Есть только миг

Глава 1

— Привет, Джоки, ты сегодня просто бомба!

Яркая женщина в огненно-красном обернулась, растянула в улыбке накрашенные кровавого цвета помадой губы. Улыбка была ослепительной и опасной – так хищники показывают зубы, хвастаясь мощью.

Он залюбовался ею, как произведением искусства: гладкостью кожи (привет от салонов красоты «Афродита»), тонкой талией (ради изящного силуэта убраны две пары нижних ребер), грудью – в меру полной, соблазнительной и упругой (черт, интересно, в какую сумму ей обошлись грудные и ягодичные имплантаты? Хотя, нет, она воспользовалась трехсотчасовым особым предложением, ему о том доносили). Лицо, насколько он мог судить, у нее до сих пор все еще было свое. Но использование лучшей уходовой и декоративной косметики в ее случае делало пока бессмысленными траты напластические операции. Плотная ровная гладкая сияющая кожа, точеные черты лица, О, эти губы, скулы и нос, эта эталонная ямочка на подбородке, а глаза, ресницы и брови – все по высшему разряду, все класса «люкс». Он бы гордился ею, как произведением искусства, если бы создавал ее сам. А так – приходилось просто отдавать должное.

Джоки Маклеллан – в его руках это сильный козырь. Не зря она взяла себе это имя в Большой Игре, он придумал, как можно его использовать. Джоки… Его очаровательный джокер.

Каков контраст: в игру она вошла серенькой мышкой – никчемной, неяркой, никакой; увидев и не запомнишь. На фото с момента загрузки его особенно бесил ее несколько крупноватый нос с расширенными порами. И улыбаться она не умела. Но всему выучилась. Приобрела лоск, продемонстрировала новую себя. Да, прятать все некрасивое она умела как никто другой. Недаром же она стала местной иконой стиля.

Вот сейчас он смотрит на нее прямо и понимает – хайлайтер, несколько оттенков корректирующих пудр, фиксатор и правильно учтенный свет и верно выбранная поза делают совершенно незаметным то, что у нее крупноватый нос. Она ему подходит. Это то, что и нужно. Более подходящей кандидатуры вряд ли найти.

Да, ему нужен свой человек в комиссию по оценке произведений искусства, которые стоило бы воссоздать в игровом мире. И кто как не Джоки Маклеллан, сумевшая в Игре «выстрелить», выстроив себя практически с ноля, смог бы оценить верно? Так, как нужно ему…

В конце концов, кому нужны индивидуальность, и жизнь, и все эти расширенные поры на теле искусства? Искусство должно быть стильным и выхоленным, чтобы никого не оскорблять, оно не должно быть опасным. И Джоки, о, Джоки будет по силам расправиться с этими порами.

Он внутренне даже ухмыльнулся. Да, Джоки займется этим – не он. Мужчина шагнул к женщине, складывая губы в приветливую улыбку, зная, что неотразим, так же, как и она (и дорогой костюм, элитный парфюм, помывка и укладка бороды в лучшем из барбер – шопов и модулятор голоса, который заставляет его каждое слово звучать тепло, проникновенно и значимо - ему в помощь).

— У меня есть к тебе дело на миллион, дорогая, - уверенно проговорил он. - Нет, ничего неприличного…

…Во второй половине дня шёл дождь, всё кругом потемнело, мир словно затянуло серой пеленой.

Впрочем, в этом мире всегда шел дождь, словно пытался отмыть серость с земли, фасадов домов и самого неба.

— Проклятье! – проговорила она, сжимая в кулаки маленькие ладони.

Достав из пачки сигарету, она закурила, глядя на то, как дождь сшивает небо и землю. Огни редких фонарей цедили приглушенный туманной дымкою свет. Чем-то вид из окна напоминал рисунок акварелью – присутствовала та же размытость, вот только не было акварельной прозрачности, словно изменилась сама атмосфера.

Мир полон безысходности. В мире давно не светит солнце. Облака постоянно висят над головой, давя, словно пещерный свод. Иногда они редеют, и тогда становится чуточку светлее, дождь прекращает лить, но все равно в воздухе остается висеть мелкая водяная взвесь.

Кто бы знал, как она истосковалась по солнцу. Это видимо память предков будоражит и не дает покоя, это сказки матери - она сама никогда не видела солнечного света. Солнце светит ныне только в Большой Игре, ненавистной ей Игре, которая постепенно поглощала всех, кто ей дорог, друзья постепенно эмигрировали в вирт и навестить оставшихся возвращались все реже.

Докурив до самого фильтра, она бросила окурок и подошла к мольберту, сожалея, что ей никогда не повторить работу старого мастера, и не сделать даже более – менее качественной копии – в ее распоряжении лишь старые краски, кисти, кусок ДВП вместо холста и ужасного качества репродукция на пожелтевшей бумаге, кем-то когда-то вырезанная из журнала во времена, когда еще были журналы. Она и нашла-то этот клочок бумаги случайно, выгребая перед продажей из дедового дома всякий хлам. За бумажную вырезку взгляд зацепился случайно.

Женщина улыбалась с картины таинственно-печально. Ее лицо напоминало циферблат небольших часов, слабо светящийся в тёмной комнате, когда, проснувшись среди ночи, хочешь узнать время и видишь, что стрелки точно показывают час, минуту и секунду. Этот спокойный молчаливый лик спокойно и уверенно напоминал, что ночь проходит, хотя и становится темнее, и что скоро снова наступит день.

Это лицо, а главное – улыбка, напомнили то, что вспоминать было невероятно больно, повергли в смятение. И она сразу поняла, что попытается воссоздать картину, просто иначе ее не отпустит.

Для работы над портретом, она прихватила из дедова дома запас в камень засохших красок и кисти, которые пришлось очень долго отмачивать в растворителе. Дед рисовал ими когда-то очень давно – когда люди еще покупали картины, а потом оно потеряло смысл… По инерции дед еще рисовал несколько лет, словно пытаясь повернуть течение времени вспять, но верность и жизненность его портретов оказались никому не нужны. Он говорил, что виноват сам – не привык приукрашивать.

Это было правдой. Даже в бытность ребенком у нее хватало понимания, чтобы отметить – прелестью дышали либо портреты детей, либо совсем молоденьких девушек. Но было много других – красивых и беспощадных. Жестокость и превосходство смотрели из-за правильных черт. А еще алчность. Похоть. Ложь. Безразличие. Даже когда живое лицо было почти лишено отражения этих качеств, то на портретах они проступали так, что не увидел бы их только слепой. Дед с поразительной точностью запечатлевал на своих картинах не только внешнее, но характер и душу.

Мало кто из заказчиков готов был платить за подобное изображение себя. За беспощадную, ненапудренную, неприкрытую лаком, правду. За то, что художник обнажал суть, которую обычно стараются спрятать. Удивительно ли, что дед потихонечку растерял всех клиентов и спился? Нет, удивительно, что он угас в тишине, бедноте и безвестности, к счастью своему, так и не узнав о том, что однажды кем-то могущественным был объявлен крестовый поход против картин.

Женщину в темном убили первой, и не беспощадное, перетирающее камни в песок время погубило ее. Не война, не стихийное бедствие. Кому помешал мягкий взгляд темных глаз и лицо, словно маяк светивший потерявшимся в ночи? Не спасло и бронированное стекло. Ей плеснули в лицо кислотой как сопернице, чья красота вызывает злость, или непокорной возлюбленной, которая не отвечая взаимностью ревнивцу, дарит другому свою красоту. Бесстрастные холодные зрачки камер наблюдения зафиксировали, как чернеет краска, расползается холст и все это хлопьями грязного жирного праха осыпается на пол.

Нет, не старыми кисточками, едва отмытыми от старой краски, и не невероятными усилиями реанимированными умброй, охрой, белилами воссоздать тот улыбающийся лик.С поражением придется смириться. Она даже не художник. Но понимая это умом, душой понимать того не желала. Закуривая сигарету, предпоследнюю в пачке лихорадочно искала выход, не желая покорно принимать то, что время назад не ходит. «Думай, думай… Думай, Кларисса» – билось набатом в висках.

Джоки полулежала в шезлонге, потягивала алкогольный коктейль, улыбалась и что-то вещала, видимо, стараясь произвести впечатление на собравшихся вокруг людей. Милая дурочка... Нет, эффектная пустоголовая дура – что важнее, точнее, и, безусловно, более соответствует той роли, которую он для нее написал.

Он прислушался и улыбнулся вполне одобрительно.

«Мой дед говорил: «Каждый должен что-то оставить после себя. Сына, или книгу, или картину, выстроенный тобой дом или хотя бы возведённую из кирпича стену, или сшитую тобой пару башмаков, или сад, посаженный твоими руками. Что-то, чего при жизни касались твои пальцы, в чём после смерти найдёт прибежище твоя душа», - щебетала Джоки.

А у стервочки, оказывается, есть претензии. Она и впрямь мнит себя владычицей душ. Может и к отбору культурного достояния относится совершенно всерьез. Что же, тогда она – трижды дура, и четырежды идеально вписывается в роль. Залакированная внешность куклы задает контекст ее словам, влияя на то, как их воспринимают другие. Чтобы опошлить смысл большего, чем она только что сделала, и не требуется. Пытаясь казаться, она будет сыпать фразами ворованной мудрости и однажды слова полиняют, потеряв убийственно-точный смысл, ткань фразы изотрется и окажется выкинута на помойку истории.

Кому нужна память поколений в мире Большой Игры? В мире игры – многие вечны. Не все, конечно. Игра – удовольствие дорогое, но за деньги можно купить и бессмертие – сознание будет переписано и оцифровано, а тело отключено. И никаких выходов, никакого «реального мира», никакой серости, уныния и дождей! Он предлагает людям альтернативу – мир-рай. Место, где вечно сияет солнце, а ночь полнится светом луны и звезд. Идеальное местечко для проведения вечеринок, свиданий, свадеб и торжеств. Спешите, погружение и тест-драйв на триста часов, включающий возможность получения услуг, аренды любой недвижимости и товаров – бесплатно! Через триста часов с иглы уже не соскакивали. Игра становилась наркотиком, погружение – дозой. И он контролировал этот новый и дивный мир.

Игра заменяла жизнь и была лучше жизни. Ярче. Насыщенней. Безопаснее. Каждый мог найти в ней свое. Гурман – причудливое сочетание раздражения вкусовых рецепторов, не грозящее болью желудку. Грезящие покорением горных вершин получали в личное пользование Маттерхорн, Монблан, Канченджангу, Эверест и Аннапурну – с их тысячью и одной коварной ловушкой, попадая в которые гибли, чтобы молниеносно воскреснуть в точке респауна.

В мире Игры было доступно все – любой голос, внешность, цвет кожи и форма глаз, носа, рук, ног, талии, половых органов.

Платите – и владейте, господа. Меняйте себя в угоду себе. Говорите о чем угодно, примеряйте любые роли, лишь не задумывайтесь, ни на мгновение не задумывайтесь, в полной мере наслаждаясь здесь и сейчас, не претендуя на большее. Большее – не про вас. Пока вы играете – реальный мир с его ресурсами становится его личной собственностью. А уж он знает, как использовать его с толком, выжав максимум. Вот только нужно избавиться от того, что может ему помешать. К черту искусство, которое заставляет сочувствовать, думать, мечтать.

Ему не нужно то, старое искусство. Оно лишь мешает. Чтобы продавать и покупать нужна искусственность. Такова его дорогая Джоки – простенькая, пошленькая, яркая, не имеющая ничего за душой (а только такие готовы по сто раз себя переделывать и улучшать) – икона нового мира.

«— Что ты хочешь, дорогая?

— Я хочу шоу, - ответила она, капризно сложив накрашенные яркой помадой губы. – Большое шоу, что будет транслироваться по всем каналам Большой Игры. Представь на заднике самый чудесный пейзаж: - дорога, вьющаяся между холмов, водяная гладь, нежно – голубой небесный свод, и я на этом фоне.

— Не слишком простенько?

— Но я же икона! Не хочу, чтобы их что-то от меня отвлекало. Я буду сногсшибательна, вот увидишь! Как ты думаешь, алый – это достаточно ярко? Обещаю, тебе понравится, дорогой.

Даже разозлиться на нее невозможно – настолько она глупа.

— Ладно, мой Джокер, пусть будет это твое шоу».

Если бы в мире игры она курила, то в этот миг не удержала бы сигареты в руках. Комок в горле мешал дышать. Она стояла перед зеркалом в своей гримерке, лишь надеясь, что никто не придет навестить ее перед выходом на сцену. О, сколько было потрачено времени, чтобы ей позволили эту прихоть и дали возможность преподнести сюрприз.

Взяв в дрожащие пальцы губку, она смыла с лица ненавистный лаковый грим – кровавые губы, загар и тщательно выхоленные густые собольи брови. Вульгарное, яркое броское лицо крошки Джоки утекло в слив инкрустированной бриллиантами раковины.

Она скинула одежду, достав доселе тщательно укрываемое от посторонних взглядов одеяние – темное, скромное, не обнажающее груди, с мелкой вышивкой и алыми рукавами в свободных складках. Стянув парик, обнажила приглаженные волосы в мелких деликатных завитках. Улыбнулась, хотя страх пытался ее задушить.

«Это глупо, - шепнул рассудок, - ты еще можешь все переиграть. Напялить колье из стразов и перьев, выйти голой к почтенной публике, кривляться, смеяться, шутить. Никто не поймет. А он будет доволен…

Женщина сжала кулаки, пытаясь воскресить в себе уверенность. Пальцы были холодные словно лед, а дыхание обрывалось. Вспомнилось, словно вынырнуло из глубины, как лицо с портрета хлопьями грязного жирного праха осыпалось на пол.

Дед этого не узнал – он умер несколькими днями ранее.

Старые кисти и краски, и кривые неумелые холодные руки не способны, конечно, воссоздать погибший шедевр. Но есть ли в мире что-то неподвластное человеку?

Тихо цокали стрелки часов, отсчитывая сгоревшее в недрах звезд время. Завтра или через десяток лет – какая, в сущности, разница? Время не властно лишь над шедеврами, признавая в них себе равных. Но человек ухитряется убивать и время.

Накинув скрывающий фигуру плащ с широким капюшоном, спрятавшись в нем, она подошла к двери, аккуратно открыла ее, помедлила… Пошла по гулкому коридору на сцену, словно на эшафот: денег от продажи дедового дома катастрофически не хватало, пришлось расстаться с городской халупой и подписать соглашение о возмездной передаче органов – лишь бы наскрести денег на самый дешевый «вечный» аккаунт – а после этого шоу, он, наверняка, будет заблокирован или стерт. Но это ее осознанный выбор. Она нашла лишь одну возможность не забыть, не предать и устроить побег из забвения.

Вот и сцена, и погруженный в темноту зрительный зал. Сотни нацеленных на сцену камер, десятки спящих прожекторов. Сбросив плащ, женщина тихо шла, ориентируясь в темноте на счет шагов – один, второй, третий; остановилась в точке, на которую еще незримо был нацелен прожектор, нашарила спинку стула и села, заняв отрепетированную позу.

Зал, словно хищник, таящийся в тишине. Есть единственный шанс. Есть только миг. Поймет ли кто, о чем она хотела им сказать, сможет ли? Волнение – позволит ли оно ей улыбнуться?

Из памяти, откуда-то издали выплыло воспоминание - словно солнце посветило сквозь плотные облака:

«Одуванчик. Последний, наверно. Вот уж не думала, что найду одуванчик так поздно осенью. Теперь нужно его взять и потереть под подбородком. Слышали когда-нибудь об этом? Смотрите! — Смеясь, она провела цветком у себя под подбородком.

— Зачем?

— Если останется след — значит, я влюблена».

Губы дрогнули, следуя за настроеньем мгновения.

Зажглись прожектора. Окутанная сиянием, со сцены улыбалась людям Джоконда.