Эмма Сарафанофф

Пролог

Дороги, сугробы, деревья, крыши – всё стало белым-белым. Снег переливался искорками в свете фонарей. Город стал похож на чистый лист бумаги, обещавший новую историю о любви.

Улицы еще не наполнились людьми и машинами. Всё спало после новогодней ночи. Тишина стояла, словно в лесу.

И вот в этом белом, сонном, тёмном утреннем городе, по длинной горизонтали путепровода, возвышавшимся над остальным пространством улицы, бежала девушка.

Длинные волосы скакали по лопаткам. Ноги у девушки были стройными и сильными.

Самое примечательное – она была абсолютно голой.

И она улыбалась.

Часть первая

Этуаль

1.1

Каждый понедельник губернатор проводил планерку, или, как было велено журналистам преподносить в своих репортажах «оперативное совещание в правительстве области».

Проходило совещание в зале, прозванном местными зубоскалами «борделем» – за малиновые шторы на окнах и массивное зеркало в позолоченной раме у входа.

Губернатор занимал место «для новобрачных» – то есть во главе длинного стола, под большим портретом президента на стене и двумя скрещенными топориками-флажками, общероссийским и региональным.

По правую и левую руку от губернатора располагались министры. Они сидели, уткнув носы в грудную клетку и опустив глаза, словно молились перед казнью.

В противоположном конце зала, на стульях, как зрители перед сценой, находились приглашенные чиновники и журналисты.

Планерка ли, совещание, как ни называй, по сути это была еженедельная вздрючка, на которой оглашалось, кто из членов правительства облажался на этот раз, а также зачитывались доклады и ставились задачи. Впрочем, с докладами получалось не очень. У губернатора редко хватало терпения выслушать чужое мнение, он цеплялся за малейшую ерунду и начинал подчиненных распекать.

Толку от этих еженедельных сеансов публичного унижения было немного. На текущей планерке уже никто не помнил, по какой причине губернатор стучал кулаком в прошлый раз.

Журналисты в своих репортажах дипломатично смягчали краски. Следовало бы, например, употребить глагол «облаял», если честно передавать реакцию первого лица области на какой-нибудь доклад чиновника, а журналисты изящно формулировали «поставил задачу». Вместо «орал полчаса, как резанный» писали «акцентировал внимание».

Губернатор был крупным, упитанным мужиком в возрасте, с мясистым, в две складки, затылком, с обширной лысиной и седыми перышками волос над оттопыренными ушами. Глазки у него заплыли жиром. Одним словом, не Камбербетч. Причем, до такой степени не Камбербетч, что, если бы не высокая государственная должность, почтение к которой налагает печать молчания на наши, глубинного народа, уста, следовало бы заметить: «Ну и рожа!»

Звали главу региона Тимур Тимофеевич Чепель, или ТТ, или же, за глаза, Пистолет.

Министры в правительстве области подобрались под стать своему шефу, один колоритней другого.

Кстати, если уж речь зашла о прозвищах, у правительства оно тоже было – Тим-Тим.

Скреативил это дело заезжий московский политолог.

Политолог заманивал местную молодежь, равнодушную, как молодежь любой страны мира, на сетевой ресурс, где в облегченной форме преподносилась всё та же старая добрая официальная пропаганда, и назвал этот ресурс Tim-Team, то есть команда Тимура.

Обывателям почему-то послышалась в этом сокращении насмешка, поэтому прозвище приклеилось…

В очередной понедельник, когда Пистолет в очередной раз призывал кары небесные на головы Тим-Тима из-за отсутствия у носителей этих голов служебного рвения, естественное течение совещания нарушил беззвучный звонок по сотовому телефону.

Вообще-то губернатор не брал на планерках трубку. А тут, изменившись в лице, очень даже взял.

– Добрый день, – елейным голосом практически пропел Тимур Тимофеевич в свой мобильник.

На несколько минут в зале с малиновыми шторами воцарилась тишина.

– Угу…Кто?...Пооонял…Как скажете….Сделаем!

Завершив контакт, глава региона вяло шевельнул пальцами, и министр на кафедре, обращенной к журналистам передом, к губернатору задом, продолжил бубнить доклад.

Тимур Тимофеевич даже попытался вникнуть в суть, видимо, чтобы отвлечься от мыслей. Но было понятно, что подобный подвиг ему не под силу. Главу области гнетет услышанное по телефону.

И все присутствующие тоже напряглись.

Министр на кафедре, у которого, как у всякого чиновника, главным из органов чувств была так называемая чуйка, бормотнул ещё что-то и замолчал, как будто у машины заглох двигатель.

Все ждали, что скажет губер. Неужто война?.. А с кем?.. С коллективным Западом?

– Тут вот сообщили…, – наконец собрался с духом глава региона. – К нам приезжает Сарафанофф.

– Кто приезжает? – не понял Федор Терентьев, председатель регионального правительства.

– Эмма Сарафанофф.

– Это которая звезда Голливуда?

– Она, черт бы ее побрал.

Министры ошеломленно смотрели то на своего начальника, то друг на друга.

Журналисты оживились.

– А когда она приезжает-то, Тимур Тимофеич? – нарушил кто-то из пишущей братии негласное правило для «посторонних» не лезть с вопросами на планерке.

– Да типа прямо вот, как бы завтра.

– А чего ей надо?

– Сказали, что хочет познакомиться с российской глубинкой. Методом тыка выбрала нас…Хоть бы самолет упал, и так дел невпроворот…Смотри, не процитируй насчет самолета, а то, блин, сообразишь, – спохватился губернатор, обращаясь к задавшему вопрос. – Наоборот, напиши, как мы рады гостям, прям из штанов выпрыгиваем от счастья, узнав, что из всех возможных оказались самой живописной и привлекательной глубинкой. Короче, распиши, как вы, акулы в перьях, умеете…

Журналисты склонили головы к коленям – застрочили на планшетах и сотовых телефонах сногсшибательную новость, чтобы через пару минут ее вывесили на сайтах и информационных лентах. Быстрей-быстрей! Какое издание успеет раньше всех, такое и соберет сливки в виде внимания публики.

В связи со случившимся губер планерку свернул.

Министр социального развития Игорь Корнеплодов, а это именно он стоял на кафедре и читал доклад, благодарно возвел очи к небу и перекрестил живот малым крестом, то есть задействуя только кистевой сустав. Он последним покинул зал с малиновыми шторами.

1.2

Эмма Сарафанофф – мировая знаменитость и звезда Голливуда. Правда, не первая в профессиональном хит-параде, не обладательница «Оскара», не условная Джулия Робертс или Мэрил Стрип. Ее драматический талант был скромнее. Она была, по сути, просто красивой женщиной.

Эмма снималась в кино, рекламировала в глянцевых журналах драгоценности, из-за нее богатые и влиятельные мужчины теряли состояния, а также головы в буквальном и в переносном смыслах. После четырех браков, так и не обзаведясь детьми, госпожа Сарафанофф уединилась в особняке на берегу озера в Швейцарии. Занималась благотворительностью и путешествовала.

Из-за очевидного славянского происхождения фамилии одно время мировые таблоиды пытались отыскать у актрисы русские корни. Но ничего не вышло. Кроме того, оказалось, что Эмма возникла как будто ниоткуда. В каком городе она родилась? В какой школе училась? Кто ее родители?

Сначала от отсутствия информации про детство Эммы удавалось каким-то образом отводить журналистам глаза, но бесконечно это продолжаться не могло. Публика Эмму обожала и жаждала подробностей.

И тогда ее «текущий» муж, убеленный сединами американский продюсер, заявил на страницах таблоида, что она, якобы, единственное и внебрачное дитя его приятеля.

В свое время этот приятель, малоизвестный французский художник, по психологическому типажу – самовлюбленный неудачник, к тому же пьяница, дабы избежать скандала в своем специфическом богемном окружении, попросил продюсера на правах старинного знакомого временно позаботиться о новорожденной малютке.

Художник был беден, а продюсер уже тогда неплохо зарабатывал.

И продюсер отослал ребёнка в свой загородный дом, расположенный в уединенной местности, под присмотр глухонемой служанки и ее мужа-садовника. Вскоре у художника ожидаемо отказала печень. Что касается мамы ребенка, то она, кажется, была цыганкой и отдала богу душу даже раньше папочки-художника – практически сразу после родов.

Сирота находилась на домашнем обучении, а когда подросла, была введена продюсером в светское общество. В таблоиде были представлены фотографии тех, кто заботился об Эмме до старта ее кинематографической карьеры. По странному стечению обстоятельств все эти люди на момент публикации умерли.

Пока публика соображала, верить-не верить, её внимание переключили на какой-то скандал с очередным высокопоставленным поклонником Эммы.

В общем, по официальной версии кинодива оказалась французских кровей, если считать по папочке-гею, и стопроцентной американкой, поскольку выросла в США.

Что же касается необычной фамилии, то, как объяснил продюсер, во всем виноват Достоевский. Папочка-художник творчество Достоевского обожал. А еще он всем питейным заведениям предпочитал кабаки с русскими шансонье.

Там, в кабаках, среди немногочисленной прослойки исполнителей русских куплетов, выделялся некий старик Альоша Сарафанофф, выходец еще из Николаевской Российской империи. Его надтреснутый тенор и мягкий тембр совершенно очаровали художника. И он дал фамилию старика своей дочери – на счастье.

Отсюда следовало, что русский язык госпожа Сарафанофф не знала, и, забегая вперед, скажем, что для встречи в региональном аэропорту незваной гостьи отрядили лучшую преподавательницу английского из местного университета, стажировавшуюся в Лондоне.

По единогласному мнению кинокритиков, Эмме, чтобы встать в один ряд с той же Джулией Робертс, чего-то не хватало. Но след в мировом кинематографе она всё же оставила. Несколько фильмов с её участием вошли в его золотой фонд.

Самой заметной ролью Эммы была роль в культовом сериале «Жемчужина». Госпожа Сарафанофф играла девушку-содержанку, в которую влюбляется чудаковатый профессор астрономии.

Эмма появлялась в кадре в длинном платье и белой шляпе с перьями, чуть сутулая, демонстрируя в профиль выпуклый лоб, нежную длинную шею и остренький носик. Большинство женских образов в голливудских фильмах, воплощенных другими актрисами, воспевали силу фемины, волевые качества, стойкость. А эта бледная капустница завораживала зрителей прелестной худобой и хрупкостью, и капризным маленьким ртом, и женственной беспомощностью, и яркими выразительными серыми глазами.

С момента выхода сериала прошла четверть века. Но зрители в чатах никак не могли успокоиться и перетряхивали на все лады свои впечатления от исполнительницы главной роли, обсуждали прическу и платья, голос и манеры.

В знак преклонения перед образом Жемчужины, а действие фильма происходит примерно в тридцатые годы прошлого века, встречающая сторона в лице губернатора Тимура Тимофеевича договорилась с бизнесменом, у которого была в собственности коллекция ретро-автомобилей. И было решено предоставить актрисе на всё время её пребывания в городе великолепную «Эмку» вишневого цвета с хромированными аксессуарами и с открытым верхом.

Такая русская шутка юмора – «Эмка» для Эммы.

1.3

Серебристый самолетик в бледно-голубом небе рос в размерах.

Если бы на дворе стояли 90-е, с их непуганным преклонением перед Западом, в аэропорту, наверное, собрался бы весь город.

Но иллюзии рассеялись. Люди впали в апатию. Интересовались только ростом стоимости отопления и ценами в магазинах.

К тому же, антиковидные ограничения пока официально не отменили.

В общем, ясным августовским утром встречать Эмму Сарафанофф в аэропорту явилась всего-то тысяча человек.

Для сравнения: на митинги против того же роста цен в магазинах, ещё до ковида, ещё когда митинги не были под запретом…приходило дай бог человек двести.

Толпа заполонила подступы к аэропорту. И первой реакцией власти стала классическая мысль о том, чтобы разогнать всех к чертовой матери.

Но потом решили, что разгонять слишком хлопотно, и всё оставили как есть.

Чиновники и избранные бизнесмены прошли за периметр ограждения, на территорию аэровокзала. Несмотря на жару, многие из них подчеркнули торжественность момента строгими черными костюмами, что навеяло ассоциации с поминками. Да и лица у большинства были, как на правительственных засидах – мрачные, с опущенными уголками губ. Помощники держали в руках букеты. Так и хотелось поинтересоваться: «Кого хороним, товарищи?»

Приземлившийся на дальних подступах к аровокзалу самолет наполнил воздух гулом и ветром. Белая изящная машина стала выруливать на бетонном взлетном поле, завершая рейс.

Со стороны толпы послышалось «Ура!» Высокопоставленные встречающие забрали у помощников букеты.

Наконец, самолет картинно встал по центру поля, практически напротив входа в здание аэровокзала. Звучание двигателей как бы провалилось вниз, утратило тонус, и вдруг совсем прекратилось. Подали трап.

Из черно-пиджачной массы выбежали съемочные группы и за несколько секунд расположились в линейку у трапа, как расстрельная команда, нацелив камеры, словно ружья, на верхушку лестницы. Судя по логотипам на камерах и микрофонах, менее чем за сутки в город прикатили даже федеральные каналы.

Овальная дверь отъехала в сторону, и вот, после стюардессы и нескольких пассажиров, на трапе появилась женщина. Этуаль. В белоснежном брючном костюме, голубой шляпе и темных солнцезащитных очках. Встречающим показалось, что самолет подобрали в тон ее наряда.

За оградой опять грянуло «Ура!» Всё пришло в движение. Из-за шеренги камер – сверху, сбоку, сквозь – переливались блестки фотовспышек. Отсняв с одной точки пару минут, операторы бежали искать другие удачные точки, налетая друг на друга. Дикое напряжение на их лицах красноречивее слов говорило о важности момента.

Эмма спустилась с трапа, сняла очки, и первым к ней шагнул кудрявый пузан с охапкой фиолетовых ирисов. Губернатор держался за его спиной номером вторым. Эмме преподнесли несколько букетов один лучше другого, которые, правда, пришлось почти сразу у неё забрать, потому что они мешали.

Пассажиров рейса повели в город через аэровокзал. А Эмму и её бодигарда потащили в сторону от центрального входа, к боковой калитке в решётчатом заборе, откуда было быстрее всего пройти к ожидающим автомобилям.

И тут случилось непредвиденное.

Едва Эмма в сопровождении чиновников вышла за периметр аэровокзала, толпа качнулась к ней.

Ситуация вышла из-под контроля в одно мгновение.

Раздались душераздирающие крики, переходящие в визг – толпа опрокинула кого-то и многоногой тяжелой тушей протопала по головам и спинам, устремившись к Эмме, чтобы настичь ее, схватить тысячью рук в порыве любви и разодрать в клочки на сувениры.

Полицейское оцепление, выставленное от боковой калитки до автомобильной парковки, смяли.

И все же окружения, защитной оболочки, состоявшей из чиновников, хватило на то, чтобы уберечь Эмму от разрушительных проявлений коллективного обожания.

Гостью сумели запихнуть в губернаторский чёрный мерседес, и несколько чиновников запрыгнули туда прежде, чем машина тронулась с места.

Мощью и высокой посадкой мерседес напоминал танк. Толпе, мгновенно окружившей автомобиль, хватило ума не лезть под колеса, поэтому поначалу на малой скорости машина выбралась из человеческого половодья, а потом на хорошей скорости поехала от аэропорта в центральную часть города.

В противоположном направлении, из центра в аэропорт, уже мчались с мигалками и сиренами машины «Скорой помощи» и Росгвардия.

Народ, угадав, что запахло жареным, что даже если не обвинят в беспорядках, то всё равно, коли сцапают, времени потеряешь уйму, побежал от аэропорта прочь. У кого машины стояли на парковках, рвали когти на машинах. Те, кто приехали общественным транспортом, не надеясь, что транспорт ходит, скорее всего дороги перекрыты полицией для комфортного проезда губернаторского кортежа, бежали к ближайшим домам, чтобы выйти из опасной зоны дворами.

Площадь перед аэровокзалом быстро опустела.

На асфальте остались сидеть, обхватив голову и раскачиваясь туда-сюда, словно пьяные, несколько помятых немолодых женщин.

Большинство съемочных групп укатило вслед за мерседесом, но кое-кто остался, фиксируя картинку с побитыми и стонущими. Времена уже стояли такие, что на официальный каналах подобные картинки не брали, но можно было попытаться продать их кому-нибудь в Телеграме.

1.4

Весной цветущая сирень окаймляла трехэтажное здание губернаторского дома пышной пеной всевозможных оттенков белого, розового и фиолетового.

И даже теперь, в августе, когда сирень отцвела, её зеленые кусты придавали величие старинному зданию за чугунной оградой.

Общеизвестно, что великодержавность в архитектуре должна обязательно поддерживаться ландшафтом, иначе нужного впечатления достичь не получится. Если по соседству с шедевром классического зодчества произрастают бугристые хрущевские тополя, да с отчекрыженной верхушкой… всё! Про имперское величие и про почтительные эмоции у всякого входящего под торжественные каменные своды можно забыть.

Кстати, последним из руководителей страны, кто вкладывался в ландшафт, инициировал устройство розариев, парков и прочих ландшафтных излишеств, был Сталин.

Да, вот так…Увы!

Губернаторский дом (до революции – место пребывания высшего должностного лица и его канцелярии) был выстроен в стиле зрелого классицизма. С шестипилястровым портиком под треугольным фронтоном и с полукруглыми окнами по краям фасада.

В нынешнюю эпоху губернатор и его команда работали на площади Ленина, в бывшем здании обкома, возведенном в шестидесятые годы.

А здесь, в губернаторском доме на Соборной площали, принимали разнообразных гостей. Два нижних этажа здания служили филиалом областной картинной галереи. А на третьем этаже, в кабинете с низким арочным потолком, восседая за массивным антикварным столом, суровый Пистолет, похожий на медведя, и члены Тим-Тима «стенка на стенку» вели переговоры с разными китайцами, монголами, бурятами и так далее.

После каждой встречи местные каналы обещали горожанам в скором времени невиданные экономические перспективы и неслыханные потребительские блага.

В случае с голливудской дивой казенное общение через стол показалось неуместным. И для приема выбрали так называемую белую гостиную на втором этаже.

Здесь, на атласной, молочного цвета обивке стен висели живописные полотна мастеров XIX века. В одной половине гостиной в несколько рядов стояли мягкие стулья для зрителей (теперь их убрали, чтобы поместилась «расстрельная» шеренга из телекамер). А в другой половине зала блестел лакированным покрытием концертный рояль. Рядом с роялем установили два кожаных кресла. И разместили поблизости вазы с букетами, подаренными актрисе в аэропорту. Получилось очень симпатично.

У интерьера имелся только один недостаток – очень скрипучие полы.

Они как будто жаловались. Даже замминистра культуры РФ, тот самый кудрявый пузан, который первым приветствовал Эмму в аэропорту, даже он, наблюдавший бедняжку, то есть культуру, в таких состояниях, что не в сказке сказать, ни пером описать, и тот, ступив под своды гостиной однажды, не в этот раз, вздрогнул от неожиданности и стал озирался по сторонам.

К счастью, когда в зале достаточно народа, скрипа полов слышно не было.

Из-за ограниченного пространства белой гостиной допущены к приему были очень немногие. В числе счастливчиков оказались несколько министров Тим-Тима, верхушка регионального отделения правящей партии, самые богатые бизнесмены, главный режиссер драматического театра и еще несколько деятелей культуры.

Госпожа Сарафанофф, сославшись на усталость, попросила разрешения сразу опуститься в кресло, а не выслушивать официальные речи стоя, как того требовал этикет.

В результате получилось, что заместитель министра культуры РФ, губернатор и переводчица стояли, словно вассалы у трона королевы. И те, кто в зале, тоже наблюдали стоя. И только она, Эмма Сарафанофф, сидела.

Эмма была без шляпы и затемненных очков. Ее шляпу держал в руках бодигард.

– Мы очень рады принимать в России такую знаменитую гостью. И в жизни вы еще прекраснее, чем на экране, – с искренним восхищением констатировал истину заместитель министра РФ, которому дали слово первым.

Губернатор Чепель произнес короткую, но яркую речь про важность культурных контактов между великими державами Россией и США. И добавил по-простому:

– У нас много живописных мест, которые мы будем рады вам показать. Например, озеро Сосновое. Исключительная рыбалка! Карпы, сазаны… Можно устроить костер и русскую баню… Ещё есть усадьбы всяких культурных деятелей прошлого, отвезём в лучшем виде!

Госпожа Сарафанофф улыбалась, но от её слов веяло холодом.

– Благодарю за радушный прием, – ответила она через переводчицу. – Но я выбрала эту замечательную провинцию в надежде на уединение, полагая, что здесь мне удастся избежать повышенного внимания к своей персоне.

– Не, мы мешать не будем. Не хотите на рыбалку, ради бога, – сказал губернатор. – Но совсем уж одну оставлять… Вас слишком любят, как мы успели убедиться в аэропорту.

– Мой короткий визит носит частный характер, – настаивала Эмма. – Возможно, вам известно, что мой покойный отец очень ценил загадочную русскую душу. Полагаю, что носителями этой души являются люди, что называется, простые. Поэтому я приехала посмотреть на простых русских людей. Хочу побывать на свадьбе, на кладбище, в приюте для стариков, в обычных городских кварталах. Спасибо, но мне не нужны для этого сопровождающие!

Переводчица транслировала. Губернатор растерялся.

– Может, у господ журналистов будут вопросы? – сгладила неловкость Эмма.

– Да, конечно! – разрешил Тимур Тимофеевич.

Журналисты оживились. Посыпались вопросы: «В каком кинопроекте вы принимаете участие сейчас?», «Почему вы больше не выходите замуж?», «Что для вас значит русская фамилия?», «Какую свою роль любите больше всего?», «А вы точно в России в первый раз?»

Эмма отвечала вежливо, но без особого энтузиазма. Часть вопросов она оставила без внимания – про замужество, например, и про фамилию. Да, в России впервые. Собирается сыграть Клеопатру в историческом сериале. Любимой роли нет, и вообще этот примитивный вопрос ее достал.

Губернатор, пользуясь тем, что на него не смотрят, вышел из зала, чтобы ответить на беззвучный звонок.

На сотовом телефоне высветилась аватарка в виде маски Зорро и «позывной» Леди – это была начальник регионального управления ФСБ. Тимур Тимофеевич ждал её звонка, он переживал из-за давки в аэропорту.

– Ну что? – спросил он вместо приветствия.

– День добрый, Тимур Тимофеевич, ­– отозвалась главный фээсбэшник региона.

– Мила Фроловна, что в аэропорту? Не томи, говори!

– Что в аэропорту? Облажались, как обычно.

– Ясен пень…Сколько?

– Да расслабься, – смилостивилась Мила Фроловна. – Без жертв. Только пострадавшие…Но ты теперь мой должник!

– Это почему же? ­– удивился губер.

– Ну…Потом скажу.

Губернатор был знаком с Милой Фроловной не первый день. Абьюзерша, манипуляторша, любительница напустить туману, чтобы человек дергался от неопределенности. Против её приемчиков эффективнее всего было напустить туману самому.

– Слушай, Мила Фроловна, а ты отпечатки американки по региональной базе данных проверяла?

– С фига ли? Она ж голливудская звезда!

– Ну и что? Какая-то она подозрительная. Я бы на твоем месте проверил.

Леди явно растерялась. И Пистолет с удовлетворением отметил про себя, что ответный туман удался.

Как только отключилась начальник ФСБ, позвонил председатель Тим-Тима Федор Терентьев, по прозвищу Динозаврыч (он начинал карьеру чуть ли не с самим товарищем Либерсоном).

– Тимур Тимофеевич, выдохни! Обошлось. Так, по мелочи – сломанная рука, тупые травмы и сотрясения. Тебя в Совете Федерации хвалили!

– В смысле?

– Оказывается, у этой американки такая особенность. Куда ни прилетит, везде давка. Словно Луна приливы вызывает. Несколько лет назад в Мадриде ужас что творилось! В Википедию глянь, там написано. И поскольку мы отделались, можно сказать, царапинами, то как же тебя не похвалить-то?

Ох, умел старый плут Динозаврыч вовремя и качественно лизнуть! Да, такие, нужны при любом режиме!..

Повеселевший губернатор вернулся в белую гостиную.

Эмма отвечала на вопросы. Замминистра культуры РФ расположился в соседнем кресле и пялился на нее. Переводчица, бойко транслируя реплики с английского на русский и обратно, стояла у микрофона.

– Я хотел обратиться к госпоже Сарафанофф, ­– встрял в пресс-конференцию Тимур Тимофеевич. ­– Мы не будем нарушать ваше личное пространство. И всё же, чтобы вы почувствовали себя на нашей гостеприимной земле максимально комфортно, разрешите на время пребывания предоставить вам автомобиль с водителем.

Переводчица, услышав ответ Эммы, смутилась и, запинаясь, произнесла:

– Ваша любезность переходит все границы…

Пистолет ничего не понимал. Вот коза! Ее решили облагодетельствовать, а она упирается.

Свое ловко скрываемое раздражение Тимур Тимофеевич разрядил на журналистах:

– Товарищи акулы, актрисе надо отдохнуть с дороги! Имейте совесть! Сворачиваемся!

Губернатору было на актрису положить, в гораздо большей степени его интересовал заместитель министра культуры. Но вдруг в какой-то момент как прострелило – актриса на него посмотрела. Не сквозь него, а на него, вот прямо в глаза. Та посмотрела, которая свела с ума миллионы.

Вся жизнь вдруг пронеслась у губернатора в голове, словно кинопленка. Вернее, все романтические и любовные приключения. Мужская жизнь пронеслась. Как перед смертью.

И умный губернатор струсил. Нет! Не надо ему смотреть в эти глаза. Иначе как бы чего не вышло. Бюджет дотационный, безработица растет, скоро выборы…Еще влюбиться не хватало под старость лет!

Чтобы пресечь поползновения на свой счет, Тимур Тимофеевич через переводчицу намеренно пригласил актрису поселиться в губернаторской резиденции «Снегири», на закрытой территории. Эмма предсказуемо ответила, что это «слишком». Она снимет номер в отеле. И доберется до него на такси. И от банкета в свою честь тоже отказалась.

Губернатор вздохнул с облегчением и распорядился отправить в ресторан замминистра культуры.

Белая гостиная опустела.

Деревянные полы под стопами последнего гостя, покидающего зал, громко всхлипнули, как будто пожаловались.

Часть вторая

В немецких казармах

2.1

Свои волосы цвета «как у всех» она не любила. Глаза маленькие. Вздернутый нос. Но сильнее всего не нравилось, что она стеснялась себя.

– Внешность – ерунда! – поучала Альбинка, вышагивая по комнате и любуясь своим отражением в большом зеркале на стене. – Кого колышет форма носа? Не комплексуй, и мальчики к тебе потянутся! Они же, глупенькие, обожают, когда девчонки ими крутят. Вот почему ты вечно сутулишься? И глаза – в асфальт, как будто талоны на хлеб потеряла!

Почему она не родилась Альбинкой?

У Альбинки – длинные золотистые волосы. И мать, которая не пьет. И отец… Он не просто есть, он, словно каменная стена, бережет своего детёныша от холодных ветров реального мира. А еще у Альбинки – собственная комната. И на день рождения подарили собаку, восторженного пуделя, готового в любую минуту выказывать своей маленькой хозяйке святое убеждение в том, что она, хозяйка, – самое лучшее, что есть на земле.

А она может любить и обнимать только бродячих псов во дворе – лохматых, здоровенных дворняг с печальными глазами. Собаки терпят объятья, но равнодушны, знают, что их все равно не возьмут в семью, это невозможно…Правда, Данька за ней ходит хвостом, но Данька не в счет.

С Данькой они жили дверь в дверь по разные стороны общего коридора.

Когда-то в их доме жила и Альбинка, но потом семья переехала. Все трое учились в одном классе, поэтому дружба не прервалась.

Их микрорайон назывался в народе «Желдормашки» – по названию завода «Желдормаш», выпускавшего инструмент для строительства и ремонта железнодорожных путей.

Отец работал на этом заводе. И погиб тоже там, когда она была маленькая – от удара током.

Построил завод, давным давно, подданный Российской империи этнический немец Генрих Гельденберг. Он же распорядился возвести два дома для своих работников.

Каждый дом представлял собой четырехэтажное здание, сильно вытянутое в длину, словно железнодорожный состав, к которому, к зданию, под прямым углом примыкал короткий отрезок-пристрой, и в целом форма дома напоминала букву «Г».

Две литеры «Г», две параллельные кочерги. Генрих Гельденберг.

В гражданскую дома наполовину опустели. В освободившиеся квартиры вселились красные кавалеристы. Так окончательно оформилось название места – «немецкие казармы». Немецкие – от Гельденберга, казармы – от кавалеристов.

– Ты, деточка, где живешь? – спрашивали её, например, в школе.

– В первой немецкой казарме.

– А! Всё понятно!

В каждом доме было по два входа, один ­– в главный «отсек» здания, второй – в пристрой. В длинном, похожем на нору с поворотом, общем коридоре было сумрачно даже днем, ведь скудный свет проникал через окошки на торцах, два торца на этаже – два окошка.

Удивительно, но, поскольку большая часть жилья в городе была типовой, стандартной, необычные дома, выстроенные по индивидуальной фантазии немецкого господина, в советское время обращали на себя внимание.

За прошедшие сто лет состав населения немецких казарм изменился кардинально. Сначала там жили люди в высшей степени уважаемые – инженеры, управленцы из числа приближенных к директору завода, высококлассные рабочие.

А теперь судьба как будто нарочно собрала в одном месте всяких отщепенцев. В бывших домах господина Гельденберга проживали мешочники, воры, торгаши, шизофреники, мамаши-кукушки в двух поколениях, пьяницы. Примерно каждые полгода кого-то из соседей убивали, а кого-то сажали за убийство.

Практически про каждую квартиру можно было рассказывать страшные истории. Например, прямо напротив них, дверь в дверь, жила Карина, которую иначе как змеей или ведьмой никто не называл. Она варила на продажу самогон. В её любовниках, и об этом знали все, состоял начальник районного отдела внутренних дел. Здание РОВД имело предыдущий четный номер по той же улице.

В голове не укладывалось, как подполковник милиции, человек с приличной внешностью, которого легко можно было представить не только на посту охранителя общественного порядка, но и, например, директором школы или врачом, как, почему он увлёкся этой грубой, отвратительной женщиной, фактически преступницей?

А он увлёкся, еще давно, и до сих пор к ней ходил. У них был общий сын. И настоящая семья подполковника про сына знала.

Говорили, что начальник РОВД прикрывает свою любовницу. Жалобы на неё шли в инстанции потоком, но последствий не имели.

С наступлением темноты двор первой немецкой казармы наполнялся тенями – это стягивались со всей округи страждущие. И ещё не потерявшие человеческий облик работяги, покупающие жидкий наркоз для душевного обезболивания после увольнения с «Желдормаша». И опустившиеся бомжи из теплотрасс, зомби с гниющими ногами.

То и дело на рассвете дворники находили на лавочках или под лавочками то одного, а то сразу двух клиентов Карины уже окоченевшими.

То и дело жёны уволенных рабочих, которых Карина спаивала, выли на весь коридор, вкладывая в этот вой весь свой иррациональный ужас от безнадёги, принесенной в их жизнь новым временем.

Но Змея плевать на всех хотела.

И тогда однажды кто-то позвонил Карине в дверь, и когда она открыла, ей в лицо полетела зажженная проспиртованная тряпка. Женщина вспыхнула, как факел. Кто видел, как это было? Никто. Но молва утверждала, что всё случилось именно так.

Желавших сгореть Карине в аду было немало. В частности, подозревали их семью. Вернее, её старшего брата. Во-первых, это он среагировал на душераздирающие крики из коридора и вызвал «скорую помощь» с пожарными (огонь с мёртвой хозяйки перекинулся на квартиру).

Во-вторых, после Афганистана, где его научили убивать, брат остро реагировал на всяческую несправедливость, а шинкарка, на которую не нашлось управы у родной милиции, олицетворяла собою безусловное зло. К счастью, улик против брата не хватило, и его не тронули.

О гибели Карины еще долго судачили в немецких казармах…

Не снизило накала интереса к символическому финалу Карининой судьбы даже несчастье в семействе с четвертого этажа.

Там мальчишка, младший пятнадцатилетний сын, зарезал мать, которая увязла в пристрастии к зеленому змию стараниями всё той же Карины. Немецкие казармы жалели парня, сломавшего жизнь в первую очередь самому себе, а про убитую отзывались с осуждением, мол, сама виновата.

Разговоры, разговоры, слухи, шепотки… Зимой девяносто первого года к излюбленным местным темам, кто из соседей сволочь и кто чей любовник, добавились предсказания о конце света.

Советская империя доживала последние дни.

Её малая частичка – Колдамыская область, далеко не самая уважаемая метрополией бедная провинция (например, первые лица государства не посещали её больше ста лет) – чувствовала предсмертную дрожь старого миропорядка. И реагировала причудливым образом – коллективным психозом о конце света.

2.2

Госпожа Сарафанофф поселилась в небольшой частной гостинице с милым названием «Пижама в клеточку». Заведение имело хорошую репутацию. Почти домашняя обстановка. Никакого пафоса и кичливости, всё просто, дружелюбно, со вкусом…

Эмма позавтракала и, после долгих колебаний, устами бодигарда вызвала к определенному часу предоставленную губернатором машину.

Несмотря на приличный запас времени, который она отвела себе на утренние сборы, Эмма всё равно опоздала на полчаса.

Наконец, она вышла из гостиницы и, пройдя чуть вперед, встала, ожидая дальнейших событий, то есть, когда к её стопам подрулит автомобиль. Как особа королевской крови, которая привыкла, что придворные её одевают и причесывают.

Эмма была в длинном, пёстрой расцветки платье и в шляпе, на этот раз – кремового цвета. Лицо скрывали дымчатые очки. По изящным движениям, по расправленным плечам, по всему, было понятно, что перед вами птица высокого полёта. Эмму сопровождал бодигард в черных джинсах и белой рубашке. В руках он держал большую, в цветочек, дамскую сумку. Суровое лицо охранника и цветастый саквояж в совокупности смотрелись забавно.

Эмма договаривалась с губернатором, что её оставят в покое и дадут возможность знакомиться с городом в одиночестве (бодигард немного говорил на русском). Но это было вчера. А сегодня, как только она появилась на пороге гостиницы, из черного мерседеса, припаркованного рядом с вишневой «Эмкой», выбрался губернатор, а с ним и вчерашняя переводчица. Вернее, Тимур Тимофеевич из мерседеса практически выпрыгнул, несмотря на грузную фигуру.

Он энергично устремился вперёд. Молодая переводчица-блондинка за губернатором едва поспевала.

– Доброе утро нашей прекрасной гостье! – жизнерадостно поприветствовал Тимур Тимофеевич.

Голливудская дива сняла очки и воззарилась на нахала.

– Простите, что не смог удержаться… Не прогоняйте! Я вам пригожусь.

Переводчица залопотала на английском.

Эмма была так возмущена, что, видимо, растерялась и не возражала.

– Я устрою вам обзорную экскурсию! И отвезу, куда пожелаете! – обрадованный её молчанием губернатор схватил Эмму за локоть и потащил к машинам.

Возникли небольшие разногласия, как рассаживаться. В конце концов, переводчицу отправили в «Эмку», а остальные уселись в губернаторский, более просторный автомобиль.

Пистолет дал водителю отмашку:

– КОтим!

…Похожий суровостью расцветки на катафалк, бегемотоподобный мерседес и сверкающая хромом и лаком легкомысленная «Эмка» с открытым верхом, сладкой парочкой ехали по городу. Вскоре выяснилось, что на некотором расстоянии от них следуют три серебристые иномарки. Тимур Тимофеевич набрал на телефоне кому положено и попросил прояснить, что за дела.

Автокавалькада плавно двигалась по широкой улице Лядова к центру Колдамыса. Эмма с любопытством смотрела в окна. По мере приближения к центру, улицы сужались, расстояния между пешеходными переходами становились короче, и приходилось всё дольше стоять на дороге.

Люди, а практически все посмотрели вчерашние новости, увидев «Эмку», останавливались и радостно махали руками.

Пару раз, пока дожидались зеленого света на светофоре, к ретроавтомобилю на внутреннюю полосу движения, через замерший поток других машин, подбегали экзальтированные пенсионерки и просили автограф. Они принимали за госпожу Сарафанофф блондинку-переводчицу. Редкий в этих широтах кузов фаэтон возбуждал и водителей – они дудели в свои клаксоны на все лады.

Госпожа Сарафанофф с бодигардом сидели на заднем сиденье, и губернатору на пассажирском приходилось разворачиваться всем корпусом, чтобы произнести очередную фразу о городских красотах, вернее, чтобы лишний раз поглазеть на гостью. О своём благоразумном решении не искать приключений накануне выборов губернатор уже позабыл.

Экскурсия предполагалась по отработанной схеме. Сначала – Спасский кафедральный собор, затем – микрорайон Лемаёво. А потом можно отправиться в ресторан обедать.

Подъехали к губернаторскому дому, где накануне проходил официальный приём. Но теперь машина свернула в противоположном направлении, на парковку перед площадью у Спасского кафедрального собора.

И без расследования стало понятно, что за иномарки их сопровождали, когда эти иномарки тоже припарковались и оттуда вылезли девчонки с микрофонами и парни со штативами. Отдать телевизионщикам должное, выполняя свою работу, они не лезли вперёд, а держались на почтительном расстоянии.

По площади у собора прогуливались нарядные туристы и с озабоченным видом пробегали по неотложным делам местные.

Под их ногами расстилалось квадратное, как персидский ковёр, розовое пространство, вымощенное неровными кубиками гранита со слюдой, искрившейся на солнце.

Тимур Тимофеевич повел госпожу Сарафанофф к центральному зданию, к собственно собору, пересказывая через переводчицу исторические факты.

Эмма слушала с реальным интересом и вертела головой по сторонам.

Белоснежное здание храма, изящное и грациозное, навевало образ прекрасного лебедя в золотой короне куполов, плывущего в голубых небесных волнах.

По словам Тимура Тимофеевича, прежнее здание, возведенное в XVIII веке на пожертвования горожан, взорвали в годы массового сноса храмов, в «безбожную пятилетку», и каменными остатками замостили центральные городские улицы. Собор ушёл в родную землю в буквальном смысле.

– И вот теперь, через девяносто лет, он возродился из праха земного, ещё прекраснее, чем был, – нараспев резюмировал Тимур Тимофеевич.

Эту фразу, видимо, он произнёс не раз.

– А что здесь было раньше, до того, как собор восстановили?

– Ничего. Памятник Карлу Марксу. Черный гранитный бюст на шестиметровом постаменте… Кстати, первый в мире памятник Марксу установили у нас!... Меня здесь в пионеры принимали…Про пионеров не переводите, все равно не поймёт.

– А он здесь бывал? – спросила Эмма.

– Кто? Карл Маркс?.. Нет, конечно. Он вообще в России не бывал.

– А где памятник сейчас?

– В другое место перенесли, отсюда недалеко.

– То есть, получается, китайцы правы: и черное станет белым?

– В смысле?

Эмма улыбнулась:

– Ну, Маркс же был из черного гранита, а ваш новый собор белый…

Губернатор обрадовался. Шутка – это хорошо, это значит – контакт налаживается…

Стали садиться в машины, чтобы продолжить экскурсию. Тимур Тимофеевич ловко опередил бодигарда и плюхнулся на его место, рядом с Эммой. Бодигарду ничего не оставалось, как сесть рядом с водителем.

Всю дорогу в Лемаёво губернатор посматривал на Эмму и мечтал о ресторане. Тимур Тимофеевич надеялся, что гостья употребляет алкоголь. В этом случае дорогой коньяк, снимающий волевой контроль, а ещё музыка и полумрак будут ему в помощь. И потооооом…Что будет потом, он не смел даже думать, боялся сглазить, но призрачная надежда на «потом» всё-таки была. Уж сколько у него, сказать по правде, было этих «потом»…

На совещаниях, распекая подчиненных, Тимур Тимофеевич выглядел грубым чиновником, его внешность описывалась хрестоматийной фразой из классической кинокомедии: «Какая мерзкая рожа!» Но когда угрюмость уступает место заинтересованности, когда у человека горят глаза, он улыбается, позитивен, впечатление от человека сразу меняется. Как меняется впечатление практически от любого депрессивного пейзажа, стоит только солнцу выглянуть из-за туч. Обаяние важнее красоты. Вот и Тимур Тимофеевич, переставая навязывать другим свою волю, преображался. И люди, в первую очередь, дамы, видели перед собой умного, уверенного в себе, неординарного мужчину. И грузное тело становилось телом, в котором чувствовалась скрытая сила, а маленькие глазки переставали восприниматься как изъян. Ну, маленькие. И что? У Камбербетча, вон, тоже не плошки.

Так что рядом с Эммой сидел вполне себе мужик, как говорится – в полном расцвете сил. И у него были шансы рассчитывать на «потом»…

В микрорайоне Лемаёво машины припарковались у офиса компании-застройщика.

Генеральный директор компании, фактически хозяин микрорайона, уже стоял у дверей свой конторы с букетом в руках, готовый радушно поприветствовать губернатора и его спутницу и сопровождать их на прогулке по набережной.

Тридцать лет назад на болотистых почвах городской окраины Лемаёво расстилались унылые совхозные огороды. А теперь подпирали небо современные двадцатиэтажные дома. Они были белыми с яркими цветными вставками, в основном – фисташковыми и голубыми. Если погода была хорошая, как, например, теперь, то обилие белого и цветного, а еще много воздуха и простора, неизменно приводило гостей микрорайона в восторг.

Здесь на клумбах цвели розы, а вдоль обложенной плиткой набережной, окаймлявшей пруд с синей водой, тянулась каштановая аллея.

Ходили слухи, что стройматериалы при строительстве этой урбанистической достопримечательности использовались не самые качественные. Но всё равно молодежь охотно раскупала здесь квартиры, ведь почти всё остальное в Колдамысе было серое, скучное, обвитое уродливыми кишками тепловых труб в лохмотьях изоляции.

У губернатора чесалось в желудке от желания «всё остальное» хорошенько промыть и проскоблить кварцевым песком под давлением, чтобы засияло чистотой. Но где бы взять на это денег?…

– Меняется город, – высказалась Эмма, и генеральный директор компании-застройщика, приняв это за комплимент, благодарно поклонился.

Прогулялись по набережной. Эмма придерживала рукой шляпу. Ветер облеплял пестрыми складками платья ее длинные ноги.

Ну, слава богу, кажется, всё! Нагулялись, налюбовались, натрынделись! Теперь, наконец, обед! Губернатор уже изнывал от желания «перейти к делу»…

Но не тут-то было.

– Вы назвали Спасский собор главной святыней города, а я читала, что раньше святыней считался завод, – сказала Эмма, обнаружив, что, во-первых, она слушала губера, а во-вторых, что ознакомилась с историей Колдамыса накануне своего визита.

– Я хочу взглянуть на заводские кварталы.

Губернатор и генеральный директор строительного холдинга переглянусь.

– Завод не пережил перехода от плановой экономики к рынку, – ответил Чепель. – Там примерно как у вас в Детройте, штат Мичиган. Нечего смотреть… Поехали в ресторан!

– Не поехали. Я хочу в Желдормашки, – отрезала госпожа Сарафанофф.

2.3

Зима в тот год выдалась в Колдамысе настолько особенной, что казалось, природа пыталась людям что-то сказать, донести некую важную мысль.

Низкие температуры чередовались с оттепелью, как у больного человека прыгал уровень сахара в крови, расшатывая нервную систему.

Тротуары покрылись ледяной коркой, и горожане примеривались на каждом шаге, как поставить ногу, чтобы не потерять равновесие и не попасть в травмопункт.

С начала ноября не случилось ни одного солнечного дня. Уже в полдень затянутое пеленою небо начинало наливаться свинцом, а к моменту, когда семьи садились ужинать после трудового дня и включали телевизор, город за окнами погружался в чернильную ночь без звёзд.

Фонари на улицах не горели – у муниципалитета не было денег на уличное освещение.

Та зима ознаменовалась фатальным мраком и неуютом. Холодный ветер, забираясь под старые пальто и потрепанные шубы, обшаривал прохожих, как пальцы вора.

Преобладающим настроением стало ожидание конца света.

Бабки, которым не платили пенсии, даже призывали его, дескать, уж лучше конец, чем жидкий чай с чёрствыми ухарями.

Не все, конечно, верили, даже лучше сказать – большинство не верило, но о конце света говорили и спорили без преувеличения все.

Накануне Нового года одна из главных газет страны напечатала в своем последнем номере знаковую фотографию на первой полосе.

Газета не гнушалась давать объявления про всяких там кисок и заек на последней странице. Игривые киски располагались на четвереньках, к читателю той частью тела, которая именуется «мадам сижу», и на самом непотребном месте лучилась звездочка, добавленная компьютерным способом, с почасовой оплатой.

Многие люди старшего возраста возмущались, мол, тьфу, позорище! Она же, как к этому относиться, пока не определилась. Наверное, всё-таки не тьфу. Не позорище. Всё, что против старого уклада, она принимала.

А новогодняя фотография на первой полосе её заворожила.

На фотографии была запечатлена юная девушка, лет шестнадцати, а то и пятнадцати. На русой голове – санта-клаусский красный колпачок с белым пумпоном. Вот и вся одежда. Нежная грудь выставлена на всеобщее обозрение. Но ноги девушка расположила так, что звездочка от компьютерщиков ей не требовалась.

Юное создание сидело на столе, заставленном закусками и бутылками, по соседству с гроздьями винограда и бананов. И казалось, что после того, как не попавший в кадр господин, а, может даже, господа, под бой курантов выпьют и наедятся, девочка будет на десерт. Но девочка улыбалась в камеру с самым победным видом. Она гордилась отведенной ей участью. Она была избранной.

Ей тоже захотелось красоваться на столе посреди изобилия, так не похожего на ежедневную у всей страны картошку с перловкой.

Но её на праздник жизни сроду не возьмут. И хотя она была молодой, и на самом деле красивой, уж не хуже Альбинки, но ей не хватало прямой спины, расправленных плеч, умения без стеснения молоть ерунду и всего того, что называется уверенностью…

И мать такая же, терпила со сгорбленной спиной…

Кстати, о матери. Та истово верила в близкий конец света и в то, что дьявол уже на подходе.

– Какой дьявол? – возражала она матери. – Ты же была отличницей в школе, изучала материализм и дарвинизм. Сама же говоришь, что советское образование – лучшее в мире. Что же оно тебя, отличницу, так плохо научило материализму?

– Наше государство образовалось, когда в году самые короткие дни и самые длинные ночи. Новая страна возникла под знаком тьмы, она обречена! – без связи с предыдущим контекстом вещала нетрезвая мать.

– Глупости! – спорила она. – Нормальная дата. Просто наше сознание испытывает тревогу. Страх. Полки в магазинах пустые. Зарплаты задерживают. Вот сознание и выдает всякую ерунду типа конца света.

Мать сжимала губы, делала рукой отгребающее движение, типа – отвали!

– Ладно, конец света случится. А что это будет? Конкретно? На нас комета упадет? Солнце погаснет не через миллиарды лет, а прямо завтра в восемь утра? Дьявола покажут по телевизору, и он скажет: «Всем привет!» Мам, ну это же дебилизм, как можно всерьез верить в эту чушь?

Она понимала, что мать в алкогольной прострации и в споре с ней толку не больше, чем в споре с каланхоэ на подоконнике, но таким образом выходило её раздражение на всех глупых и тёмных старух, на всех алкашей, которые в кои веки вдруг почувствовали себя равновеликими остальным, образованным членам общества, и даже выше их – типа они познали тайну...

– Посмотри на себя! – хотелось ей крикнуть матери. – Для тебя конец света уже наступил! Ты же алкашка!

Она мечтала сбежать от матери, сбежать из «Желдормашек», от воинствующей пошлости и пропитавшей всё насквозь лжи. Единственное, чего было жаль, – это дружбы с Данькой.

Но если она побежит «официально», не обрывая связей, скажем, уедет в другой город, переведётся в другой институт…не получится.

Её притянет обратно, как резинкой.

Надо лишиться всего…как заново родиться…тогда будет шанс.

2.4

С моста открылся широкий вид на серую, синевой отливающую реку, в дальнем течении перекрытую железнодорожными, ещё дореволюционными, ажурными мостами.

Вдоль магистрали тянулись частные дома, нарядные и привлекательные. Но попадались и двухэтажки барачного типа – строения, необыкновенно живописные со знаком минус, просившиеся на кинопленку, в историческую драму про Великую Отечественную или даже про Первую мировую.

Но здесь жили люди. В подъезды заходили мамочки с детьми. В открытых окнах курили небритые мужчины…

Бараков становилось всё больше. Потом их сменили заброшенные заводские здания с высаженными стеклами.

Заколдованное, мёртвое место… Кладбище промышленных гигантов…Губернатор притих. Водитель, бессловесная прислуга, незаметный участник экскурсии, вдруг перекрестился и поклонился развалинам, как на церковь.

– У меня оба деда и отец там работали, – тихо сказал водитель.

– А у меня дядька, – поддержал губернатор.

Миновали заводскую зону, въехали в микрорайон, называемый «Желдормашками».

– Here!

– Коля, тормози!

Машина замедлила ход и вскоре припарковалась у дома сталинской постройки.

Губернатор опять, как молодой, выскочил из мерседеса первым, опередив телохранителя, чтобы подать Эмме руку.

Госпожа Сарафанофф, кажется, не обращала никакого внимания на услужливость главы региона, она во все глаза смотрела вокруг.

Хотя чего уж там смотреть-то, по большому счету? Дом как дом – с башенкой непонятного назначения, с зеленым обшарпанным фасадом. На первом этаже располагался продовольственный магазин. Его окна были закрыты рекламными щитами с накатанными фотографиями неправдоподобно ярких фруктов и мясной снеди.

Из дверей магазина выходили сутулые, слабые в коленках старики. Полиэтиленовые пакеты в их руках, рассчитанные на большие объемы покупок, длинной соплей свисали почти до земли. В пакетах что-то лежало. Не верилось, что это был виноград или окорок с рекламных щитов.

Вчетвером – Тимур Тимофеевич, Эмма, телохранитель с переводчицей – они двинулась по разбитому тротуару вдоль проезжей части. За ними, держась на расстоянии, следовали съемочные группы.

Спешащие по своим делам прохожие, увидав губернатора и телекамеры, как будто налетали на невидимое препятствие и цепенели, словно механизмы, у которых из розетки выдернули шнур.

Улица, по которой они двигались, носила имя вождя мирового пролетариата.

На той стороне дороги стояли дома позднесоветской эпохи. А на этой стороне раскинулся старый квартал: панельки в бинтах межпанельных швов, хрущевки в своих сиротских платьишках из серого штапеля кирпичиками, одичалые зеленые насаждения.

– Да чего тут смотреть! Живут себе люди и живут!.. В России только по официальным данным двенадцать миллионов бедных, – переживал свое разочарование по поводу ресторана губернатор.

Но Эмма шла, как зачарованная, даже было заметно, как под хлопчатобумажным лифом ее пестрого платья поднимается и опускается грудная клетка. Она сдвинула солнцезащитные очки на кончик носа, чтобы видеть всё, как есть, в аутентичных красках. Складывалось ощущение, что кинозвездой движет некая цель.

– Давайте заглянем сюда, – показала она на четырехэтажный дом, выходящий на улицу торцом.

Дом, к удовольствию губернатора, оказался недавно отштукатуренным и сиял свежей жёлтой краской. На торце сохранилась советская мозаика – длинноногий космонавт в шлеме и модельных пропорций ученые с химическими колбами одухотворенно смотрели в небо.

– Местечко называется немецкие казармы, – прокомментировал Тимур Тимофеевич.

– Почему?

– Не знаю. Предположу, что дома построили немецкие военнопленные после Великой Отечественной войны.

Войдя в подъезд с солнечной улицы, компания на короткое время ослепла и встала, пока глаза не привыкли к сумраку. В нос ударила вонь.

Голливудская дива сердито залопотала.

– Удивляется, что на фасаде – космонавты, а пахнет, как из помойного ведра, – пояснила переводчица, понизив голос.

Эмма выбрала первый этаж, и компания двинулась по темному коридору, до высоты человеческого роста выкрашенному в коричневый цвет. Аналогичной расцветки были и толстые деревянные доски на полу. По обеим сторонам коридора располагались входные двери в здешние квартиры.

Губернатор немного отстал, чтобы позвонить по сотовому.

– Стёпа, – сказал он нежно, но с такой страстью, что невидимый Стёпа наверняка не ошибся насчет того, какие на самом деле слова имелись в виду. – Мы вот тут с Эммой Сарафанофф…ты ведь в курсе про Эмму Сарафанофф?...заглянули на Ленина, 20… Стёпа, меня жильцы завалили жалобами, но я не вмешивался, не моё дело, город сам разберётся…Ты когда, мэр ты хренов, решишь вопрос?

Стёпа на том конце, видимо, оправдывался.

– Слышать не хочу! Или сёдня, прям вот, или чинить трубы будет другой мэр. Андэстэнд?

Тем временем Эмма уже звонила в какую-то квартиру.

Есть особенное чувство, когда звонишь или стучишь наугад в незнакомую дверь – откроют тебе или не откроют? Да или нет? Чёт или нечет?...

Выпало «откроют».

Сначала перед взорами непрошенных гостей возникло светловолосое ангелоподобное существо лет десяти, а после того, как существо с нарастающей истерикой в голосе позвало «Паап!», на пороге появился немолодой мужчина, одетый в шорты и футболку и в шлепанцах на босу ногу.

– Тимур Тимофеевич? Здрасте!

Чепель показал на разволновавшуюся Эмму и стал объяснять ситуацию.

– Ну, хорошо, проходите, – неуверенно согласился мужчина.

Эмма переступила порог квартиры с таким нескрываемым трепетом, как будто пересекла сакральную черту. При этом она странным образом угадала с дверью, выбрала именно ту, что вела в «зал» (как традиционно называется помещение с функцией гостиной, даже если этот «зал» размером с чулан). Вслед за ней прошли остальные.

Журналисты тоже попытались войти в квартиру, но мужчина в шлепанцах вытянул руку и, как шлагбаумом, перегородил дверной проем.

– Пропустите! Мы – общероссийское телевидение, канал «Россия», – возмутилась симпатичная девушка-корреспондент, державшая микрофон, как уголовник финку – перед собой и угрожающе.

– Только вас мне не хватало! – хозяин жилья захлопнул входную дверь.

Когда все расселись на диване и в креслах, Эмма впилась глазами в мужчину, отчего тот смутился. Тимуру Тимофеевичу стало обидно, что он, глава региона и гораздо более привлекательный носитель игрек-хромосомы, чем этот в шлепках, а не удостоился подобных эмоций.

– Так что от меня-то надо? – спросил хозяин квартиры.

Эмма и переводчица практически синхронно заговорили на английском и русском языках:

– Жизнь огромного государства, как река из капель, складывается из жизней миллионов простых людей. Мне всегда хотелось узнать, как обычные люди ощущают себя в великой России. Не в пафосной Москве, а в глубинке – на территории русской идентичности. Те, кто трудится на заводах, учит детей в школах, лечит больных и тому подобное. То, что мы пришли к вам, чистая случайность. Однако, надеюсь, любопытство, которое заставило меня преодолеть тысячи километров и оказаться здесь, вы удовлетворите, рассказав о том, как вы живете.

– Как я живу? – растерялся мужчина.

– Да, именно так! – подтвердил губернатор. – А вы чего переспрашиваете, уважаемый, плохо слышите?

– Нет, слышу я хорошо. Я нюхаю плохо. В смысле – воняет у нас, товарищ губернатор, как вы наверняка уже заметили. И посмотрите на стены – на каждом квадратном сантиметре по пять комаров.

– Я уже позвонил мэру, – попытался пресечь поползновения на свой счет Тимур Тимофеевич.

– Мы звоним мэру, в приёмную, каждый день, толку-то?... Знаете, что придумала наша управляйка? Вызовут говночистку, сфотографируют её на фоне дома с разложенным рукавом, типа откачивают из подвала, и та сразу после фотосессии сваливает. А из мэрии радостно рапортуют: «Поздравляем, работы проведены!» А у нас – все как было. Течет и пахнет. Жалуемся опять. «Вы врёте! – возмущаются в мэрии. – Вот фотография!» А мы не врём, просто управляйка над нами издевается.

– Я позвонил, – с нажимом повторил губернатор и перевел взгляд на переводчицу. – Не надо, пожалуйста, это переводить, особенно про говночистку.

– Расскажите о себе. Как вас зовут? Где работаете? Как живете? – вела свою линию Эмма.

– Правильно, давайте лучше про живете, – поддержал губернатор. – Вы вообще живете? Ощущаете, что жизнь – это бесценный дар? Или, как у меня иногда бывает, словно спите с открытыми глазами?

– И у вас такая же…Да ладно!... Да, я сплю!...Или лучше сказать, ощущаю себя вампиром, который мог бы пить человеческую кровь трехлитровыми банками, а перебиваюсь с мышей на кошек…А в остальном, конечно, всё хорошо. Зовут меня Григорий. С недавних пор пенсионер.

– Отлично, – похвалил Тимур Тимофеевич. – А где работали?

– В дорожно-строительной сфере, у Чигиревой.

Губернатор уважительно покивал. С его подачи Эмме перевели, что Григорий много лет трудился в фирме «ДорСервис», на крупнейшем в городе и области профильном предприятии. Награжден почетными грамотами и благодарностями.

– Ведь вы награждены?

Поощряемый вниманием Эммы, Григорий рассказал, что вообще-то он токарь. После армии устроился на завод. Но мама, которая сильно пила, стала впадать в маразм. Особенно на неё подействовала смерть дочери, то есть младшей сестры Григория, которую убили в 90-е. К сожалению, в психиатрическую клинику, на постоянку, мать не взяли, пришлось увольняться с «Желдормаша» и круглосуточно дежурить у постели больной. А когда через несколько лет мать умерла, завод уже обанкротился, и Григорий подался на дорогу. Сначала, естественно, дорожным рабочим, а потом поставили бригадиром.

– И поэтому черный – мой любимый цвет. Свежеположенный асфальт, он черный. А свежеположенный асфальт – это зарплата, хорошее настроение, уверенность в завтрашнем дне, – подытожил Григорий.

– Не переводите про алкоголизм и психбольницу, пускай мама просто заболела, а он, как любящий сын, за ней ухаживал, – опять подлакировал действительность Тимур Тимофеевич.

– А супруга? – не отставала Эмма.

– Она штукатур-маляр. Сейчас в три смены пашут на отделке поликлиники, поэтому дочка на мне.

– Переведите, пожалуйста, что детская поликлиника на пятьсот посещений в смену, возводимая в новом микрорайоне Лемаёво, – социальный объект особой важности, создаваемый по федеральной программе. А предприятие, где супруга трудится в должности штукатура, – это тот холдинг, с директором которого мы сегодня гуляли по набережной.

– А как вы познакомились с женой?

– Да обычно. Через друзей… Поженились. Детей долго не было. Жена сильно переживала. Всех врачей обошли, по храмам ездили. Потом, конечно, смирились. И вдруг, через столько лет, – она, наше чудо, – отец повернул голову к двери, где за косяком, стесняясь войти, пряталась светловолосая девочка.

Эмма преувеличенно восторженным тоном, каким разговаривают с собаками или с младенцами, обратилась к девочке и поманила рукой, дескать, иди скорее к нам.

Ободренная малышка вышла из своего укрытия и приблизилась к тёте, застенчиво улыбаясь. Эмма разглядывала девочку с восхищением.

Кажется, спрашивать уже было нечего – основные вехи биографии хозяина квартиры были переведены на английский.

Кроме того, существовала еще одна причина, помимо зловония, которую все старались не замечать, но которая не позволяла злоупотреблять гостеприимством – комары. Гости периодически передергивали плечами и притоптывали, а иногда даже хлопали себя по открытым частям тела.

В какой-то момент, уставшие от особенностей быта «простых русских людей» все разом посмотрели на Эмму – достаточно ей впечатлений или требуется еще?

– Последний вопрос. А вы счастливы, Григорий?

Хозяин дома ответил не сразу:

– Жену люблю. Полинка родилась. И Крым снова российский… Наверное, счастлив!...

– Как же я рада! – просияла госпожа Сарафанофф. – Дорогой Григорий, разрешите сделать вам подарок?

– Подарок? Ну хорошо!

Эмма обернулась на бодигарда, который стоял за её креслом с каменным лицом, и бодигард протянул цветастый саквояж, с которым не расставался всю поездку. Эмма вынула из саквояжа конверт.

– А где могила вашей сестры? Это далеко отсюда? Можно посмотреть? – спросила вдруг Эмма, держа конверт в руках.

Хотя хозяин, как воспитанный человек, делал вид, что не думает о конверте, все понимали, что только о нем он и думает. Остальных тоже глодало любопытство – что там? Деньги? А сколько, интересно?

– На самом деле, это я считаю, что сестру убили. Знаете, как она меня называла? Гришка-братишка…А по факту она пропала, в новогоднюю ночь с девяносто первого на девяносто второй год. И никакой могилы нет.

– Ну а ваша мать? Она-то точно умерла? К ней на кладбище поехать можно?

Эмма вложила конверт в руки хозяину дома и с чувством заглянула ему в глаза.

– А зачем вам?

– Она с самого начала твердила, что хочет узнать, как в русской глубинке хоронят и как играют свадьбы, – объяснил губернатор. – Давайте по шустрому сгоняем на кладбище, машина есть! А в благодарность я лично прослежу, чтобы ваши ржавые трубы в подвале заменили, а не латали гнильё, как обычно. И чтобы дезинсекцию провели.

– Но похороны были давно. Могу показать только могилу. Её устроит?

– Наверное, если просит.

– Ладно.

Маленькой толпой, в которую влился Григорий с дочкой, сменивший шорты и шлепки на цивильные брюки, рубашку и мокасины, все отправились к машинам. Конверт Григорий разрывать не посмел, решил, видимо, сделать это наедине, и сунул его в ящик тумбочки.

Пока все шли к магазину, губернатор опять позвонил мэру и сказал, на какое кладбище сейчас поедут.

– Какая у вас могила? – вполголоса спросил он Григория. Когда тот не нашелся, что ответить, спросил, в каком году мамаша умерла. – Слыхал? Звони кладбищенским, пусть быстренько глянут, что там и как, хватит с меня канализации!

2.5

Но на кладбище Пистолету поехать не довелось.

Среди неотвеченных звонков в телефоне был вызов от председателя правительства Федора Терентьева.

Федор Демьянович, по прозвищу Динозаврыч, производил обманчивое впечатление пустого несамостоятельного человека, у которого, казалось, отсутствовал позвоночник, настолько Динозаврыч был гибким как политик.

Он и лицом напоминал ящерицу. Рот длинный, тонкогубый… Во время застолий, рассматривая Динозаврыча, льстящегося к какому-нибудь приезжему столичному начальнику, подвыпивший губернатор ловил себя на мысли, что вот сейчас, в очередной раз растягивая рот в резиновой улыбке, Федор Демьянович не уследит, проколется…и выскользнет из пасти, плотоядно дрожа, узкий, разделенный надвое змеиный язык.

Динозаврыч состоял в тесных отношениях с коммунистами, считался у них за своего, а коммунисты играли в политической жизни региона важную роль.

Регион входил в так называемый «красный пояс».

Несмотря на то, что Динозаврыч выступал за коммунистов, он снабжал Тимура Тимофеевича, члена «Единой России», эксклюзивной информацией о том, что его дорогие однопартийцы замышляют. Не мелочевку стравливал, а всегда что-то по-настоящему серьёзное. Тимур Тимофеевич это ценил.

Чуйка подсказала перезвонить. Чуйка не подвела. Динозаврыч взволнованно проинформировал, что против него, Чепеля, затевается подлянка с далеко идущими идеологическими выводами. Мол, глава российского региона развлекает иностранку, катает на раритетной машине, а в больницах мучаются «свои» – жертвы беспрецедентной давки, спровоцированной, обратите внимание, непрофессионализмом региональной власти.

И на «своих» губернатору плевать.

– Ты же сам сказал, что там три с половиной пострадавших. Какие, блядь, мученики?

– Все правильно я сказал. В больницу попала одна единственная тетка…Но знаете, кто эта тетка? Ениколопова!

– Это которая…

– Да, которая активистка. Без тормозов… Не мое собачье дело советовать старшему по должности, но лучше бы Ениколопову навестить в больнице, чтобы тем самым выбить почву из-под ног недоброжелателей.

Тимур Тимофеевич вздохнул. Оставлять Эмму одну даже на пару часов ему не хотелось, но, видимо, придётся.

Но та, звезда, только пожала плечами, узнав, что у губернатора дела.

Кажется, её больше волновало, как они рассядутся, когда Тимур Тимофеевич заберет мерседес. В «Эмку», понятно, все не влезут, придется вызывать такси. Причем, оно обязательно должно быть с детским креслом, ведь дочке Григория не исполнилось двенадцати.

Пока госпожа Сарафанофф хлопала крыльями на пустом месте, губернатор набрал начальнику регионального управления ГИБДД. И через пять минут к сталинскому дому с башенкой подкатили патрульные «Жигули», получившие приказ сопроводить мировую знаменитость на кладбище и обратно.

Переводчицу отправили с полицейскими.

Хлопнули закрывающиеся дверцы, и машины разъехались в разные стороны.

Черный мерседес покатил обратно в Лядово, в шестую городскую больницу.

За окном проплывали городские пейзажи…Дома, дома…Люди, машины…

Ениколопову губер уважал.

У неё не было шансов выйти за рамки образа городской сумасшедшей.

Из-за болезни она не работала – в глазах общества отсутствие постоянного созидательного труда делало ее маргиналкой. Она никогда не выходила замуж – это вообще почти что инвалид, неполноценный экземпляр. И, наконец, самое главное – правозащитница таким истерическим тоном сообщала о злоупотреблениях власти, как будто соседнее здание полыхает огнём, а в нем заперты и плачут малые дети. Первое, что хотелось сделать неискушенному собеседнику, услышав этот звенящий тревогой голос, от которого, казалось, вот-вот полопаются плафоны на потолке, – это нажать кнопку. Вырубить звук. Застрелить, в конце концов, Ениколопову, лишь бы она замолчала. Где уж тут вникать в смысл сказанного!.. Но губер-то знал – активистка права

Тимур Тимофеевич подумал, как по-разному выглядели примерные сверстницы Ениколопова и Эмма.

Одна – приземистая, неказистая, на носу – очки в старомодной оправе, крадущие у своей обладательницы женский шарм. И Эмма…Она напоминала цветок, ветку флокса, щедрую на краски, но аромат которой таит печаль, потому что лето уходит и скоро осень, пора увядания.

– У нее, поди, и месячные прекратились, – прикинул Пистолет. – Но до сих пор крутит нашим братом, как хочет.

Женщины теперь уже редко по-настоящему волновали Тимура Тимофеевича. Губернаторство, а этот штурвал он не выпускал из рук больше двадцати лет, став одним из самых «долгоиграющих» российских региональных лидеров, с избытком насыщало его кровь адреналином. Надо было так много удерживать в голове, что, если честно, не до баб.

Свой первый губернаторский срок Тимур Тимофеевич выиграл на реальных выборах, причем с большим отрывом от конкурента. Такие, как он, самолепные политики, умели убеждать, подчинять массы своей воле, принимать быстрые решения.

С главной любовью своей жизни судьба свела его еще в школе-интернате. Она была дочкой председателя колхоза. А он – сыном лесника.

Все три года, пока они вместе учились в интернате, Тимурик пытался завоевать ее расположение. Наивный дурачок.

Они встретились снова, поступив в Колдамыский сельскохозяйственный институт. И снова она пребывала в статусе первой красавицы. Однако теперь ухаживания принимались. Тимур подозревал, что его держат про запас, как козырного валета, ведь уже тогда все отдавали должное его сильному характеру, считали, что он далеко пойдет. Но ждали-то туза.

Заветный туз не выпал. Сгодился валет.

Тимур Тимофеевич строил карьеру, много работал и заводил знакомства, добывал дефицит, чтобы «упаковать» семейное гнездо по всем правилам. Молодая жена активно поощряла эти устремления. Она была меркантильной и прямолинейной. Одно время Тимур Тимофеевич возглавлял троллейбусное депо. Его жена судила обо всем столь же грубо и цинично, как и прожженные работяги-шоферы. Курила. Любила выпить.

С годами Тимуру Тимофеевичу захотелось других отношений. Жена располнела, из барышни превратилась в барыню – гладкую и холеную, словно лучшие образцы голштино-фризской породы в частном стаде губернаторского тестя. Даже волосы перестала собственноручно мыть. Дважды в неделю к ним домой являлся томный дрищ-парикмахер, который, полузакрыв глаза, намывал дорогими пенками и шампунями ее длинные черные пряди.

Супруги ругались. Причем, сцеплялись в спорах так яростно, что либо взбешенный Пистолет сваливал в другую квартиру пожить с недельку на холостяцком положении, либо жене вызывали «скорую помощь» сделать успокоительный укол. Жена не уступала, не смягчалась, она воевала с мужем, как с врагом.

У губернатора уже периодически появлялись другие женщины, в основном одноразовые, они умели поддерживать беседу, читали книги, не имели привычки день деньской обсуждать с приятельницами последние покупки.

Любовь, как корки на ране, отвалилась не сразу. Но к настоящему моменту супруги общались только на две темы – дочь и финансы. Каждый жил в своем доме в разных концах города. Встречались, если, например, планировалось открыть еще одну семейную фирму и требовалось разделить права собственности.

И тем не менее губернатор не разводился. Может, потому, что пара так устала сама от себя, что на развод и дележку активов душевных сил просто не оставалось.

Тимур Тимофеевич заскочил в магазин, за копченой колбасой и фруктами для Ениколоповой. Еще купил цветы, решив, что хуже не будет.

Во внеурочное время он вломился через приемный покой в здание больницы, перепугав нянечек до легкого заикания, а потом с помощью прибежавшего главного врача отправился в нужную палату.

Еще по дороге в больницу Тимур Тимофеевич позвонил в свою пресс-службу, и теперь его, облаченного в белый халат, снимал на камеру оператор, чтобы вечером вышел сюжет в местных новостях.

Яблоки и булки сделали свое дело. Правозащитница со сломанной рукой, лежавшая в травматологии, в палате на восемь человек, обрадовалась подношению. И то, что о самочувствии расспрашивал сам главный врач больницы, польстило.

По мнению Пистолета, подлянка от коммунистов провалилась.

Теперь, наконец, обедать!

На крыльях надежды, выражаясь фигурально, Тимур Тимофеевич готов был устремиться в ресторан, предвкушая общение с Эммой тет-а-тет. Оставалось узнать, она уже там, ждёт, или на подходах…

Сердце губернатора упало, поскольку водитель «Эмки» доложил, что она вообще в ресторан не поедет.

По его словам, когда после кладбища мужика с дочкой вернули домой, Эмма велела отвезти себя…в дом престарелых.

В настоящий момент водитель в одиночестве сидит в салоне машины, а там, у входа в учреждение, царит переполох.

– Вам бы, Тимур Тимофеевич, самому сюда подъехать, – заключил водитель.

Губернатор едва завершил звонок, как смартфон запел «На границе тучи ходят хмуро» и на экране высветилась аватарка министра социального развития Игоря Корнеплодова.

Министр паниковал. К ним на Собинова приперлась голливудская знаменитость. Ей, видите ли, нужна старуха.

– Какая еще старуха?

– Племянница Алёши Сарафанова… Что делать-то, Тимур Тимофеич?

– Ладно, ждите, сейчас приеду.

2.6

Мать ушла в пристрой к собутыльнице. Старший брат отмечал у девушки. Собственно, брат с ними давно не жил, предпочитая съемные углы у бабушек в частных домах или перекантоваться по паре месяцев у многочисленных приятелей.

Альбинка приглашала в свою компанию, но она отказалась. Альбинку подхватило потоком веселой институтской жизни и уносило прочь, к новым друзьям и подружкам. Их пути, совершенно ясно, расходились. Альбинку выталкивало наверх, в верхние теплые слои городского сообщества, а она, хотя тоже училась в институте и не была дурой, видимо, останется обитать внизу, на глубине.

Даже Данька не смог быть с ней на этот раз. После так и не раскрытого убийства матери он временно перебрался из обгоревшей квартиры к отцу, и тот настоял, чтобы его «натурализовавшийся» сын встречал Новый год с мачехой и единокровными сестрами.

Елки у них в доме не ставили отродясь. На этот раз она сама притащила с елочного базара сосновые ветки, отходы елочной торговли, которые, правда, пришлось выпрашивать у продавцов, двух ссутулившихся от холода парней. Выгнутые на одну сторону ветки она поставила в зале в хрустальную вазу, набросав на хвою блестящего дождика и повесив несколько шаров.

Ветки пахли Новым годом.

А еще на столе рядом с вазой стояла бутылка дешевого красного вина, лежали на овальной тарелке колбаса, пахнущая чесноком, и мягкие ноздреватые куски белого хлеба. А на отдельном блюдце – крошечное пирожное «картошка».

Аскетизм праздничной трапезы не удручал. Гораздо больше удручало, что ради возможности вписаться в общепринятую норму и избежать одиночества потребовалось бы с вытаращенными глазами бегать по городу в поисках еды и очень много и с жаром говорить о том, какое бы сшить платье, а потом это платье сшить. А еще пришлось бы доставать пластмассовый шар с выпуклым узором, облитый серебристой краской, чтобы непосредственно на праздник, густо накрасив глаза, соскрести с шара серебряную краску и намазать ее на скулы. И тогда скулы будут переливаться блестками в полумраке, якобы привлекая внимание мальчиков и уж точно заставляя завидовать девочек.

– У меня нет шара, – сказала она Альбинке.

– Дура что ли? Я же тебе говорю – доставай!

Чтобы не доставать, она никуда не пошла.

И вообще, почему в Новый год надо обязательно испытывать душевный подъем? Эта ритуальность, натужность веселья ей претит!

На стене в зале тикали часы. За стеной у соседей шумел телевизор.

С улицы доносились смех и выкрики отчаянных желдормашевских девах, колобродивших по случаю Нового года. Желдормашевские, похоже, «гашёные», затянули песню – избитую пошлость про цветущую калину у ручья. Пели по тексту, про чужие страдания, но по интонации выходило, что это сами девы скучают и готовы рассматривать интересные мужские предложения.

Приближалось время бить в далекой Москве курантам на Спасской башне. Поскольку их старый огромный черно-белый телевизор давно сломался, она надеялась на звуки за стенкой у соседей – не хотелось бы пропустить главный момент и не загадать желание.

На столе, сложенная вдвое и прислоненная к хрустальной вазе с ветками, располагалась газета с девочкой в санта-клаусском колпачке.

Девочка была видна только по живот, но она по-прежнему вызывающе улыбалась с цветного снимка, юная героиня нового времени, готовая к успеху любой ценой.

Бутылка уже наполовину опустела…Она вдруг подумала, а может – не когда-нибудь, а сейчас?

Только надо всё оставить как есть, ничего с собой не брать, вот совсем ничего…Отчаяние обострит её адаптивные возможности. И даже если она в конечном итоге не сумеет, не добьётся, она хотя бы попробует…

Часть третья

Бег

3.1

Советскую четырёхтажку из рыжего кирпича, с довольно обширной придомовой территорией, опоясывал высокий железный гофрированный зеленый забор.

Внутри забора буйно разросся калифорнийский клен. Заросли этого инвазивного для средней полосы России древесного сорняка придавали пейзажу вид одичалый и неухоженный.

Но аборигены и такому озеленению радовались – все лучше, чем асфальт.

По левую руку от приюта пестрела загаженная мусорная площадка, куда вся округа носила ведра и пакеты. На другой стороне обращала на себя внимание колонна электрических столбов. Каждый столб отклонялся от положенной вертикали на разное количество градусов. Общее впечатление было, как будто слепые бредут цепочкой, положив руки-провода на плечи друг другу.

Невесёлое место, прямо скажем. Хорошо, что солнце светило, ведь если солнце – всё гоже.

На территорию приюта редкие посетители попадали через распашные ворота в заборе, открытые в дневное время. По центру этих ворот располагался шлагбаум, который пешие визитеры просто обходили по бокам.

Понятно, что как только к воротам приблизился черный танкообразный мерседес Тимура Тимофеевича, полосатая перекладина взлетела вверх, словно салютуя.

Когда Тимур Тимофеевич вошел в Дом ветеранов, в холле на первом этаже толклись телевизионщики. Там же был и министр Корнеплодов, и ещё несколько перепуганных тётенек из его министерства, любопытствующие старухи в цветастых халатах, ну и, конечно, виновница переполоха госпожа Эмма Сарафанофф.

Высокая, эффектная женщина в нарядном платье и шляпе смотрелась неправдоподобно на общем фоне, как залетевшая в голубиную стаю райская птица, особенно если учесть, что перед глазами губернатора, остро переживающего нищету своей малой родины, стояли картины помойки и пьяных столбов.

Эмма злилась. Она жестикулировала тонкими изящными кистями прямо перед носом министра Корнеплодова.

Игорь Ильич Корнеплодов в прошлой жизни был полковником. Как многие бывшие военные, человек ответственный, он, однако, не владел искусством словоблудия, в отличие от своих теперешних коллег, взращённых внутри чиновничьей системы. Вместо того, чтобы произнести, когда в этом возникала надобность, какую-нибудь приличествующую ситуации ритуальную фразу общего свойства, он беспомощно замолкал и покрывался красными пятнами.

Сейчас он тоже был ими покрыт, поскольку не знал, как реагировать на Эмму, да ещё под прицелом телевизионных камер. Носи он по-прежнему погоны, он бы рявкнул на дамочку и организовал личный состав на выполнение задачи. Но в ипостаси министра социального развития бывший полковник рявкать не решался.

Увидев губернатора, министр просиял.

– Вот, Тимур Тимофеевич, – доложил Корнеплодов обстановку, – прорывается на объект, а мы не пускаем, тянем до вашего прибытия.

Эмма тоже шагнула к губернатору, продолжая жестикулировать и протестовать.

– Скажите ей, что сейчас всё решим, – велел губернатор переводчице, а сам обратился к Корнеплодову. – Старуху-то нашли?

– Есть тут одна, у которой имя-фамилия, как ей надо, только она, бабушка то есть, про то, что родственница ни сном ни духом.

– Тимур Тимофеевич, Игорь Ильич, а пойдёмте в мой кабинет, – предложил смуглый бородатый человек в накрахмаленном белом халате, которому Тимур Тимофеевич кивнул и протянул руку для приветствия. – Бабушку Утюгову сейчас туда приведут.

– Это директор Дома ветеранов, – представил Корнеплодов.

– Да-да, я помню.

Эмма, однако, когда ей перевели про директорский кабинет, стала настаивать, чтобы пустили непосредственно до места проживания старушки. Она смотрела на губернатора требовательно и капризно, и Тимур Тимофеевич не смог отказать.

– Игорь Ильич, а давайте сделаем, как она хочет, – предложил глава области примирительно.

Корнеплодов повиновался. Директор Дома ветеранов вздохнул:

– Зря!..Ну, хорошо, пойдемте.

Как только их базар-вокзал покинул первый этаж, большую часть которого занимала административная зона, и начал подниматься по лестнице, ведущую в жилую часть, стало понятно, почему директор предлагал свой кабинет.

Над лестницей витал тяжелый, горький запах аммиака.

– О, господи, опять вонища! – расстроился Тимур Тимофеевич.

– Так пахнут практически все приюты для стариков, – оправдывался директор.

Делегация поднялась на третий этаж. Здесь оказалось светло и просторно. У высоких окон, забранных легкими белыми занавесками, стояли фикусы в кадках. Бабушкам, видимо, велели не попадаться высокопоставленных гостям на глаза, потому что в коридорах было пусто. Зато у фикусов дежурили женщины в голубой униформе, видимо, из числа персонала.

Тут одна из дверей открылась и спиной вперед из комнаты вышла грузная старуха, громко разговаривая с кем-то остающимся в комнате. Увидев кучу народа во главе с директором, бабка испуганно отшатнулась обратно в свою нору и захлопнула дверь.

Прошли чуть дальше по коридору.

– Вот здесь живет наша баба Алевтина!

Директор толкнул дверь, все было устремились вперед, собираясь войти, да обломались. Крошечную комнатку почти целиком занимали две кровати у параллельных стенок, так что в узкий и маленький проходик могли поместиться, кроме Эммы, разве что Тимур Тимофеевич да министр Корнеплодов, и те – на одной ноге.

Телевизионщики подняли над головами камеры – снять картинку сверху.

На кровати слева сидела бабуля, видно, что в новом, не по размеру большом фланелевом халате. Цветы на халате не сочетались с суровым выражением на лице. Бабуля словно сошла с картин знаменитого художника Василия Ложкина – нахмуренные брови, настороженный взгляд, сжатые губы. Ей больше подошла бы стеганая телогрейка и дробовик в руке. Голову бабушке повязали кипельно-белой косынкой, которую тоже, очевидно, использовали впервые.

– Это наша опекаемая баба Аля, Алевтина Валентиновна, – громко произнес оставшийся за порогом комнаты директор Дома ветеранов.

– Здравствуйте, – с сильным акцентом, но по-русски сказала Эмма. Далее её слова, как обычно, пересказывала переводчица, с которой министру Корнеплодову пришлось поменяться местами.

– Я рада познакомиться с племянницей Алёши Сарафанова, в честь которого получила фамилию…

Тимур Тимофеевич, ещё когда только узнал про предстоящий визит Эммы, лазил в Интернет и слушал единственную сохранившуюся запись легендарного исполнителя русских кабацких песенок, относившуюся ко времени правления Брежнева. Дребезжащий от возрастной немощи тенор пел «Москву златоглавую». Его голос был похож на тающий дым.

Алевтина Валентиновна стала уверять, что о дядюшке с французским паспортом ничего не знает, это, видимо, ошибка, поскольку все известные ей родственники происходили из гущи народной, простые люди, колхозники и заводчане.

Губернатор, понизив голос, попросил переводчицу сказать, что баба Аля безумно рада встрече.

– Людка, а это не ты? – вдруг спросила Алевтина Валентиновна Эмму. – Я знала одну девчонку, Людку, ты на неё вроде похожа.

Эмма рассмеялась, услышав перевод.

После этого телевизионщиков и министерских попросили удалиться – из этических соображений. Бабушка заговаривается, будем милосердны.

– А ведь какая бодрая была ещё совсем недавно! – посетовал директор Дома ветеранов. – Про неё даже в областной газете писали. Под рубрикой «Наши маяки». Каждый день на общественных началах мела дорожки вместо дворника. И на лекциях о пьянстве – первая!

– На каких лекциях? – удивился губернатор.

– Ну это форма профилактической работы. У нас ведь разные люди. Как раз пьяницы очень часто остаются к старости одинокими и попадают к нам. А привычек они не меняют. Пьют и куролесят. Недавно, вон, один хроник, наклюкавшись, высадил собутыльнику глаз алюминиевой вилкой. Вот мы и боремся за трезвый образ жизни – с помощью лекций. Только, к сожалению, пьяницы на них не ходят. Спасибо, выручают такие, как Алевтина – сознательные.

– Людка, признавайся, ну это же ты! – опять понесло Алевтину. – Помнишь, как через турникет сиганула? Я тогда на пивоваренном охраняла. А ты, Тимофеич, кажись, ещё троллейбусным депо командовал. Ну, так?

– Было дело, командовал, но это не Людка, а знаменитая американская актриса Эмма Сарафанофф.

Эмма, опять рассмеявшись, спросила, есть ли у Алевтины просьбы.

– Так, аккуратней сейчас, переводить не торопись, – предупредил губернатор переводчицу. – А ты, баба Аля, говори, чего тебе надо.

– Да всем им надо одного! – махнул рукой директор. – Щас заведет шарманку про отдельную комнату. А где я их возьму, рожу?

– О чем это он?

Министр Корнеплодов пояснил губернатору, что опекаемые живут в комнатах по двое. И хотя соседей подбирают с помощью психолога, как космонавтов для длительного полета на орбиту, они всё равно дружку терпеть не могут. Каждый мечтает об отдельном жилье.

– Хочу отдельную комнату! – подтвердила директорские опасения баба Алевтина.

– О чем она говорит, скажите!

– Пообещай госпоже Сарафанофф, что переселишь её в отдельную комнату, – велел губернатор директору Дома ветеранов.

– Да вы что! Если бабка, которая в очереди на отдельную комнату ждала пятнадцать лет, узнает, что комнату отдают другой, она Алевтину подкараулит и прибьет. Я не шучу, это реальность!

– О чём все говорят?!

– Да не переселяй ты её в комнату, просто скажи, что переселишь, – нашел решение головоломки Тимур Тимофеевич. – А вы, Алевтина Валентиновна, не позорили бы родную область перед иностранным человеком. Пожалуйтесь на что-нибудь нормальное, в чём можно помочь.

Старуха презрительно фыркнула.

– Да пошёл ты! Лучше подумай, как сам будешь в старости с каким-нибудь дураком комнату делить. Да вот хоть с ним, – кивнула она в сторону министра. – Чего лыбу тянешь? Думаешь, не коснется? Генералиссимус Сталин – какой человек был, Гитлера одолел, самый могущественный руководитель в истории страны! А дочка его померла в доме престарелых, правда, не в нашем, в американском. Тоже, небось, не думала - не гадала.

– Жаловаться нормально будете?

– Объясните, пожалуйста, что происходит! – транслировала переводчица очередную возмущенную реплику Эммы.

– Ладно, скажи своей иностранке, что жалуюсь на столовую, – великодушно согласилась Алевтина. – Это, кстати, правда, у нас тараканы маршируют по столам, как дрессированные.

– Говорю? – спросила переводчица.

– Давай. Только без тараканов.

Переводчица, кивнув, затараторила на английском.

– Чего-то долго трындела, – подозрительно прокомментировал губернатор.

– Я сказала, что предыдущий разговор касался ремонта, вы обсуждали детали и уже пообещали выделить деньги из областного бюджета.

– Молодец, – похвалил Тимур Тимофеевич. – Игорь Ильич, готовь документы, внесем вопрос на рассмотрение Законодательного собрания. Ремонт столовой я обещаю! Давайте, чтобы не соскочить, закрепим это дело заявлением для телевидения.

– Я могу передать для племянницы знаменитого тенора некоторую сумму? На конфеты или на что-то ещё? – спросила Эмма.

Директор почесал лоб в раздумье:

– У Алевтины на руках остается четверть пенсии, она эти деньги родственнице отдаёт. На себя не тратит, такой человек… Передать-то можно, но баба Аля ими не воспользуется.

Эмме перевели, что Алевтина сладкого не употребляет.

– А пожертвовать Дому, на ремонт столовой, можно?

Директор оживился.

– Я вспомнил, Тимур Тимофеевич! У нас есть подсобочка, правда, без окошка, мы всё собирались её отремонтировать и отдать под отдельную комнату, да руки не доходили. Думаю, Алевтина заслужила особое отношение, переведем её в эту комнатку.

Суровая бабушка вскинула над головой худые руки, сцепленные в замок, дескать, ура!

– Людка, дочка, спасибо! – растрогалась Алевтина. – Я всегда верила в тебя! Хошь, фотку вышлю, когда столовую сделают? И ещё пришлю, когда новоселье буду отмечать?...Рифат Фатихович, запиши, куда ей фотку-то слать, не забудешь?

3.2

Она бежала по дороге, прямо по проезжей части. В этот тёмный утренний час улицы были совершенно пусты – город ещё не проснулся после новогодней ночи.

Прочь из нищего заводского гетто, из полукриминальных немецких казарм! Прощай, Данька – единственный человек, с которым расставаться жаль.

Но чтобы изменить судьбу, надо всё потерять…

Она пробежала по улице Ленина, избыток адреналина вытолкнул её на мост. Длинная горизонталь моста-путепровода… Вокруг расстилается спящий, безмолвный город. Припорошенный снегом, он выглядит обновлённым, преобразившимся, и она подбодрила себя, что лично для неё конец света отменился.

У неё не конец, а только начало… Хочешь изменить мир, изменись сам…

Понятно, что долго в полумиллионном городе безмятежное безмолвие длиться не могло, и в полном соответствии с данной аксиомой навстречу бегущей голой девушке на путепровод въехал автомобиль – видавший виды зелёный «Запорожец».

Поравнявшись с ней, машина затормозила. Оконное стекло поехало вниз, и ошарашенный водитель высунулся в прогал.

– На вас напали?

Круглолицему и простоватому водителю на вид было лет тридцать пять. В ее голове некстати пронеслись глумливые стишки: «Хорошо живет на свете Винни-Пух, у него жена и дети, он лопух».

Девушка ничего не ответила, она стояла, опершись ладонями на колени, и тяжело дышала после бега.

– Может, подвезти до отдела милиции? Или до дома? – допытывался Винни-Пух. – Где вы живёте?

– А можно я сначала погреюсь в вашей машине?

– Да, конечно! – засуетился мужчина, поспешно вылезая из машины и открывая даме дверку с другой стороны.

Наверное, это было рискованно. В тёмное время суток, к незнакомцу прямо в пасть, а, вдруг, воспользуется?

Она забралась рядом с водителем на сиденье, с ногами, и обхватила колени, сжалась в комок, чтобы согреться побыстрее. Мужчина стащил с себя куртку и отдал ей.

– Куда везти?

Действительно, куда?

– Скажите, а я красивая?

Мужчина включил в салоне свет и принялся добросовестно разглядывать ее лицо. Ей вдруг стало смешно – освещение в «Запорожце» оставляло желать лучшего – чего в этом жёлтом, уродующем свете можно разглядеть?

Но мужчина сумел. И кивнул – да. Она засмеялась. Работает! Красота – это ведь не только правильные черты лица. Это внутренний огонь, вера в себя и счастье, что ты – это ты!

Она смеялась, откинув голову назад. И мужчина, не отрывая взгляда от её лица, засмеялся тоже, если позволительно так выразиться, отражённым смехом.

– Мне нужна одежда, очень холодно!

– Так я и спрашиваю – где твой дом?

– У меня больше нет дома. И денег тоже нет.

Странно, но эти слова весёлая незнакомка произнесла не с сожалением, а с радостью.

– Я бы пригласил в квартиру, но там жена… А хочешь, отвезу тебя на дачу? Там печка! Можно погреться и выпить. Какую-нибудь одежду найдём. Поехали?

– Поехали! А как тебя зовут?

– Родион. А тебя?

Простой вопрос застал девушку врасплох.

– Пусть будет Таня…Ну, мы едем или нет, я замерзла!

Мужчина энергично кивнул, дескать, он луну с неба готов достать, не то что отвезти на дачу, и зеленый «Запорожец» сорвался с места в карьер.

3.3

Первый же ход в шахматной партии, в которую она играла с судьбой, обнаружил, что не всё так просто. Красота будила в мужчинах инстинкт собственника.

Родя, добродушный Винни-Пух, уже на следующий день, как привёз её на дачу, категорически собрался бросить жену с ребёнком и жениться на ней. Напрасно она возражала, что не собирается замуж в принципе, самоназначенный жених считал свадьбу делом решённым. Протесты прекратил короткой фразой: «Не согласишься – убью!»

Это было произнесено чётко и однозначно. Как последнее «Клянусь!» в воинской присяге. Или «Аминь!» в молитве. Она поняла, что так и будет.

В дачном домике в куче ветоши, наваленной в углу, отыскались свитер и разношенные мужские треники, которые она надела на голое тело, надела с содроганием, прогнав мысль о мышах.

Магазины начинали работать только в понедельник 4 января, поэтому верхнюю одежду Родион раздобыл в баптистской церкви – бэушные черные сапоги и оранжевую на пуговицах куртку. Сначала он вообще не хотел снабжать её верхней одеждой, боялся, сбежит, но она заморочила ему голову. Да и удобства, само собой, были во дворе.

На экипировку получше у Родиона, по его словам, не было денег. Самоотверженный труд техника на предприятии оплачивался скудно, да и те копейки задерживали с сентября. Их семейство практически перебивалось с хлеба на воду. Но с ней, со своей новой женой, у Родиона все пойдет по-другому!

Помимо одежды Родион привез полторашку химического лимонада, представленного соком, и залежалые конфеты, представленные шоколадными. Оставив её «пировать», он помчался обратно домой объясняться с супругой, пообещав вернуться совсем скоро.

Бежать пришлось через окно.

Дачный массив с головы до ног запорошило снегом, словно обернуло в пуховый платок.

Несмотря на этой благостный зимний пейзаж, на душе у нее было тревожно. Она вздрагивала и озиралась по сторонам от каждого шороха и скрипа. Ей казалось, что сейчас откуда ни возьмись явится ревнивый Родион и исполнит страшное обещание…

На остановке, под металлическим навесом, переминались с ноги на ногу пара пенсионеров в ожидании автобуса в город.

Еще на даче она придумала, как заставить водителя довезти себя бесплатно. На решение натолкнул мяч, оставленный в домике, видимо, дочкой Родиона. Этот мяч она приладила к своему животу с помощью какой-то дырявой кофты, отрытой из всё той же кучи ветоши в углу. Если не приглядываться специально, мяч под курткой тянул на беременный живот.

Наметанный глаз кондукторши заподозрил обман, когда, войдя в салон, она попросила довезти без денег – их нет, муж бросил…

– Вась, ведь врёт, – насмешливо сказала кондукторша. – Удивительно, чего только люди не придумают, лишь бы проехать зайцем.

– Оставь, – флегматично отозвался пожилой водитель. – Контролёры еще празднуют, пускай едет.

Она горячо поблагодарила обоих, хихикнула, что назовет будущего ребенка Василием или Василисой, и села в самый конец автобуса, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.

Уютная автобусная трясучка и тепло от включенной под сиденьем печки расслабляли пассажиров, но она, будучи в отчаянном положении, не представляя, где ей предстоит заночевать, настраивалась на борьбу, твердила себе, что должна, что хватит стесняться, надо быть решительной и действовать.

У неё был план. Могло, конечно, и не сработать, но шанс оставался.

План подсказал, сам того не подозревая, Родион (она хихикнула, представив растерянное лицо бедного Винни-Пуха, осознавшего, что птичка из клетки упорхнула).

Главным экономическим объектом их города, сердцем Колдамыской промышленности, всегда был бывший завод господина Гельденберга, или нынешний Желдормаш. В первую мировую войну он поднялся на военных заказах, а в Великую Отечественную, выпуская снаряды, перешел на круглосуточное функционирование. То есть он реально, как сердце, стучал и лязгал без остановки.

Заводчане тех лет бывали у них в школе на классных часах. Бодрые пожилые дядечки с жаром рассказывали, как подставляли ящики к станку, потому что до станка в свои четырнадцать лет не доставали, и как спали прямо в цеху, чтобы не расходовать короткий отдых на дорогу домой и обратно.

Завод для старших поколений Желдормашек был смыслом жизни и практически религией. Все крутилось вокруг завода, вокруг выполнения плана, город вместе с заводом рос и преображался.

От промышленного монстра отпочковалось полтора десятка дочерних производств, которые сами стали заводами и научно-производственными предприятиями, и на этих материнском и дочерних предприятиях трудилось, наверное, до четверти всех жителей Колдамыса.

В сравнении с Желдормашем Колдамыский пивоваренный завод в советское время и за завод-то не считался, так, живопырка одноклеточная, почти артель. Кособочилось заводишко в самом центре города на реке Колдамыске. Здание ветхое, очистных сооружений нет, продукт не стратегический.

Но наступили времена, когда гиганты и карлики поменялись местами.

Грянулся наземь и перестал подавать признаки жизни промышленный исполин Желдормаш, а одноклеточная пивоваренная глиста поперла в рост и теперь проходила масштабную модернизацию – реконструировали здания, строили очистные, на производстве устанавливали немецкое оборудование.

Пивоваренный завод стал в Колдамысе синонимом экономического успеха и ярким примером эффективного капиталистического хозяйствования. Капиталистического – поскольку завод одним из первых в регионе перешел в частные руки – естественно, к своему директору.

Она об этих метаморфозах знала. Отчасти из газет, отчасти из пересыпанных матерными ругательствами обсуждений соседями текущей экономической обстановки.

Так вот Родион в разговоре про опостылевшую работу техника брякнул, что им на своём предприятии ещё повезло погулять на праздники, а у его дружбана на пивоваренном самая страда – устанавливают зарубежное оборудование.

В голове сверкнуло, что в столь ответственное время и директор наверняка на рабочем месте. То есть можно действовать, не дожидаясь 4 января.

Оставалась всего-ничего – попасть каким-то образом на территорию завода, а потом – в директорскую приемную.

…На проходной было пустынно, но за турникетом, в будке сидела вахтерша – немолодая женщина с лицом прокурора на процессе о госизмене. У неё упало сердце. У такой мышь не проскочит, не то что беременная девица в бомжовской куртке и дрянных сапогах.

Может, банально, в туалет? Обратиться к прокурорше, которой для полноты образа только берданки в руках не хватает и собачки Мухтара у ноги, обратиться и поплакать, мол, так скрутило живот, до дома не дойду! Как женщина женщине – помогите! Ну не зверь же она? Пропустит?

А, может, чем проще, тем лучше? Эх, была ни была!.. В один прыжок своих молодых сильных ног она перемахнула через турникет и понеслась на территорию.

Обалдевшая от такой наглости вахтерша выскочила из своей будки и попыталась девицу остановить. Какое там! Охранница сумела только ухватиться за подол куртки. Девица легко вырвалась и помчалась дальше.

– Стой! – крикнула вахтерша.

Пронзительная трель свистка!

Она не останавливалась. Бежала, куда подсказывало подсознание.

Среди нескольких зданий внутри ограждения только одно подходило для того, чтобы быть административным. Она понеслась туда. Вход…Обычно приемные располагаются на вторых этажах. Бегом на второй этаж. Сзади соловьем разбойником свистела сторожиха, честно отрабатывая хлеб.

Она ворвалась в приемную. От быстрого бега замок на правом сапоге разошелся, голенище распахнулось и опало, и теперь хлопало при каждом шаге, мешая бежать.

Сердце стучало, как бешеное. Господи, она в ловушке! Сейчас милицию позовут! Хотя…По крайней мере вопрос с ночёвкой прояснится.

Увидев ввалившуюся к ней в предбанник девицу, секретарша, словно воин, заслонила дверь в директорский кабинет и даже руки расставила наподобие вратаря.

– Директор у себя? – спросила девица, тяжело дыша.

– Никого нет! Выходные! Покиньте, пожалуйста, помещение!

Трель свистка была уже совсем близко.

Она оттолкнула секретаршу в сторону и с силой дернула ручку двери, оббитой черным дерматином.

Естественно, секретарша соврала. Шеф был на месте. Более того, в кабинете проходило совещание. С десяток человек, поголовно мужчины, сидели за длинным столом, до дальнего конца которого её унесло по инерции. Унесло, а потом она развернулась и встала, тяжело дыша и ожидая, сжав кулаки, развязки.

Вид у неё был ещё тот. Мяч из-за бега переместился на поясницу и торчал непонятным наростом. Голенище правого сапога лежало на полу полураскрытым веером.

Совещание прервалось. Все сидели, замерев и тараща глаза на ввалившуюся экзотику.

­– Вы должны меня выслушать, пожалуйста, – обратилась она к человеку, восседавшему во главе стола.

В кабинет ворвалась сторожиха, злая, как черт, с раздувающимися ноздрями и сверкающим взором из-под нахмуренных бровей. За её спиной вторым эшелоном противника выступала возмущенная секретарша.

Мужчины задвигались, а некоторые даже заулыбались.

– Ну и страсти у тебя кипят, Валерьян Александрыч! .

– Здешний воздух способствует!

– Ставь фильтры скорее и очистные вводи!

Добродушное зубоскальство коллег привело растерявшегося директора в чувство.

– Алевтина, спокойно, – сказал он, обращаясь к охраннице.

– Она меня кулаком по лицу саданула и, когда я отключилась, убежала, – закричала сторожиха. – Вызывайте милицию, это бандитка!

– Неправда, – запротестовала она, – я вас не била!

– Валерьян Александрович, вызывайте, – поддержала секретарша, – она и на меня с кулаками полезла, когда я не пускала её в ваш кабинет.

– Вы тоже врете!

– Ладно, Лида, я понял. Иди. И ты Алевтина тоже иди. Я разберусь.

Производственное совещание забуксовало.

– Думаю в таких обстоятельствах продолжать смысла нет, – развел руками директор. – Можете быть свободны, товарищи. Спасибо!

Мужчины зашумели, стали подниматься из-за стола, потянулись к выходу, не переставая с любопытством пялиться на возмутительницу спокойствия. Кто-то даже ей подмигнул, явно симпатизируя.

Директор дождался, когда за последним из участников совещания закроется дверь, и показал на ближайший стул:

– Ну, слушаю!

Она села, тут же вскочила и, поморщившись, сорвала с себя завязанную на животе кофту, от чего мяч выскочил из-под куртки и, попрыгав, укатился в угол кабинета. Директор поднял брови.

– Так в чем же дело? .

Она не придумала ничего лучше, чем сказать правду:

– Мне нужны паспорт и деньги.

– Да?.. А я здесь причём?

– Помогите, пожалуйста, – глядя ему в глаза, попросила она совершенно недвусмысленно. – Еще мне нужны одежда и какое-то приличное жильё на время.

Девчонка, пожалуй, ничего, уверенная такая, и как лихо пробилась через кордоны в лице…ну, секретарша ладно, а Алевтиина!…Забавная!

Этот инцидент развлёк директора, дал короткую передышку от напряжения последних дней, вызванного глобальной перестройкой на предприятии.

– Ладно, – кивнул он. – Скажу водителю, чтобы отвез тебя в одно местечко. Вечером поговорим.

3.4

В прошлой жизни в Желдормашках, на социальном дне, она думала, что элита Колдамыского общества представлена умными и идейными людьми.

Они не озабочены, как её мать-алкоголичка или безработные соседки, мелким тщеславием и дрязгами, а говорят о высоком и прекрасном.

Валерьян принадлежал к элите, но он её не впечатлил.

Во-первых, не дал денег сразу, хотя деньги были ей очень нужны. Не на бриллианты, на самое необходимое. Хотелось банально купить трусы, чтобы чувствовать сокровенной пещеркой чистую хлопчатобумажную ластовицу, а не чреватую инфекцией изнанку пропитавшихся пылью растянутых штанов, выуженных практически из помойки.

В этих обвисших штанах и в прежнем свитере она и встретила Валерьяна вечером, когда он приехал в коттедж, как и обещал, на романтическое свидание.

Двухэтажный коттедж, не самый шикарный в ряду подобных строений, но добротный, из белого силикатного кирпича, находился в микрорайоне частной застройки Красные Кирпичи и представлял собой заводскую гостиницу, в которую устраивали значимых иногородних партнеров, приезжавших на пивоваренный. В коттедже, если исходить из числа изолированных комнат (три на втором этаже, одна на первом), могло разместиться несколько человек одновременно, но в тот момент, когда директор пообещал ей свое покровительство, в здании, как нельзя кстати, никто не проживал. Ее доставили в коттедж на чёрном директорском «Хаммере».

Во-вторых, ее покоробило, что, когда они взялись за вино, Валерьян начал рассказывать о себе любимом. Просто понесло человека. Может, это психологическое? Ей казалось, что по правилам этикета он, как хозяин, должен был расспрашивать её, гостью – кто такая, откуда свалилась, зачем ей паспорт.

Несколькими часами ранее, когда она была одна и только ждала Валерьяна, сушила вымытые волосы, изучала расположение комнат, оценивала запас продуктов на кухне, она пыталась смоделировать свою новую биографию, ту, что ей придется предъявить, скрывая свою настоящую личность.

И она обнаружила, что нафантазировать что-то оригинальное, совершенно перпендикулярное своей прежней жизни, весьма не просто. Тогда она решила придерживаться биографии соседки с верхнего этажа, у которой мамашу зарезал младший дебильный братец. Жизнь той семейки была жуть и мрак, зато становилось понятно, почему она решительно рвёт со своим прошлым.

И вот, стало быть, когда она всё это продумала, рассчитала, выстроила, чтобы предъявить в окончательном варианте, тот, для чьих ушей эта лапша предназначалась, взял и от расспросов отказался.

Нет, ну, поинтересовался по мелочи. В самых общих чертах. Имя, возраст. И пошпарил про своё.

Она, кстати, назвалась Анной.

Пили красное полусладкое, которое он принес вместе с полуфабрикатами из кулинарии в большом белом пакете-майке.

Она не любила алкоголь, но пила, потому что находиться с чужим человеком на расстоянии соприкосновения личных границ было некомфортно. Алкоголь эту некомфортность притуплял.

Родион был жадный. А Валерьян оказался слишком похожим на скучных желдормашевских обитательниц, только те предъявляли претензии миру из-за цен на капусту, а Валерьян зациклился на женщинах.

Он рассказывал ей о своих бесчисленных победах, но то ли хвастался, то ли жаловался.

Жесткие волосы цвета соли с перцем, напоминавшие собачью шерсть. Эдакий беспородный Шарик с промзоны, хотя и директор. А еще Валерьян дрыгал ногой и дергался, словно по нему пробегали микротоки.

Количество женщин у Валерьяна зашкаливало. Только браков официальных случилось три. Плюс куча любовниц. Алименты, скандалы, сложные отношения с детьми. Вот-вот должен был родиться очередной ребенок – от двадцатилетней поломойки.

Девицу (Валерьян вытащил фотку из кармана – белобрысая, щекастая пейзанка в самом соку) привез к Валерьяну друг детства, попросив устроить дочку на завод хоть кем-нибудь. Устроил, называется. Теперь – корми-одевай, и мать, и ребенка … А у него – завод, масштабная реконструкция производства, контракты с немцами.

– Мне конкурентов пора давить, как мандавошек на гребешке, – образно выразился Валерьян, – а тут бабы…

– Так зачем ты с ними связываешься?

Оказалось, для подтверждения состоятельности. То есть если ты типа мужик, то должен быть мачо. Как султану, даже престарелому, положено иметь гарем. Чтобы соседние эмиры не сомневались – полезут с войной, получат по шее.

– Ты красивая, – заерзал с новой силой Валерьян, – и единственная, умеющая слушать. Я когда тебя увидел, решил, что будешь моей последней любимкой. Больше никаких баб! Хватит! На самом деле, это они ко мне лезут. А теперь не полезут, когда увидят нас вместе.

Увидят вместе? Она не собиралась демонстрировать себя публике, ей бы отсидеться в укромном уголке в ожидании паспорта, а, получив его, свалить в Москву, а потом за границу, забыв Колдамыс, как страшный сон.

Она сказала Валерьяну только про Москву – что собирается сделать карьеру в киноиндустрии.

– Ты уедешь? – поразился Валерьян.

– Ну да.

– А я?

Валерьян от изумления даже дергаться перестал.

– Я ты будешь приезжать ко мне в Москву, – сочинила она на ходу.

Валерьян посмотрел на неё с уважением.

– Я займусь твоим паспортом.

Он сдержал слово. Уже к старому Новому году она получила узаконенную новую личность. Валерьян кратко пояснил, передавая документ, что вопрос с пропиской тоже решили, прикрепив её к заводскому общежитию.

В честь такого события Валерьян уговорил её сходить в ночной клуб со стриптизом.

Ночной клуб! Еще десять лет назад никто и в горячечном бреду не мог представить, что в правоверном социалистическом регионе, изобилующем колхозами и племенными хозяйствами с условным названием «Путь к коммунизму», предприятиями военно-промышленного комплекса, в крупном научном центре страны, откроетсяподрывающее устои заведение, в котором голозадая девица с арбузными сисями будет вертеться на шесте!..

В клубе царил полумрак…Одетая в облегающее платье (за этим платьем она, спрятав лицо в капюшон куртки, специально смоталась с утра в торговые палатки на Центральном рынке), она тянула через трубочку сложносочинённый коктейль с алкоголем и с возмущением наблюдала за стриптизершей.

Девица, как и положено, сбрасывала с себя одежду.

Выставленное на всеобщее обозрение голое тело в лучах софитов в буквальном смысле сияло, обмазанное каким-то составом. Типа жидкой чешуи. Девица извивалась на пилоне, словно билась на крючке серебристая селёдка. И все бы ничего, но ноги у стриптизерши были короткие. И прозрачные босоножки на высоченном каблуке не спасали ситуацию.

Она всё пыталась донести до Валерьяна, пихая его локтем в бок, что коротконогая стриптизерша – это нонсенс. Это все равно что шахматист, претендующий на звание гроссмейстера, с низким от рождения интеллектом. Валерьян никак не мог взять в толк, чего она привязалась к бедной девушке. Танцует, администрацию клуба устраивает, и ладно.

Из-за интимных сумерек в зале она никого, кроме этой стриптизерши в перекрестье прожекторов, не разглядела и не запомнила. А вот её, наоборот, очень даже разглядели.

Примерно через неделю к коттеджу на Красных Кирпичах подъехал черный автомобиль.

Она ждала Валерьяна, тот предупреждал, что заедет. Услышав шум колес за окном, она бросила взгляд за занавеску. Машина была не директорская. Из нее вышли четверо мужчин, которые легко, как тени, перемахнули через невысокий забор из рабицы.

В прихожей раздался требовательный звонок.

– Хозяйка, открывай, не бойся!

Насчет «не бойся» совет был так себе, она испугалась очень, но тем не менее открыла.

Мужчины крепкой комплекции, с уверенными движеньями, заполнили собой прихожую, которая сразу стала тесной, как будто съежилась. Главный, одетый в черное кожаное пальто а ля Глеб Жеглов, сделал жест рукой, типа спокойно, не дергайся.

– Добрейшего вечерочка, – изрёк пошлятину кожаный. – В определенных кругах меня называют Аллигатором, но для вас я просто Алик. Ваш друг пивовар больше не придёт.

На этих словах Алик переглянулся с дружками, и те осклабились.

– Теперь с вами буду дружить я. У вас на сборы пятнадцать минут!

– Кто вы? На какие сборы? Откуда вы меня знаете?

– Кто я? Скажем так – деловой человек, бизнесмен. Я видел вас в клубе…

В принципе, этот самозванец в кожаном пальто, не был отвратным. Волевое лицо, квадратный подбородок, брюнет. Но оттопыренный мизинец с длинным острым ногтем, манера говорить не оставляли никаких иллюзий насчет того, с кем она имеет дело.

Не хотелось тебе, дорогая, шинкарок? А вот попробуй влюблённых братков!

Брутал уточнил, что выбор, на самом деле, невелик – или принять его предложение, или серная кислота в лицо…

Поднявшись в свою комнату на втором этаже, она стала складывать вещи в рюкзак.

Вдруг внизу зашумели и раздались щелкающие звуки, которые она с ужасом идентифицировала как выстрелы. Там, на первом этаже, что-то происходило. Выглянуть из своей комнаты она побоялась, а в окно ей было видно только калитку, у которой по-прежнему стоял бандитский автомобиль.

Сердце помчалось вскачь. Она забилась в угол, между кроватью и стеной, и сидела, перепуганная, не ожидая ничего хорошего…

Однако время шло, а «ничего хорошего» не происходило.

Тогда, набравшись смелости, она выбралась из своего укрытия, подошла к двери и прислушалась. Потом, схватив рюкзак, выскользнула в коридор.

Кто-то стонал в холле. Но в целом было тихо…Она в пять секунд прошмыгнула по лестнице на первый этаж и выбралась на улицу из задней двери, возле котельной. Боковым зрением успела выхватила фигуру человека, распластанную у двери в прихожую. Кажется, это был Алик.

В прихожей случилось что-то ужасное!

Куртка висела в прихожей. Но заглянуть туда, за курткой, а ещё помочь тому, кто стонал, было выше её сил. Она побежала в том виде, в каком застало её вторжение братков – в спортивном костюме и домашних тапочках.

Опять бежала. Непонятно куда, не имея цели, кроме одной единственной – выжить.

В рюкзаке лежало главное сокровище – паспорт на её новое имя.

За заборами Красных Кирпичей белели силуэты коттеджей, деревья, словно в молитве, протягивали к луне костлявые руки-ветви.

Снег под фонарями переливался слюдяными осколками. Было красиво и жутко.

3.5

Мерседес въехал на развязку, повторил ее плавный поворот направо, а в результате свернул налево.

Там, где живет Эмма, развязки и прочие дорожные штучки наверняка покруче, чем здешние «клеверные лепестки», но губернатор каждый раз получал удовольствие от незатейливого фокуса с поворотом. И ценил, что это было построено при нём или немногим раньше.

Ещё сравнительно недавно дороги были такие, что до иных населенных пунктов добирались без приключений только летом, после недельного вёдро, да зрелой зимой, когда землю сковывал мороз. А в прочее время дороги представляли собой непролазную грязь, в которой увязали легковые автомобили, и даже совхозные трактора, бывало, переворачивались…

Они ехали в райцентр Мамуёво, потому что, покидая приют для стариков, Эмма сказала:

– Ну вот, осталось последнее – попасть на русскую свадьбу. Только нагрянем без предупреждения, так интересней.

Глядя в эти честные серые глаза, губернатор подумал, что госпожа Сарафанофф про случайность выбора свистит, наверняка у неё на примете конкретная свадьба.

Видимо, пакуя чемоданы перед поездкой в Колдамыс, она дала поручение помощникам, и те по интернету подобрали варианты.

Уже в Мамуёво их встретил глава района, передал букет, как попросил об этом по телефону Тимур Тимофеевич. И поехал на своей чёрной «Тойоте» впереди, показывая дорогу к базе отдыха «У Мани».

– Смета при строительстве школы превышена, Тимур Тимофеевич, материалы подорожали, – донёс до начальства свою беду глава района, когда подъехали к базе отдыха и вышли из машин. Глава района был пожилой, сухоногий и тощий, как кузнечик. – Строители говорят, что, если хотим, чтобы было как надо, смету придется пересмотреть.

– Вот почему я не удивлен, Павел Фёдорович! Ладно, скажи – добро! Пусть строят. А ты мне вечером набери и напомни.

– Конечно, Тимур Тимофеевич! А во сколько позвонить?

– Уфф…Попозже. Прям сильно попозже. Лучше даже завтра. Ну, давай!

База отдыха была обнесена высоким частоколом из тёмных бревен, похожих на огромные отточенные карандаши.

То, что они приехали правильно, и свадьба куролесила где-то там, за стеной, ничего не подтверждало. На вечернюю улицу не проникали звуки музыки, парковка была пуста.

Телевизионный эскорт на этот раз их не сопровождал.

Губернатор нажал на звонок у калитки в частоколе. Через несколько минут калитка отворилась, и появилась дама в розовом брючном костюме, со сложносочиненной прической и сильно надушенная.

Увидев губернатора, женщина всплеснула руками – не то испугалась, не то обрадовалась.

– Извините за вторжение… Вот Эмма Сарафанофф, вы ее, наверное, видели по телевизору…

Женщина энергично закивала:

– Конечно, конечно…Милости просим, Тимур Тимофеевич! Я буду свекровь!

Чепель вручил свекрови привезенные главой района цветы цветы, и все прошли в калитку, на территорию базы отдыха.

Строение, в котором непосредственно отмечали торжество, как и забор, было стилизовано под старину – то есть составлено из темных толстых бревен. Внутри этого строения, или, скорее, просторной избы, почти половину площади занимал огромный стол. Он ломился от яств. За столом сидела, пируя и радуясь, пёстрая компания. Играла музыка.

– Мир вашему дому! – натренированным дедморозовским голосом возвестил губернатор, перекрикивая динамики.

– Здравствуйте, Тимур Тимофеевич! – хором ответила свадьба.

Новоиспеченный муж, молодой человек весь в белом, шагнул у маленькому столику типа офисного, на котором лежали всякие причиндалы, в том числе раскрытый ноутбук. Музыка оборвалась.

Гостей тут же определили за стол и первым дело налили шампанское.

Привычный к речам, губернатор сразу встал, и, держа в руке бокал, начал поздравление.

О самом главном Тимур Тимофеевич сказал без улыбки, на полном серьёзе:

– Население региона убывает со скоростью один процент в год. Если мы не хотим, чтобы всего через сто лет старинный город Колдамыс, основанный еще при царе Алексее Михайловиче Тишайшем, исчез с карты страны, повторив судьбу тысяч мертвых российских деревень и малых городов, если любовь к родине для вас не пустой звук – плодитесь и размножайтесь, дорогие молодожены!

Родственники зашумели, а молодые засмеялись. Производить наследников в промышленных масштабах они, видимо, не планировали, но на то и застолье – чтобы и выпить, и пошутить.

Закричали «Горько!», и пара, поморщившись, дескать, ужас, каменный век, стала целоваться под дружный отсчет родственников и друзей: «Один, два, три…»

Новобрачные подходили друг другу, как скрипка и сопрано.

Он – приятный молодой человек, с обаятельным умным лицом. Она –полноватая девушка, милая, явно более темпераментная, чем её избранник.

Паре, по-видимому, предстояла долгая и счастливая жизнь в браке.

Губернатор заметил, что Эмма разглядывает новоиспеченную супругу, но с еще большим интересом она смотрит на родителей девушки. Тимура Тимофеевича опять посетила мысль, как давеча в Желдормашках, что всё происходящее имеет для американки сокровенный смысл. Но какой, чёрт побери?

Учащённое дыхание Эммы заставило Тимура Тимофеевича запомнить имена – Даниил какой-то там (губернатор отчества не расслышал), и Альбина, маму представили только по имени.

Дочка уродилась глазастой явно в Альбину, только у девушки глаза были просто большие и круглые, а у мамы, видимо, в силу возраста, они стали навыкате. В сочетании с маленьким вздернутым носиком шарообразные глаза делали в целом симпатичную женщину похожей на собачку. Есть такие нервные тонконогие песики мелких пород, довольно злые, называются, кажется, той-терьеры.

Папа новобрачной, как понял Тимур Тимофеевич, с Альбиной не жил, девочку в большей степени воспитывал отчим, статус которого на свадьбе был явно выше. Но папа скорее обращал на себя внимание, нежели скучноватый, правильный отчим… Даниил мог бы сойти за возрастного музыканта – благодаря кудрявой шевелюре до плеч, хорошо сохранившейся, несколько подростковой фигуре, и независимой манере держаться. На лбу у папы было написано невидимыми буквами о том, что он творческая натура и неудачник.

Слово предоставили Эмме. Встала, делая свою работу, и блондинка-переводчица.

Эмма заговорила длинными фразами, соблюдая торжественную интонацию и выдерживая паузы, а преподавательница из педуниверситета переводила коротко и по существу.

– Спасибо, что удовлетворили мое любопытство, – пересказала переводчица. – Это бесконечно трогательно, когда занятые люди бросают свои дела и спешат исполнить каприз американской туристки. В благодарность за ваше добросердечие разрешите сделать молодым подарок.

Родственники заорали, что разрешают.

Эмма оглянулась на сурового бодигарда, и тот в третий раз за день подал хозяйке цветастый саквояж. Очередной конверт оказался в руках у Эммы.

– Желаю молодым, чтобы свадьба в их жизни была одна! Как женщина, которая выходила замуж четыре раза, поверьте, я знаю, о чем говорю!

Новобрачная с лукавой улыбкой заглянула в переданный ей конверт и обвела родственников радостным взглядом.

– Можно показать? – спросила она у Эммы по-английски.

Та пожала плечами, и девушка вытащила из конверта и подняла над головой толстую пачку денег.

– Доллары? – ахнула свекровь.

– Да тут на квартиру хватит! – восхитилась тёща.

Воодушевленные подарком родственники и друзья, презрев иерархические условности, к тому же, все уже выпили и стали смотреть на мир проще, полезли к Эмме с объятьями и поцелуями.

Очень кстати заиграла музыка, реанимированная женихом, и свадьба пошла плясать.

Несмотря на то, что наступили двадцатые, зажигали старая добрая группа «Мираж» и другие мастодонты из «лихих девяностых». Новобрачные танцевали, хохоча от полноты бытия, которую усилило предвкушение покупки собственной квартиры.

Что касается родственников и друзей, то многие плясали, чтобы растрясти животы после обильной трапезы, а, например, похожая на собачку тёща явно старалась покрасоваться перед губернатором.

Тимура Тимофеевича снимала на телефон свекровка в розовом костюме, а когда он погрозил ей пальцем, она прокричала, что ей же надо выложить в сеть доказательство небывалого события – присутствия на свадьбе главы региона.

Музыка лилась…О, музыка, переведенная в ритм и строй философия любви!.. Весь день Тимур Тимофеевич ждал. И сейчас он был так близок к заветному мигу, что даже стало страшно. Только бы заиграла подходящая мелодия, хорошо бы загнусил саксофон, и тогда он пригласит Эмму на танец. И на законных основаниях дотронется до неё – ощутит под ладонью изгиб тонкой талии, коснется сердцем под рубашкой её груди. И может быть, размечтался Тимур Тимофеевич, «потом» всё-таки случится…

Как только медленная мелодия зазвучала, губернатор дернулся к Эмме.

Горькое разочарование постигло его – та, немилосердная, взяла и пригласила родного отца новобрачной.

Обманутый губернатор цапнул в пару первую женщину из зоны досягаемости, и это оказалась бабушка жениха. Пожилая женщина давно свое оттанцевала, но польщенная вниманием первого лица решила тряхнуть стариной и возложила ладошки на плечи Тимура Тимофеевича.

Тот повел бабушку поближе к Эмме, не в силах справиться с накрывшей его ревностью.

Мощную люстру под потолком выключили, и боковые светильники погрузили зал в волнующий полумрак.

Эмма глаз не сводила со своего визави. Но этот странный Даниил держался отстраненно, не понимал, чудак, своего счастья.

Губернатору показалось, что Эмма о чём-то спросила. Даниил уставился на неё с удивлением, видимо, не понял английскую речь.

Впрочем, Тимуру Тимофеевичу послышалось, что Эмма спросила по-русски, чего, конечно же, не могло быть. А сказала она, но это, еще раз – невозможно, что неужели он, Данька, её не узнает.

Даниил помрачнел и стал как будто что-то искать в чертах Эммы.

Тут бабушка, с которой Тимур Тимофеевич топтался на месте, имитируя совместный танец, как на грех, начала его расспрашивать о каких-то пустяках, типа будет ли война с Украиной, да и музыка мешала подслушивать, поэтому губернатор не поручился бы за правильность разобранных им слов, но, тем не менее, ему показалось, что якобы Даниил спросил:

– Это правда ты?

А Эмма, кажется, поняла вопрос, произнесенный по-русски. Губер видел, как она скользнула пальцем по губам, призывая соблюдать секретность, а затем вынула что-то из кармана и вложила в мужскую ладонь, возможно, записку.

Растерянный Пистолет спрашивал себя, он точно всё это видел и слышал, не сыграло ли с ним злую шутку его воспламененное шампанским и коньяком воображение?

Нет, кажется, не сыграло, потому что Эмма опять посмотрела на отца новобрачной ласковым взглядом и улыбнулась, как родному человеку.

Да, точно, она ему улыбнулась, на этот раз губернатор был абсолютно уверен, готов был руку дать на отсечение. Заметил ли этот диалог кто-нибудь еще? Нет, не заметили. Многие гости на время медленного танца вообще вышли из зала на свежий воздух.

Тут композиция закончилась.

Бабушка, поджав губы, поскольку кавалер как будто вообще забыл о её существовании и не ответил ни на один вопрос даже из вежливости, поспешила на воздух излить первому встречному свою досаду. А губернатор все следил за Эммой, стараясь делать это незаметно. Она, окликнув переводчицу, стала что-то быстро говорить. Переводчица кивнула и сообщила Тимуру Тимофеевичу, что день был долгим и утомительным, пора возвращаться в гостиницу.

Сердце губернатора упало и разбилось. Никакого «потом» не будет… Ничего не оставалось, как громко объявить о том, что американская гостья благодарит всех присутствующих за приятный вечер и что они уходят.

Счастливая Эмма помахала всем на прощание.

Серебряные браслеты с тонких запястий скользнули вниз по руке.

Теща и свекровь побежали проводить честную компанию до калитки.

Часть четвёртая

4.1.

Люди в очереди косились – одежда не по сезону, капюшон скрывает лицо…

Денег было только на билет до Москвы…

По просторному и высокому залу ожидания гулял ветер. А под рюкзаком спина была мокрая…

Ладно, куртку можно раздобыть в баптистской церкви. Но это завтра. А как ей не замерзнуть сейчас? И где она будет ночевать? В церковь попроситься? Пойти к Даньке и всё ему рассказать?

– На ближайший поезд в Москву!

Ближайшим оказался только завтрашний вечерний. С замиранием сердца она протянула паспорт толстой крашеной блондинке за оргстеклом. Но всё прошло гладко…

Дожить до завтра... Знать бы, как воспользоваться теплотрассой, и где эти теплотрассы вообще находятся… Хотя нет, там бомжи, кто знает, что у них на уме.

Удивительно, как мало мы знаем о том, как выжить, если ты выпал из системы прежних связей или попал в беду.

И тут она вспомнила о человеке, который, если не пришибёт на месте, то обязательно поможет.

Осталось только добежать до пивоваренного завода.

Задержав дыхание, как перед прыжком в воду, она толкнула тяжелую вокзальную дверь и шагнула в ночь.

Мороз, злобное живое существо, вцепилась в её плоть ледяными зубами. На глазах выступили слезы.

И она снова побежала.

Улица Московская… Поворот на площадь Ленина, мимо памятника… Улица Славы, набережная…

Она бежала по ночному Колдамысу, и чувствовала, как звуки становятся более чёткими, звонкими. Наступало Крещение. Падала температура воздуха, причем, стремительно. Вот уже звук её шагов перекатывался по улице, как хрустальные камушки по коридорам ледяной пещеры. Смолк привычный лай бродячих шавок, должно быть, они попрятались в какие-то одни им ведомые норы. С неба смотрело на остывающий город сердобольное женское лицо луны, и звезды были лучистыми, как кристаллы.

Пробегая мимо мусорных баков, она подхватила пупырчатую плёнку для упаковки бытовых приборов и завернулась в неё как в палантин.

Еще немного… Вот, наконец, и проходная. Она подёргала дверь. Кто бы сомневался… Она принялась стучать. Если Алевтина сегодня выходная, плохи её дела.

Она уже очень устала. Если её погонят, а её погонят, как пить дать, то ей останется только пойти искать подъезды, где нет кодовых замков, а таких, похоже, уже не осталось. Она не продержится на крещенском морозе даже полчаса.

И тут дверь отворилась.

– Алевтина! – закричала она и, разревевшись, бросилась суровой охраннице на шею. – Спаси, у меня никого, кроме тебя, нет!

Алевтина сколько-то минут терпела, что у неё на груди бьется в истерике её злейшая врагиня, но потом отстранилась.

– Чего тебе? Зачем припёрлась?

– Мне холодно, Алевтинушка, и негде переночевать, я умру, если ты не поможешь!

Нахмуренные брови охранницы дрогнули.

– Так уж и помрёшь…Ну, проходи, в самом деле – холодрыга, а ты, я гляжу, без пальто, – неуверенно разрешила Алевтина.

– Спасибо! – и она, засмеявшись, поцеловала охранницу.

Дежурка располагалась за турникетной линией, в одной из боковых стен проходной.

В маленькой комнатке без окон стояли два топчанчика головой к голове, в противоположном углу – маленький столик, размером под электрический чайник. С потолка на витом шнуре свисала лампочка, а у двери торчал крючок с какой-то одёжкой.

Она присела на топчан, обхватила себя руками крест-накрест. Ее била дрожь. Зубы стучали. Кроме того, здесь, рядом с надёжным человеком, в относительной безопасности, догнало и накрыло осознание того, что там, в коттедже, её жизнь могла оборваться так же глупо и мгновенно, как у Алика. Вот только что Аллигатор кидал понты, минута, и, неподвижный, он лежит на ковролине мордой вниз.

Она заклацала зубами уже не столько от холода, сколько от страха.

Алевтина, сообразив, что сволочная девка реально в бедственном положении, забыла все обиды и стала хлопотать над ней, как родная.

Нахлобучила вместо пупырчатой пленки шубейку общего пользования. Быстренько согрела чайник, навела чаю со сгущенным молоком, достала из дерматиновой сумки оставленную до утра полиэтиленовую завертку с бутербродами.

– Давай, пей и ешь! – скомандовала Алевтина. – Тебя как зовут?

– Л-люд-дмил-ла…Мне од-д-дин ч-чел-лов-в-век с-сказ-з-зал, что с д-дир-р-ректор-ром что-то с-случ-чилось. В-вы не з-знаете?

– О! Ещё как случилось! Весь город гудит! Нашего Валерьянку пристрелили!

– Кк-тто?

– Кабы знать! Бандит какой-то.

Как рассказала Алевтина, Валерьян в последнее время к любовнице своей белобрысой охладел. Вообще он баб любил и отношений не скрывал, поэтому сотрудники, как выпадала свободная минута, вовсю обсуждали похождения шефа.

Белобрысенькая, значит, была отставлена, но на выписку к ней в роддом Валерьян поехал.

И вот когда на ступенях роддома они фотографировались – мамаша с малышом, сам Валерьян Александрович, еще главврач медицинского учреждения и несколько родственников со стороны матери, проходивший мимо мужчина в черном пальто сунул руку за пазуху, а потом вытянул ее в направлении директора. Щелкнул выстрел. Мужчина в два прыжка скрылся за углом, а директор повалился на ступени, заливая их кровью. Пуля попала в грудь. Молодая мамаша завизжала, перекрывая своим ультразвуковым сопрано шум отъезжающей машины.

Пока звонили в милицию, пока та ехала, бандита и его возможных сообщников и след простыл.

– А с тобой что стряслось? – спросила Алевтина.

Правильнее было бы молчать, но она прониклась доверием к Алевтине. И поэтому, как на духу, выдала обо всем, что случилось с ней этим вечером.

– Значит, это ради тебя он бросил свою полотёршу? – покачала головой Алевтина.

– У нас ничего не было. Ни-че-го!

– Чтоб Валерьянка помогал бабе за просто так?

– Он…Я собиралась стать его инвестором…Потом…Пообещайте, что никому не скажете и не будете смеяться.

– Не буду, – твердо заявила Алевтина.

– Мы договорились с Валерьяном Александровичем, что сейчас он помогает мне, а потом я помогу ему, если понадобиться. Я завтра уезжаю в Москву, хочу прославиться и разбогатеть.

Она боялась, что Алевтина покатиться со смеху, скажет, что она самонадеянная хвастунья. Но бабка, как и Валерьян давеча, посмотрела на неё с уважением. А еще – с благодарностью, видимо, быть в курсе всех заводских событий многое для неё значило.

– Ты чай-то пей! И бутербродик бери, подкрепись!

Она с удовольствием стала пить большими глотками вкусный горячий сладкий чай.

– Я ничего не сделала, Алевтина! Просто не хочу во всей этой истории фигурировать!

– Не переживай! Буду молчать, как рыба, – поклялась охранница. – А у тебя есть, на какие шиши жить в Москве?

Она сказала, что нет, но она как-нибудь выкрутиться, главное – найти работу. Первое время можно ночевать на вокзале. Так многие делают, отправившись покорять столицу.

Алевтина вытаращила на неё глаза.

– Ну ты, девка, даёшь!.. Ладно, давай ложиться, мне вставать в шесть утра. Потом, дома разберемся!..

Под тёплой шубейкой, после тёплого чая, уставшая от бега и вымотанная психологически, она уснула в одну секунду.

Ровно через сутки она спала уже под стук колес в поезде «Колдамыс-Москва». На третьей полке лежал пуховик, который она раздобыла в баптистской церкви, отправившись туда, в эту церковь, в чебурашечьей шубейке, одолженной у коллег Алевтины на сутки. В рюкзаке лежала снедь, которую Алевтина ей всучила, не приняв никаких возражений. И еще Алевтина дала немного денег, сняла всё, что было, со сберегательной книжки. Сказала, вкладывая купюры в её ладонь, что русские своих не бросают.

Она не посмела отказаться. Только обняла добрую Алевтину крепко-крепко. И пообещала обязательно вернуть этот долг.

Хоть и под стук колес, но сон был поверхностным, она вздрагивала и просыпаясь от каждого толчка и стука двери. У девушки болела голова. Кажется, поднималась температура.

Бег полураздетой по крещенскому морозу всё-таки не прошел бесследно.

Больная, одна, без поддержки, без связей, как она будет в чужой, равнодушной и дорогой Москве?

Но она знала одно – в Колдамыс она больше не вернется.

4.2

Она вернулась в Колдамыс. В записке было про ресторан «Улыбка»…

Помнится, тридцать лет назад она, бедная, так боялась ресторанов и в целом отечественной сферы торговли и услуг, так переживала, что её обидят или унизят, что не смогла есть. Всё, что ей принесли, осталось нетронутым, отчего она расстроилась ещё сильнее, ведь Данька потратил деньги.

Она сидела напряженная, в состоянии, что сказали бы ей – пора умирать, и она, хотя с утра помирать не собиралась, согласилась бы, что да, пора, я заслужила.

Платье цвета морской волны, в котором она притащилась на свидание, сшили на заказ. Портниха уговорила мать украсить ворот платья жабо, а то без жабо, сказала, слишком просто. Дурацкое жабо не держало форму, складывалось в индюшачью соплю, да и не сочеталось оно со стоячим воротником с пуговичками, как на военном френче. Она комплексовала, что платье слишком яркое, как тогда говорили «колхозное», но это было единственное выходное платье.

И она сидела, не зная, куда девать руки, стесняясь и платья, и своих по-детски круглых щёк, и червяками торчащих из белых босоножек пальцев.

Ей хотелось сбежать. Но она сидела, как прибитая гвоздями, боясь пошевелиться, и только пила от страха вино.

И Данька, добрый Данька, в который раз показал себя рыцарем и не стал делать предложения. Может, конечно, он и не собирался, но ей показалось, что именно для этого он и пригласил её в «Улыбку».

Она планировала ответить «нет». Будучи сыном Карины, Данька, при всех своих достоинствах, был частью той темной среды немецких казарм, из которой она хотела вырваться…

С утра на мобильный упала эсэмэска от Гришки-братишки: «Уважаемая госпожа Сарафанофф, благодарим всем домом – трубы заменили на новые и комаров потравили!» На кладбище она дала Гришке свой номер и велела писать на русском, мол, не переживайте, переведут в лучшем виде.

По местному телевидению показали сюжет про то же самое. Мэр города, оказавшийся лысым толстощеким дядькой, заверил с экрана, что канализация в немецких казармах приведена в «нормативное состояние, согласно санитарным правилам».

– Ответственные будут наказаны, – пригрозил мэр, непонятно кого и что имея в виду.

Вообще сюжетов про её приезд наснимали порядочно.

И как они гуляют в «Лемаёвском квартале»… И как старушки в столовой хлебают суп алюминиевыми ложками. Губернатор Чепель торжественно докладывает, сколько денег выделят из бюджета на ремонт столовой…

Время подошло…

Платье для вечера преодолело вместе с ней по воздуху четыре границы. Конечно же, цвет морской волны, но теперь – приглушенного, спокойного оттенка.

В задницу жабо. Простой силуэт, ниспадающие складки. Духи, бижутерия, туфли… Мейк-ап максимальный. Но тушь водостойкая. На всякий случай.

Вызывать ретро-автомобиль не стали, заказали такси.

В струящейся вискозе, высокая, поджарая, с собранными в узел золотистыми волосами, Эмма была не просто красивая женщина, она олицетворяла собой мечту о женщине, грёзу, которая заставляет воспарить над прозой жизни.

И эта мечта, этот экзотический цветок белой лилии, в сопровождении невозмутимого бодигарда в классических шпионских очках, села в желтую подержанную машину онлайн-такси.

До «Улыбки» было меньше часа. Водитель просёк, кого везет, и лыбился самым дружелюбным образом, когда поднимал глаза на зеркало в салоне…

Приватные зоны для клиентов, создаваемые плюшевыми портьерами винного цвета – это была изюминка «Улыбки», которую особенно оценили в пандемию. В одну из таких зон Эмму и провели.

Бодигард остался у входа в здание дожидаться гостя, чтобы встретить и проводить, а потом, как было оговорено, расположиться рядом с зоной приватности – и паре не помешает, и на помощь подоспеет, если что.

Данька почти не опоздал, ну на пять минут, и даже явился с букетом – с сортовыми ромашками. Белоснежные ресницы-лепестки, жёлтые глаза-серединки.

– Привет? – вопросительно сказал он, шагнув за портьеру.

– Привет! – ответила она на русском языке. – Спасибо, что пришёл.

Бодигард распорядился насчет вазы для цветов…

Вино и закуски принесли сразу. Они подняли бокалы за встречу, но на самом деле, чтобы не нервничать.

В одежде Даньки не было отсыла к прежнему свиданию. Белая по типу индийской хлопковая рубашка навыпуск, чёрные джинсы.

У него были ещё густые, вьющиеся волосы, наполовину седые. На лбу пролегли похожие на нотный стан параллельные морщины. Но ей казалось приятным в нём всё – и морщины, и уже утративший чёткость линии подбородок, приняла бы и лысину, окажись она у него. Он был родным, и это главное.

– В этот раз я не буду отказываться от еды, – скокетничала она.

Кажется, после этих слов он окончательно уверился, что она – это она, и с ним не разыгрывают злую шутку.

– Всегда хотела знать, ты собирался делать мне предложение или нет?

– Какая разница. Особенно теперь. Ты же всех нас бросила!

Он произнёс это обыденно, без упреков, просто констатировал. Как то, что небо синее, а земля круглая. Но как бы спокойно он не произнёс, стараясь не испортить встречу, для нее это было больно, потому что это была правда.

– Мы тебя долго искали. Вернее, я долго искал…Отца я презирал, ты знаешь, но ради того, чтобы найти тебя, или хотя бы подтвердить, что тебя больше нет, я просил его, и он поднял на уши всю городскую милицию…

Даньку как прорвало. Видимо, ему надо было выговориться, подвести, наконец, черту под прошлым.

– Мать твоя смирилась быстро. У неё было утешение, всегда, ты знаешь…А вот я не смог. Ждал. Шёл по улице, и постоянно видел тебя среди людей. Даже пришлось обращаться к психиатру… А потом отпустило. Как-то перегорело что ли.

– И ты женился на Альбинке?

– И я женился на Альбинке… Правда, довольно быстро развелся.

Стройный, как стрекоза, официант принес заказ. Это были провинциальные покушения на экзотику, судя по вычурному названию блюда, а по сути – старый, добрый союз говядины и картофеля, скрепленный долгим томлением в печи и дополненный свежими овощами в виде салатов на отдельных тарелках. Плюс ржаной хлебушек с семечками. И нарезка из малосольной рыбы отряда лососевых, а также оливки, грибочки, огурчики.

Заиграли музыканты.

«Медляк» был такой тягучий, словно сироп, и от его попсячести сводило скулы, и всё же он цеплял, что-то в нём царапало сердце.

– Что же ты делала, когда исчезла?

– Выбраться из города оказалось самым лёгким. Гораздо труднее было выбраться из страны. Я ведь приехала в Москву без денег, без профессии, у меня не было ни жилья, ни знакомых. Как на другой планете высадилась… И сразу заболела, воспаление лёгких, чуть не умерла. Зато, когда выписалась, устроилась санитаркой. Больница разрешила мне пожить у них в подвале. Я так похудела, что, когда однажды столкнулась на улице с подружкой из Колдамыса, та меня не узнала. Ходила по выставкам и концертам, пыталась знакомиться. Один художник пригласил меня позировать. Он рисовал какие-то кляксы и черточки – типа портрет. Такая дурь! Но нашелся ценитель, он купил картину, а художник представил ему, так сказать, живой оригинал. Этот человек, он был немец, и вывез меня в Европу, а уже там я встретила американца, своего первого мужа, и попала в солнечную Калифорнию, где сбываются мечты. Благодаря второму мужу, продюсеру, начала кинокарьеру. Сменила имя, выучила язык, интегрировалась в общество. Продюсер создал мою официальную биографию и продвигал в Голливуде. Потом – ещё два брака, разной степени продолжительности, с бизнесменом и с режиссёром. И вот я стала Эммой Сарафанофф, которую все знают… Ну а ты? Как ты жил?

Данька криво улыбнулся:

– Ну, у меня всё проще… Помнишь, город с ума сходил от предсказаний конца света? Мы ещё смеялись над бабками, спрашивали, будет потоп или пожар?... Для меня конец света наступил. И я просто хотел из него выбраться. Работал в НИИ инженером, пока институт не развалился…После развода уехал в Нижний. Там крутился и продолжаю крутиться на всяких работах. Собственно, всё.

– Ты счастлив?

– Я в порядке. А зачем ты приехала?

– Давай выпьем ещё…Знаешь, я прожила столько жизней, в реальности и на экране. Но моя собственная, настоящая жизнь, от которой я отказалась, не прожита… Вот если есть у тебя родной человек, тебе всё равно, что другие его лучше, умнее, талантливее. «Наш» – это более глубокая связь, чем всё остальное. Если говорить высоким слогом, мы любим родину, мать, ребёнка, жизнь, потому что они – наши. Наш ребенок, наша жизнь, наша земля. Я когда от этого отказывалась, не понимала.

– Я что-то не сооб…Ты хочешь вернуться? Ко мне?

– Я хочу вернуться домой, откуда сбежала тридцать лет назад… Хочу домой… Чужая жизнь она и есть чужая… Прости меня.

– Как-то сложно. Но – ладно. Хорошо… Слушай, а ты, случайно, не того, не помираешь? Типа приехала проститься с родными местами? Как здоровье-то? В нашем возрасте, извини, вопрос уже оправданный.

Эмма невесело усмехнулась – Данька её не понимал. Надо же, теперь не понимал. Стареет, наверное. Вон какие кудри, словно в русые извивы вплели белую леску. А, может, он раньше понимал, потому что любил?

Когда-то он ходил за ней, как пёс, и разве что руки не лизал от безусловного принятия. Она-то думала, что так будет и с другими, а оно, оказывается, даруется в одном единственном экземпляре. И если ты, дура, выбросила счастье на помойку, то это, извини, твои проблемы.

– Слушай, ну если ты тоскуешь по «настоящей» жизни, выйди к людям и признайся, что ты не Эмма Сарафанофф, – предложил Данька, – Не уезжай. Чего проще-то?

– А ты?

Данька ответил не сразу. И когда он ответил, в голосе его звучала печаль:

– А я буду приезжать на твои премьеры, когда тебя примут в наш драматический театр.

Эмма посмотрела на своего визави с нежностью.

– Понятно. Всё правильно. И всё равно я рада, что приехала…

4.3

Напротив входа в «Улыбку», через дорогу, в кустах прятался человек. Ну то есть как прятался? Не в кустах, конечно, сидел. Он стоял у кустов, вернее, переминался с ноги на ногу и нервничал. Куст был выбран грамотно – фонарь слева и фонарь справа располагались поодаль, и этот нервный тип, получается, был посередине, в потёмках. Силуэт его угадывался, особенно, когда мужчина двигался – двигалась тень. А вот лица человека разглядеть не получалось.

Таким образом, выражаясь романтическим слогом, мужчина сохранял инкогнито…

Неизвестный, впрочем, это был губернатор наблюдал за входом в ресторан. Его интересовало, понятное дело, с кем это Эмма встречается тайным образом от него. О том, что она вышла из гостиницы в сопровождении бодигарда, ему доложила по телефону управляющая гостиницы. А о том, что Эмма приехала в «Улыбку», доложил человек, которого губернатор приставил сидеть в машине у гостиницы и ехать (идти) за Эммой, куда бы та не отправилась.

Пока губернатор знал только то, что госпожа Сарафанофф встречается с каким-то «мужиком, самым обычным, типа инженер». И сидит она с инженером в приватной зоне, и тот ей «ромашки приволок».

Телефон заиграл «На границе тучи ходят хмуро» и высветил картинку с Зорро.

– Ну что, Тимур Тимофеич, поздравляю! – сказала начальник регионального управления ФСБ.

– И тебе добрый вечер, Мила Фроловна! А с чем поздравляешь?

– С тем, что ты гений.

– Опять?... А если серьёзно?

– Она была в городе! Как минимум однажды...Помнишь, в частном доме постреляли группу, когда брали Алика Засурского? Бандитов тогда положили всех, а из наших уцелело двое.

– Такое хрен забудешь. Тем более, что несколькими часами ранее Аллигатор дружбана моего Валерьянку в роддоме завалил.

– Верно, и убийство списали на попытку отжать пивоваренный завод… Так вот, тогда в частном доме насобирали кучу отпечатков. А теперь, получается, дактилоскопические узоры твоей американочки совпали с одним из неопознанных образцов.

Другими словами, тридцать лет назад госпожа Сарафанофф в городе была. В том самом коттедже.

– То есть ты хочешь сказать, что она – любовница Валерьянки? Да ну, бред!

– Ну почему сразу любовница… Она могла просто приехать в город, например, в составе зарубежной делегации, тогда это было модно. Её могли пригласить в тот дом на закрытый банкет, твой лепший дружок это практиковал.

Я переживаю, Тимур Тимофеич, за другое. Боюсь, что эта распрекрасная стерва неспроста сказала, будто хочет на примере Колдамыса познакомиться с российской глубинкой, а на самом деле…

– А на самом деле?

– Уж не сравнивает ли она, как в городе было и как стало, чтобы оценить экономический потенциал тыловых российских регионов? Понимаешь, куда я клоню? А вдруг она работает на разведку? Ты же знаешь, какая сейчас обстановочка в мире!...Так что зря, Тимур Тимофеич, ты этой шпионке машину подогнал!

– Мила Фроловна! Машину я подогнал с водителем, который был проинструктирован. Так что не надо, уважаемая…И кстати, именно я попросил проверить отпечатки, помнишь?

– Согласен, Тимур Тимофеич, но мое дело предупредить! Ну, давай, бывай здоров!

– Угу! И тебе не хворать!

Последнюю фразу губернатор произнес уже на автомате. Тут же забыв про помешанную на шпионаже грозную начальницу региональной «конторы глубокого бурения». Ведь из ресторана вышли Эмма в сопровождении бодигарда и тот самый «мужик типа инженер».

– Так я и думал! Тестюшка! И русским языком, значит, мы тоже владеем! И в городе, получается, мы тоже бывали!

Кровь бросилась Тимуру Тимофеевичу в голову.

Между тем, пара встала как раз напротив кустов, их было отлично видно. Эмма держала в руках ромашки и с нежностью смотрела на Даниила. Сзади маячил верный бодигард. Через несколько минут к ним подъехало такси.

Губернатор замер в стойке, как легавая. Впился ревнивым взглядом в пару. Но ничего особенного не происходило. Бодигард распахнул дверцу такси, и Эмма села. Лишь поворот головы в сторону Даниила и легкий взмах рукой на прощанье – вот и всё, чем наградила госпожа Сарафанофф своего спутника перед тем, как скрыться в машине. По сути – ничего такого. Влюбленные так не прощаются. Губернатор поначалу обрадовался, а потом снова взревновал – а ну как они договорились встретиться позже, например, в гостинице, а теперешний финал – для отвода глаз?

Такси завернуло за угол здания, скрылось из виду. Мужчина постоял, не меняя позы, потом, словно очнувшись от морока, зашагал в противоположную сторону от той, куда уехало такси. Он или направился к своему припаркованному где-то поблизости автомобилю, прикинул губернатор, или, не исключено, на остановку общественного транспорта, которая была на следующем перекрестке.

Чепель пошёл за ним, двигаясь вдоль кустов.

Когда Даниил поравнялся с подворотней старинного двухэтажного здания, губернатор бросился, ломая кусты, через дорогу, и, схватив соперника за руку, протащил в подворотню, под полукруглый свод из толстого бетона.

Буквально в нескольких метрах от них осталась залитая светом фонарей и довольно оживленная даже для этого времени суток улица. Впереди виднелось здание областного правительства, художественно подсвеченное прожекторами. А здесь, в каменной нише, было темно и стояла тишина.

– Что вы себе позволяете? – возмутился Даниил. – Вы кто такой?

– О чём вы говорили? – спросил губернатор.

– С кем?.. Это не ваше дело!

– Отвечай щас же! – приказал губер. – Предупреждаю, у меня нервы на пределе!

Прозвучало классическое:

– Да пошёл ты!

Это была последняя капля. Губернатор, не помня себя от ревности и обиды за то, что опять его не любят, бросился на инженера. Губер самонадеянно полагал себя спортивным, ведь он же посещал тренажерный зал. Но в следующую секунду Тимур Тимофеевич получил сокрушительный удар в глаз, из которого брызнули, как ему показалось, разноцветные искры. Потом губернатору заехали в ухо, и ещё в живот, и в челюсть…

– Ну хватит, хватит! – залюсил он. – Я понял, я мудак, прости, пожалуйста!

Инженер прекратил. Губернатор приходил в себя в позе усталого грузчика – то есть согнувшись пополам и уперев руки в колени.

Тяжёлое сопение красноречивее слов свидетельствовало, что ему, бедняге, досталось.

Инженер сочувствовать побитому не стал и собрался покинуть темную подворотню.

– Погоди, уважаемый! – остановил его губернатор. – У меня, ты не поверишь, предложение: давай вернемся в эту чёртову «Улыбку»! И выпьем. Я плачУ!

Что-то в тоне губернатора заставило мужчину не отвергнуть предложение с ходу.

– Прошу тебя, брат! Мне больше не с кем выпить! Всем остальным я не верю, им вечно от меня что-то надо. А тебе верю! Плохо мне, брат!

Тот, кого назвали братом, буркнул, мол, ладно, хрен с тобой. И губернатор радостно потащил своего нового друга обратно в ресторан, благо идти было пять минут. Снова сверкание иллюминации у входа, машины, люди, шевелящиеся от танцующих пар сумерки зала, грохот электрогитар, плюшевые ладони приватной зоны со столом посередине.

Надо учесть стрессовую ситуацию, а ещё то, что у губера из носа вытекло немного крови, которую Чепель сам же и размазал по лицу, словно маскировку. В общем, подвыпивший Даниил главу региона не узнал.

Мало того, что они виделись на свадьбе, эта рожа каждый день вещала из всех местных утюгов, учила, как жить и работать, чтобы малая родина процветала, но вот поди ж ты…Когда они уселись в приватной зоне выпить, у Даниила мысли не возникло, что его визави – первый парень на деревне, в смысле глава региона.

Губер сделал последнюю попытку выведать что-нибудь про Эмму. Но тестюшка, глядя Тимуру Тимофеевичу в переносицу, молчал, многозначительно сжав губы. И губер, наконец, уразумел, что ему ничего не обломится. И тогда его как прорвало. Он заныл, что вокруг одни продажные пид…асы. И порадовался, что получил в глаз:

– Ты не представляешь, как давно я хотел подраться. Мечтал дать в морду, и чтобы мне тоже дали в морду – как в детстве. Да, немножко поболит, но зато какая встряска, аж петь хочется!

– А главное, ты меня спас от того, чтобы я сегодня ночью полез к ней в номер, – продолжал плакаться губернатор. – И то, что она меня, уважаемого человека, прогнала бы – это ещё полбеды. Полная беда, я бы даже предложил слово «бедец», в том, что за ночной штурм гостиницы меня бы завтра погнали с работы. Путин снял бы. За связь со шпионкой. И все, кто сегодня лижет задницу, завтра смеялись бы надо мной и показывали пальцем.

Даниил, которого развезло от коньяка (на еду он и смотреть не хотел, хотя все, что принесли, и выглядело, и благоухало самым привлекательным образом), спросил, с какого хрена его визави все время намекает на свою исключительность?

– Ты кто такой?

Губер махнул рукой:

– Я несчастный человек! Мне завтра провожать её на самолет! Терпеть эту муку! Господи, какой ужас!

4.4

Зудящий писк комара над ухом был похож на сверление бормашины. Эмма разлепила веки. Она лежала животом вниз на широкой двуспальной кровати – как вернулась из ресторана примерно час назад, так и рухнула без сил.

Бирюзовое платье веером разлетелась от края кровати до края.

В углу горела лампа. Электронные часы на полке показывали половину второго.

Сквозь открытую балконную дверь в личное пространство гостиничного номера вторгались огни и звуки ночной улицы. Звуки были резкие и одиночные… Свет порождал печаль, ведь самой заметной составляющей ночного уличного свечения были золотистые окошки в домах напротив, за ними текла чужая и наполненная, почему-то казалось, что обязательно наполненная, жизнь, в отличие от твоей, в которой многого и многих не хватало...

Эмма встала, воткнула в розетку фумигатор, заботливо предоставляемый постояльцам гостиницы, и задернула гардины из плотной ткани, что разом изменило архитектуру пространства. Только что комната была как бы продолжением города, а стала маленькой коробкой…

Душ взбодрил, спать расхотелось, и голая Эмма, вытирая махровым полотенцем мокрые волосы, включила телевизор – черную панель на стене.

Реклама въехала в художественный фильм и тянулась, как длинный-предлинный товарный состав – вагоны, вагоны… Эмма стала переключать каналы… Какая-то ерунда…Мордатые дядьки собирались друг другу горло перегрызть, защищая духовные ценности… Тошно. Впрочем, тошнило, возможно, от алкоголя.

Прекратив ор и пучеглазие телеведущих нажатием кнопки пульта, Эмма вернулась в кровать, устроилась поудобнее в гнезде из подушек и стала думать о минувшем вечере.

Сколько лет она планировала эту встречу… И вот она тоже стала воспоминаем. И это прошло… Завтра она навсегда простится с Колдамысом и вернется в свой удобный, хороший дом на берегу озера… Тот дом так и не стал для неё домом в смысле состояния души, местом, в котором ты в своей тарелке. Она до сих пор жила как на вокзале – в ожидании призрачного поезда, который отвезёт в настоящее «домой»… Но и родной город не оправдал надежд. Он больше не был местом, куда она стремилась вернуться.

Несмотря на формальные перемены к лучшему, в первую очередь, в благоустройстве, которые бросались в глаза таким, как она, пришельцам из других миров, запомнившим Колдамыс в своем старом, еще советском обличье…формальные перемены не заслонили главную экзистенциальную перемену, случившуюся за эти годы. Люди, жившие в своём доме, тоже его утратили.

Эмма увидела ходячие обломки кораблекрушения, людей с глазами, повернутыми внутрь себя…Атлантида погрузилась на дно, и с этим ничего не поделать.

Новый материк обживут дочка Альбинки и Даниила, и дочка Григория, их сверстники…

«Спать, – приказала себе Эмма, – завтра будет тяжёлый день…Пожалуй, дам Чепелю свой телефон, может, встретимся как-нибудь на курорте…»