Егорово счастье

Глава 1

- Давай съездим в Павловск? – Маша поднялась на локте, глядя на него сверху вниз, в кои-то веки, с её-то ростом, как они шутили, метр в подпрыге. На самом деле чуть больше полутора, но рядом с рослым Егором она казалась совсем маленькой. Маша нависла над ним, кучерявый локон щекотал ему нос.

- Давай. – Егор дунул, но так было еще щекотнее. Не сказать, что ему хотелось в Павловск, чего он там не видел, но, судя по солнечным лучам, пробивавшимся сквозь шторы погода была хорошая, а Маша обожала гулять по паркам. Да и так ли долго осталось гулять, пока не пошли дожди и золотая листва еще не опала?

Маша соскочила с кровати, принялась искать разбросанные по комнате вещи. Она любила порядок, но до порядка ли им было вчера, когда они вернулись под полночь, веселые, слегка пьяные после дня рождения ее сестры.

Егор, закинув руки за голову, смотрел, как она ходит по комнате. Машу нельзя было назвать красавицей, у нее была небольшая грудь, тяжеловатые бедра и довольно толстые лодыжки. Егору они не очень нравились, но… Но она была хорошей и веселой. Ненапряжной. Херовое слово, но оно ее неплохо характеризовало. Не согласись он ехать в Павловск, она не стала бы его напрягать, по ней, скорее всего было бы незаметно, что она обиделась. А может и не обиделась бы. Он не всегда понимал, что творится у нее в голове. Чаще не понимал.

«Поехали в Павловск» - так бы сказала Ника, его бывшая. Она не просила, она ставила перед фактом. Бесила невероятно.

«К чертям Нику, не буду о ней даже думать» - решил Егор, выползая из под одеяла.

- Я в душ.

- Ага, я после тебя. – Маша, наконец, собрала свои вещи, свалила их на стул.

- А чего не со мной? – Егор улыбнулся.

- Я хочу в Павловск. – Маша засмеялась, махнула на него рукой. – Потом, после прогулки, отстань.

Павловск встретил их моросящим дождем и солнцем – не самое редкое сочетание для Питера. Граница дождя проходила прямо по платформе и, когда они, держась за руки, вышли из электрички, на миг показалось, что он вышел под дождь, а она на солнце. Потом их обоих накрыло дождем, но ненадолго. Дождь ушел в сторону Московского шоссе, они, смеясь, добрались до входа в парк. Между ними и будкой билетера, примостившейся у чугунной ограды, было человек пять, родители с пухлой, капризной девочкой и девушка с юношей, наверное, такие же студенты, как и они. Девушка, высокая, темноволосая, показалась Егору смутно знакомой, он отвел взгляд. Ему казалось неловким смотреть на другую девушку, когда рядом Маша. Тем более на красивую.

Купив билеты, они вошли в парк, завернули к лотку с орешками. Орешки для белок, орешки для людей. Беличьи орехи стоили не дешевле тех, что предназначались людям. Он на миг представил, что белки договорились с торговцами и каждый день возвращают им орехи в обмен на половину денег. Он фыркнул, представив белку, несущую пачку наличных, пересчитывающую мелочь. Мысль была на удивление глупая, он не решился поделиться ею с Машей. Возможно, Ника была права – ему не хватает уверенности в себе. Черт бы ее побрал вместе с белками.

На одной из дорожек их встретил огроменный конь. Маша, увлеченная лошадьми, в прошлый их визит сюда узнала, что это владимирский тяжеловоз, узнала его имя. Имени коня Егор не запомнил, зато запомнил Сабину – симпатичную девушку-коневода. Откуда-то из глубин памяти всплыла убежденность, что владимирские тяжеловозы – самые сильные лошади в мире. Глядя на могучее тело и толстенные, словно колонны, ноги коня он в это верил. Конь поднял голову, встревоженно фыркнул и ударил копытом в землю, оставив на плотно утрамбованном песке рытвину, заплясал, пятясь и прижимая уши.

- А ну тихо! - прикникнула на него Сабина, потом тоже уставилась им за спину, туда, куда смотрел конь.

Егор обернулся и увидел стену желтоватого тумана, наползавшую со стороны вокзала, не наползавшую даже, а стремительно надвигавшуюся. Вспомнился фильм Мгла, не сериал, а старый фильм, который он смотрел еще подростком. Он схватил Машу за руку, не то пытаясь ее успокоить, не то найти в ней поддержку. Конь у них за спиной завизжал и, неожиданно стремительно для своих габаритов, развернувшись, помчал в сторону Круглого озера. Туман, накативший на них, мах просто омерзительно, они натянули на лица одежду и побежали прочь, следом за конем и Сабиной.

- Что это, что это такое? – на бегу выдохнула девушка, Егор, бросив взгляд назад, едва не споткнувшись, ответил: - Наверное на железной дороге… Авария какая-то.

Они и еще несколько редких, перепуганных туристов, прошли мимо Большого каскада, перешли Чугунный мост и повернули к Павловскому дворцу. И пройдя шагов тридцать остановились – не было ни Павловского дворца, ни статуй, ни каменной лестницы. В расступающемся тумане перед ними был виден пологий холм, покрытый свежей пожухлой зимней травой, а за холмом, там, где должна была быть солдатская слобода, начинался лес. Темный, мрачный ельник. Кто-то у них за спиной закричал, матерно причитая. К кричавшему присоединилось еще несколько голосов, еще и еще. Разобрать что-то стало невозможно. А они стояли, держась за руки и молчали, словно онемев от увиденного.

Почти без перехода его отрешенное, ошеломленное состояние сменилось желанием идти к какой-то неясной пока цели. Он отпустил руку девушки и зашагал по склону холма, направо, туда, где через странно изменившуюся Славянку был перекинут деревянный мост. Маша догнала его, схватила за рукав, она что-то говорила, быстро шевеля губами. Она ему мешала, задерживала его и, не сумев сразу вырвать из ее хватки рукав, он толкнул ее в грудь, сбил с ног. Сразу же зашагал дальше. Маша шла следом, какой-то частью сознания он понимал, что она плачет и говорит ему что-то, но не мог осознать, что именно.

Почти сразу после моста грунтовка превратилась в асфальт, он узнал скрывавшиеся среди деревьев желто-белые дома. Павловск исчез не весь. Он прошел мимо оранжерей, мимо богадельни и понял, где его цель. Его вело к музею города.

На Конюшенной, между музеем центром культуры, стояло несколько машин, увидев которые он даже остановился. Здоровенные грузовики, словно приехавшие из постапокалиптических фильмов. Кустарная броня, шипы. Люди в одинаковой военной форме без знаков различия, грузившие в них потрясенных, ошарашенных людей, на выходцев из пустошей были совсем не похожи, как, впрочем, и бронетранспортер, зализанный, не похожий на те, что были шапочно знакомы Егору по играм и парадам.

- Егор, Егор куда ты, не надо! – Маша вновь вцепилась в его одежду. Он хотел повернуться к ней, объяснить, но не знал, что сказать. Теперь его цель была намного ближе и он размашисто зашагал, намереваясь пройти между грузовиком и бронетранспортером. Ему нужно было в музей.

Двое солдат, кем еще могли быть люди в форме и с автоматами, схватили его и поволокли к грузовику. Он попытался вырваться, нечленораздельно закричал, забился у них в руках и вдруг его отпустило, цель, к которой он стремился, вдруг исчезла. Он закрутил головой, пытаясь найти Машу, увидел ее, замершую перед солдатом, направившим на нее автомат.

Со стороны музея подошли еще несколько человек, трое мужчин и женщина.

- Чего ждете? – женщина показалась ему невероятно красивой, он снова дернулся, но теперь уже к ней.

- Свежака в машину. Собираемся в темпе, скоро здесь будет жарко. – она махнула в его сторону рукой и солдаты, заломив ему руки, в два счета закинули его в грузовик, втолкнули в клетку, где уже было человек двадцать. На улице негромко хлопнуло, следом с чуть более громким хлопком закрылась дверь кузова. Грузовик тронулся и только теперь один из его спутников, похожий на карикатурного профессора, поинтересовался, куда их везут и что происходит.

- А ну заткнулись, блядь! – равкнул сидевший в кузове «солдат» и саданул прикладом по решетке. – кто пасть откроет, пристрелю к херам.

Проснулся он от боли. Тупая, давящая боль расползалась от поясницы вверх. За два дня, прошедших с момента, когда ему вырезали почку, без всякого наркоза, вскрыв словно рыбу, боль немного утихла, из острой превратилась в тупую. Ему говорили, что за пару недель у него отрастет новая почка, тогда мол вырежут вторую. И это, по словам «санитаров» было не самое грустное, что ему предстояло. Санитары, как они себя называли, трое здоровенных лбов, приносили им еду и «живчик», омерзительно воняющую спиртом и гнилью дрянь, которая, как ни удивительно, облегчала боль и словно рукой снимала тошноту и дрожь в руках, появлявшуюся, если его не пить. Санитары разносили им еду и питье, окатывали их водой из шлангов, не выпуская из камер, временами чесали языками, рассказывая куда они попали и что их ждет.

Ни то ни другое радости не вызывало – по словам санитаров они попали в мир, похожий на порождение безумных игроделов. Мутанты-зараженные, постоянно перезагружающиеся кластеры, сверхъестественные дары… Он не верил, пока один из санитаров не прикурил сигарету от пальца. И тогда он поверил во все сразу – в мутантов, в другой мир, в местную магию и в то, что ему предстоит поработать «мясом», поставляя своим мучителям органы и кровь, а потом его отправят на окончательную разборку. Это осознание его сломало, убило даже отблески надежды. Он подумал, но как-то отстраненно, что было бы неплохо проломить себе череп об решетку или вскрыть вены или, может быть, грубый шов, который ему наложили на спину. Но воспоминания о боли были настолько свежи, что он не решился даже прикоснуться к рубцу. Это как детстве, когда его поколотил сосед по парте, он думал о том, что надо пойти на бокс, но не пошел. Так он и лежал, скорчившись на своей подстилке из пары туристических ковриков и укрывшись синим, колючим одеялом. О судьбе Маши он старался не думать. Как сказал один из санитаров, если не привезли, значит сдохла. Пристрелили или сожрали зараженные. Из головы не шел хлопок, который он слышал перед тем, как закрыли кузов грузовика. Почему-то ему казалось, что это был выстрел, что Машу застрелили. Это казалось ему лучшим исходом, чем если бы ее съели живьем или приволокли сюда.

А потом в соседнюю клетку бросили мужчину, на котором буквально живого места не было от ссадин и свежих ран. Глаз у него тоже не было, но это не мешало санитарам относиться к нему с осторожностью – двое тащили, один шел сзади, сжимая руках дробовик. Мужчину бросили на пол в камере, закрыли за ним решетку и навесили дополнительный замок на цепи.

Стоило санитарам уйти, мужчина попытался подняться, постанывая от боли.

- Кто тут? – голос у него был немного хриплый, низкий. Егору вспомнилось, что Нике нравился какой-то певец с похожим голосом. Не то Коккер, не то Коэн. Он, как любитель дарк эмбиента, этих старперов не различал.

- Меня Егором зовут. – сказал он, устраиваясь так, чтобы не тревожить рану.

- Свежак, бля. – мужчина скривился. – Я Костыль, так меня перекрестили. Честный, бля, рейдер.

- Рейдер? – Егор сел, слишком резко, едва сдержался, чтобы не вскрикнуть от боли.

- Хожу по кластерам, хабар ищу. – Костыль нащупал нары, сел. – Ты, как я понял, про Улей ничего не знаешь?

- Санитары рассказали немного. Про зараженных, кластеры. Немного.

- Хер с ним, расскажу, время еще будет. – Костыль аккуратно улегся на спину. – Знаешь где мы?

- Санитары это место называли «ферма». Бывшая тюрьма. Мы с вами в блоке, здесь штук тридцать камер, разделены решетками. Кроме нас еще два человека, но они в дальнем конце.

-Свежаки?

- Наверное. Их вместе со мной привезли.

- Херово, брат. Но пока не сдохли, мы живы. – он помолчал немного, потом повернул к Егору безглазое лицо. Раны на месте глаз уже не кровили, но зрелище все равно было жуткое. – Давай-ка расскажу тебе об Улье. Уснуть не усну, больно, сука. Мне эти твари глаза достали, резанули яйца и почку. Не усну. Слушай, если что, спрашивай.

Костыль говорил долго. Иногда он замолкал, впадая в забытье, иногда ругался на муров и судьбу. Потом начинал говорить снова. На следующий день его забрали и больше он не появился.

Соседи по блоку появлялись, исчезали, кто-то держался дольше, а кто-то меньше. Егора резали еще дважды – первый раз ему, как и Костылю, отрезали яйца и вырезали глаза. Сказать, что это было больно, не значит сказать ничего. Через несколько дней его осмотрел врач и заявил, что почка выросла достаточно, можно резать вторую.

- За пару недель все отрастет, а там посмотрим, что с ним делать. – сказал он, закончив шить. – Лера решит, под разбор его или будет другая польза.

Больше его не резали, только через день выкачивали кровь. Один из санитаров, которому, похоже, было скучно, сказал, что как раз к моменту, когда у него все отрастет, начнется трясучка, болезнь, избавиться от которой можно лишь путешествуя по другим кластерам. Для мяса таких экскурсий никто организовывать не будет, поэтому, если у него не появится полезных для муров даров, его разберут. Ну а если появятся, то ему сделают предложение – стать муром или сдохнуть.

Боль от всех операций прошла примерно через неделю. К собственному удивлению, он осознал, что новые глаза действительно выросли очень быстро. Через десять дней в темноте перед глазами стали проявляться светлые пятна – лампы ночью и окна днем, а на двенадцатый день он снова мог видеть. Все казалось размытым, двоилось, но все же он мог видеть.

Он с ужасом ждал, когда начнется неведомая трясучка и его отправят на разборку. Это казалось неминуемым, потому что никаких чудесных даров он не ощущал. Да и не был уверен, что, если дары проявятся, он готов будет тащить людей на смерть.

Он проснулся от ощущения, что на него кто-то смотрит, дернулся, сел, открывая глаза. Возле его камеры стояла женщина, та самая, которую он видел возле музея, смотрела на него черными, чуть раскосыми глазами. Она и правда оказалась очень красивой, одной из тех женщин, при взгляде на которых большинство обывателей без особой надежды думают что-то вроде, эх я бы ей, и трахает же кто-то.

Собственная нагота, одежда была им не положена, смутила его, несмотря на то, что он был укрыт одеялом. Присутствие женщины нисколько не возбуждало, наоборот ему стало неловко и жутковато.

- Что ты умеешь? – голос у нее был не очень красивый, высоковатый, с каким-то непонятным акцентом.

- Я почти закончил педагогический…. – Егор не успел договорить, когда она рассмеялась.

- То есть нихера ты не умеешь. Ты не врач, ни механик, ни даже сисадмин. – она подошла ближе к решетке, сложила руки за спиной: - назови мне хоть одну причину оставить тебя в живых. И я подумаю.

Он открыл рот, поймав себя на мысли, что что несмотря на все произошедшее действительно хочет жить, но сказать ему нечего. Вместо уговоров, в результат которых он совершенно не верил, Егор задал вопрос:

- Вы ее убили? Девушку, которая была со мной?

Женщина нахмурилась, видимо пытаясь вспомнить, понять, о чем он ее спрашивает. Потом кивнула.

- Да, застрелила. Толку бы от нее не было, она была зараженной. Я могу это видеть.

Он немного помолчал, потом опустил голову и едва слышно сказал:

- Нет, причин оставить меня в живых я не знаю. Думаю, что их нет.

- Честно. – женщина усмехнулась. – Меня нельзя обмануть, чтобы ты знал. Молодец, что даже не пытался. Ты меня повеселил, за это на разборку тебя отправят спящим. Думаю, что завтра или послезавтра. Судя по твоему виду, трясучка скоро начнется. А дар у тебя так и не проявился.

- Какая разница?

- Есть дары, которые жаль терять. Было бы глупо пустить под нож, например, ксера. Жаль, что наш знахарь нас покинул. Он многое упрощал.

Она тряхнула волосами, повернулась на каблуках и ушла, оставив после себя едва уловимый запах духов. Егор скорчился под одеялом и принялся ждать завтра. Или послезавтра.

Он не спал, когда за окном захлопали выстрелы. Сперва редкие, затем сменившиеся очередями, гулким буханьем не то взрывов, не то выстрелов из чего-то большого, он не понимал разницы. Здание несколько раз вздрогнуло от сильных, раскатистых взрывов, стекла осыпались, кто-то заорал снаружи, ему вторил крик новичка, которого посекло стеклом прямо в камере. Стрельба то усиливалась, то почти затихала, затем снова становилась сильнее. Егор вспомнил, как Костыль рассказывал ему о стронгах, эдаких муроненавистниках. Впрочем, это могла быть и другая банда муров, вроде бы периодически они делили территорию.

Громыхнуло так, что он едва не оглох, помещение заполнилось пылью и дымом, а в стене у самого пола появился пролом. Крики новичка оборвались каким-то судорожным всхлипом, похоже ему досталось от взрыва. В пролом ворвались несколько человек, зло заорали, наткнувшись на погнувшуюся, но оставшуюся целой решетку.

Егор заметил вбежавшего в блок санитара, вооруженного автоматом, заорал, привлекая внимание, сам не зная зачем. Санитар успел дать очередь, а затем, вместе с частью решетки, закрывавшей камеру Егора, рассыпался в мелкую черную пыль. Неведомая сила швырнула Егора к стене, он ударился плечами и головой и, проваливаясь в темноту, успел подумать, что умирает легко.

Что-то звенело, натужно, монотонно. Он заморгал, глазам было больно, словно в них попал песок. Слезы хлынули просто рекой, в этом и оказалось спасение – резь в глазах почти пропала, и он снова смог смотреть. Звон не прекращался – похоже, что звенело у него в ушах. Решетка блестела срезами, настолько идеальными, что боязно было к ним прикоснуться. Маленькие, чуть кривые зеркала на концах железных, покрытых облупившейся краской и ржавчиной прутьев толщиной сантиметра в три. Дыра в решетке была не очень велика, но ее хватило, чтоб пролезть. Он порезался о концы прутьев, острые, словно бритвы, когда вылезал из камеры. Огляделся, понял, что стоит в кучке черной пыли, еще недавно бывшей санитаром. Косо срезанная передняя часть автомата и кусок ботинка – все, что напоминало о том, что недавно это был человек. Похоже, что некоторые развитые дары – действительно опасная вещь.

Он увидел пролом в стене, тот, через который в блок попали его неизвестные спасители. А может и не спасители. Рядом с вывернутой с петель решеткой лежал труп. Похоже, что санитар умер не зря – пуля из автомата попала неизвестному в лицо, вошла под глаз. Убитый выглядел удивленным. Егор присел рядом с ним на корточки, снял с пояса флагу, открыл, понюхал. Пахло живчиком – алкоголь и гниль. Он жадно присосался к фляге, почти сразу почувствовал себя лучше. Звон в ушах исчез, стало слышно, что стрельба все еще идет, но где-то в стороне.

Он принялся раздевать убитого, расстегивая ремни амуниции, с трудом ворочая непослушное тело. Камуфляжная куртка оказалась залита кровью, он не решился ее брать, удовольствовавшись ботинками и штанами. И штаны, и ботинки были великоваты, но ремень и шнурки отчасти решили эту проблему. Разгрузку с неизрасходованными магазинами он надел на голое тело, подобрал тяжелый, футуристического вида автомат. Кроме автомата и фляги снял с трупа пистолет в кобуре и ножны с кинжалом, пошарив в карманах, нашел зажигалку и небольшую жестяную коробку, не глядя сунул ее в набедренный карман штанов.

Егор осторожно выглянул из пролома в стене, огляделся по сторонам. Кругом было темно, похоже, что внешнее освещение отключилось. Чуть в стороне догорал один из грузовиков, света от него было немного. В ограде он увидел пятно, испятнанное звездами – пролом. К нему он и устремился, прячась в тени, стараясь шагать как можно тише. В неверном свете догорающей машины он увидел шатающуюся фигуру, замер, прижавшись к ограде у пролома, молясь, чтобы его не заметили. Накатила слабость и тошнота, но вместе с тем появилась уверенность, что его не видно. Никто его не заметит. Тот, кого он увидел сделал еще пару шагов и упал навзничь, Егор, словно заяц, метнулся в пролом, едва не упав на обломках бетона, побежал, прижимая к себе автомат. Он не был уверен, что автомат заряжен, но оружие внушало хоть какую-то надежду.

Несколько раз он падал, спотыкаясь о что-то невидимое в темноте, поднимался и снова бежал. Выдохся он довольно быстро, перешел с бега на шаг, пытаясь восстановить дыхание. Сзади все еще доносилась стрельба, теперь редкая, иногда бухали взрывы. Егор надеялся, что мурам и их врагам не до него. Возможно, так оно и было.

Рассвет, первый рассвет, который он действительно увидел в этом мире, поразил его до глубины души. Нелепое, неправдоподобное зрелище, когда солнце словно рывком показалось над горизонтом. Этот внезапный переход от тьмы к свету ошеломил его не меньше, чем зрелище бескрайней черной равнины, раскинувшейся перед ним, всего шагах в пятистах. Мертвый кластер – так это называл Костыль.

Он дошел до черноты, осторожно протянул руку и коснулся черной травинки, рассыпавшейся в уже знакомую черную пыль. В такую же рассыпался санитар.

Руке было неприятно, он встал, потер ладони. Нужно было куда-то идти и он решил повернуть налево. Если он правильно помнил рассказы рейдера, то направо внешка, а если пойти налево, то при везении можно дойти до нормальных людей. Он зашагал вдоль черноты, понимая, что что-то делает не так, что надо бы где-то прятаться, но по левую руку от него раскинулась степь. Где-то за холмом должна была быть тюрьма-ферма. Впереди, почти на границе видимости, виднелся лес. Егор решил, что дойдет до леса, а там видно будет. Идти было хорошо, хорошо настолько, что некоторое время он шел бездумно, пока не понял, что впереди что-то лежит. Это что-то было большим, размером, наверное, с малолитражку. Неподвижное, испятнанное дырами. Он подошел ближе и почувствовал запах гари и кислый запах, похожий на тот, что был у тумана в парке.

Это было похоже на гигантское насекомое, что-то вроде мокрицы или многоножки, но вместо лап – словно суковатые, разветвляющиеся деревца. Судя по следам тварь вышла из черноты, а потом ее что-то убило. Он огляделся по сторонам и увидел, что именно – в сотне шагов лежала здоровенная металлическая штуковина, похожая на поваленный гриб. Он подошел к ней и понял, что это было чем-то вроде небольшой башни, увенчанной блином с торчащими из него стволами. Автоматическая турель – кажется так называл эти штуки Костыль. Имущество внешников. Турель была посечена, исколота, словно ее броня была сделана из бумаги. К ней со стороны черноты тянулся широкий след взрытой земли, похожий на след убитой твари, но раза в два шире.

Егор обернулся назад, глядя на труп твари.

«Если увидишь неведомую долбаную херню, то это вот скреббер и есть» - Костыль говорил, что убить их почти невозможно, но, если удастся…

Смесь надежды и предвкушения, настолько сильная, что аж руки затряслись, захватила его целиком. Он добежал до трупа, обошел его по кругу. Турель разворотила скреббера, разорвала его почти пополам. В голове крутились рассказы Костыля о чудодейственной белой жемчужине. Егор вдруг подумал, что теперь ему повезло, по-настоящему, по-крупному. Что наконец у него появилась возможность и причина для того, чтобы выжить в этом безумном мире. Нужно только найти жемчужину. Суперспособность, которая сделает его… Не суперменом, конечно, но уже не беззащитным «мясом».

Он обошел тушу, не зная, с чего начать. И тогда не увидел лежащую под ногами хреновину, размером чуть больше человеческой головы. Хреновина была вымазана в коричнево-красной крови скреббера, она была похожа на высохшую, грязную тыкву. Ее, похоже, вывернуло из туши твари снарядом. Может это тварь и убило.

Егор опустился на колени, поднял хреновину. От нее шел сильный, неприятный запах. На одном из боков хреновины, или капсулы, может так ее правильнее называть, остался след от снаряда – ее пропахало, вскрыв оболочку. Под оболочкой он увидел светло-янтарную, почти белую массу. Обоолчка, потерявшая цельность, оказалась не слишком крепкой, с помощью ножа он разрезал ее, открыл, словно располовиненый арбуз. В янтаре он нашел жемчужину.

Жемчужина и правда была похожа на жемчуг, у нее были светлые, чуть переливчатые бока. Твердая на ощупь, но при этом она была теплой, он ощутил волны пульсирующего тепла, расходящиеся по ладони, по всему телу.

Когда он ее проглотил, тепло скатилось по пищеводу, все тело залило этим теплом. Это было блаженство, которое даже сравнить было не с чем. Егор тихо засмеялся, ему уже виделось, как он обретает силу, правда он еще не придумал, какую. Воображение рисовало ему картины одна прекраснее другой. А затем он услышал у себя за спиной шелест и свист. Он обернулся, пытаясь нащупать автомат и понял, что автомат ему уже ничем не поможет – в паре шагов от него высилась тварь. Она была огромна, наверное, размерами не уступила бы и автобусу. Чудовищная смесь мокрицы и дерева, смотревшая на него огромными, не меньше полуметра в диаметре фасеточными глазами. Тварь снова зашипела, ее передняя часть раскололась по горизонтали, открывая пасть, полную каких-то шевелящихся, буро-зеленоватых отростков.

Он не нашел в себе сил даже для того, чтобы закричать. Даже особо страшно не было – была лютая, словно у ребенка обида от того, что его невероятная удача продлилась так недолго…