Эффект бабочки в тихом омуте

Глава 1

Марк Анатольевич принадлежал к той редкой категории мужчин, чей внутренний мир напоминал швейцарские часы, замурованные в гранитный сейф. Он был суров, носил безупречно выглаженные стрелки на брюках даже в субботу и в зеркале себе принципиально не улыбался. Портрет у него, прямо скажем, был мужественный: челюсть кирпичом, взгляд укротителя тигров и брови, способные одним движением остановить товарный поезд.

Каждое утро Марк Анатольевич смотрел на свое отражение, поправлял галстук и безмолвно транслировал миру манифест: «Не надо делать мне как лучше, оставьте мне как хорошо». Мир до поры до времени соглашался. Но субботним вечером в его размеренную жизнь ворвалась Вероника.

Они совпали характерами мгновенно. Оба были абсолютно невыносимы.

Вероника обладала уникальным даром — она умела слушать. Правда, исключительно с калькулятором в глазах. Когда Марк Анатольевич пытался поразить её своей монументальной эрудицией и рассуждал о влиянии британского серебра девятнадцатого века на мировую экономику, Вероника задумчиво смотрела на его профиль и, очевидно, переводила его слова в квадратные метры или путевки на море.

В тот памятный вечер Марк Анатольевич решил, что пора переходить к решительным действиям. Он пригласил её к себе на ужин. К подготовке подошел со всей писательской дотошностью, будто сочинял финал детективного романа: запек утку, выставил правильный хрусталь и зажег свечи.

Атмосфера интриговала. Полумрак скрывал мелкие недостатки холостяцкого быта, музыка приятно убаюкивала бдительность. Марк Анатольевич, чувствуя себя как минимум английским лордом в засаде, тонко намекал Веронике на свои глубокие чувства, мешая метафоры с цитатами из классиков. Он заходил и так, и эдак, делал значительные паузы и многозначительно двигал мужественной бровью. Вероника кивала, загадочно улыбалась, но молчала.

На исходе второго часа Марк Анатольевич сломался. Авторский ритм полетел к чертям. — Я намекал ей, как мог... — мрачно подумал он. — Пришлось сказать словами.

— Вероника, — грохочущим басом произнес он, — вы мне глубоко симпатичны. Я бы хотел, чтобы наши отношения переросли во что-то большее.

Вероника томно вздохнула: — Ах, Марк... Кажется, у вас на кухне что-то горит.

Марк Анатольевич подскочил, рванулся к выключателю и щелкнул клавишей. Зажглась пятирожковая люстра на сто вольт. Идиллия мгновенно испарилась.

Всё было так романтично, пока не включили свет.

При безжалостном электрическом освещении выяснилось, что утка не просто подгорела — она превратилась в антрацит. На безупречном пиджаке Марка Анатольевича красовался след от соуса, а сама Вероника сидела с выражением лица человека, который только что прочитал меню в самом дорогом ресторане Парижа и понял, что платить придется ей.

Они встретились глазами... И Марк Анатольевич отчетливо понял, что попал на ужин. Причем в качестве главного блюда.

Вероника не стала устраивать сцен. Она просто замолчала. Но как! О, это было не просто отсутствие звуков. Это было монументальное, железобетонное безмолвие, обладавшее плотностью и весом. Марку показалось, что в комнате упало атмосферное давление.

Она молчала так, что заложило уши.

Пытаясь спасти положение, Марк Анатольевич совершил главную ошибку любого мужчины, столкнувшегося с женским кризисом. Он решил задействовать логику.

— Ну послушай, Вероника, — начал он, расхаживая по комнате, — чисто технически, духовка старая, термостат барахлит. Я не бездельник, я стратег затишья, просто не рассчитал тайминг. В конце концов, это всего лишь птица! Мы можем заказать пиццу. Зачем делать драму на пустом месте?

Вероника медленно перевела на него взгляд. В её глазах не просто горел огонь — там бушевал пожар на нефтебазе. Марк Анатольевич мысленно заметался в поисках огнетушителя, но было поздно. Женская артиллерия накрыла площади.

— Драму? — тихо, но отчетливо спросила она. — То есть то, что ты два часа читал мне лекции про чеканку монет, вместо того чтобы просто сказать, что я тебе нравлюсь, а потом сжег ужин — это я делаю драму?

Марк Анатольевич замер. Его внутренний голос, обычно суровый и уверенный, экстренно затребовал адвоката и бутылку коньяка. Он понял, что траектория вечера летит по швам. Всё круче поворот... А где здесь тормоз? Тормоза не было.

— Прости, я был не прав... — выдавил он из себя универсальную мужскую формулу спасения. Но Вероника, победно поправив прическу, добила его контрольным выстрелом: — Но ты сама спросила!

Этот диалог зашел в тупик, из которого обычно выходят либо в загс, либо через балкон. Марк Анатольевич, будучи человеком пишущим, попытался переписать сценарий на ходу. Он сел напротив неё, взял её за руку (рука была холодной, как латвийская валюта зимой) и посмотрел на неё своим лучшим взглядом — тем самым, который «понятен единицам».

— Вероника, давай обменяемся мнениями. Мнение автора, то есть моё, явно не совпало с реальностью. Я признаю поражение. Капитуляция полная и безоговорочная.

Вероника посмотрела на его повинившуюся мужественную физиономию. Её калькулятор в глазах на секунду перезагрузился. У неё действительно был безупречный вкус на его недостатки — она видела их насквозь, но именно они, кажется, делали этого сурового писателя ручным.

Они еще долго спорили, чья очередь сдаваться. Марк доказывал, что виноват ретроградный Меркурий и духовка, Вероника аргументированно доказывала, что виновата мужская самоуверенность в целом и Марк в частности.

В конце концов, компромисс был найден. Пиццу они всё-таки заказали. Вероника милостиво разрешила Марку Анатольевичу не улыбаться зеркалу, но обязала улыбаться ей хотя бы через день.

Уходя за полночь, она обернулась на пороге и сказала: — Ключи к моему сердцу ты, может, и подобрал, Марк. Но замок я на всякий случай сменила. Так что к следующему субботнему ужину учи новые стихи.

Марк Анатольевич закрыл дверь, прислонился к косяку и посмотрел на обгорелую утку. На душе было странно, шумно и удивительно легко. Он подошел к зеркалу в прихожей, посмотрел на свой суровый портрет, подмигнул сам себе и тихо пробормотал: — Ну и куда теперь бежать от счастья?..