Энтро

Глава 1

Боль пронеслась по предплечью и разорвала ладонь. Привычным движением я защелкнул перчатку, чтобы сломанная рука могла держать алебарду. Боль, уже такая обычная, но все так же ощутимая, липкой волной захлестнула клочки еще ясного сознания, и остались только бой, алебарда и плоть врага.

Я офицер королевской гвардии, лучший из лучших, теплый ветер треплет мои волосы, руки сжимают шлем и алебарду, солнце сияет в моих доспехах, а в глазах – доблесть. Мельком ловлю свое отражение в шлеме: льняные кудри обнимают красивое, благородное лицо. По крайней мере, таким я себя помню.

Моя родная земля, процветающий и великий Раусваль, пребывала в мире и счастье уже долгие годы, когда правитель одной из соседних, не столь удачливых и потому покоренных нами земель, дабы выразить глубочайшее почтение и облегчить свою дальнейшую участь, подарил нашему повелителю дорогой подарок. Все называли его «сосуд». Сопровождал этот подарок придворный маг, чтобы присматривать и поддерживать его в надлежащем состоянии. Что на самом деле это было – предмет или человек – никто не знал. Ходили даже слухи, что сам прибывший маг и есть сосуд. Этот магический амулет приносил своему обладателю вечные покой и умиротворение. Но такой дорогой подарок нуждался в надежной защите, поэтому охрану сосуда доверили лучшим – нам, отряду королевской гвардии, а спустя некоторое время все-таки переживающий за магический талисман волшебник предложил улучшить охрану. Не сменить нас, а улучшить. Сделать бессмертными.

Какой воин не мечтает быть бессмертным! Не дорожить бренным телом в пылу сражения. Бессмертие – верная дорога к могуществу и всевластию. От такого искушения не сможет отказаться ни один настоящий боец. Мы видели себя в зените славы, сияющими прекрасными созданиями, свершившими бесконечную череду подвигов, снискавшими все возможные блага этой жизни, благородными и достойнейшими.

Шумная площадь огромного города бурлила. Два молодых офицера королевской гвардии в расстегнутых мундирах изумрудного цвета прятались в тени раскидистого дерева. Это единственная вольность, которую они могли себе позволить, кипенно белые сорочки были полностью завязаны. Они потягивали ледяной сарке, напиток из ароматных ягод.

Толпа, одетая в яркое и светлое, текла мимо. Молодые девушки, прогуливающиеся под надзором матрон, бросали пылкие взгляды на офицеров. Впереди была вся жизнь, полная надежд, радостей, событий.

– Почему они сами не воспользовались волшебством?

– Говорят, опоздали, слишком поздно создали заклятие, а теперь защитить сосуд смогут только достойнейшие, – на такой жаре даже разговор тек неспешно, с ленцой.

– Признают нас достойнейшими. Это правильно, – офицер довольно улыбнулся.

Первые атаки на наши земли ради всеми вожделенного сосуда мы отклонили хоть и не играючи, но стойко. Многие из нас пали, но уже на утро, следующее за днем смерти, возродились. Казалось, мы стали еще крепче и бесстрашнее. Глаза сияли неукротимым огнем, мускулы налились железом, дух стал несгибаем. Я помню свою первую смерть. Не боль, а чувство некой обиды и неудовлетворения от незаконченного дела. Но с восходом солнца я восстал, и у меня появилась возможность закончить свое дело, как минимум отомстить врагам.

Первый бой. Мы не собирались умирать. Но когда последний передо мной пикейщик пал, я уже знал, что моя смерть неизбежна. Был ли я уже мертв тогда или умер спустя дюжину врагов, полегших под ударами моего лезвия? Теперь это не имеет никакого значения, важен лишь момент, когда ложатся пикейщики и приходит черед алебардистов, когда исступление падает как кровавый ливень, и со вторых ролей ты переходишь в соло. Простор для маневра – только ты и враг вокруг, только ближний бой. Моя алебарда больше не жалит из-за спин товарищей, она крушит топором с каждым взмахом. Я разворачиваю древко обеими руками и прокручиваю вокруг себя, не боясь больше задеть своих побратимов, ведь никого не осталось. Скрежет металла о металл, сопротивление – это рвутся латы и дробятся кости, и лезвие застревает в них, тогда его надо выдернуть и нанести новый удар, и вот оно скользит легко – значит рассекает плоть. Самые стойкие из врагов получают лезвием плашмя – головы, спины, руки я уже не различаю. Вокруг месиво из потоков крови, частей тел, рваных доспехов. Но раны мои кровоточат, жизнь вытекает из меня с каждым толчком крови, силы покидают стремительно, я уже не могу размахнуться. Боюсь поскользнуться на крови – подняться больше не смогу. И тогда я чувствую, как пика вонзается мне в спину, протыкая доспех, крошит кости, продирает огромную рваную рану и кромсает доспех спереди. Мне хочется увидеть того гиганта, который нанес мне такой сокрушительный удар, я пытаюсь повернуться, но сознание покидает меня, накрывает тьма.

Я не помню ни одного своего возрождения, как ребенок не помнит, как он появился на свет, но я помню все свои смерти.

Когда мы возродились впервые, на миг нам показалось, что перед нами весь мир.. Но лишь на миг. Заклятие привязало нас к сосуду, и мысли покинуть пределы, где мы защищаем его, быстро оставили наши головы. Сужение перспектив не омрачило наши мысли, ведь цель стала конкретнее.

В битве нас охватывало братское исступление, и, казалось, мы никогда не испытывали ничего прекраснее этого чувства. Атака за атакой мы стояли плечом к плечу, готовые занять место павших, чтобы защитить будущее наших близких, оставшихся за непреступными стенами великой цитадели. Нападения на нее становились все чаще, наши недруги недоумевали, как такая малочисленная армия может сдерживать сокрушительный натиск нескольких армий. Но мы всегда успевали возродиться и занять место рядом с братьями по оружию. Я и сейчас чувствую потеки свежей крови врага на моих светлых доспехах, этот солоноватый запах победы.

В запале битв мы не всегда успевали даже поесть. Но скоро поняли, что не испытываем в этом особой необходимости: силы наши были неиссякаемы и без еды и воды, а приятнее вкуса крови врага, когда капли из его разорванного горла попадают в прорези твоего шлема, ничего уже быть не может.

Какое-то время в короткие передышки между боями мы предавались веселью пирушек с изысканными блюдами, но со временем это наскучило, даже самая особенная еда стала пресной. В нашей жизни еще оставались другие радости. Память о наших близких. Моему брату по оружию маленькая дочурка подарила тряпичную куколку, которую сплела из лоскутков, он прятал ее в доспех, ближе к сердцу. Я узнал ее сейчас в комке грязного тряпья лишь по краю каким-то чудом сохранившегося яркого лоскута. Да, иногда я еще могу вспоминать.

К некоторым из нас сначала прибегали украдкой невесты, хотя и не только наши, из города, ведь мы – вечно молодые и прекрасные герои, растопить сердце красавицы не составляло особого труда. Но романтизм юных сердец, как оказалось, вещь очень недолговечная, как и изысканная еда, похождения с красотками, чужими или своими женами, нам скоро наскучили. Спустя несколько дюжин битв мы уже не могли вспомнить прекрасных лиц, ради которых были готовы погибать и снова восставать.

Мы стали все чаще уединяться и размышлять о смысле нашего существования, но заклятие, наложенное на нас пришлым волшебником, не давало простора нашим мыслям, все наши размышления сводились к защите сосуда. А потом пришли страшные вести из цитадели.

Как-то пыльным вечером, после неизвестного количества наших восстаний, одна из тех шлюх, к помощи чьего древнего ремесла мы прибегали все чаще, забыв свои сердечные терзания и привязанности, пришла к нам в лагерь, но не предлагала себя как обычно, а явно была чем-то напугана.

– Что с тобой?

– В городе совсем плохи дела.

– О чем это ты?

Она долго мялась, не зная, как начать.

– В городе умирают люди.

– Время быстротечно, а люди смертны.

– Но здесь что-то не так. Мор приходит волнами, как морская пена. Какое-то время все идет своим чередом, а потом приходит мор и люди угасают на глазах. Их силы тают и это сводит их в могилы.

В тот вечер мы не поверили россказням обыкновенной шлюхи, хотя так и не придумали, для чего именно она пыталась напугать нас, и решили увидеть все своими глазами. Мы как раз отбили очередную атаку, и восстав на следующее утро, часть из нас отправилась в цитадель.

Мы давно не были в городе, так как наше место на подступах, в первом круге обороны, который мы уже отвыкли покидать. Мы вошли через главные ворота, но в этот раз нам открыл их, еле-еле справившись с тяжелыми створками, единственный страж. И не мудрено, раньше четверо справлялись с ними как раз. На наш вопрос, где остальные, он коротко ответил «Нет», отвернулся от нас, сплюнул себе под ноги и, не говоря больше ни слова, пошел прочь.

Мы сделали первые шаги по когда-то родному городу. Где тот цветущий, благоухающий, бурлящий жизнью город, что еще хранит моя память? Мы шагали по безлюдным, смердящим трущобам. Иногда по пути нам попадались жители. Завидев нас, они спешно прятались в своих грязных лачугах или перебегали подальше.

В конце концов мы пришли к дому, где когда-то жил один из нас. Те же стены, та же дверь, но от прекрасного палаццо не осталось и следа. Все грязное, разбитое и пришедшее в запустение. Где те прекрасные сады, которые давали тень в жаркий день и прикрывали от ветра в ненастье? Возле двери, прямо на земле сидел старик. Мой побратим пригляделся к нему.

– Как твое имя, старик?

– Я Эльнор.

– Эльнор? Сын Гауда?

– Нет, Эльнор, сын Тирда. Я твой праправнук, достойнейший предок, – он выплюнул последние слова, как если бы они были ядовиты, и хрипло рассмеялся. Его смех напоминал кряхтение отвратительного животного.

В запале битв и возрождений мы давно перестали отсчитывать время как люди. Мы считали прошедшее время битвами, а потом и им перестали вести счет, так совсем потеряли счет годам. Для чего годы бессмертным.

– Что происходит? Что с городом? Где жители?

– Умерли. И город умирает.

Его рассказ лишь подтвердил то, о чем мы уже догадывались, но не хотели признавать. Ничто не берется из ниоткуда. Каждый раз, когда мы восстаем, силы мы черпаем из жителей нашей цитадели. Я не мог принять услышанное, груз огромной вины опустился мне на плечи, с ним справиться было гораздо сложнее, чем с ордами врагов.

– Но как, как это может быть? Ведь сосуд должен охранять цитадель! – кричал мой побратим.

– Вечные покой и умиротворение … разве в могиле они не получают вечный покой? Тлен города и есть наше умиротворение, – хриплый смех умирающего потомка эхом звучал в наших ушах, пока мы возвращались в лагерь. Не вернуться мы не могли, заклятие вело нас. В тот день наш свет померк.

Мы перестали разговаривать, мы не могли даже видеть друг друга.

Я не знаю, сколько сотен лет или битв минуло, слишком много, мы все сбились со счета, но я точно знаю, что сосуд все еще в цитадели, ведь мы здесь, снова собираемся в бой, как всегда, вечно. Мы – отряд сияющих воинов.

Редкий теперь луч солнца скользнул по лезвию алебарды в моих руках. Я заметил в нем отражение. На меня смотрела мерзкая морда существа, утратившего все человеческое.