Эхо

Глава 1

- Мы же это уже обсуждали.

Произносит он это не удивленно, вздыхая – уже готовый даже к её нерешительности. Обсуждали, обсуждали столько раз, что Мари может заканчивать за него фразы, заранее зная каждый ответ и каждый вопрос – истертыми разговорами, которые должны были – но так и не создали жизни.

Они трижды уже были на консультации, и в первый раз Мари вышла и не говорила об этом еще неделю. Ко второму разу они подошли ответственнее и выслушали рекомендации врача, которые могли бы наизусть перечислить сами, расписали график анализов, процедур, выбрали кроватку – и свели на нет естественнее, спотыкаясь в мелочах. Тогда они впервые поругались из-за этого всерьез – до криков, разбитой посуды, слез и вопросов без ответов – вопросов, которые повторятся еще много, много раз. Они не расстались тогда, и это сказало для Мари больше, чем любые клятвы у алтаря.

В третий раз они пришли в клинику уже готовые заключить все контракты, Мари сама завела этот разговор, сама поставила подпись на документах, сама одобрила план, и сама собиралась успеть сдать первые анализы перед работой – и так и не встала раньше. Больше, чем просто беспечностью, отсутствием разницы в несколько дней - он знает её, знает, и сморит укоризненно и устало, тем взглядом, под которым она всегда уступает – под которым хотела бы уступить.

Мари разливает им кофе, как каждый завтрак каждое утро и отвечает.

- Я не могу.

Мало для кого это простой выбор, и он вздыхает, отставляет в сторону чашку с кофе и повторяет – терпеливо, как много раз уже повторял, вопросы, на которые нет ответов – никаких кроме тревожного предчувствия, щекоткой расходящегося от ребер, естественного для их решения, того, что мог бы решить психолог или успокоительные - того, что можно было бы заглушить, если захотеть, и Мари не знает, чего она хочет и чего ей следует хотеть.

- Чего ты боишься? Я не понимаю. Объясни мне.

Нельзя сказать, что Мари фанатично религиозна, хотя и нельзя сказать, что отрицает любую веру, но позиция церкви уже не так уж категорична, а жизнь её не так уж праведна - нет, не из-за веры Мари не может решиться. Она не из тех, кто постоянно оглядывается на то, что скажут соседи и родственники, хотя, конечно, многое говорят о новых детях – как многое говорят обо всем, от необычного цвета волос до самой обычной драки. Нельзя сказать, что Мари панически боится врачей с их колбами и манипуляциями, хотя и нельзя сказать, что она безразлична к страданиям тела, но она читала многие рассказы матерей новых детей – и знает, редкая боль сравнится с новыми родами.

Новые дети рождаются с болью, только с болью, которую нельзя заглушить ни одним из средств, как если бы был над биологией некий высший закон, и мука была ценой, которую нужно заплатить за то, что запрещено тебе делать природой. Нельзя сказать, что Мари боится боли.

- Я не знаю, как объяснить, - она отвечает, и сама делает глоток кофе.

Пытаясь сделать происходящее обыденным, нормальным, и нельзя сказать, что есть хоть одна разумная причина сомневаться их еще маленькой семье. Нельзя, но – спустя несколько лет попыток они так и не завели детей. Среди их друзей есть пара, которая тоже собирается завести нового ребенка, уже начала подготовку, и Мари пыталась говорить с подругой, но так и не услышала ничего, что облегчило бы её выбор – ничего схожего с тем неспокойным чувством в груди.

- Ты не хочешь ребенка? Если так, я пойму. Просто скажи. Ты не хочешь?

У них не может быть детей иначе – не может, как не может у многих пар последние два поколения, и, если бы не свет душ, браслетом опоясывающий запястья – никто не мог бы отличить новых детей от тех, какие рождались раньше. Незначительным штрихом отделяя тех, кто создан не только химией тел - казалось бы, не такой уж важной деталью.

- Нет. Я хочу.

Мари качает головой отрицательно, неловко, пряча глаза, и кофе на её губах горчит. Он садится к ней ближе, кладет ладонь поверх её руки - и говорит мягко, именно тем, что выворачивает наружу страшнее любых других слов – тем, что делает происходящее настоящим.

- Я хочу понять тебя. Помоги мне.

Она и сама не знает ответа, не может ни объяснить, ни понять – язык её присыхает к небу, сдавливает горло, и Мари опускает глаза, уходя от его взгляда. Ошибкой большей чем любая из тех, что ты можешь совершить в своей жизни – ошибкой не только в своей. Он ждет её ответ долго – долго, так и не дождавшись, смотрит на часы, отсчитывающие его опоздание, и выходит, оставив на столе не тронутый завтрак. Мари залпом допивает чашку кофе, резко выдыхает и закрывает руками лицо.

В груди её ядовитым нервозным клубком сплетается и дрожит чувство, которое она не может объяснить. Тревогой на краю сознания, без причины и без возможности облегчения.

Ей страшно.

***

На работу Мари собирается быстро, привычным ритуалом принимая душ, укладывая волосы и допивая чашку кофе. Знакомые движения возвращают её в реальность, успокаивая тревогу – и дверь закрывает она уже ровной рукой. Ровным шагом спешит из дома, знакомой дорогой доходит до метро, и страх утихает, уступая место обыденности – тем же турникетам, толпе, поездам, убеждая – ничего не изменилось, ничто не растет в её теле – ещё нет, и нет ничего, что нельзя изменить.

Мари берет у входа в метро утреннюю газету, как берет каждое утро, и садится на крайнее место у входа, как всегда старается сесть. Она едет чуть позже часа пик, пространства достаточно, и её убаюкивает мерный гомон вагона, возвращая в привычный мир. О газете Мари вспоминает только на выходе из метро – уже на нужной станции, выходя из дверей здания.

Бездомный хватает её за край пальто, удерживая, и тычет пальцем в страницу.

Новость о погромах красуется на первой полосе, броская и пугающая. «Остановит только закон?» спрашивает заголовок над фотографией разгромленных витрин, и парень в черной маске стоит у горящей машины, подняв вверх руку с открытым левым запястьем. Запястье его лишено свечения – только ровная, гладкая кожа, скрывающая только плоть, жилы и кости. Новость не так уж скандальна, несмотря на все старания редакторов, и сложно удивить очередными погромами банд изгоев.

- Бездушные ублюдки, - в сердцах бросает бездомный, и Мари обдает прогорклым запахом перегара.

Она выдергивает пальто из его руки, брезгливо отшатываясь, и спешит прочь от метро, вливаясь в людской поток. Газету она кидает в ближайшую урну, гадливо избавляясь от бумаги. Прогорклый запах надолго остается с ней, зудящей занозой, хотя лицо бездомного быстро стирается в памяти. Неприятным незначительным эпизодом, о которым забываешь к концу часа, погружаясь в суету дел и забот – настоящих, живых, которые так же стираются, вновь оставляя гнетущее беспокойство.

***

Мари стоит у ресепшена, выясняя с секретарем детали последнего заказа, когда курьер возвращается с очередной стопкой бумаг и передает их через стойку, расписываясь в сдаче документов. Он лучше них обеих знает, где поставить подпись, куда сложить чеки, и как подвернуть конверты - старательный мальчик, особенно после двух прошлых курьеров - он улыбается им и кивает, и у него еще совсем мальчишечья, открытая, не самая ровная улыбка.

- Привет.

Мари все время забывает его имя, но улыбается и отвечает.

- Привет.

- Есть хочется ужасно, - жалуется он, закончив с бумагами. – С утра не присел.

- Вот, держи печеньки.

Девочка-секретарь протягивает ему открытую пачку, из которой тот радостно берет два печенья и спешит на кухню. Она сияет улыбкой, провожая его взглядом, и он мог бы пользоваться большим спросом – симпатичный отзывчивый мальчик, если бы не то, что навсегда делает его другим.

У их курьера, славного парня с открытой улыбкой, нет души.

Запястье его левой руки обычно скрыто рукавом толстовки или напульсником – летом, и подобные детали ярче отсутствия света выдают тех, кто был создан не только природой. Он уже уверенно ведет себя среди коллег, не ожидая подвоха, как равный приглашен на все праздники и встречи, и, может, когда-нибудь даже сможет рассчитывать на собственный кабинет и парочку подчиненных.

В прогрессивной современной компании не позволяют дискриминировать людей по цветам кожи, глаз или полу, ориентации или вере – всему тому, что дано им при рождении, вторя словам либералов. Всему, включая душу – и никто не выскажется в лицо, корпоративной культурой прикусывая языки, понижая голоса и сдерживая болтовню до кухни - обычными людскими повадками, которые не менялись и никогда не изменятся.

Иллюзией уютного замкнутого мира, в которую ему точно легко поверить.

***

Душ нет у пяти в их коллективе из почти двух сотен, существенным процентом для гордости компании - вместе с переработкой мусора, бумажными стаканчиками и сортировкой отходов, помощью старикам или детям-инвалидам, или еще чем-нибудь больным. Мари знает троих из них, и, кроме мальчишки курьера, они действительно с трудом выносимы – победой стереотипов над толерантностью. Двое в отделе продаж, финансист и системный администратор – редко роняющий больше необходимого минимума слов. Говорят, людям без души лучше даются точные науки и хуже литература; глупыми сплетнями вроде тех, что они не умеют слышать музыку и различать цветов. Мари знает достаточно, чтобы смеяться над такими рассказами – от научных исследований до рассказов самих людей без душ и бестселлеров популярных изданий с громкими заголовками вроде «Десять главных мифов о тех, у кого нет души» или «Новое поколение. Приговор?».

Иногда они обсуждают это с коллегами – в рамках приличий, за чашкой кофе, когда на кухне нет никого из их особенных коллег. Молоденькие ассистенты фыркают, чаще других сталкивающиеся с новыми людьми, продажники постарше снисходительно рассуждают о том, как иначе все было в их время настоящих рожденных, а девчонки из бухгалтерии смеются, соглашаясь, и раскладывают тортики по тарелкам. Они отличные, славные, готовые помочь и не несущие ерунду, если говорить о другом - и Мари уже давно перестала пытаться в чем-то их убедить.

Она заканчивает работу над презентацией, несколько раз проверяет данные и пересчитывает цифры, разбирает рабочую и личную почту, и может позволить себе несколько свободных минут. Мари заваривает себе чай, еще раз проверяет почту, оглядывает офис - и вбивает в строчку браузера наизусть знакомый адрес сайта форума. Она не была там с тех пор, как они решили попытаться снова – чтобы не путать мысли, вновь и вновь прокручивая одни и те же вопросы. Newborn.com встречает её привычным нежно-голубым фоном, где даже не сменился топ основных тем. Мари не входит в свой аккаунт, не собираясь надолго задерживаться – и все равно одну за другой пролистывает страницы.

Взгляд останавливается на знакомых никах, кто-то делится событиями в детском саду – за прививками новых детей следят куда внимательнее, чем за теми, кто рожден естественно, но в группах уже с трудом набирается хотя бы четверть детей с душой. Кто-то описывает болезни и походы к врачам, делясь контактами специалистов – особым критерием, тех врачей, которые не смотрят на новых детей иначе, с презрением. Пишут и про беременность – месяцы отекших ног, неповоротливого тела и слезливых глаз, и те редкие женщины, у которых есть и старые, и новые дети, говорят – носить новых детей даже проще, и ни у одной не стучался он, ворочаясь, в животе. Различаются только роды – той болью, которую не жалко заплатить за жизнь, но почти ни у одной нет больше одного нового ребенка. Большинство пишет, что коллеги не так категоричны, как может показаться – и на самом деле легко привыкают к твоим новым детям спустя неделю сплетен.

Мари уже знает наизусть многие темы, и чтение успокаивает её, возвращая решимость – напоминая обо всем, что они обсуждали. Все планы и мечты, обретшие образы – вместе, и Мари возвращает их, спугнутые приступом неясной тревоги: как они будут гулять с коляской в парке по выходным, выбирать игрушки и школьную форму, и ту уютную кроватку, которую они уже подобрали для детской - и чувствует укол вины за то, что случилось утром. Она берет телефон, находит переписку с мужем и печатает сообщение, подбирая слова – с трудом, едва ли находя правильные – и всё ещё не может ему объяснить. Ей приходит письмо с очередным запросом, и оно всплывает на экране компьютера, требуя ответа – удачной причиной давая повод еще на немного отложить разговор.

Мари откладывает телефон, так ничего и не отправив.

***

На обед Мари разогревает принесенный контейнер с отварной курицей и овощами – анализы должны быть идеальными даже для новых детей, и она не сдала кровь сегодня, но и не отказалась пойти завтра, давая отсрочку всему, кроме тела. Она колеблется у автомата со снеками – недолго, поддаваясь воспоминаниям о сомнениях или не таким уж важным привычкам - и отходит, так и не выбрав ничего из лакомств. Ей можно будет почти всё – просто немного позже, как только приживется в её теле тот или та, которая навсегда изменит её привычный мир.

Мари обедает позже большинства коллег, легко находя место за столом, без необходимости выискивать чистую посуду и толкаться у кулера - не самой общительной из коллег. В этот день у неё есть компания – Ирина работает в маркетинге, веселая полная энергии дама с короткими светлыми волосами, тронутыми сединой, и Мари иногда болает с ней о новостях и погоде за кофе, находя общий язык в шутках и осторожных колкостях. Её яркие крупные серьги притягивают взгляд, руки украшены кольцами, и обедает она с неспешным изяществом, ни разу из тех раз, что видела Мари, не позволив себе ничего кроме салата и фруктов. Мари слышала – у неё есть ребенок, один из этих новых детей – последним шансом в её возрасте, и о таких вещах говорят у них шепотом, не спрашивая прямо и не озвучивая. Ирина говорит сама - досадливо цокая языком, и лишь немного понижает голос в кухне, где они только вдвоем. Она откладывает телефон, на котором ожесточенно печатала сообщения, и произносит:

- Дочку дразнят в школе. Пытались нацепить на неё браслет, представь себе, и это в пятом классе. Она у меня размазня, никак не может дать сдачи. Придется идти к классной, а она…

Ирина раздосадовано цокает языком, качает головой и берет дольку яблока – словно говоря о чем-то незначительном, не стоящем долгих обсуждений. Неправдой, и Мари видит её поджатые тонкие губы, морщинки между бровей, слышит её слова - и не знает, как правильно отвечать.

- Дети злы, - откликается она, дежурной фразой сочувствия, лишенной смысла.

Сады и школы давно пустуют, десятками превращаясь в торговые центры и забегаловки, и новые дети не могут наполнить их, не такой уж легкой подменой. Им нужны те же игрушки, те же воспитатели, те же площадки и те же уроки - и деталь, которая кажется незначительной, отделяет их надежнее чумных масок. Деликатной темой, которую сложно обсуждать – и Ирина улыбается, кивая на её ответ; принимая за чистую монету неловкую вежливость – безошибочно, не настаивая на продолжении разговора, и двигает Мари тарелку с дольками яблока.

Мари берет одну, благодарит - и переводит взгляд на экран телевизора, следуя за взглядом Ирины. Он включен всё время, заполняя пространство кухни яркими картинками, лишенными звука, и на экране мелькают кадры какой-то кабельной передачи, которую вряд ли бы стали показывать по центральным каналам, и включили в компании менее прогрессивной. Активисты благотворительной организации ходят по пляжу, собирая выброшенные бутылки, сортируют мусор и дают интервью, старательно улыбаясь в камеру – но Мари не может слышать ответов.

На запястья их надеты яркие светоотражающие браслеты – имитирующие свет души, обреченной попыткой подделать то, что нельзя ни измерить, ни ощутить. «Такие же» написано на их браслетах, международным лозунгом новых людей, и Ирина снова цокает языком - с раздражением, словно передача имеет обратный эффект. Фарсом, цирком – как морщится она, наверное, от бездарных пошлых шуток или глупостей в отчетах, но она говорит, и Мари понимает — это у неё вместо жалости.

Она произносит:

- Им приходится стараться больше обычных людей.

***

Телефон зовет ритмичной вибрацией – выбивая на столе мелодию звонка.

Мари вздыхает, глядя на высветившийся на экране номер, и с полминуты малодушно надеется, что звонок оборвется – но он настойчив, коллеги оборачиваются, отвлекаясь от дел, и она сохраняет рабочий файл и берет трубку. У неё есть время сделать перерыв, одной из многих чашек кофе или ярких страниц журналов, и дело не в работе и не во времени, а в том, что Мари по фразам может предсказать разговор. Она отходит от места, находя свободную переговорную, и закрывает за собой дверь – потому что может предсказать и ответы, не те, которые вежливо озвучивать при посторонних.

- Привет, - говорит в телефоне мама, и её голос никогда не предвещает ничего хорошего.

- Привет, - она отвечает.

Много последних месяцев мама говорит об одном и том же, возвращая аргументы и крики, и Мари ждет этого – не оттягивая неизбежное разговорами о погоде, ждет – и мама спрашивает.

- Как анализы? Сдала?

- Нет. Сегодня не успела.

Конечно, мама понимает это по-своему – как понимает слишком многое в ее жизни так, как ей хотелось бы понять. Её голос звучит радостнее и выше сразу на пару тонов – выдавая ликование и все те телефонные разговоры с подружками, которые она уже предвкушает. О том, как мама все-таки оказалась права, как есть еще шанс у капризной, но благоразумной дочери - и она говорит то, что думает, хотя обычно умеет сдерживаться с Мари, наученная долгими спорами.

- Как я рада, что ты одумалась.

Мари не одумалась – не одумалась, мерзким унизительным словом, и утренние сомнения горьким лекарством скапливаются на языке. Она не может вспомнить, почему отложила давно принятое решение, почему не родила еще год назад, почему раз за разом выходила с консультаций, почему сутками читала обсуждения, не может вспомнить несколько коротких секунд ничего, кроме этого омерзительного снисхождения.

- Пойду завтра, - она отрезает.

Мама взвивается тут же – отработанным механизмом скандала, и есть вещи, в которых ни одна из них никогда не сможет и не захочет уступить. Мари с сотню раз слышала то, что она хочет сказать.

- Дался тебе этот новый ребенок. Я запрещаю, запрещаю тебе. Ты видела, что стало с Лидой, что вырастает из них. Будешь плакаться, и я скажу, что говорила, я говорю тебе. Хочется стать матерью, нормальное желание для женщины. Я понимаю, я всё понимаю, но не новый же ребенок. Попробуйте еще раз, ты не такая старая, может еще получиться. Вот, я недавно читала, даже в сорок пять бывают случаи. Зачем тебе это создание.

- Это моя жизнь, - отвечает Мари, спокойнее, и вдруг не чувствует ничего. - Свою живи как хочешь.

Мама бросает трубку – показной обидой на грубый тон, недолгой – не работающей, и всего через несколько дней она позвонит снова. Мари откладывает телефон, вздыхает – и минутной слабостью ругается сквозь зубы. Жизнь её, но не только её – тоже, тем, что ты уже никогда не сможешь изменить. Ей не хочется стать матерью. Сложнее, чем стать женой или найти хорошую работу, чем сменить специальность или увлечься рукоделием. Забывая о том, что тревожило её, свои сомнения и остальные свои чувства; одной из худших мотиваций – в этот короткий миг она хочет завести нового ребенка хотя бы за тем, чтобы доказать диким дуракам, что бывает иначе. Как угодно, что вырастают прекрасные новые дети, способные сопереживать, радоваться и радовать или быть сволочами не больше всех остальных - малой частью той мечты, которая может родиться у них двоих.

Хочет завести всем им назло.

***

Начальник зовет её перед самым уходом, когда Мари уже раскладывает документы, относит на кухню кружку, сохраняет файлы и собирается выключать компьютер. По телефону он коротко просит её зайти и ждет, отвернув в сторону монитор – не самым лучшим признаком серьезного разговора.

Мари уже успокоилась после неприятного разговора, посмеялась с коллегами над последними событиями офиса, съела ягодный полдник, и не боится дополнительных задач – хорошей репутацией и немаленьким стажем; но дело не в работе, и начальник проходится по ней взглядом, задерживаясь на животе. Голос его звучит ровно, как звучит всегда, заставляя чувствовать себя слегка виноватым.

- Я видел выписки твоих посещений врачей, - говорит он прямо. – Ты думаешь завести ребенка.

- Да.

Отрицать бессмысленно, и Мари пожимает плечами, не собираясь скрывать - в их прогрессивной современной компании она имеет право на декретный отпуск с любым ребенком и столько выплат сколько подпишет руководитель; в той самой компании, где не должны бы знать заранее о таких вещах. Она немного знает о семье начальника – урывками телефонных разговоров, общих обсуждений и фотографий на его столе - ему повезло, и запястье его дочери охватывает тихое сияние души. Редкой удачей в последнее время, и больше ребенка нет ни у кого в их отделе.

- Я не могу ничего сказать тебе официально, но могу лично. Я попросил бы тебя подумать, - он старается говорить мягко, совсем не его талантом, и Мари слышит в его голосе сталь и шелест бумаг. – Моей дочери уже шестнадцать, и я как никто знаю, как это может быть тяжело. Что если твой ребенок свяжется с бездушными? Я не имею ничего против них, но мы же понимаем, не рядом с собственным ребенком. Что если подружится с ними, решит связать с кем-то из них свою жизнь? Сейчас у ребенка столько проблем. Жена не спит третий день, с тех пор как дочка ушла из дома. Какая уж тут работа, какая другая жизнь. А у тебя столько перспектив, через год мне нужен будет заместитель. Начну передавать дела, конечно, постепенно, но я бы выбрал тебя.

Он не понимает, о каком ребенке идет речь – догадывается Мари, он думает об обычном, самом нормальной ребенке с душой, который кажется ему единственно возможным, и Мари вдруг хочется рассмеяться. Она любит работу достаточно, чтобы сдержать смех, но не улыбку – и собственный начальник как никогда видится ей всего лишь человеком, отчего-то решившим переложить на неё тяжесть своих сомнений. У Мари достаточно собственных, и ей не хочется быть грубой, но и нет сил юлить, подбирая слова.

- Это будет моё решение. Я дам вам знать, - она говорит, и чувствует только спокойствие. - Если решите меня уволить, можете сделать это через обычную процедуру.

День не был значительно сложнее всех прочих, но на неё наваливается усталость – как если бы Мари работала несколько суток без перерыва. Начальник теряется от её слов – непривычной дерзости в ответ на непривычную мягкость, хмурится, и Мари впервые замечает седину в его волосах, морщины и нервозные закусы губ. Видит его стареющим и упрямым. Он кивает, отпуская её, и Мари выходит без спешки, но и не задерживаясь, чтобы объясниться. Ей не хотелось бы терять работу – непростым временем в непростом мире, непростом – но и не настолько сложном, чтобы не найти новой.

Ей хотелось бы ощутить понимание страха – отсутствием стабильности, угрозой работе и привычному миру, болью родов, сложностями в школе, институте, с другими детьми, с чужими колкими словами и первыми детскими слезами, но у неё есть муж, который поддержит их троих, она сможет устроиться и сможет ответить на колкости и сможет вытереть детские слезы; но страх не затихает, объясненный, прирученным зверем, которого можно накормить обещаниями, нет, зверь скребется, тупыми когтями царапая грудь, той же занозой, отсутствием облегчения - нет, не этого боится Мари.

***

Обратно в метро Мари едет стоя, цепляясь за поручень и балансируя в людской массе – гораздо плотнее обычного, еще одной мелкой неприятностью дня – вроде дождя или грязи на новеньких сапогах. В вечерней газете новость о погромах выглядит иначе – и уже схваченного радикала тащат, заломив за спину руки, к полицейской машине. Того же или другого - на нём больше нет маски, но не разобрать лица, и только обнаженное запястье без сияния души схвачено крупным планом фотографа. Газету читает мужчина слева от неё, и взгляд Мари невольно бежит по строчкам, цепляясь за скачущие буквы - неловкой близостью в переполненном транспорте.

- Бездушные ублюдки, - бросает он тихо, и Мари обдает запахом дорогого парфюма.

Он видит свечение души на её запястье – рука держится за поручень рядом, рукав сполз, обнажая кожу, и, наверное, он тоже устал после долгого рабочего дня. На нём прекрасное пальто, на руке виднеются дорогие часы, логотип модного бренда украшает дужку очков – и Мари хочется отшатнуться от него, как от прокаженного. Слова его значат не больше, чем слова бездомного, он говорит не о ней, ничего не сделает ей – Мари знает, понимает это, но невольно опускает на живот вторую руку в защитном жесте – хотя там еще нет ничего, что стоило бы защищать.

- Можешь повторить это в лицо? - отзывается мужской голос.

Парень стоит за её плечом – почти мальчишка, в компании сверстников - студентов или стажеров, и говорит не зло, но уверенно, не отводя взгляда. Им должно быть привычно слышать подобное, и мужчина опускает газету, хмуро рассматривая его. Они оба качаются от резкого движения, поезд останавливается, раскрывая двери, выпуская и выпуская новых людей – и напряженный момент теряется в быстром потоке метро. Когда двери закрываются, мужчина остается там же, там же стоит компания студентов, не исчезнувшей самой собой проблемой, и он раскрывает было рот, чтобы ответить – но ничего не говорит. Мужчина пытается отойти от них, встать в другой конец вагона – но вагон забит, и он только неловко толкается на месте. Иронией такого разного общества – кто-то переглядывается, выдавая легкие усмешки или недовольные взгляды – не больше, и люди смотрят на них и мимо, гораздо больше интересуясь собственными телефонами, книгами, собеседниками или музыкой – чтобы вообще забыть о них к утру.

Превращая студентов без души в всего лишь еще один паззл, ещё одну часть картины – неизбежно и неотвратимо, подвижным зверем социума переваривая, встраивая в знакомый мир – пока взгляд не будет скользить по ним, не цепляя; как художников, продавцов, менеджеров, школьников, бездомных, пенсионеров, женщин и мужчин, всего лишь еще одной группой. Мари не пытается ни отойти от студентов, ни улыбнуться им, но убирает с живота руку. Тем, что могло бы стать и так и не становится облегчением, она как никогда отчетливо видит:

Всем наплевать – наплевать, на самом деле.

***

Он приносит цветы – букет нежных пепельных роз, которые она обожает, самым лучшим мужем на свете, и притихшее было чувство тревоги просыпается – почуяв дом, как раскрываются в тепле цветы. Мари встречает его объятием, легко целует губы и понимает, насколько же ей не хватало его близости. Сегодня она постаралась с ужином больше обычного – жестом примирения при отсутствии скандала, и он смеётся, хвалит салат и рыбу, и они говорят о работе, о коллегах, о новостях и новых фильмах, которые собираются посмотреть – обычной вечерней беседой, оттягивающей неизбежное.

Мари знает – им придется снова это обсудить. Он не начинает разговор ни сразу с порога, ни за ужином, терпеливо и выжидающе, и смотрит тем самым взглядом, в котором она всегда чувствует усталость и укор. Мари успевает заварить успокоительный чай, сесть на диван с книгой и даже прочесть несколько страниц прежде, чем он все-таки решается заговорить.

- Чего ты боишься? – повторяет он вопрос, и голос его мягкий и немножечко виноватый.

Тот же, что произнес утром, и на этот вопрос могло бы быть так много ответов. Мари могла бы сказать обо всем, что произошло сегодня – десятками цепляющих мелочей, которые не исчезнут еще долгие годы, о брошенных сквозь зубы оскорблениях или о мальчишке курьере, о матери, о начальнике или о дочери Ирины, которой пытаются насильно надеть браслет - могла бы, но ничто из этого бы не было правдой, и Мари опускает глаза и молчит. Он садится перед ней на колени, берет в свои ладони её руки, заглядывая в глаза – и говорит бесконечно ласково и бесконечно искренне.

- Я хотел бы завести с тобой ребенка. Хотел бы взять его на руки, услышать его крик и его смех. Хотел бы гулять с вами в нашем парке, играть с осенними листьями и лепить снеговиков. Хотел бы ловить его, когда он будет делать свои первые шаги. Хотел бы видеть, как он пойдет в школу. Хотел бы быть на его выпускном. Разделить его радости и его беды. Сделать их нашими, нашими с тобой. Хотел бы увидеть внуков. Я хочу состариться с тобой, с тобой и с ним – тоже. Если над ним будут смеяться – мы защитим его, а потом научим самого давать сдачи. Если что-нибудь начнет опять говорить твоя мама – я разберусь с ней, обещаю, не могу уже слушать одно и то же по кругу. Мы справимся, ты и я, мы сможем что угодно – если ты захочешь. А если не захочешь – я буду счастлив только с тобой.

Мари хочет этого – хочет так сильно, что горло её сжимается от каждого слова, перекрывая доступ воздуха, и слезы кислотой подбираются к её глазам. Они жгутся, тревожат её нутро - как если бы ей нужно было совершить ужасное, чудовищной жертвой во имя такого желанного короткого счастья. Страх рвёт её изнутри, ошметками оставаясь в теле – кусками больше, чем плоти, стекая по полости живота. Страх трясет её руки, страх скребет её голос, страх - и дело не в работе, не в матери, не в обществе, не в сложностях жизни и в чем-то куда больше веры, большем, чем может она объяснить, большем, чем может переваривать, пережить, забыть страшным сном, теряющим очертания при свете дня, и Мари говорит, наконец, не думая, откровенное – то единственное, что имеет значение.

- Что будет с ним, когда он умрет?

***

В оформлении обложки использована фотография «Young pregnant woman» автора Maksim Shebeko, приобретенная через https://depositphotos.com/