищами Ксеркса, — а окружавший ее мир меж тем, повинуясь веяниям новой эпохи, уже вовсю строил международные альянсы и вел боевые действия силами легионеров.

Словарь

Агафоэрги— пятеро воинов, ежегодно выбиравшихся для дипломатической службы из трехсотенного отборного корпуса всадников (стражей) при спартанских царях.

Агела— «стая» спартанских мальчишек, проходящих первый этап воспитания (7–12 лет).

Агогэ— спартанская система воспитания мальчиков.

Архагеты— спартанские цари, высшее должностное лицо. Во главе Спартанского государства стояли два архагета, иногда именуемые царями.

Аспис— круглый или овальный выпуклый щит гоплита, тяжеловооруженного пешего воина ближнего боя.

Гиппагреты / гиппеи— царские телохранители / всадники.

Гомеи, или спартиаты,— «равные», сословие мужчин Спарты, обладавших полными гражданскими правами.

Дорю— копье гоплита.

Клеры— земельные наделы, переданные государством во владение спартиатам («равным»).

Копис— изогнутый вперед меч с односторонней заточкой лезвия.

Ксифос— прямой обоюдоострый меч длиной около 60 см.

Линоторакс— тип корпусного доспеха, панцирь из льняной ткани в несколько слоев.

Обы / филы— единицы деления народа Спарты: обы (деревни) — единицы территориального деления общества; филы (племена) — родового.

Педы— первая возрастная ступень агогэ (от 7 лет).

Периэки— лично свободные лакедемоняне, в отличие от спартиатов политически неполноправные.

Сиссития— регулярное общественное застолье у спартанцев (для общины «равных» каждый участник делал взнос строго определенным количеством продуктов и небольшой суммой денег).

Спартиаты— профессиональные спартанские воины, чьей единственной обязанностью была военная служба.

Фойбеон— ритуальный учебный бой.

Фратрия— «братство», аристократическая фракция, объединяющая несколько родов; несколько фратрий составляли филу.

Хебонт— юноша на заключительной стадии обучения (20–29 лет), но еще не считающийся совершеннолетним.

Эномотия— наименьшая структурная единица в боевом построении спартанской армии.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture

#mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакционной группыНадежда Молитвина

Шеф-редакторКира Фролова

Ответственный редакторАнна Журавлёва

Закладка:

Литературный редакторАлина Нос

Арт-директорАнастасия Родненкова

Иллюстрация на обложкеCactusute

КорректорыЛилия Семухина, Елена Сухова

В оформлении форзацев использованы изображения по лицензии Shutterstock.com

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2026

Спасибо за чтение

Вернуться к книге

Это Спарта&#33; Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла

Это Спарта&#33; Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла

Глава 1. Знакомьтесь, Спарта

Глава 2. Спарта обретает себя

Глава 3. Первая Мессенская война

Глава 4. Ликург

Глава 5. Вторая Мессенская война

Глава 6. Как выковать спартанского воина

Глава 7. Господство на Пелопоннесе

Глава 8. Клеомен I — «безумный» царь Спарты

Глава 9. Спартанская армия

Глава 10. На пути к Марафону

Глава 11. Фермопилы: их звездный час

Глава 12. Апогей

Эпилог

Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла

Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла