Елочка

Глава 1

Елочка.

Злое, жестокое, неистовое лицо.

Г-р-р-р-р.

Нависает надо мной, то есть Никитой, брызжет пахучей слюной.

Г-р-р-р-р.

Выплевывает на меня свои черствые, мерзкие, засохшие, мертвые слова, в уши, в глаза, плюет свои грязные слова мне прямо в лицо.

Г-р-р-р-р. Стать перед ним бы на корточки, ощетиниться, да зарычать, как это делает соседская собака.

ЗЛОСТЬ

Гр-р-р-р-р-р, не подходи, я укушу, я тоже злой, я сильный, я большой, я могучий, я атомная электростанция Академик Ломоносов от мира детей, я большой каньон, я сверхновая звезда типа II, папа, слышишь, папа. Нет, никакой я не каньон, я улитка, маленькая склизкая улитка, я ничтожен, как микроб, как предательство Родины ради хлеба с черной икрой и автомобиля Форд с откидной крышей, как украденный у собственных детей кусок хлеб во времена Голодомора, я маленький, крохотный, с булавочную иголочку, как микроб, как атом, как квант.

Плохое лицо, озлобленное лицо, отцовское лицо.

— Никита, сколько раз я тебя просил?, — кричит на меня, повышает децибелы звука, извергаемые могучей глоткой прямиком в мои, Никитины уши.

(Никита, представь, а что если все глухие люди стали глухими, потому что на них кричали папы?)

Я скомканный клочок бумаги с дурным рисунком, хулящим Бога; я ржавая десятикопеечная монетка, застрявшая между шатких половиц в темном пыльном поддиванье; я бактерия туберкулеза, разъедающая легкие чахнущих во тьме узников всех тюрем и казематов.

(Видишь, папа, какой Никита жалкий? Никита ничтожен перед твоим могуществом, величеством, всесильностью, не кричи, папа, Никита червь, Никита раб, Никита сошка. Видишь, папа?)

— Не играй в моем кабинете! И что теперь? Знаешь, за сколько я это купил? Как вообще можно было умудриться так перевернуть елку, что все игрушки побились. Ну вот, блин, абсолютно все. Господи, вот эту я купил в ГУМе! Сплошные осколки от нее, елки-палки. Никита, ты хоть представляешь, сколько это стоит? Я отдал за нее больше 10 тысяч рублей. И что теперь? Нахрен надо стараться, работать, делать что-то, крутиться белкой, когда ты все, абсолютно все поганишь.

— Сережа, ну не кипятись, тише, — звучит мама своим алым, как чума, ртом.

Целовать бы мамин голос, нежный как растаявшее от зарева ядерного взрыва клубничное мороженое; как мягкая шерсть овцы, забитой, вспоротой, изничтоженной во славу Божью.

— Ну игрушки, ладно. Хрен бы с ними, новые купим. Это всего лишь деньги, — говорит мама своими алыми, как зарево Апокалипсиса, губами.

(Никита, мама здесь, мама рядом, на стороне твоей, Никита. Мама защитит, мама не даст в обиду Никиту. Рядом с мамой Никита снова станет большим, сильным, могучим Никитой)

— Нет не хрен с ним. Господи, какой же идиот.

— Сережа!

— Ничего не Сережа! Завтра Павел Сергеевич зайти должен. Ты что забыла? Я тебе трижды говорил, что он зайдет с женой, посидим в честь наступающего нового года. Что теперь прикажешь? Отменять все? Блин, Никита, — смотрит мне, то есть Никите в всзмокшие, вспухшие, вскрасневшие глаза.

(Как жаль, что нельзя вытащить из глазниц голубые, как глубокое море, глаза Никиты и спрятать под подушку, чтобы никто не мог глядеть в них. Доставать лишь перед сном, чтобы в них вдоволь нагляделась мама, да чтобы ум Никиты вдоволь начитался Большой Энциклопедией. Чтобы перестал быть дураком Никита. Чтобы стал Никита умным как Вавилов, как Витгнештейн, как Вольтер, как Вышецкий)

Папа высасывает мою чистую душу через глаза; вынимает смелость через голубые бисеренки моих глаз на полотне с Девой Марией, ягодки голубики моих зрачков на дремучей поляне в ветхом лесу, блестящие пуговки моей радужки цвета морской волны на щеголеватом пальто.

(Еще немного и Никита описается)

СТРАХ

Папа, ты сильный, ты всемогущий. Хочешь я как пес шелудивый лягу на спину и подниму свои человечьи лапки кверху, туда где Спутник вращается вокруг белобородого Господа Бога нашего, не буду рычать, буду скулить жалостливо, слезно, моляще, буду хорошим, послушным, папа, о, милый всевластный папа.

— Никита, послушай меня. Я хочу, чтобы ты сейчас услышал. Папа тобой очень не доволен. Ты очень сильно подвел своего отца. Очень. Я тобой разочарован. Слышишь?

— Сережа, хватит! Ты же понимаешь…

— Нет, не понимаю. Из-за тебя твой папа остался без елки. Без праздника. Остался без Нового Года, понимаешь? Из-за тебя папа не сможет завтра посидеть с дядей Пашей, а из-за этого он, возможно, не получит новый контракт на поставку. Ты сделал папе очень-очень плохо.

(Папа, говорит, что Никита поступил плохо. Плохой, мерзопакостный Никита. Никита клятвопреступник. Никита должен быть наказан, изничтожен, распят, выпорот. Никита есть синоним зла, квинтэссенция дурного. Никита есть лейкемия, воплощенная в детском теле. Никита негодяй. Распять Никиту)

ВИНА

— Прости, но я много раз тебе говорил не играть в моем кабинете. Ты остаешься без подарка на Новый Год.

— Сережа! Ты перебарщиваешь!

СТЫД

— Нет! Я сказал - значит так надо делать! Что там ты просил? Книги? Еще одну энциклопедию хотел? Энциклопедии - для умных детей. А ты - идиот.

— Папа, — лепечут губы мои, то есть Никиты.

Прошептать максимально умоляюще. Вложить в свою речь печаль, тоску, античную драму. Окрасить голос в черный траурный цвет. Окрасить речь в цвет геноцида тутси в Руанде, геноцида армян в Турции, геноцида понтийских греков. Вот такой моя речь должна быть, как истребление людей людьми, как смерть, распоряющая свои чумные крыла во все стороны.

— Пожалуйста…, — шепчет щербатый рот мой.

— Никаких пожалуйста. Сделал поступок - будь добр или исправлять или отвечать за него. А теперь все. Разговор окончен. Мы с мамой идем в театр, за тобой присмотрит бабушка. Надеюсь, ты хотя бы так ничего не испортишь. А пока марш в свою комнату, — говорит мне злой, жестокий, бесчеловечный отец.

(Уничтожает несчастного, бедного, маленького Никиту. Никита такой крошечный, ничего не знает, не понимает)

БОЛЬ

Мои, то есть Никитины, ноги и мой, то есть Никитин, разум ступают в комнату, где горит настольная лампа Икеа Терциал, где ожидают Никиту недочитанные страницы Большой Энциклопедии, которую если прочитать целиком и выучить каждую страницу, то станешь умным, то станешь подобен отцу, многознающим, всевидящим, глядящим в самые глубины сквозь призму титанического знания.

(Маленький Никита, ты чувствуешь крест на своей спине, который он влачит в свою комнату? Чувствуешь, маленький Никита, рубцы шрамов на своей чистой, маленькой, невинной душе. Маленький Никита, до чего же ты маленький, кроха моя, квант мой, не бойся, я не брошу тебя, я подскажу, что делать)

Тело Никиты, то есть мое, садится на кровать, где лежат недосмотренные сны и лишенные души и пульсирующих внутренностей игрушки, достает Энциклопедию свою, вместилище всечеловеческих знаний, блестящих ответов, сияющих ремарок, бриллиантовых стратегических решений, листает испещренные черными символами страницы в поисках нужной, находит и устремляет свой ум в чтение статьи.

ЯХМОС I - фараон древнего Египта.

ТОСКА

(Не думай о наказании, Никита, Никита, не думай, слушай меня)

Ах, несчастный я, раненый в самую свою сущность, в сердцевину свою, в ядро своей формирующейся под воздействием семьи, социума и общих культурных установок личности. Квинтэссенция моя ранена словом и делом. Эго мое и супер-эго мое болят, символически кровоточат прямо на сухую землю ИД. Но я не должен изливать слезы из ясных глаз. Я не река, губящая своим ледяным течением подвыпивших тунеядцев, идущих ко дну, как мешки, как запакчанные отпечатками улики, как украденные медали. Я не небо, протекающее на погрязшую в грехе землю водой своей.

Тыльной стороной руки своей, Никитиной утереть слезы соленые, кипящие, прозрачные. Тыльной стороной руки своей, Никитиной утереть нос, бегущий ручьями сопель, изливающийся, вторгающийся из мира носа прямо на верхнюю губу, которая когда-нибудь порастет черными, как слепота царя Эдипа, усами.

Дверь входная с плакатом Пикачу-победителя,

Пикачу как царь Навуходоносор победит всех и я буду как царь Навуходоносор, как Александр Великий, как Пикачу-Победитель.

Скрипит, отворяется дверь, возникает в, в пространственно-временном континууме Никитиной, то есть моей комнаты лицо мамы, запах мамы, зеленый, как ростки бамбука сквозь тело вьетнамского пленника, цвет платья. Сладковатый запах мамы заполняет мои, Никитины детские маленькие ноздри, пусть сладковатый запах мамы остается в моих ноздрях подольше, пусть мама сама остается подольше.

(Никита, бедный Никита, жалеет, что мама не остается в его пространственно-временном континууме дольше. А если бы, Никита, ты приковал себя к ней наручниками? Представь, как долго мама была бы с тобой)

— Никитонька, ты плачешь?

— Нет, я читаю. Слезы не целесообразны для Никиты, — солгать матери, ложь это грех и горячие адские котлы вполне возможно будут поджидать тебя за эти змеиные слова, но расстраивать мать еще больший грех.

— А что читаешь?

— Про Фараона. Я дошел до буквы Я, — Никита, то есть я, мой разум, мой мозг читает словарь, чтобы больше знать, развить когнитивные способности, отец говорит Никита дурак, а Никита знает про гипофиз, знает про гипоталамус, знает про гермафродитов, Германию, гнев..

— Какой ты у меня умничка, все-таки. Горжусь тобой, Никитушка. А на папу не злись, пожалуйста. У папы тяжелый период на работе, вот он и нервничает.

— Хорошо, — говорит Никита маме хорошо, потому что она любит добрые слова, добрые слова ее любимые слова: клубника доброе слово, одеяло доброе слово, любовь доброе слово, хорошо доброе слово, нежность доброе слово, шардоне доброе слово.

Я радую маму, я возношусь тем самым выше себя вчерашнего, себя секундоназадшнего, я расту над собой, причиняя ей положительные эмоции.

— Ты вот что сделай, ты придумай чем папу порадовать. Он придет, а ему от тебя сюрприз. Представляешь как здорово будет?

— Чем можно подарить радостливые эмоции моему отцу?

(Никита придумает и все будет хорошо)

— А вот придумай. Ты же у меня умный мальчик. Удиви папу. Он забудет и простит и отменит наказание.

— Ира, блин! Ну ты скоро?, — звук папы из коридора, — Иди давай быстрей, как всегда, блин, придем впритык.

(Никита, слышишь, в папином голосе гнев? О, как гневлив твой папа, слышишь? А еще слышишь, как дребезжат в голосе твоего папы надорвавшиеся струны вымерших желаний? Слышишь, как звенит в голосе твоего папы чугунное желание повелевать?)

Папин голос нехороший, как кровавая бойня за древний город Грозный, как шарик кислорода в шприце с новокаином, как искра божья, поджегшая живую мысль инженера Оппенгеймера. Папин голос хороший. Как.

— Никитонька, ну все, маме надо бежать. Слушайся бабушку, придумай что-нибудь для папы, — мамины губы на моем, Никитином лбу.

РАДОСТЬ

СЧАСТЬЕ

ПЕЧАЛЬ

Я бы их так и чувствовал минуты, часы, дни, месяца, годы напролет и чтобы все время на моем лбу, не отрываясь, милые губы, мамины губы.

Скрипит дверь, закрывается одна дверь, закрывается другая дверь. Согбенная, сморщиненная, состарившаяся бабушка в гостиной, слышу звуки телевизора сквозь бетонные стены девятиэтажного дома типовой постройки, бабушка должно быть пьет чай, всегда пьет чат и сейчас пьет чай.

(Никита, а что если ты…)

Шарк-шарк-шарк по коридору.

Бабушкины звуки похожи на зрелую хурму, а сама бабушка похожа на слова на букву Щ или на букву Ъ. Ъ - вот моя бабушка. Бабушка ты Ъ, на твой день я подарю тебе открытку, где будет только буква Ъ. Ты поймешь бабушка, ты всегда все понимаешь бабушка, как Аристотель, трактующий смысл моих слов, как Платон, разматывающий веретено моих ассоциаций, как Гегель, трактующий пространства моих ассоциаций.

— Никитонька, может быть ты хочешь кушать?, — издает бабушка свои звуки в моей комнате.

— Нет, благодарю.

— Уверен?, — продолжает издавать бабушка свои звуки.

— Нет, я, то есть Никита, уже недавно поел. Спасибо, бабушка.

— Жалко елочка упала да? Папе так нравилась, — скрипит своими звуками бабушка.

Звучит, как радиола Беларусь 62, как трамвай звучит бабушка, как бричка, как СССР звучит бабушка, как Монгольская АССР звучит она, как попытки скрестить человека с…

(Никита, а что если ты… Слышишь?)

Елочка была облюбована папой, как первая жена, как ветер перемен, а я разбил елочку, изничтожил, сравнял любовь к елочке с нулем. Папа любит Никиту. Папа любит елочку. О, искра вдохновения посетила меня, электрический импульс пробежал между сетями нейронов, я знаю, что делать.

(Никита, ты молодец)

РАДОСТЬ

Мои, то есть Никитины, мысли знают, какие действия нужно провести телу, чтобы порадовать папу.

(Никита, представь, как будет смеяться и танцевать папа, когда ты так порадуешь его)

Мое, то есть Никитино, тело перемещается в пространстве в спальню родителей, где они видят сновидения, шепчут о моем развитии, думая что я их не слышу, проводят коитус на ритмично поскрипывающей кровати. Руки мои открывают аптечку материнскую с медикаментами от любой болячки.

(Мама говорит: Никита у тебя болит голова? На держи аспирин и вынимает белую таблетку из аптечки)

Никитины, то есть мои, глаза выискивают особые таблетки, уникальные таблетки, одни на миллион таблетки, которые мама кладет в белоснежный, как первый день сотворения мира, рот, когда не может заснуть.

(АГА!)

Я нашел таблетки, ум мой сработал как надо, сознание мое обработало всю информацию самым лучшим из всех возможных способов. Я не склизкая улитка, я проницательный ум, я вспышка причинно-следственного разума в погрязшем в многобожье мире.

РАДОСТЬ

ЭНТУЗИАЗМ

ПРЕДЧУВСТВИЕ

(Никита, ты знаешь, что делать. Никита, выдави 1-2-3-4-5-6-7-8-9-10 капсулы, чтобы бабушка твоя, любимая, дражайшая, понимающая бабушка точно уснула и не застала Никиту, не помешала Никите, пусть бабушка поспит, Никита, ей тоже будет сюрприз. А не то встрепенется бабушка, да спросит: «Куда ты пошел, Никита?»)

Никита, то есть я, кладет по одной таблетке в ложку и другой ложечкой, поменьше, перетирает таблетку между собой, измельчает их в пыль, в прах таблеточный. Положил - вжх, вжх, вжх, трутся ложки друг о друга, испыляются таблетки, высыпается белый порошок прямо в глубокую, как русская литература, кружку. Затем другая таблетка, вжх, вжх, вжх. Я, то есть Никита, выдавил много таблеток, чтобы бабушка точно уснула, чтобы бабушке точно снились самые лучшие сны.

Самые лучшие сны как пенящаяся, ледянящая иссохший язычок, шипящая в-ш-ш-ш-ш-ш Кока-Кола, только обычная, сладкая Кока-Кола, никак не Зеро, нет-нет. Кока-кола Зеро - поцелуй без любви вероломной жены, объятье с мертвецом в окопе под бронебойным дождем. Неприятные же сны как грибной бульон, заливаемый насильно в рот, в нос, в уши голодающему политическому заключенному в Китае.

(Никита, бабушка не откажет тебе, бабушка любит, когда ты делаешь ей подарки)

— На, — говорят мои, то есть Никитины губы.

Пусть голос мой станет подобен клетчатому пледу, которым укутал меня мать, когда я упал на даче в реку.

— Никитушка, что это?, — звучит голос бабушки, тянутся губы бабушки налево и направо, тянет рот свой в разные стороны, исторгая из себя осмысленное сочетание звуков.

Бабушка натягивает улыбку на лицо, как мама натягивает на кровать простынь.

— Кока-кола. Никита любит бабушку, Никита делится с бабушкой, — я, то есть Никита лжет, Никита не должен лгать, но иногда приходится лгать мне, то есть Никите.

Словарная статья Амбивалентность морали рассказала мне об этом.

— Ой, спасибо большое, Никитосик, — бабушка берет и вливает кока-колу в забитый искусственными зубами морщинистый рот.

Бабушка, прости меня, милая, старая, всморщиненная словно море бабушка. Ты, похожая на букву Ъ, не заслуживаешь такой грязной, бессовестной лжи, ты не падальщик, пожирающий труп своих детей, ты не Иуда Искариот, ты моя бабушка. Но ты поймешь меня, когда увидишь елочку, когда увидишь чудо и волшебство. Ты будешь плясать рядом с папой и мама будет плясать, потому что танец - есть выражение радости.

СТЫД

(Сделай вид, что ты ушел, Никита, а сам наблюдай, Никита, тихонечко, как засыпает твоя бабушка)

Голова бабушки падает вниз, как аэробус Supejet на поросшие мхом скалы. Слюна стекает из ее распахнутого, разверзнутого рта. Никита, то есть я, пытается закрыть бабушке рот, чтобы внутрь не залетели мухи, чтобы не отложили мухских яиц в бабушкин рот, не основали там королевство мухское, царство крылатое, государство жужжащее.

(Надень шапку, Никита, надень куртку, Никита, надень ботинки, Никита, надень шарф Никита)

Мои, то есть Никитины, потеющие в пуховой одежке руки распахивают входную дверь, глаза впитывают жухлый свет подъезда. Ноги Никитины наливаются свинцом, железом, забитыми до отказа пакетами из Ашана наливаются ноги Никиты, он, то есть, я стоит на месте и едва дыша глядит в подъезд.

СТРАХ

(Никита, ты ведь хочешь, чтобы папа был рад?)

Легкие мои, то есть Никитины впускают внутрь морозный воздух улицы, красные щеки ловят медленное плывущие снежинки, ноги несут к площади, где зеленеет искусственной хвоеей, краснеет пластиком игрушек, блестит огнем гирлянд стремящаяся ввысь елка.

(Никита, беги быстрее, переставляй свои ноги скорее, не то не успеешь до прихода родителей)

Изо рта моего вылетает пар, словно из выхлопной трубы автомобиля Audi A9; из раскаленной парилки на даче, где папа все подливает и подливает в жерло огня воду и жерло отвечает ему клубящимся ошпаренным паром, вот так вылетает пар из моего рта, пародышащий Никита.

Я, то есть Никита подходит к елке, высокой, стремящейся к небу, как Гагарин, стремящейся в ноосферу, стремящейся проткнуть пространственно-временной континуум площади. Руки Никиты, то есть мои срывают с елки игрушки, рассовывает по карманам, прячет за шиворот, набивает карманы чужой радостью, чужим предчувствием волшебства, ворует праздник, чтобы праздник принести домой.

(О, папа будет доволен, когда чужой праздник станет своим праздником, папа похвалит Никиту, папа скажет: «Какой красивый Никита, какая красивая елочка, как хорошо, что моя жизнь сложилась вот так вот! О, полные карманы радости, о, набитые щеки благоденствия»)

— Эй, мальчик, ты чего? Ты чего игрушки рвешь? Это вообще-то общая елка, — злой женский голос достигает Никитиных ушей, глаза Никиты, то есть мои, замечают ее, идет сюда, бежит сюда, топает своими колонообразными ногами, несущими массивное тело завернутое в шубу наказать преступного Никиту.

Плохого меня, ворующего игрушки, хорошего меня, несущего домой праздник.

(Никита, ты знаешь, что надо делать. Гр-р-р-р-р, зарычать на нее. Встать на карачки, показать зубы, залаять)

АГРЕССИЯ

— Гав, гав, — звучит голос ставшего псом Никиты, останавливается женщина, боится женщина, бойся, я злой пес, я не мальчик, я самый настоящий пес, дикий, бешеный, мой укус отнимает годы твоей жизни, мои когти несут разрыв твоей мягкой женской плоти, бойся меня, я. то есть Никита, не мальчик, я, то есть Никита, злой, ощетинившийся пес.

— Ну тебя, ебнутый, — звучит изогнутый рот женщины и тело ее уходит. Никита победил, Никита превратился в собаку в ее глазах, Никита отпугнул женщину, Никита обратил ее вспять, та бежит, как римские войска на подходах к Карфагену, как немецкие войска на подходах к Сталинграду, как американские войска на подходах к Сайгону.

В ее ногах история бегств, миллионы лет поражений в ее ляжках, триллиарды дней трусости в ее икрах, она сама больше не самоцельный человек, она есть символ поражения, одетый в шубу, шапку и итальянские сапоги. А Никита - нет, Никита пес, Никита согнал ее.

ТРИУМФ

(Никита, вставай на ноги, беги скорее домой, будущее, где лицо мамы смеется, а ноги папы танцуют на радости уже так близко, знай это)

Рот Никиты, то есть мой проглатывает снежинки, как гигантский кит маленькую рыбу, пока ноги мои быстро передвигаются по направлению к дому.

(Никита, раскрывай скорее дверь, скидывай свои обитые мехом искусственных животных ботинки, сбрось куртку, ты повесишь ее потом)

Глаза мамы станут океанами, когда увидит она раскиданные вещи, рот мамы станет магнитофоном, прокручивающим в 100-й раз запись: «Никита, почему ты раскидал вещи?». Я из прошлого осушу озера матери, я выключу запись, не дав ей заиграть.

Руки поднимают с пола куртку, вешают на крючок, мама будет довольна Никитой, то есть мной. Сам Никита вытаскивает из карманов звенящие, как предчувствие беды, елочные игрушки и относит их в отцовский кабинет, затем разум Никиты вспоминает об инструментах отца, лежащих на верхней полке в туалете.

(Никита, приставь стул, достань ящик, вытащи оттуда шило, помнишь, папа им прокалывал ремень? Никита, достань молоток и маленькие гвоздички, тебе пригодятся они, слушай меня, верь мне)

Одна рука Никиты держит, оттопырив ухо Никиты, то есть мое, другая рука Никиты медленно подносит шило к уху.

Я елочка, я стану елочкой, презрею метафоры жизни, сам стану праздничным деревом, дарящим радость сердцу моего отца. Отец мой любит сына своего, Никиту, и любит елочку, как же будет рад он, когда сын его сам превратится в елочку.

(Никита, не бойся, просто проткни ухо шилом)

Злое шило, острое шило проходит сквозь ухо Никиты, по шее Никиты, то есть моей стекает горячая кровь.

БОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬ

(Никита, не кричать, папа говорит, что пацаны не плачут, папа говорит: «Кто ты, мужик или балалайка?», папа будет недоволен, если елочка будет плакать)

Трясущиеся руки Никиты просовывают сквозь дыру в ухе веревочку игрушки и вешают на ухо Никиты, то есть мое веселого снеговика с метлой в руке.

(Никита, проделай то же самое и со вторым ухом)

БОЛЬ

МОЛЧАНИЕ

БОЛЬ

МОЛЧАНИЕ

Ловкие, но такие окровавленные пальчики Никиты просовывают ниточку от ангелка божьего сквозь дыру в ухе Никиты.

Как зовут тебя ангелок, Серафим или может быть Галадриэль?

Кровь течет, как река, но всегда кровь течет, почему бы ей и не течь? Ведь реки текут, значит и кровь может течет. Папа будет рад елочке, значит можно потерпеть.

Руки Никиты обматывают Никиту, то есть меня мишурой и гирляндами, но те спадают с Никиты. Никак не желает серебристые мишура держаться на трухлявом теле Никиты. Руки Никиты, то есть мои хватают молоток и гвоздички, держать гвоздик у плеча, где Мишура.

(Никита, размахнись и забей этот гвоздь)

СТРАХ

БОЛЬ

Гвоздик у другого плеча, летит зажатый в руке Никиты молоток.

(Никита, представь, как папа скажет: «Ого, какая красивая елочка! И с игрушками и в мишуре. Как жаль, только, что не блестят в глазах у Никиты, сына моего, яркие звезды!)

Рука Никиты подносит шило к левому глазу Никиты, то есть моему.

СТРАХСТРАХСТРАХСТРАХ

(Никита, папа уже скоро, ты ведь должен радовать папу)

Рука Никиты делает короткое движение у левого глаза и тьма накрывает левую половину Никиты.

БОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬ

Рука Никиты делает короткое движение у правого глаза и тьма накрывает всего Никиту.

БОЛЬ

НЕ КРИЧИ

МОЛЧИ

СКРЫВАЙСЯ

ТАИ

Руки Никиты нашаривают две красные крупные звезды, руки Никиты пытаются вставить в глаз Никиты красную звезду, приходится слегка поднажать, но

БОЛЬ

Боль похожа на смерть мамы, когда ее переезжает бетономешалка или бьет током, когда она хватается за оголенный провод. Мама умирает сейчас в глазах моих, в ушах моих, но это не она, не настоящая мама, настоящая мама будет смеяться и хлопать в ладоши, когда увидит, как сынок ее Никита превратился в елочку.

(Никита, осталось совсем немного, вставь звезду во второй глаз)

В глазах Никиты, то есть моих теперь сияют красные звезды, руки Никиты в полной темноте нашаривают розетку и вставляют в него штепсель гирлянды. Никита не видит, но наверняка сейчас он весь сияет, очень красивый.

БОЛЬ СОН

Тело Никиты ложится на пол, пока родителей нет можно немного поспать разуму Никиты, то есть моему, посмотреть чудесные сны, похожие на шипение Кока-Колы.

Мама смеется, как смех мамы

Ухо Никиты улавливает звуки отпираемого замка. Сердце Никиты, то есть мое, обливается теплом, мама с папой пришли.

(Никита, папа и мама будут глядеть на елочку: «Какая все-таки у нас красивая елочка, сынок! Такой елочки больше нет ни у кого! Ах, как хорошо, что мы семья. Верно ведь бабушка?»)