Единорожек, который хотел жить задом наперёд

Новая замонийская выходка автора бестселлеров по версии SPIEGEL

Единорожек, который предпочёл бы жить задом наперёд; вервольф, который хочет быть каквольфом; плотоядное растение, которое хотело бы питаться по-вегетариански; троллекровопёс, который предпочёл бы быть царапкой — у немалого числа жителей континента Замония проблемы с идентичностью, и потому жизнь у них нелегка. Но будь то глуповолк или умнолис, ласкозайчик или муха-полудневка, серебряная вдова или книжнец — все они находят свой путь в этом мире, где фантазия и юмор совершенно вышли из-под контроля.

Двадцать замонийских басмешек* о различных формах замонийского существования из-под пера автора бестселлеров Хильдегунста фон Мифореза; в блистательном переводе Вальтера Моэрса, с его иллюстрациями и послесловием «Юмор — дело серьёзное».

*Басмешка — юмористически-анархическая замонийская короткая история, которая, в отличие от классической басни о животных, не знает никакой морали.

ДраконгорецХильдегунст фон Мифорез— величайший литератор Замонии. Он прославился благодаря своей 25-томной автобиографии «Путевые воспоминания сентиментального динозавра» — литературному рассказу о его приключениях по всей Замонии и прежде всего в книжном городе Книгороде.

Его создательВальтер Моэрссвоими фантастическими романами завоевал сердца читателей и критиков далеко за пределами немецкоязычного мира. Все его романы, такие как«13½ жизней капитана Синего Медведя», «Город Мечтающих Книг»и вышедший последним«Остров тысячи маяков»,стали бестселлерами.

Помимо континента Замония с его бесчисленными формами существования и историями Вальтер Моэрс создал таких популярных персонажей, как капитан Синий Медведь, Маленький Засранец и персонаж комикса Адольф, нацистская свинья.

«Следовать за этим немецким гроссмейстером фэнтези в Замонию… — одно из величайших читательских наслаждений нашего времени».Tagesspiegel, Денис Шек

«Писатель Вальтер Моэрс очаровывает своими историями и взрослых, и детей».Николь Абрахам, hr1

«Страшен, как Иероним Босх, изобретателен, как Дуглас Адамс, и смешон, как Вуди Аллен…»facts

www.penguin-verlag.de

Вальтер Моэрс

Двадцать замонийских басмешек Хильдегунста фон Мифореза

Переведены, проиллюстрированы и снабжены послесловием Вальтером Моэрсом

Кто ложится в постель с гусеницей, не должен удивляться, если просыпается с бабочкой.

Замонийская пословица

Единорожек, который хотел жить задом наперёд

Одному самцу единорожки по имени Кельвин, жившему вместе со своей женой Тельмой и множеством других родственников и сородичей в большом каштане в прохладном лесу в тени Сумрачных гор, однажды показалось, что его осенила гениальная идея, способная радикально изменить всё общество единорожков.

«Почему, — подумал Кельвин, — мы в своём существовании всё время стремимся вперёд? Ведь в конце нас всё равно ждёт только смерть. Не лучше ли нам стремиться в другую сторону? Против течения времени. Быть может, мы перехитрим смерть, если будем последовательно жить задом наперёд». Своей идеей он немедленно поделился с супругой-единорожкой.

— И как, интересно, это должно работать? — скептически спросила Тельма. — Как вообще можно жить задом наперёд? Это же невозможно.

— Над этим я ещё работаю, — ответил Кельвин. — Но если это орех, его можно расколоть. — Он любил повторять эту избитую мудрость единорожков, хотя на ежегодных соревнованиях по раскалыванию орехов регулярно оказывался среди отстающих.

Через несколько дней Тельма увидела, как Кельвин пытается задом наперёд спуститься по каштану.

— Ты что, пытаешься лазать задом наперёд? — ужаснулась она. — Ты спятил? Можешь оступиться, сорваться и сломать позвоночник.

— Не беспокойся! — ответил Кельвин. — На вид это опаснее, чем на самом деле.

На следующей неделе Тельма увидела, как её муж, собирая орехи у подножия дерева, пятится по листве, пошатываясь.

— Ты что, пытаешься ходить задом наперёд? — обеспокоенно спросила она. — Можешь в ручей свалиться.

— Всё в порядке! — сказал Кельвин. — Я буду осторожен! Всё под контролем, дорогая!

С тех пор Кельвин старался проводить свои опыты тайком. Он пытался думать задом наперёд, дышать задом наперёд и спать задом наперёд — с переменным успехом. Но несколько дней спустя Тельма поймала его на том, что он медленно листал книгу с конца к началу и напряжённо в неё вглядывался.

— Ты что, пытаешься читать книгу задом наперёд? — как бы между прочим спросила Тельма.

— Э-э, нет! — быстро сказал он. — Я просто посмотрел, чем кончается история. — Но по тому, как дрогнул его взгляд, она поняла, что была права.

Зима стояла на пороге. Единорожки не впадают в настоящую зимнюю спячку, но в холодное время года спят очень много. Они почти не покидают своё жилое дупло и заботятся о том, чтобы кладовая была хорошенько заполнена.

— Ты собрал достаточно лесных орехов? — спросила Тельма мужа за завтраком. — Скоро ударят морозы. Не хочу загнуться от недостатка кальция.

Вообще-то этот вопрос был задан в шутку: Кельвин был до такой степени помешан на своём кальциевом балансе, что их кладовая почти всегда была набита едой до потолка, за что среди обитателей каштана он получил прозвище Кальций-Кельвин.

Кельвин рассеянно оторвался от газеты, и Тельма по выражению его лица поняла, что он только что пытался читать её задом наперёд.

— Онтяноп! — ответил он. — Ясйокопсеб ен! Имахеро моктиб атибан яаводалк!

— Что-что? — спросила Тельма.

— Э-э… я хотел сказать: Понятно! — повторил Кельвин свой ответ как положено. — Кладовая моктиб, э-э, я хотел сказать: набита битком орехами! Не беспокойся.

Тельма обеспокоенно посмотрела на него. «Ты что, сейчас говорил задом наперёд?»

— Да это просто новое хобби, — смущённо ответил Кельвин. — Вроде, э-э, умственной тренировки. — Он встал и ушёл в ванную. Некоторое время было тихо, потом Тельма услышала, как он пытался полоскать горло задом наперёд и поперхнулся.

За кофейными посиделками, в отсутствие супруга, Тельма рассказала родственникам о своих наблюдениях и опасениях. «По-моему, Кельвин и правда пытается жить задом наперёд, потому что боится смерти. Наверное, это вроде кризиса среднего возраста. Он собрал столько орехов, что нам их хватило бы навечно. Теперь у него слишком много времени на размышления. Боюсь, это ввергло его в вакуум».

— Это скорее богохульство, — сказала её сестра, принадлежавшая к тем единорожкам, которые верили в Великого Единорожка и переселение душ единорожков. — Если бы Великий Единорожек хотел, чтобы мы жили вечно, он не дал бы нам рая единорожков.

— Он

— Я застала его за тем, что после завтрака он засунул палец в горло, — сообщила Тельма. — Только чтобы есть задом наперёд. Это же ненормально.

— Это не просто ненормально, это болезнь, — сказала её сестра. — И у неё есть название: булимия.

— Эй, да это же вообще здорово, ребята! — вмешался её дядя, семейный шутник. — Идеальная возможность для розыгрыша! Мы могли бы его разыграть — и, может, заодно исцелить от этой блажи.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Тельма.

— Ну, устроим ему, так сказать, путешествие назад во времени! — ухмыльнулся дядя. — Как он того и хочет. Это проще простого. — Затем под всеобщее фырканье и хихиканье он объяснил им свой план.

Они подождали несколько дней, а потом подмешали Кельвину в травяной чай несколько капель сильного снотворного, отчего он погрузился в глубокий сон, похожий на обморок. Затем они принялись маскироваться. Дядя и брат приклеили себе длинные бороды, Тельма с сестрой выкрасили шерсть в серый цвет. Все нарисовали себе под глазами тёмные круги и выкрасили зубы в жёлтый цвет. Дядя раздобыл костыль, брат — трость. Затем они собрались у постели Кельвина и хриплыми, надтреснутыми голосами закричали: «Эй, Кельвин, старый соня, просыпайся! Проснись, лежебока!»

Проснувшись, Кельвин не поверил своим глазам. «Боже мой! — воскликнул он. — Что это у вас за вид?»

—Au contraire!— прохрипел дядя и с обвиняющим видом указал на Кельвина. — А вопрос-то скорее вот в чём: кактывыглядишь? Вы только на него посмотрите! Он ни на день не постарел.

— Святой Великий Единорожек! — дрожащим голосом воскликнул брат Тельмы. — И впрямь! Должно быть, он действительно двинулся назад во времени! Можно ли в это поверить? Пока мы все стремительно старели, он оставался молодым.

— Это чудо! — с излишним драматизмом взвизгнула сестра и вскинула руки. — Природная невозможность.

— Как долго я спал? — ошеломлённо спросил Кельвин. — Очень долго?

— Годы! — серьёзным, надтреснутым голосом ответила Тельма. — Мно-о-ого лет. Тебя просто невозможно было разбудить. Нам пришлось кормить тебя, э-э, искусственно. Вот, посмотри на себя! — Она дала ему своё косметическое зеркальце.

Наступила долгая пауза: Кельвин сравнивал своё отражение с лицами родственников.

Наконец он поднялся, вылез из кровати, потянулся и сказал: «Фу-ух, это надо сперва переварить. Пойду ненадолго подышу свежим воздухом. Сейчас вернусь». На улице Кельвин глубоко вдохнул и целую минуту размышлял.

Потом он дал дёру. Единорожки проворны — и решения принимают быстро. Мысль о том, что ему в одночасье придётся взять на себя социальную ответственность за целое семейство дряхлых единорожков, уже почти нуждавшихся в уходе, тогда как сам он, по всей видимости, будет всё больше молодеть, сулила малоприятное будущее. В таких обстоятельствах он никогда не смог бы реформировать общество единорожков — во всяком случае, не на этом дереве. Поэтому он поспешно покинул родной каштан и перебрался на несколько деревьев дальше, где, по слухам, кишмя кишели молоденькие девушки-единорожки.

Примерно через неделю жизни на новом дереве Кельвин попытался впечатлить молодую единорожку по имени Луиза. Он хотел спуститься с дерева задом наперёд и тем самым продемонстрировать, каким образом молодеет.

— Я называю это кельвинизмом! — воскликнул он. — Не бойся! На вид это опаснее, чем на самом деле. Ты знала, что у мышц есть собственная память? Они запоминают отработанные движения и снова и снова сами их повторяют, причём совершенно правильно.

С этими словами он вместо ветки ступил в пустоту, пролетел 12 метров вниз, сломал позвоночник и после этого оказался парализован ниже пояса. Поскольку на другом дереве никто не хотел брать на себя социальную ответственность за пострадавшего чужака, Кельвин умер в одиночестве, без ухода, от недостатка кальция — слишком рано для своего возраста.

Вскоре после загадочного исчезновения супруга Тельма вышла замуж за другого самца единорожки из верхней части кроны по имени Кнут, который в прошлом году занял первое место на соревнованиях по раскалыванию орехов. У Тельмы и Кнута родилось семеро детей-единорожков, и, если они не умерли, то до сих пор живут за счёт запасов Кельвина.

Ответственный бобр и коварный кристаллический скорпион

Однажды бобр и кристаллический скорпион одновременно вышли к берегу глубокой бурной реки. Оба работали в конкурирующих службах доставки, и каждому предстояло доставить важную срочную посылку.

— Чёрт! — выругался бобр. — Я и не знал, что здесь течёт эта проклятая река. Вчера её тут ещё не было.

— Наверняка это связано с изменением климата, — ответил кристаллический скорпион. — В последнее время в этом регионе сильных ливней стало на 0,4 % больше. Ничего удивительного, если реки вдруг меняют направление.

— Они уже миллионы лет меняют направление по самым разным причинам, — возразил бобр, который когда-то несколько семестров изучал геологию, но затем бросил учёбу и переключился на гражданское строительство, ландшафтную архитектуру и технологию древесины, а к настоящему времени, несмотря на хороший диплом, так и не нашёл постоянной работы ни в одной из областей по специальности — например, в строительстве деревянных мостов. «Но это не главная наша проблема, — продолжил он. — Наша проблема — как перебраться через эту проклятую реку».

— Ты прав, — вздохнул кристаллический скорпион. — Мы, пожалуй, могли бы построить мост.

— Для такой широкой реки нам пришлось бы построитьдвухребристый плитно-балочный мост,— со знанием дела сказал бобр. — К тому же у нас нет разрешения на строительство.

— Чёрт! — выругался скорпион. — Верно.

Некоторое время они в недоумении смотрели на бурную реку.

— Я должен доставить свежую плазму крови больной бабушке, — сказал бобр. — Если она скоро не пройдёт свою еженедельную очистку крови, то умрёт в мучениях.

— А я всего лишь доставляю пару баснословно дорогих туфель на шпильках избалованной принцессе,

— Ониомания? — спросил бобр. — А это что такое?

— Болезненная страсть к покупкам, — сказал скорпион. — Одна из важнейших опор нашей отрасли. Оба безрадостно рассмеялись.

— Мы могли бы переплыть, — вдруг сказал скорпион.

— Верно, — сказал бобр, хлопнув себя по лбу. — Вот она, эта проклятая профессиональная зашоренность! Простейшие решения уже в голову не приходят. Я хорошо плаваю. Даже на спине.

— Ну что ж, — сказал скорпион. — Вообще-то я совсем не умею плавать. Я не пловец. Я из кристалла. В воде я тону, как грузило. — Он некоторое время размышлял. «Но… ну что ж…» — сказал он затем.

— Что значит «ну что ж»? — спросил бобр.

— Ну что ж… если я сяду тебе на живот, мы оба сможем добраться до другого берега. Я имею в виду, когда ты будешь плыть на спине.

— Это верно, — кивнул бобр. — Для меня это пустяк. Однажды я переплыл пролив Гумпенсунд задом наперёд, удерживая носом кокос на соломинке.

— Ну вот! — воскликнул скорпион. — Чего же мы ждём?

— Ну, — возразил бобр, — меня несколько занимают наши типичные видовые свойства. — Он на мгновение замялся, прежде чем продолжить. — Рискуя прибегнуть к древнему ролевому стереотипу, всё же скажу: скорпионов считают коварными и вероломными. Они прячутся в ботинках, чтобы ужалить хозяина, когда тот снова их наденет.

— Признаю… — смущённо признался скорпион. — Я тоже об этом слышал. Кое-кто из моих сородичей, должно быть, так поступал — и из-за этого вся наша форма существования пользуется дурной славой. Но считать такое поведение коварством — распространённое предубеждение. Скорпионы любят темноту и сырость, и, когда ночью становится прохладно, мы забираемся в защищённые места. Иногда таким местом оказывается ботинок. Но это инстинкт, а не вероломство. И тот, кто поутру не вытряхивает обувь в местности с высокой численностью скорпионов, просто идиот.

Бобр кивнул. — Верно, — сказал он.

— Даю тебе честное слово коллеги, — продолжил скорпион, — что не ужалю тебя. Я был бы полным идиотом! Ведь если я убью тебя во время переправы, то утону вместе с тобой.

— Тоже верно! — сказал бобр. — Но теперь объясни мне ещё, зачем я должен помогать тому, кто работает в конкурирующей компании. Мы отнимаем друг у друга хлеб с маслом.

— Как насчёт ещё одного ролевого стереотипа? — спросил скорпион. — Бобров считают семейственными, социально ответственными и добродушными. Значит, тебе остаётся только инстинктивно следовать своему нравственному компасу.

— Опять-таки верно, — вздохнул бобр. — И на этот раз это вовсе не предубеждение, а врождённая склонность, так что мне тут и гордиться нечем. Такова моя природа. Ну, прыгай уже наверх, коллега!

Бобр бросился в реку на спину, они сложили обе посылки ему на живот, а скорпион взобрался сверху.

Когда они были на середине реки, бобр, лениво, но мощно гребя хвостом, вдруг ухмыльнулся и сказал: — Спорим, на чёрном рынке за них дадут кругленькую сумму.

— Что? — озадаченно спросил скорпион.

— Туфли, — сказал бобр и, придерживая посылки, лишь слегка повернулся набок, отчего скорпион потерял равновесие и упал в бурную реку.

— Эй! — крикнул тот, беспомощно барахтаясь в воде. — Зачем ты это делаешь?

— Мне правда от всей души жаль! — крикнул бобр, стараясь перекричать шум потока. — Но в обществе, где даже человек с моей квалификацией не может получить постоянную работу по своей специальности, у нравственного компаса неизбежно смещаются стороны света. Ты и сам знаешь: на зарплату курьера особо не разгуляешься. И тебе следовало быть осторожнее с тем, что рассказываешь совершенно незнакомым людям! Не стоило упоминать, что туфли баснословно дорогие! У меня есть двоюродный брат-лодырь, который удивительно ловко держится на плаву благодаря скупке краденого.

Бобр не удержался и фыркнул из-за несколько бестактной водной метафоры, которую употребил как раз в тот миг, когда скорпион у него на глазах беспомощно захлебнулся. Сразу после этого он уже достиг другого берега. Причём даже не замочив ног, ведь грёб он только своим огромным хвостом.

— Что ж, — сказал он сам себе, — во времена, когда даже реки произвольно меняют направление, на ролевые стереотипы действительно больше нельзя полагаться.

Убуфант, для которого не было ничего невозможного

Однажды на уличном празднике соседей в горной деревушке возле Демонова ущелья слегка подвыпивший баумингский енот, известный своим длинным языком, заявил: «Скорее убуфант пролезет сквозь игольное ушко, чем сумеет на ракетомотиве перепрыгнуть Демоново ущелье».

Позднее никто уже не помнил, как разговор принял столь необычный оборот. И замечание дерзкого енота, вероятно, осталось бы совершенно без последствий, если бы он не высказал его в лицо молодому убуфанту, которого все звали Хоботом, потому что он был единственным хоботоносцем в деревне. Но Хобот принял нахальную реплику на свой счёт — как всегда, когда кто-то утверждал, будто он чего-то не умеет.

— Ах так? — так громко и возмущённо крикнул Хобот, который и сам был навеселе, что услышали все. — Я не могу перепрыгнуть на ракетомотиве Демоново ущелье? Я этого не умею? Так, что ли?

— Да, именно так! — заплетающимся языком ответил енот, которого все звали Педро, потому что его так звали. — Это не-во-мооо-ж-но.

— Невозможно? — ещё громче крикнул Хобот, расплескав при этом свой напиток. — Ну, это мы ещё посмотрим!

— Я и понятия не имел, что он раздует из этого такую историю, — заметил Педро, когда годы спустя его спросили об этих событиях. — Кто мог такое предвидеть? Просто ляпнул, что в голову пришло.

В течение следующего года Хобот, деревенский кузнец-грубиян, построил в своей мастерской ракетомотив. Это был легендарный, до тех пор ещё не воплощённый летательный аппарат, на котором печально знаменитый своими экстравагантными изобретениями профессор доктор Соловейчик намеревался полететь на Луну. Соловейчик задумал использовать для постройки лишь самые тяжёлые материалы во всей Замонии, чтобы доказать: дух властвует над материей и одной лишь силой воли и изобретательностью способен вырвать у неё даже то, что кажется невозможным. Поэтому ракетомотив должен был иметь корпус из цельной гранитной руды и крылья из полированного мрамора, колёса из мельничных жерновов и двигатель из железобетона, работавший на жидком

Хобот, следуя указаниям, использовал только самые тяжёлые материалы и минералы во всей Замонии, включая кометный свинец для всех винтов и гаек — в триста раз тяжелее обычного свинца. Наконец он объявил в газете «Курьер Демонова ущелья», что в следующее воскресенье на своём ракетомотиве смело перепрыгнет гигантскую расщелину Демонова ущелья и что все сердечно приглашаются стать свидетелями его триумфа.

Ущелье — это горная теснина, вымытая талыми водами, а Демоново ущелье — самое большое, самое широкое и самое глубокое во всей Замонии. Оно настолько широко, что даже орлы Сумрачных гор разминаются, прежде чем перелететь от одной стены к другой, и настолько глубоко, что ему приписывают прямой ход к центру планеты. В видимой части Демонова ущелья берут начало Валунные водопады — ещё одно знаменитое чудо природы замонийского континента. Это бурные потоки, несущие вовсе не воду, а валуны величиной с кулак, мелкий щебень, песок и пыль.

Прошли месяцы, потребовалось несколько конных повозок и множество помощников, прежде чем честолюбивый убуфант установил свой ракетомотив на верхнем краю ущелья так, чтобы, по его расчётам, круто скатившись вниз по каменному жёлобу, он набрал достаточно скорости для рискованного прыжка через невероятно широкую пропасть. Оказавшись в воздухе, гиперпропеллер Соловейчика в хвостовой части ракетомотива должен был обеспечить тягу, необходимую для достижения противоположной стороны. Сам колоссальный вес летательной машины, согласно смелой и до тех пор недоказанной теории Соловейчика, и был её настоящей движущей силой — достаточной, чтобы одолеть даже силу тяжести. Если хочешь выбить дверь, рассуждал Соловейчик, берёшь как можно более тяжёлый таран, а не пуховую подушку.

— То, что этого ещё никто не пробовал, — сказал Хобот, — не значит, что это не может сработать. Это означает лишь, что до сих пор никто не умел.

Зрители, то есть вся деревенская община, собрались на безопасном расстоянии в месте, откуда было хорошо видно всё происходящее. Одни принесли корзинки для пикника и бинокли, другие размахивали флажками с надписями «Лети, Хобот!» или «Ты умеешь, старик!». Несколько предприимчивых единорожков продавали жареный арахис, а ансамбль уличных музыкантов играл народные песни.

Когда солнце уже собиралось зайти, Хобот наконец появился на своём ракетомотиве. Он выглядел немного нервным и напряжённым, но, начав речь, не выдал в голосе ни малейших признаков неуверенности или страха — только основательную уверенность в себе и немного пафоса.

— Какой чудесный день для полёта! — начал он. — Я горд и счастлив вписать мою горячо любимую родную деревню в анналы Замонии.

Поднялись аплодисменты, послышались отдельные крики: «Хобот!» и «Ты умеешь, старик!».

— Некоторое время назад, — продолжил он, — какой-то там енот сказал мне: «Скорее убуфант пролезет сквозь игольное ушко, чем сумеет на ракетомотиве перепрыгнуть Демоново ущелье».

— Боже мой! — сказал Педро, стоявший среди зрителей и как раз покупавший пакет арахиса. — Это был я! Это я сказал! Я и понятия не имел, что он так близко к сердцу это примет.

— Ну да… — продолжал Хобот, — профессору доктору Соловейчику, вероятно, тоже говорили, что совершенно невозможно провибрировать сквозь Сумрачные горы при помощи вибрационного пояса. 1

Редкий смех в толпе, сдержанные аплодисменты.

— Ситнальте Титалансу, основателю Атлантиды, вероятно, тоже говорили, что на этом месте невозможно построить город, потому что грунт там болотистый.

Смеха стало больше, послышались ободряющие свисты.

Хобот сделал короткую эффектную паузу, затем продолжил ещё громче прежнего: — Но, вероятно, есть одна вещь, которую я и сам считаю совершенно невозможной. Только одна-единственная.

Он снова сделал драматическую паузу. Теперь каждое ухо в толпе было насторожено.

— И это слово «невозможно»! — с презрением крикнул Хобот. — «Невозможно» — это просто невозможное слово! Это безнадёжное, боязливое, узколобое, ограниченное, пессимистическое и отчаянное, малодушное, жалкое, трусливое и совершенно бесполезное слово.

— Вот именно, мужик! — крикнул из толпы броненосец. — Кому оно вообще нужно? Послышались отдельные аплодисменты.

— То, что происходит здесь и сегодня, — продолжал провозглашать Хобот, — я совершаю ещё и для того, чтобы раз и навсегда стереть слово «невозможно» из сознания замонийского населения. Да, друзья мои: я хочу не просто вычеркнуть слово «невозможно» из нашего словаря и предать забвению — нет, я хочу заменить его другим, гораздо лучшим словом. Словом с радикально противоположным значением. Словом, которое вместо сомнений и уныния должно внушать нам мужество и надежду. Словом, которое сделаетневозможноевозможным. Я называю это слово: «имагологично»!

По толпе пробежал ропот, и несколько зрителей нерешительно повторили незнакомое новое слово.

— Имагологично! — крикнул Хобот. — Это значит: с тысячепроцентной уверенностью абсолютный успех гарантирован! Имагологично! Это значит: если что-то можно вообразить, этого можно и достичь! Имагологично! Это значит: где есть воля, там есть и путь.

Зрители неистово аплодировали, в воздух летели головные уборы и мелкие животные. Убуфант всё сильнее впадал в состояние самоупоения, которое постепенно передавалось и его публике.

— Но мне всё ещё недостаточно уверенности! — крикнул Хобот. — О нет! Я предпочёл бы сказать так: где есть воля, там пролегает широкая, озарённая светом оптимизма великолепная дорога в небеса успеха, бесконечная золотая, вымощенная бриллиантами лестница, ведущая прямиком к звёздам. Вот путь имагологии! Триумф воли!

Громовые аплодисменты.

— Ну и ну! — сказал енот в толпе. — А он и вправду принял это на свой счёт! Не думал, что у убуфантов такая тонкая кожа.

Хобот забрался в кабину ракетомотива. Он повозился с несколькими вентилями; послышались шипение и свист, затем тяжёлое ритмичное бульканье жидкосвинцового двигателя. Он потянул за шнур, и долгий пронзительный гудок наполнил всю округу. Из разных отверстий ракетомотива с шипением вырвался тонкими струями пар; в лучах заходящего солнца машина блестела, как полированный чёрный мрамор. Публика зачарованно и молча смотрела на необычайное зрелище. Затем Хобот отпустил тормоз, и массивная машина покатилась.

— Сначала через Демоново ущелье! — дрожащим голосом крикнул он. — А потом к звёздам!

Мощно подхлёстнутый инерцией крутого каменного жёлоба и собственным весом, ракетомотив рванулся через скальный край — и полетел! Да, действительно казалось, будто, несмотря на свой монументальный вес, он летит так же невесомо, как перо, освободившись от закона тяготения и оторвавшись от земного

— Я всегда это знал! — взвизгнул енот, временно позабыв, что ещё накануне поставил против убуфанта небольшое состояние. — Он сможет.

Тут внезапно произошло нечто ещё более зрелищное, чего в этот миг никто не ожидал: вихри в ущелье, которым оно обязано своей жуткой звуковой завесой, завыли ещё более демонически, чем обычно, — так яростно, что вся публика ответила общим криком ужаса. Это было то редкое природное явление, благодаря которому Демоново ущелье получило своё имя и которое по сей день ставит учёных в тупик. Буквально с быстротой ветра вихри поднялись из глубин ущелья, с воем закружились друг вокруг друга и слились в быстро разрастающийся смерч, мгновенно протянувшийся через всю пропасть.

— Горизонтальный торнадо! — ошеломлённо сказал дикобраз. — Демонов вихрь.

— Демонов вихрь! — подхватили другие зрители. — Демонов вихрь!

И в самом деле, то, чем теперь могла любоваться вся община, было первоклассным метеорологическим феноменом, событием века, которое до сих пор лишь немногие видели собственными глазами. Лишь раз в сто лет турбулентные потоки ущелья соединялись в единый ураган, который на вершине своего недолгого существования протягивался над огромной пропастью горизонтально, завывая и воя, как тысячи демонов Зелёного Леса разом.

Горизонтальный торнадо сформировался прямо под ракетомотивом Хобота — ровно в тот миг, когда он начал свой рискованный перелёт. Однако вместо того, чтобы сбить ракетомотив с курса или изменить траекторию его полёта, произошло обратное: торнадо так уплотнил воздух под массивным летательным аппаратом Хобота, что ракетомотив мог катиться по этому диковинному вихрю, словно по рельсам над прочным мостом. Более лёгкую машину немедленно сдуло бы или разорвало. Никогда ещё в Замонии не бывало столь причудливого сочетания редких событий — все присутствующие стали свидетелями исторического происшествия, равного чуду.

— Лети, Хобот, лети! — скандировала толпа сквозь оглушительный вой Демонова вихря. — Лети, Хобот, лети!

И он в самом деле летел! Под грохот машины и крики толпы ракетомотив невозмутимо катился над бездной, бросая вызов всем законам природы. Даже если бы над ущельем летел огромный кит, зрелище не могло бы быть одновременно нелепее и величественнее.

Незадолго до посадки ракетомотива на другой стороне убуфант ещё раз дёрнул за паровой гудок, и пронзительный торжествующий звук перекрыл всю какофонию: — У-у-у-ху-у-у!

Тут вихрь внезапно рассеялся.

Его вой резко смолк, и он рассыпался с глухим «пуф!». Там, где только что под ракетомотивом был прочный мост из уплотнённого воздуха, теперь не было ничего.

Пронзительный свист тоже мгновенно оборвался. Ракетомотив клюнул носом и рухнул в пропасть. Через несколько мгновений он исчез из виду, погрузился в извечно клубящееся и волнующееся пылевое облако Валунных водопадов и больше никогда не показывался. Вместе с ним умолкли бульканье двигателя Соловейчика и крики публики. Тело Хобота перемололи вращающиеся валуны водопадов на столько крошечных частиц, что он без труда прошёл бы сквозь игольное ушко.

Публика разошлась в потрясённом молчании.

— Ну что ж! — сказал Педро-енот и закинул в пасть оставшиеся орехи. — Он почти сумел. Но, похоже, всё-таки скорее убуфант пролезет сквозь игольное ушко, чем перелетит на ракетомотиве Демоново ущелье. — После чего немедленно направился к окошку ставок, чтобы получить свой выигрыш.

Кусаволк и ласкозайчик

В Баумингском лесу жил-был кусаволк, слывший необычайно жестоким даже по меркам кусаволков: добычу он преследовал из чистой жажды убийства, безжалостно травил и нередко пожирал заживо.

Однажды этот кусаволк, которого, как ни странно, звали Йогуртом, учуял ласкозайчика. Ему не составило труда тут же выследить зверька, настигнуть и загнать в угол. В тот миг, когда Йогурт уже изготовился разорвать добычу, ласкозайчик прыгнул ему на горло, перекусил резцами сонную артерию кусаволка, а затем вцепился ему в гортань.

— Ну как тебе это на вкус, тупой придурок? — спросил ласкозайчик, которого, как ни странно, звали Помпонхвостом. Затем он с наслаждением выпил кровь кусаволка, бившую из горла фонтаном на несколько метров в высоту. После этого вскрыл ему грудную клетку, вырвал ещё бившееся сердце и сожрал его. Он также съел волчью печень, лёгкие и почки, но селезёнкой побрезговал и небрежно отбросил её за спину. Потом ласкозайчик обнюхал безжизненного кусаволка и сам взял след. Он запрокинул голову, издал торжествующий вой, какого никак не ожидаешь от ласкозайчика, и, хрипло смеясь, исчез в подлеске.

Помпонхвост по запаховому следу добрался до норы, где обитала вся семья волка: его жена, семеро детей, бабушка и впавший в старческий маразм дедушка. Бабушка недавно тяжело пострадала в результате трагического несчастного случая на охоте и лежала на кровати для вытяжения.

Ласкозайчик убил жену кусаволка укусом в горло, а затем перебил всю остальную семью, кроме бабушки. Её он пощадил лишь затем, чтобы она могла рассказать всю эту ужасную историю.

— Посмотри на моё лицо! — сказал ласкозайчик бабушке. — Хорошенько его запомни! Это я сделал с вами такое.

Затем Помпонхвост снова взял след и отправился ко всем родственникам и друзьям семьи кусаволка, жившим в радиусе четырёх километров, чтобы прикончить и их всех без исключения.

Берёзолис, шуху и Лиственный Волк

Пожилой берёзолис, который из-за мучительного артрита уже не мог с прежней результативностью предаваться своей охотничьей страсти, на старости лет был вынужден ради выживания питаться каштанами и время от времени промышлять мелким воровством. Виной тому была его юношеская самонадеянность: он пренебрёг регулярными взносами в Замонийскую пенсионную кассу.

В молодости он был убеждён, что либо к старости станет баснословно богат, либо умрёт молодым, пытаясь этого добиться. Такой рискованный образ жизни ему рекомендовало одно издание для начинающих предпринимателей. Поэтому о пенсионных накоплениях он не задумывался — но потом всё вышло несколько иначе.

Его идея варить из каштанов модный напиток не увенчалась успехом и не привела к процветающей империи модных напитков, о которой он мечтал. А попытка жонглировать горячими каштанами, чтобы завоевать первый приз в конкурсе талантов, провалилась так, что он надолго стал посмешищем Большого Леса и получил прозвище «Тип с каштанами».

Когда

«Прямо в цель! — подумал берёзолис. — Эти ночные мышеловы обычно страдают от недостатка общения и контактов. Если заговорить с ним как надо, он наверняка не сможет держать клюв на замке, и сыр выпадет у него изо рта. А сыр этот, если я верно чую отсюда, — удостоенный наград мункенмурхский сыр из молока клещей, изготовленный в окрестностях Моттенхольма. И выдержан не меньше двенадцати лун. В таком возрасте он вкуснее всего: зрелость у него как раз идеальная. Главное — сейчас не ошибиться».

— Э-э, э… добрый вечер! — крикнул он шуху снизу. — Не могли бы вы порекомендовать мне хороший ресторан в этих краях? Вполне подойдёт и заведение высшей ценовой категории — деньги роли не играют. Я спрашиваю именно вас, потому что сыр в вашем клюве позволяет предположить, что вы превосходно разбираетесь в кулинарии. Это ведь мункенмурхский сыр из молока клещей, изготовленный в окрестностях Моттенхольма, верно? Дайте-ка угадаю: выдержан не меньше, э-э, двенадцати лун? — У берёзолиса уже от собственной речи потекли слюнки.

— Гзаги г гебе гогграгывается гиггвенный голг! — тут же ответил шуху, изо всех сил стараясь не уронить сыр из клюва.

— Простите? — спросил лис в надежде, что птица повторит ещё раз. — Боюсь, я, э-э, не вполне разобрал вас на слух.

— Гзаги г гебе гогграгывается гиггвенный голг! — дословно повторил шуху, на сей раз взволнованно размахивая крыльями. Но сыр опять не выпал из его клюва.

«Господи, твою мать! — подумал голодный лис. — Почему у этого проклятого старого канюка не выпадет чёртов сы…»

В этот миг на лиса сзади напал огромный лиственный волк и точным, хирургически выверенным укусом в загривок перерезал ему центральную нервную систему, отчего лис оказался полностью парализован, но всё же отчётливо слышал последующий разговор, пока его сознание медленно угасало.

Шуху от страха и ужаса проглотил сыр, а затем ещё раз механически повторил своё предупреждение: «Сзади к тебе подкрадывается лиственный волк!»

— Именно, — похвалил лиственный волк. — На этот раз всё можно было прекрасно разобрать, слог за слогом, — но для этого полного идиота уже чуточку поздновато, правда? — Он добродушно рассмеялся и презрительно посмотрел на труп берёзолиса. «Это ведь тот самый… тот самый… ну? Чёрт… как же его звали-то?»

— Тип с каштанами, — ответил шуху.

— Точно! Тип с каштанами. Какой неудачник! Красть еду изо рта у пожилых птиц — до чего же надо опуститься!

Лиственный волк пнул ногой мёртвого берёзолиса. «О чём он только думал, когда не платил взносы в Замонийский пенсионный фонд? Этот кретин полагал, что еда растёт на деревьях — в смешанном лесу? Одними каштанами питаться нельзя — хотя бы потому, что это грозит дефицитными заболеваниями. Большое тебе спасибо, что отвлёк этого старого идиота, хотя ты наверняка вовсе этого не хотел! Почему именно этих тварей считают умными? Неудивительно, что они вымирают». С этими словами лиственный волк вместе со своей добычей исчез в лесной тьме.

А когда шуху уже не мог его видеть, то ещё услышал, как тот добавил: «В таком возрасте они вкуснее всего: зрелость у них как раз идеальная».

Монокль циклопа

Один циклоп с Чёртовых скал по имени Хоргг жил вместе со своими сородичами на пресловутыхСтранствующих Чёртовых скалах2 . Он достиг опасного возраста, когда физические и умственные силы начинают едва заметно угасать, так что это ещё можно счесть временным явлением. Однажды утром за завтраком он заметил, что текст в его ежедневной газете, очевидно, стали набирать более мелким шрифтом.

— Мало того, — возмущённо сказал он жене, — что журналистика в последнее время стремительно катится ко всем чертям! Нет, теперь эта жёлтая газетёнка ещё и печатает свои небрежно состряпанные статьи таким крошечным шрифтом, что их почти невозможно читать.

— Шрифт не меняли, — холодно ответила жена, нахмурившись. — Это «Гральзундская готика» кеглем 18 пунктов — та же гарнитура, которой они пользовались всегда.

Она прекрасно знала, о чём говорит: когда-то она стажировалась в наборном цехе этой газеты и знала наизусть названия ста восьмидесяти четырёх гарнитур. «„Гральзундская готика“ кеглем 18 пунктов — вообще-то особенно удобочитаемый шрифт».

— Чепуха! — раздражённо возразил циклоп. — Эти буквы похожи на муравьёв, заблудившихся на газетной странице! Это какой-то новомодный финтифлюшечный шрифт, которым они хотят создать видимость, будто осовременили вёрстку. Но только ценой читаемости.

— Нет! — отпарировала жена. — Это и впрямь муравьи, которые забрели на твою газету. Вот что бывает, когда ты всё время сыплешь столько сахара в кофе и рассыпаешь его повсюду! Это приманивает насекомых и губительно сказывается на твоём давлении. Ты регулярно принимаешь таблетки, которые прописал тебе доктор Творогмаз? Может, попросишь у него направление к окулисту?

— Тьфу, вздор! — фыркнул Хоргг, стряхнул муравьёв с газеты и вышел на свежий воздух. «Да чтотывообще понимаешь в типографике?»

— Это всего лишь временное явление, — убеждал он себя, стоя на прохладном морском ветру, тяжело дыша и пытаясь успокоиться. Он слишком хорошо знал, что его жена разбирается в типографике лучше всех на Чёртовых скалах. Но шрифт показался ему таким мелким и неразборчивым, что он постоянно читал не то. Когда в статье было написаноджунгли, он читалдуш-гель. Илилуквместолюка.Илипростатавместопросто так.

— Наверняка всё из-за низкого атмосферного давления! — внушал себе Хоргг. — Эта туманная погода! При низком давлении мой зрачок всегда чуть хуже кофусируется, чем при высоком, вот и всё. — Он осёкся. «Постой-ка… Разве говорят „кофусируется“?» — спросил он себя вполголоса. «Нет, „фукосируется“, верно? Господи, я уже разговариваю сам с собой! Совсем с катушек слетел».

Циклоп отправился в кладовую на острове, чтобы заживо сожрать нескольких пленников: он всегда так поступал, когда хотел успокоить нервы. Он съел двух береговых гномов, предварительно оторвав им руки и ноги, а также золотого осьминога, который едва не задушил его могучими щупальцами, пока циклоп жадно заглатывал его. После этого он почувствовал себя лучше.

На следующий вечер Хоргг с женой ради общения играли с соседней парой циклопов вциклопское корченье3 , и ему было очень трудно следить за разговором. Он объяснил это тем, что соседи в последнее время стали довольно невнятно говорить и почему-то разговаривали тише обычного. После того как он несколько раз заставил их повторить сказанное, переспрашивая: «А?» и «Простите?», сосед по имени Хургг раздражённо спросил Хоргга, не случилось ли у того чего с ушами.

— А? — переспросил Хоргг. — Ты хочешь по ушам?

Из этого маленького недоразумения разгорелась яростная драка, в ходе которой Хоргг вывихнул Хурггу нижнюю челюсть, сломал носовую кость и несколько рёбер, после чего в схватку вмешались обе циклопши и искусали друг друга.

— Слушай, может, у тебя и правда что-то с ушами? — спросила жена Хоргга, когда они снова остались одни на своей кухне и выпивали по рюмочке на сон грядущий. — Я ведь отчётливо разобрала каждое их слово. — Она говорила особенно громко, медленно и отчётливо, словно с маленьким ребёнком — или с тугоухим. «Может, тебе стоит попросить у доктора Творогмаза направление к оториноларингологу?»

— Чепуха! — сердито ответил Хоргг. — С моими ушами всё превосходно. — Затем он вышел подышать свежим воздухом.

— Это всего лишь временное явление, — снова сказал он себе, стоя под моросящим дождём. — При низком давлении у меня всегда сжимается барабанная перепонка или что-то в этом роде. Вот и всё. — Однако он был встревожен. Он ведь дважды передал соседке манку, когда та говорила про маму, чем немало всех развеселил, а сам ужасно смутился. В ту ночь он очень плохо спал и видел во сне свою покойную бабушку, которая говорила ему что-то невразумительное голосом трубы.

В следующий раз, придя в аптеку за таблетками от давления, циклоп, улучив минуту, когда в лавке не было никого, кроме них двоих, доверительно рассказал аптекарю о своих нарушениях восприятия.

— Ну да… — сказал аптекарь. — Все мы не молодеем, верно? А у циклопов всего один глаз — он, знаете ли, изнашивается. Почему бы вам не попробовать безрецептурный монокль? У нас есть несколько очень модных дизайнерских моноклей для чтения с оптической силой от −1 диоптрии.

Хоргг выбрал золотой монокль в классическом ретростиле, модели«Ясный взгляд».

— На всякий случай, — сказал он аптекарю и спрятал монокль в бумажник. «Наверняка это всего лишь временное явление. И монокль мне никогда не понадобится».

— Да, конечно, — сказал аптекарь и улыбнулся. «Но даже если просто носить его при себе, он уже даёт некоторый эффект плацебо».

На следующее утро Хоргг как раз задумчиво чистил в ванной межзубные промежутки зубной нитью, удаляя остатки пищи, когда услышал тоненький голосок.

— Привееет! — сказал голосок. — Я голос у тебя в голове. Знаешь, это один из самых распространённых симптомов неизлечимого психического заболевания? Даже более распространённый, чем галлюцинации и истерия.

— Что? — простонал циклоп. — Только этого мне ещё не хватало. Сначала слабеет зрение. Потом способность сосредоточиваться и слух. А теперь меня ещё и разум покидает?

— Да, это горько, — сказал голос. — Но с возрастом так уж бывает. Единственное утешение, которое тут можно предложить, заключается в том, что это происходит со всеми. Хотя, вообще-то, это не утешение, а всего лишь релятивизация. Смирись со своей судьбой! Не цепляйся! Главным образом это связано с износом клеток. А от генов зависит только то, настигнет ли тебя это раньше или позже.

Циклоп огляделся. Никого не было видно. Он видел только ванную комнату и своё отражение в зеркале, в последнее время казавшееся ему несколько более расплывчатым, чем прежде.

— Таков ход вещей! — снова заговорил голосок. — Кисмет! Предопределение! Фатум! Тяжело это выносить, правда? Но ведь не обязательно просто с этим мириться.

— Не обязательно? — ошеломлённо переспросил циклоп. — А что же я могу с этим сделать?

— Ну, самоуничтожение вообще-то всегда служит удобным аварийным выходом! — ответил голосок. — Суицид. Добровольная смерть. Крысиный яд лежит в шкафу с припасами. Прямо рядом с сахаром.

— Погоди-ка! Ты советуешь мне покончить с собой? — скептически спросил Хоргг. Откуда этому странному голосу было так хорошо известно, что хранится в его кладовой? У него зародилось страшное подозрение. «Слушай… ты вообще кто?» — спросил он инквизиторским тоном. «Как тебя зовут?»

— Я, э… я… э… Никто, — ответил тоненький голос, теперь звучавший несколько неуверенно.

— Никто? — настаивал Хоргг. — Тебя зовут Никто?

— Именно, — подтвердил тоненький голос. — Меня зовут, э… Никто. Никто Никто. Имя и фамилия одинаковые.

— Чепуха! — торжествующе воскликнул Хоргг. — Это же древнейший трюк, описанный в книге! А именно в«Одиссее»!История про циклопа и этого пленника, который называет себя «Никто». — Это была единственная книга, известная Хорггу. Ведь«Одиссея»была единственной книгой, которую вообще читали на Чёртовых скалах. В каждом циклопском доме имелся экземпляр. Вероятно, потому, что там встречается так много циклопов.

— Ну, это мы ещё посмотрим! — сказал Хоргг, имея это в виду буквально. Он достал из бумажника монокль модели«Ясный взгляд»и надел его. Расплывчатая картина мира, с которой он уже почти смирился, в мгновение ока обрела бритвенную резкость и стала кристально ясной. Его отражение больше не выглядело столь выгодно размытым: он обнаружил на лице несколько новых морщин и пигментных пятен. Но он увидел и то, что тоненький голос исходил не из его головы, а от муравья, который ползал по дну раковины и как раз пытался смыться через сливную решётку. Циклоп помешал ему сбежать, заткнув слив пробкой. «Гляди-ка!» — воскликнул Хоргг. Сцена немедленно превратилась в трибунал.

— Правильно ли я полагаю, что ты только что хотел воспользоваться моим кризисом среднего возраста, чтобы довести меня до самоубийства? — жёстко спросил циклоп.

— Протест, ваша честь! — возразил муравей. — Я вообще-то только хотел…

— Протест отклоняется! — прогремел циклоп и ударил кулаком по раковине.

— Теперь я вижу совершенно ясно! Правильно ли я также полагаю, что на случай, если бы таким косвенным способом убить меня не удалось, у тебя был припасён план Б?

— Э… протест, ваша честь! — захныкал муравей. — Я,

— Протест снова отклоняется! — загрохотал циклоп. — Ведь если бы я пошёл к другим циклопам и сообщил им, что НИКТО хотел довести меня до самоубийства, разве они не сочли бы меня непременно сумасшедшим? Как в этой«Одиссее»?

— Ну да… — понуро признался муравей. — В общем, да. Оттуда и взялась идея.

— И-и-и… — дрожащим голосом продолжил циклоп свою аргументацию, — верно ли и моё последнее предположение: в таком случае моя супруга попросила бы доктора Творогмаза составить заключение, на основании которого меня признали бы невменяемым и лишили дееспособности?

Муравей сломался под тяжестью безупречной цепочки улик. «Да! — признался он. — Да, именно так! Таков был дьявольский план! Я во всём сознаюсь!» Крошечное насекомое заплакало.

— Ага-а-а! — торжествовал циклоп. — И этот коварный, подлый заговор — всё это ты наверняка придумал в одиночку, верно? Не хочешь никого выдавать и намерен взвалить на себя всё бремя долгов, так?

— Нет, конечно же нет! — возмущённо вскричал муравей. — Протест!

— Протест на этот раз удовлетворяется… — сказал циклоп, и в голосе его появилось что-то выжидающее. — Я слу-у-ушаю…

— Идея принадлежит твоей жене! — выпалил муравей. —Онаглавная зачинщица!Онавсё это придумала! И наняла меня. За… за чашку леденцового сахара!

— Больше вопросов нет, — с улыбкой сказал циклоп и вынул пробку из слива.

— Что? — растерянно спросил муравей. — И всё? Эй! Погоди! Я бы ещё хотел сказать несколько слов в свою защиту. Я ведь вообще совершенно неви…

— Виновен! — перебил его циклоп и пустил воду. Муравья подхватил водоворот и смыл в слив, где тот беспомощно захлебнулся в ржавой водопроводной трубе, полной циклопьих волос и остатков зубной пасты.

— Мне и правда следует немного ограничить потребление сахара, — снова сказал себе циклоп. — Иначе когда-нибудь оно действительно станет серьёзной проблемой для здоровья.

Затем он взглянул в зеркало в ванной и обнаружил, что монокль для чтения марки«Ясный взгляд»вовсе неплохо на нём смотрелся. Монокль даже придавал ему респектабельный вид и чертовски хорошо сочетался с его новыми морщинами, которые, в свою очередь, привлекательно подчёркивали его жизненный опыт и интеллектуальную зрелость. С этими мыслями он отправился к своему адвокату, чтобы тот подготовил документы на развод.

Вервольф, который хотел стать каквольфом

Молодой вервольф по имени Вернер всё ещё жил с родителями-вервольфами в Большом Лесу и ходил в школу в соседней лесной деревне. В последнее время его одолевали экзистенциальные философские вопросы и страхи перед будущим: обычно они настигали его на убийственно скучных уроках латыни и, вероятно, были связаны с его гормональным фоном.

«Кто я?» — спрашивал он себя, например, пока остальные в классе склоняли или спрягали. Или: «Кто я был, прежде чем стал собой?» Или: «Кто или что из меня получится?» Или: «Кто вообще всерьёз верит, что от большого латинума в нашем современном мире может быть хоть какая-нибудь польза?» В тот день молодого вервольфа занимали сплошные кто-вопросы.

— Иктоэто опять мечтает прямо посреди урока? — вдруг громко спросил учитель латыни и тут же сам ответил на свой вопрос: «Вервольф Вернер, конечно!»

Весь класс разразился злорадным хохотом, потому что Вернер был единственным вервольфом в школе вампирогномов; это порождало в нём противоречивое чувство одиночества и исключительности, из-за которого он то грустил, то заносился.

— Не хочешь ли ты позволить всем намparticipareв том, о чём ты грезишь? — спросил учитель. Это была его любимая фраза, когда он хотел унизить ученика перед всем классом. «Просклоняйlupus!Но давай немногоstatim!»Кроме того, он любил вести урок на двух языках.

— Э-э… кто-падеж, именительный, единственное число:тотlupus, — механически протянул Вернер, поднимаясь. — Множественное число:теlupusse. Чей-падеж, родительный, единственное число:тогоlupus, множественное число:техlupusse. Кому-падеж, дательный, единственное число:томуlupus, множественное число:темlupussen. И… э… э… э-э-э…

— Э-э… э… э-э-э… — передразнил его учитель. — И, разумеется, кого-падеж, винительный, единственное число:тогоlupus. А во множественном числе:техlupusse!Imperfectusпросклонял, тыasinus!Садись!

Когда в тот день вервольф Вернер плёлся из школы домой через Большой Лес, он наконец смог без помех предаться своим философским мечтаниям. Он спрашивал себя, почему нет пятого падежа — как-падежа. Вопрос «как?» всё-таки куда глубже, чем вопрос «кто?» или «кому?», правда? Этот падеж можно было бы назвать какительным.

— Лучше бы я вовсе не был вервольфом! — громко крикнул он в лес. — А был каквольфом!

— Каквольф… каквольф… каквольф… — всё тише отзывалось эхо из Большого Леса.

— Ну и странное же у тебя желание, — произнёс кто-то. — Но оно будет исполнено.

Вернер остановился и насторожил уши. «Кто это говорит?» — спросил он.

— Я, — пискнул тоненький голосок у его ног. Опустив взгляд, Вернер увидел сидящего там корневичка 4 .

— О, корневичок! — восхищённо сказал Вернер и захлопал в ладоши. — Персонаж замонийской мифологии. Корневичок, который к тому же умеет разговаривать.

— Да, помимо прочего, — отозвался корневичок, небрежно махнув рукой. — Я умею ещё много всякого. Например, играть на волшебной флейте и исполнять неисполнимые желания. И ещё я владею полноконтактным карате. Потому что язаколдованныйкорневичок.

— О, вот как? — удивился вервольф. Он огляделся: не сидят ли где-нибудь в кустах его одноклассники-вампирогномы, задумавшие над ним подшутить. Но никого не было.

— Ну да… Вообще-то мы, корневички, ни черта не умеем, — вздохнуло существо. — И уж тем более не исполняем желаний! Но однажды я нашёл в лесу волшебную бутылку, а в ней сидел заточённый дух, который… — Корневичок запнулся и умолк на полуслове. «Но это долгая история, которой здесь, собственно, не место. Короче: да, я могу исполнять желания с тех пор, как выпустил этого духа из бутылки, и ещё много чего. Ты хочешь быть каквольфом вместо вервольфа? Я правильно понял?»

— Э-э, да… думаю, да.

— Так да или нет? — нетерпеливо спросил корневичок. — Вервольф или каквольф?

— Э-э… да! Я хочу быть каквольфом! — решительно воскликнул Вернер.

— Без проблем! — сказал корневичок. — Это желание я могу исполнить. Разумеется, при условии, что ты

— Вот это круто! — сказал вервольф.

Корневичок прочистил горло. «Кхе-кхм… итак, первый вопрос: как называется та максима, следуя которой, можно одновременно желать, чтобы она стала всеобщим законом?»

— О, это легко! — сказал Вернер. — Категорический императив. Ману Кантимеля.

Корневичок кивнул. «Верно! — сказал он. — Очень хорошо».

— Но вопрос был довольно философский, — сказал Вернер.

Корневичок ухмыльнулся. «Ты ведь и желание высказал философское. Вот я и решил, что философия — твоя специальность».

— Большое спасибо, — сказал Вернер. — Это как раз моя тема.

— Второй вопрос! — воскликнул корневичок и поднял два деревянных пальца. — Как тебя зовут?

— Как меня зовут? Моё имя — Вернер! — ответил Вернер.

— Засчитано! — сказал корневичок. — Два вопроса в кармане.

— Этот вопрос был ещё легче! — рассмеялся вервольф.

— А кто сказал, что они должны быть трудными? — Корневичок ухмыльнулся ещё шире. «А теперь последний вопрос, и мы закончим. Готов?»

— Валяй! — сказал Вернер.

— Ладно — как правильно переводится это латинское предложение:An mediocre discrimen opinionis secuturum ex hac re putatis, utrum tandem finitimi populum Romanum eum esse putent cuius si qua urbs primum illum brevissimi temporis sustinuerit impetum, nihil deinde timeat, an hic sit terror nominis nostri ut exercitum Romanum non taedium longinquae oppugnationis, non vis hiemis ab urbe cicumcessa semel amovere possit, nec finem ullum alium belli quam victoriam noverit, nec impetu potius bella quam perseverantia gerat?

— Что? — совершенно ошарашенно переспросил Вернер. — Откуда мне это знать? Я ведь даже половины слов не знаю. Я ведь ещё не получил большой латинум.

— Ну, не повезло, — сказал корневичок и побежал в лес.

— Эй! — крикнул ему вслед вервольф Вернер. — Это как?

Девять глуповолков и умнолис

Жили-были девять глуповолков, которые все рано бросили школу и с тех пор обычно вместе зависали у одной из поилок на краю Большого Леса, не расставались с заведомо вредными для здоровья привычками и перебивались преимущественно незаконными делишками. Однажды им удалось украсть из загона на ферме десять овец, и теперь перед ними встала почти неразрешимая задача: честно поделить десять овец между девятью волками.

— Чертовски трудно, — простонал тот глуповолк, который был у них вожаком и которого они поэтому попеременно называлибоссом, шефомилиёшкиным котом.«Как ни считай, — сказал он, — один из нас всё равно остаётся ни с чем. Это высшая матетика или что-то вроде того».

— Точно. Сравнение с несколькими неизвестными, — сказал один из глуповолков.

— Это называется уравнениес несколькими неизве… — начал другой волк, известный своей дерзостью, но босс ударил его ладонью по затылку, прежде чем тот успел договорить.

— Ай! — сказал дерзкий глуповолк.

— Мы могли бы всех их прокрутить через волчок, — сказал другой глуповолк. — Тогда получится куча овечьего фарша, который можно разделить на девять равных порций.

— Но у нас нет волчка, — сказал один из глуповолков, и остальные засмеялись.

— Заткнитесь! — приказал босс, и все умолкли.

— Я слышал, на восточной окраине Большого Леса живёт лис-отшельник, который ужасно умный, — сказал ещё один глуповолк. — Его зовут умнолисом. Говорят, он даёт ответы на самые трудные вопросы, если немного ему отстегнуть.

— Вообще-то это совсем не в наших правилах, — сказал босс. — Но мы можем его спросить, получить ответ и ничего за него не отстегнуть. А если ему не понравится — пусть подаёт на нас в суд. Все снова засмеялись, на этот раз особенно издевательски.

— Вот потому ты и наш вожак! — восхищённо крикнул один из волков. — Ёшкин кот! Всё время удивляюсь, откуда у тебя столько клёвых идей.

И вся банда отправилась к дому умнолиса. Дом слегка обветшал: на крыше не хватало нескольких черепиц, труба стояла криво, а фасад давно пора было покрасить заново.

Умнолис встретил стаю в дверях своего дома. На нём был старый поношенный халат с пятнами кофе, хотя уже перевалило за полдень. Под глазами у него темнели круги: он лечил тяжёлое похмелье, заработанное чрезмерным употреблением чая из белены, когда прошлой ночью шатался по лесу с несколькими приятельницами-ужасками. Но виду он не подал и при появлении глуповолков сделал вид, будто поглощён умной книгой. На самом деле это была всего лишь записная книжка, куда умнолис заносил адреса знакомых лисиц.

— Ты тот, кого называют умнолисом? — спросил босс глуповолков, потому что при виде лиса усомнился, по правильному ли адресу они пришли.

— Да, так меня называют, — ответил умнолис. — И не совсем без причины — если позволите мне со всей нескромностью это добавить.

— Тогда у нас к тебе вопрос, — сказал босс. — У нас тут проблема. — Он указал на десять овец, которых они привели с собой.

Умнолис успокоился: по-видимому, глуповолки пришли не грабить его и жечь дом. Он решил воспользоваться случаем и слегка впечатлить их изысканной беседой.

— Хм-м… — сказал умнолис, закрывая книгу. — Знаете ли вы, что многие говорятквинтовый скачок,когда имеют в виду особенно большой скачок, хотя в квинтовой физике речь идёт о чём-то крайне малом?

— Разве не квантовый скачок? — спросил дерзкий волк. — И квантовая фи… — Но босс перебил его, ударив раскрытой лапой по затылку, прежде чем тот успел закончить фразу.

— Ай! — сказал дерзкий волк.

— Нет, не знали, — сказал босс. — Неудивительно, что тебя называют умнолисом. Ты, похоже, довольно много знаешь.

— Так чего же вы желаете? — спросил лис. — Я вообще-то могу решить почти любую проблему — если при этом для меня перепадёт небольшая мзда. — Он потёр друг о друга два когтя на правой лапе, и раздался звук, напоминающий скрип нового кусочка мела по школьной доске.

Босс снова указал на овец, которые робко блеяли рядом. «Мы выиграли этих овец,

Остальные глуповолки толкали друг друга локтями в бока и тупо хихикали.

— А теперь нам нужно честно поделить их между собой. Овец десять, а нас девять. Вот и вся проблема.

«Ага, — подумал умнолис. — Это наверняка те самые печально известные глуповолки, бросившие школу и с тех пор терроризирующие наши края. Устный счёт явно не их сильная сторона».

— Ну хорошо, — сказал он. — Проблема не банальная! Но, думаю, мы найдём консенсуальное решение. — Умнолис любил время от времени вставить в речь не слишком употребительное иностранное слово, чтобы впечатлить клиентов.

— Я знаю это слово! — крикнул дерзкий глуповолк. — Оно означает… — Но прежде чем он успел договорить, ему влепили хук в печень.

— Чтобы продемонстрировать моё безусловное доверие к вам, — продолжил умнолис, — я в виде исключения не потребую предоплаты. Но взамен потребую процентную долю — как известно, это самая справедливая из всех бизнес-моделей. Вас это устраивает? Вы знаете, что такое проценты?

Дерзкий волк хотел что-то крикнуть, но, прежде чем он успел раскрыть пасть, щелбан заставил его умолкнуть.

— Конечно, — сказал босс. — Это те невидимые штуки, которые есть в нашем свекольном шнапсе. Мы их хорошо знаем.

Остальные волки одобрительно закивали.

— Превосходно, — сказал умнолис. — Тогда я предлагаю следующую модель: вас девять, и вы получите одну овцу — девять плюс один, итого десять. Я один и получаю девять овец, что тоже в точности составляет десять. Выигранную овцу зажарьте на вертеле и съешьте вместе, так каждому достанется поровну. — Он развёл руками и кротко улыбнулся. «Ну — что скажете?»

Дерзкий глуповолк хотел было что-то сказать, но вовремя передумал и промолчал.

Глуповолки смотрели на умнолиса, а умнолис смотрел на глуповолков. Несколько мгновений на поляне стояла полная тишина, слышно было лишь стрекотание сверчков да птичье щебетание.

Затем глуповолки окружили умнолиса и так методично били и пинали его, пока не довели до больничной койки, как поступали со всяким, кто не вовремя им дерзил или становился поперёк дороги. Они разграбили его дом и сожгли дотла. В раскалённой золе они зажарили одну из овец и сожрали её, потому что от своих преступных дел ужасно проголодались.

— Ну что ж, — сказал потом босс глуповолков. — Было весело. Но теперь у нас всё та же проблема.

— Уже не та же, — возразил дерзкий волк. — Теперь осталось всего девять овец, и их гораздо легче поделить на…

— Да заткнись ты! — перебил его босс и врезал ему по черепу, прежде чем тот успел закончить фразу.

Синешёрстные лемминги и чёрно-белые горностаи

На высокогорном плато Дулл, где из-за суровых климатических условий развились необычайно приспособляемые формы существования, обитает особый вид леммингов, отличающийся синей шерстью, общественным устройством и повышенной склонностью к дискуссиям. Раз в несколько лет синешёрстные лемминги сбиваются вместе, несколько дней самозабвенно спорят и танцуют вперемешку, а затем всей огромной стаей бросаются с Большой Дулльской скалы в пропасть. При этом всякий раз гибнет значительная часть леммингов, многие выживают с тяжёлыми или лёгкими увечьями, и лишь немногие отделываются несколькими царапинами. После этого оставшиеся синешёрстные лемминги несколько лет размножаются с величайшим рвением и быстротой, пока не восстановят прежнюю численность популяции. Затем ритуал повторяется, и цикл начинается заново.

Два лемминга по имени Минго и Бинго, всю жизнь бывшие закадычными друзьями и увлекавшиеся одними и теми же танцевальными стилями, накануне дней танцев и дискуссий перед Великим Прыжком со скалы, когда синешёрстные лемминги по традиции носят шляпы из скорлупы кедровых орешков, вступили в горячий спор, подвергший их дружбу суровому испытанию.

А дело было так:

— Ты тоже так предвкушаешь Великий Прыжок со скалы, как я, Бинго? — спросил Минго своего закадычного друга. Он как раз отплясывал разновидностьфокстрота, которуюшимми-ша-уобблилихучи-кучиназывают, яростно виляя задом и широко раскинув руки. «Не могу дождаться, когда побегу к скале и брошусь в неизвестность.»

— Вообще-то нет! — возразил Бинго, отплясывавший умеренную разновидностьлимбосо слегка подогнутыми коленями и откинутым назад корпусом. «Я бы предпочёл направиться в другую сторону.»

— Как это? — спросил Минго. — Я, должно быть, ослышался, старик! Тынехочешь бежать к скале и бросаться в неизвестность, как все остальные?

— Именно! — ответил Бинго. — По-моему, это глупость!

— Не понимаю, — сказал Минго. — Как может быть глупостью то, чего хотят все?

— Не знаю. Просто такое чувство. Называй это, если хочешь, инстинктивным импульсом.

— Есть что обсудить! — крикнул Минго и перешёл намакарену, где ладони сначала кладут на плечи, затем на уши и бёдра, подпрыгивая на месте и кружась. «Не мог бы ты объяснить это немного подробнее и, возможно, подкрепить аргументами? Хотя мне с трудом верится, что такое вообще возможно.»

— Ну да… — сказал Бинго, в свою очередь перейдя накачучу, разновидностьболеро, в которой главная танцевальная нагрузка приходится на работу ног. «Если я побегу вместе со всеми вами к скале и прыгну, то, скорее всего, сверну себе шею и умру. А может, покалечусь так тяжело, что до конца жизни меня придётся кормить из поильника. Шансы отделаться лишь несколькими царапинами — сто к одному.»

— Такова наша судьба, детка! — ухмыльнулся Минго. — Но если мы окажемся среди счастливчиков, которые при этом погибнут, то попадём в рай синешёрстных леммингов, ты же знаешь! Там нас, в зависимости от пола, ожидают семь тысяч семьсот семьдесят семь синешёрстных леммингов-девственниц или синешёрстных леммингов-юношей, которые будут вовеки веков умащать нас жиром личинок и кормить ежевикой.

— Ну, не знаю… — сказал Бинго. — Когда я был маленьким леммингом, я тоже в это верил, но с тех пор, как у меня так огрубел голос, вся история с раем синешёрстных леммингов вызывает у меня некоторые сомнения. Это ведь может оказаться мифом, правда? Может, в другой стороне…

— Ты ведь знаешь, — перебил его Минго, — что мы делаем это главным образом по социальным причинам и как меру против перенаселения. Особенно чтобы зимой не было нехватки продовольствия для совсем юных леммингов. Затем он перешёл нахайленд-флинг, энергичный сольный танец, требующий атлетически развитых икроножных мышц и уверенно упёртых в бока кулаков. «Ни один другой вид, — крикнул он,

Бинго, в свою очередь, перешёл наказачок, который главным образом нагружает мышцы бёдер и исполняется на корточках, со скрещёнными руками. «Ты только что сказал, что в раю леммингов живут вечно, — парировал он. — „Вовеки веков!“ — вот твои слова.»

— Не придирайся к словам, старина! — пропыхтел Минго. — Ты ведь знаешь, что в другой стороне живут наши самые опасные враги-хищники — чёрно-белые горностаи.

Бинго отмахнулся. «Ага, чёрные твари с белыми мышиными хвостиками. Нам это с детства вдалбливают, знаю! Я ни одного никогда не видел. А ты? По правде говоря, я и это считаю мифом.»

Оба перестали исполнять свои утомительные сольные танцы и вместе пустились в непринуждённыйменуэт, держась за поднятые руки и степенно шагая по кругу.

— Ты, я вижу, многое считаешь мифом, — заметил Минго. — Ты ведь не из этихмифологов? Из этих асоциальных типов, которые при Прыжке со скалы всегда держатся сзади, чтобы падать на остальных и не так сильно калечиться?

— Нет, нет… — поспешно ответил Бинго. — Я просто иногда тусовался с несколькими из них, спорил и…

— Тусовался? — возбуждённо вскричал Минго. — С ними? Ты спятил? Да они даже не верят в Великого Невидимого Лемминга с тремя головами! Это нигилисты! Они ни во что не верят.

— Ну да, — возразил Бинго, — тебе не кажется, что это внутреннее противоречие? Если не веришь ни во что, то и в Ничто верить нельзя, верно? И, если уж быть совершенно честным, я тоже порой сомневаюсь, что этот Великий Невидимый Лемминг действительно…

Минго свободной лапой зажал Бинго рот и тревожно огляделся.

— Да заткнись ты! — прошипел он. — Ничего об этом слышать не хочу! Ты хочешь навлечь неприятности на нас обоих? Я три года вносил в лемминговую социальную кассу вдвое больше лесных орехов, чтобы на нынешнем Прыжке со скалы бежать в первом ряду! Так я со стопроцентной вероятностью вмиг погибну, а мои шансы на девственниц резко возрастут. Хочешь мне всё испортить?

Тут прозвучал сигнал к Великому Прыжку со скалы. Оба молча расстались и разошлись в разные стороны. Минго бежал в первом ряду, когда синешёрстные лемминги всей толпой, с воплями, прыгнули со скалы. Но ночью прошёл сильный дождь, и земля необычайно размокла, поэтому он не погиб от удара, а умер лишь много мучительных лет спустя в инвалидном кресле, за которые утратил веру не только в лемминговую социальную кассу, но и в официальную медицину, а также в Великого Невидимого Лемминга с тремя головами.

Бинго, как и обещал, побежал в противоположном направлении, но уже у первого водопоя на него напала шайка горностаев. Единственное, что в этом горностаевом мифе оказалось неверным: на них была не чёрная шерсть с белыми хвостиками, а белоснежная шерсть с чёрными хвостиками.

Один из горностаев так ловко обрушил деревянную дубинку на довольно тонкую черепную пластину синешёрстного лемминга, что Бинго был уже мёртв, прежде чем его тело ударилось о землю.

— Бинго! — сказал горностай, проверяя свою дубинку на возможные повреждения. — Мне уже почти неловко, до чего легко эти синие твари всё нам упрощают. Да они прямо-таки склонны к самоубийству.

Двухтысячелетняя черепаха и муха-полудневка

Недавно вылупившаяся замонийская муха-полудневка, названная так потому, что жить ей оставалось всего полдня, опустилась на панцирь двухтысячелетней черепахи, названной так потому, что прожила она уже две тысячи лет.

— Мне уже две тысячи лет, — похвасталась черепаха, как поступала почти с каждым, кто совершал ошибку, приближаясь к ней. — И уж чего только со мной не случалось, скажу я тебе, юный друг!

— Это звучит ужасно интересно, — ответила муха, ненадолго взлетела и села черепахе на нос. — У меня-то практически вовсе нет жизненного опыта. Ну-ка, расскажите!

— Ну что ж, — начала черепаха, — меня вывели из яйца вместе с семнадцатью братьями и сёстрами, но в конце концов никто из них не дожил до моего возраста — моей старшей сестре исполнилось всего тысяча девятьсот девяносто девять лет. Её убило метеоритом, а это самая редкая причина смерти на свете. — Черепаха вздохнула. «Мы все вместе ходили в вальдорфскую школу в Большом Лесу, где нас учил легендарный профессор доктор Абдул Соловейчик, работавший там приглашённым преподавателем. У него я изучала эйдетическую филофизику, а затем, в девяносто девять лет, защитила докторскую в Гральзундском университете. Вместе с моим научным руководителем Ёзтафаном Колибрилем я разработала сверхчувствительный сенсилленный двигатель для ускорения интеллектуальных бактерий; он принёс нам обоим престижную премию Гамуэля Огуречного Гриба, немало зависти коллег и, к сожалению, ссору из-за порядка наших имён в патентной заявке. После этого я занялась исследованием размерных дыр и изобрела двойной шлем для размерных дыр, с помощью которого можно повысить расхлябанную кататонию на пятьсот процентов, отчего во время падения в размерную дыру сохраняешь ещё больше невозмутимости: в таком шлеме становишься прямо-таки чудовищно расхлябанным. Я сама провалилась в нём через размерную дыру в двенадцать различных измерений, среди которых было одно с обратным ходом времени и одно из рисового пудинга. Благодаря совершенно невероятной случайности я вернулась через ту же самую дыру, через которую начала путешествие. Между тем прошло либо пять миллиардов лет, либо вообще нисколько времени — смотря по какому времени измерений считать. После этого у меня были большие трудности с хронологической ориентацией, а также расстройства восприятия. Долгое время я видела цвета, которых вовсе не существует, слышала всё задом наперёд и испытывала ненасытную тягу к рисовому пудингу. В лечебных целях я затем сто лет занималась дыхательными упражнениями, лечебным голоданием и медитацией у молчаливого монаха на вершине гор хутцев; временами я достигала состояния отрешённости, напоминавшего легендарное ормовое опьянение. Я написала тысячестраничную автобиографию, правда только у себя в голове, но потом, к сожалению, её забыла. Проблемы с хронологией у меня остались, поэтому я не знаю, в правильном ли порядке рассказываю свои сохранившиеся воспоминания. И шутки я почти всегда рассказываю задом наперёд — но в остальном я полностью оправилась.»

— Ну… По дороге с гор хутцев я угодила в одну из легендарных осад Драконгора. Меня насильно завербовали в наёмники, и десять лет я таскала снаряды для камнемётов, пока однажды каменная лавина, сошедшая с крепости, не размолола почти всю осадную армию. Меня защитил толстый панцирь, и я сумела выбраться из обвала и плена. С тех пор с альпийскими ландшафтами мне было покончено, и меня потянуло к морю — так я в конце концов оказалась на Замонийской Ривьере. Это была самая спокойная и мирная пора моей жизни. Я жила в колонии пляжных черепах, у которых не было ни малейших амбиций и которые почти ничего не делали, кроме как неподвижно жарились на солнце или ловили в тёплой воде морские водоросли. По вечерам мы нежились в ласковом прибое, смотрели на звёздное небо и философствовали о лёгкости бытия. Так могло продолжаться вечно, но однажды, разыскивая пищу, я забралась слишком далеко. Я попала в сети и плен к пиратам-гномам, которые двенадцать лет использовали меня как живую баржу для своего корабля. Кормили и обращались со мной хорошо, но их беспокойный, бесцельный образ жизни и, прежде всего, ночные песни и фейерверки вскоре расстроили мою вегетативную нервную систему. Во время одного из их празднеств я воспользовалась случаем бежать: перегрызла канат, которым меня приковали к кораблю, — лишь для того, чтобы через несколько дней попасть в сети циклопов с Чёртовых скал! Неприятнейшие современники с отвратительными пищевыми привычками: они держали меня в кладовой в бассейне с солоноватой водой, чтобы когда-нибудь сварить из меня черепаховый суп. Там я познакомилась с акульей червякулой Фольцотаном Смейком и молодым вольпертингером по имени Румо, тоже пленниками, но это уже совсем другая история, юный друг! Короче говоря: когда они устроили себе побег, мне тоже удалось ускользнуть. 5

— Поистине весьма впечатляющая биография, — изумилась муха-полудневка. — Такую плотность событий едва ли возможно превзойти.

— Ещё как! — горячо возразила черепаха. — Сразу после этого меня проглотил тираннокит. И у него, веришь или нет, в желудке был целый город!

— Признаю! — вынуждена была согласиться муха-полудневка. — Это действительно в некотором роде повышает сложность сюжета.

— Но не качество жизни, — покорно вздохнула древняя черепаха. — Китовый город состоял из разбитых корабельных остовов и прочего океанского плавника, а населяли его клаббаутер-призраки — жуткие морские духи, которые своим свечением освещали желудочную полость. Во всём остальном это были весьма неприятные современники, мягко говоря. Их страшные песни и празднества было переносить ещё тяжелее, чем у пиратов-гномов. Поскольку туда постоянно приносило новых рыб и водоросли, я даже в этих угнетающих условиях годами могла выживать. Это меня и спасло: однажды тираннокит проглотил полуразложившийся косяк сельди, от которого его так затошнило, что он несколько раз вырвал. Тогда меня и вытошнило наружу. Рыбы тоже могут заболеть рыбным отравлением.

«Киты вообще-то не рыбы, — подумала муха-полудневка, — а млекопитающие». Но она остереглась прерывать увлекательный рассказ ящерицы.

— С тех пор меня вновь потянуло на сушу, поближе к цивилизации и культуре. В конце концов, я амфибия и могу выбирать. В городе Книгороде я довольно долго зарабатывала себе на хлеб в качестве так называемой «прогулочной черепахи». Люди из литературных кругов, прежде всего поэты-неудачники с особенно большим запасом свободного времени днём, нанимали меня и сопровождали на замедляющих прогулках по городским букинистическим лавкам, причём им приходилось подстраиваться под мой темп — в тогдашней книгородской богеме это был главный способ расслабиться, даже популярнее абсента.

— Выпивка абсента! — запомнила муха-полудневка. — Что бы это ни было, я тоже хочу когда-нибудь попробовать.

— Однажды, — продолжила черепаха, — меня нанял один из городских букинистов, жирная акулья червякула по имени Фистомефель Смейк. Это был второй Смейк в моей жизни. Тип сомнительный, но по-своему харизматичный. Вскоре он обнаружил, что я раз за разом, вероятно чисто инстинктивно, привожу его к ценным книгам и рукописям в ящиках с барахлом у букинистов, которые он затем приобретал за бесценок. Я в буквальном смысле чую ценные книги: их аромат магически меня притягивает. В конце концов мы превратили это в деловую модель. Он свёл меня с несколькими самыми печально известными книгоохотниками города, и те стали брать меня с собой в походы по подземным лабиринтам Книгорода. Там я разыскала для них немало книжных сокровищ, в итоге нажила им состояние, а себе — хроническую аллергию на книжную пыль. — Старая черепаха вздохнула. «Но в конце концов, — продолжила она, — книгоохотника, которого я тогда сопровождала, задушила книжная лавина — там, внизу, такое иногда случается. Меня же лавина смыла в так называемое «Ормово болото». Это своего рода букинистический биотоп, состоящий главным образом из останков старых книг. Обитает там гигантское создание, которое называют Книжным Драконом. Вероятно, и это тебе мало о чём говорит, ведь у тебя ещё нет никакого жизненного опыта, верно?»

Муха-полудневка кивнула. «Верно!» — подтвердила она. «Ноль прошлого! Пропасть будущего.»

— Оглядываясь назад, я думаю, что это было, пожалуй, лучшее время в моей жизни. Много хорошего чтения, груды питательных грибов, отчасти обладающих психоактивным действием, и изысканные беседы с Книжным Драконом. Он умел говорить как книга, в буквальном смысле! К сожалению, эта идиллия оказалась недолгой. Однажды я снова выбралась чуть дальше своей зоны комфорта, упала в бурную подземную реку по имени Магмосс, и она вынесла меня на поверхность Замонии — где мне пришлось узнать, что город Книгород тем временем сгорел. Тогда я поняла, почему в последнее время в Ормовом болоте так пахло гарью.

Старая черепаха тяжело вздохнула.

— Из Книгорода меня потянуло в пустыню — точнее, в Сладкую пустыню. Я проползла её от края до края — такое в жизни делают лишь раз. Боюсь, липкого песка из-под когтей мне уже никогда не вычистить. Как и гимповой хвори, которую я подхватила, лакомясь растущими там одноимёнными голубыми кактусами-гимпами. Так я наконец добралась сюда, где мы с тобой и встретились, дорогая моя! К вратам Атлантиды, города неограниченных возможностей. И мне кажется, что моя жизнь только теперь по-настоящему начинается, ведь в столь огромном городе я ещё никогда не бывала. Я слышала, здесь можно съесть пиццу, покрытую другой пиццей.

Двухтысячелетняя черепаха и муха-полудневка одновременно насторожились: обе услышали

— Что за чёрт… — озадаченно спросила черепаха, но закончить вопрос не смогла: в следующее мгновение метеорит размером примерно с тыкву пробил её панцирь и положил конец её долгой жизни.

— Боже мой! — вскричала муха-полудневка, успевшая в последний момент взлететь и уклониться от снаряда из космоса. — Что это было?

Она посмотрела вниз на мёртвую черепаху: в её панцире дымился кратер, пахло палёным рогом.

«Какая интересная и насыщенная жизнь», — подумала муха-полудневка, пролетая через входные ворота Атлантиды. «Но я ей не завидую. Она уже история, а у меня вся жизнь впереди. И сейчас я бы не отказалась от пиццы, покрытой другой пиццей.»

Плотоядное растение, которое хотело питаться по-вегетариански

В Большом Лесу, где местами буйная растительность напоминала джунгли, а бесчисленные растения и существа считались бы «экзотическими» даже в самых экзотических областях Замонии, обиталаDionaea muscipulaиз порядкаCaryophyllalesи семействаDroseraceae.Или, если назвать её так, чтобы не ломать язык: венерина мухоловка, которую все остальные растения, росшие с нею на поляне, звали просто Цветуней.

Это имя она получила прежде всего потому, что Цветуня была столь нежна душой и добра сердцем, что отродясь не могла причинить вреда ни одной мухе; среди сородичей это создало ей репутацию чудачки и нонконформистки. И словно этого было мало, чтобы породить конфликты, какой-то бродячий ловец бабочек, якобы прекрасно знакомый с обычаями замонийской цивилизации, рассказал ей ещё и о движении вегетарианцев, их философии питания, обычаях и нравственных представлениях, отчего сложный мир чувств и мыслей Цветуни пришёл в ещё больший разлад.

— Я растение, которое ест мясо! — жаловалась она стоявшим вокруг растениям и ползавшим поблизости животным. — Да разве это естественно? Я эволюционная ошибка. Системный сбой.

— Фу! — отозвалась серебряная вдова, которая неподалёку плела искусную сеть и всегда обо всём имела своё мнение. — Ну и что? Я тоже. Восемь ног, восемь глаз и шерсть альбиноса — кто ещё так выглядит? Это же явно ненормально. Потому люди меня так и боятся.

— Не только потому! — вставил гирляндный светлячок, безнадёжно запутавшийся в паутине и тщетно пытавшийся освободиться. — А главным образом… мпф… потому что твой укус так ядовит… нгх… что от него глаза выскакивают из орбит. И за считаные минуты… хрм… умираешь, если тебя срочно не доставят в институт тропической медицины. Вот почему у большинства людей… нгх… возникает эта якобы совершенно иррациональная боязнь пауков, которая, если подумать, вполне понятна. Хрм-м… Я хочу сказать: ты пожираешь своего супруга сразу после спаривания. А детей — после родов.

— Туше! — без обиняков признала серебряная вдова. Но добавила: «Ну и что? Такова уж моя природа». Она отмахнулась четырьмя ногами. «Этот идиотский рефлекс! Ничего не могу с ним поделать. Но я вот о чём: надо любить себя такой, какая ты есть. Принимай себя — вместе со всеми своими маленькими странностями. Всё остальное — саморастерзание».

— Она хочет сказать: лучше растерзать других, чем себя! — крикнул пойманный светлячок. Смех его прозвучал горько.

— Мясо или не мясо? — вздохнула Цветуня. — Вот в чём вопрос. Но как мне уважать себя, если мне жизненно необходимо есть мясо? В мире, где уже есть рестораны, подающие исключительно блюда из плодов, добровольно упавших с дерева?

— Да, я тоже об этом слышала, — сказала грузная трёхрогая анаконда, тяжело перекатываясь через громадный воздушный корень. — В Бауминге есть заведение под названием «Ленивая помидорина». Я и сама люблю иногда перекусить падалицей. По крайней мере, всегда есть гарантия, что она как следует дозрела, и желудок не испортишь, как от этих зелёных…

— Ну прекрасно — от мяса отказываетесь! — перебила её роскошная орхидея. — Зато пожираете растения, лицемерные трюфельные свиньи! И насколько же это экологично? Мы, растения, производим весь кислород на этой планете! Из нас получают лекарства от всевозможных болезней. И что нам за это? Веганские котлеты? Не смешите меня!

— Вот именно! — поддержало её фиговое растение по имениFicus microcarpa. — Флора появилась задолго до фауны, это официально установленный факт! Животные совершенно неэкологичны и асоциальны. Они пожирают друг друга, а потом при выделении производят метан. Растения вообще ничего не едят и не гадят в лесу, как эти свиньи! И никого не убивают — разве что те настолько тупы, что сами нас съедают, когда мы ядовиты. Или такие, как Цветуня.

— Точно сказано! — согласился бледный поганец. — Что в животных такого уж безумно ценного, чтобы их защищать? Эта планета чертовски долго прекрасно обходилась вовсе без всякой живности. Повсюду одна ботаника. А потом появились животные — и пошёл один провал за другим: трилобиты,Anomalocaris, плоские черви,Hallucigenia, древние акулы. Позднее мамонты, квагги и додо — сплошные неудачники! Или динозавры — слишком большие, слишком глупые, слишком опасные. Кто-нибудь по ним нынче скучает?

— Вообще-то ты вовсе не растение, — вставил шуху, сидевший высоко между деревьями на провисшей лиане. — Ты гриб. Вы,Fungiобразуете, строго говоря, отдельное третье царство форм существования, которое, согласно новейшим данным, даже ближе к фауне, чем к флоре.

— Третье царство? — спросила радужная гусеница-гармошка, которая рядом с трудом окукливалась на большом листе филодендрона. — Только для грибов? По-моему, это звучит как-то фашистски.

— Я бы с радостью питалась по-вегетариански, — попыталась Цветуня вернуться к своей настоящей теме. — Но с точки зрения физиологии питания это просто невозможно.

— Это не просто невозможно, — подтвердила орхидея, росшая прямо рядом с нею, — это было бы ещё и абсолютно отвратительно. Растение, питающееся себе подобными, — это каннибализм.

— Я прекрасно это понимаю, — вздохнула Цветуня. — Поэтому я попробовала лечебное голодание. При этом практически совсем ничего не ешь. Но, к сожалению, так можно лишь некоторое время. Максимум четыре недели.

— Всё зависит от обмена веществ, — возразил аллигатор-бревно в болоте, которого до сих пор все принимали за поваленное дерево. Цапля, сидевшая на нём, с криком взлетела, и большинство животных на поляне пронзительно завизжали, когда он подал голос. — Четыре недели ничего не есть для меня почти что обжорство. В среднем я ем раз в два-три месяца —

— Анорексия! — вздохнула анаконда. — Мне бы такие проблемы! Я могу одним махом проглотить целую свинью — а через три часа уже снова зверски голодна. Увы, я всеядна.

— То есть омнивор, — поучительно сказал сверху шуху. — Животных делят на карниворов, гербиворов, фауниворов и омниворов. Гербиворов, в свою очередь, подразделяют на вегетарианцев, веганов, фрукторианцев, сыроедов, ово-вегетарианцев, лакто-вегетарианцев и пудинговых вегетарианцев. Есть ещё пескетарианцы: они едят только рыб. К ним, между прочим, относится удивительно много рыб.

— Но ведь это всё равно делает их каннибалами, верно? — спросила Цветуня. — И для них это нормально? У меня голова идёт кругом! Нельзя ли ещё чуточку усложнить?

— Вполне! — ответил шуху. — Различают также разные способы питания и типы обмена веществ, отчего всё становится значительно сложнее. Растения питаются посредством фотосинтеза, а животные — обычно посредством хемотрофии, — продолжил поучать шуху. — Но есть ещё когнитивное питание книжнецов. Варварско-вуайеристское питание циклопов с Чёртовых скал. А ещё есть фильтраторы, например усатые киты. Или субстратофаги, например личинки листоедов, а также…

— Есть ещё внутриклеточное пищеварение, — перебила инфузория-туфелька, дрейфовавшая по поверхности болота и никому не видимая. — Его ещё называют фагоцитозом. Это, так сказать, самое маленькое пищеварение на свете. При этом гидролитические ферменты секретируются в вакуоль при её слиянии с лизосомами.

— Просто завидно, — простонала анаконда. — У меня калории всегда превращаются только в лишний вес.

— Есть паразиты, которые поедают рыбьи языки, а потом занимают их место, — пробулькал жерлянковый лягушонок, осторожно высовывая голову из воды. —Cymothoa exigua— так их называют специалисты!

— Бе-е! — произнесла пирания прямо рядом с ним. — Какая гадость!

— Тебе ли говорить! — испуганно крикнул лягушонок и выпрыгнул из воды на берег. — Ты ведь ешь всё, что не успевает достаточно быстро выбраться из воды, стоит кому-нибудь крикнуть: «Пиранья!»

— Ну, я ем только амфибий, — заметил розовый фламинго, рядом с которым приземлился лягушонок. — Для этого тоже есть название?

— Есть! — квакнул лягушонок. — Придурок! — Затем он прыгнул обратно в чёрную воду и глубоко нырнул.

— Я пью только кровь, — сказала пиявка, плававшая на поверхности болота. — Для таких, как я, тоже есть научное обозначение?

— Разумеется, — ответил шуху. — Вампир. Все снова засмеялись, кроме Цветуни.

— Вам легко смеяться! — сказала она. — Для меня питание стало проблемой существования. Я карнивор, внутри которого сидит гербивор и рвётся наружу.

— Знакомо! — сказала анаконда. — Всегда, когда я съедала вегетарианца. На этот раз над её бестактной шуткой никто не засмеялся.

— Я знаю нечто похожее, — вздохнула радужная личинка-гармошка, которая на листе филодендрона уже почти совсем окуклилась. — Я часто мечтаю стать чем-то совершенно другим.

— Но ты жестанешьчем-то совершенно другим! — воскликнула Цветуня. — Ты станешь прекрасной бабочкой. Для меня же этот конфликт неразрешим.

— Вот что бывает, когда связываешься с этими бродячими ловцами бабочек! — сказала лимонница, которая в этот миг опустилась в пасть Цветуни, потому что оттуда исходил одуряющий запах, показавшийся ей неотразимым. — Если ты веришь им хоть в чём-то, то, наверное, веришь и в то, что лимонницы лимонят лимоны. Тоже мне любители природы! Да они все извращенцы! Знаешь, что они с нами делают, когда поймают? Душат нас в своих ботанизаторских жестянках или топят в формальдегиде, а потом накалывают на булавки и…

Цветуня молниеносно захлопнула пасть и проглотила бабочку.

— Прости! — сказала она, деликатно рыгнув. — Это дурацкий рефлекс! Я ничего не могу с ним поделать.

После короткого неловкого молчания моховой лишайник, разросшийся на валуне в болоте, заметил: «Вообще-то эта планета принадлежит минералам. Они были здесь самыми первыми, и точка! По сути, все мы просто паразиты и безбилетники. Все остальные планеты в этой солнечной системе состоят только из геологии и химии. Биология, вероятно, — вирус из космоса».

— Однако минералы, вообще-то, не относятся к предмету этой дискуссии, — возразила стрекоза, только что усевшаяся на валун. — Камни не питаются. У них нет пищеварения и души.

— Так, для меня это уже слишком эзотерично, — сказала орхидея. — Вы вообще замечали, что в басмешках есть говорящие животные, говорящие растения и даже говорящие предметы — но никогда не бывает говорящих камней?

— Есть, — сказал валун, на котором сидела стрекоза. — Такие бывают.

Убуфант, который был только по четвергам

— Я, вообще-то, хотел бы быть только по четвергам, — сказал однажды убуфант жене за вечерними коктейлями, которые они, как обычно, пили на веранде своей асьенды, наблюдая закат над Сладкой пустыней. Убуфант пил двойной виски-сауэр, убуфантка — безалкогольный май-тай.

— Что ты хочешь этим сказать? — встревоженно спросила убуфантка: её муж был чудаком и склочником, печально известным своими дикими идеями и навязчивыми увлечениями — ведь он был писателем. Но в последнее время он более-менее угомонился.

— Ты хочешь быть четвергом? Как это понимать? Хочешь отныне называться «Четвергом»? Но тогда меня смущали бы наречие «только» и частица «вообще-то» в структуре твоего предложения. — Она изучала убуфантийское языкознание и замонийскую литературу и помогала мужу редактировать его книги.

— Нет, — мечтательно сказал убуфант. — Я хотел быбытьтолько по четвергам. — При этом он особенно выделил словобыть.«Как наша уборщица».

— Нашу уборщицу зовут Четверг? — ещё более озадаченно спросила убуфантка. — С каких это пор?

— Нет, — возразил муж. — Нашу уборщицу зовут госпожа Беммельшрац, ты же знаешь! Я имею в виду… я имею в виду… — Убуфант подыскивал слова.

— Нууу…? — настороженно спросила убуфантка.

— Наша уборщица ведь всегда приходит только по четвергам, верно?

— Нууу…? — ещё раз протянула убуфантка. — И?

— А в остальное время мы её никогда не видим, верно? Поэтому у меня в голове укоренилась мысль, что она существует только по четвергам.

— А, вот

— Ну да, мне кажется, это утешительная мысль. Я её не особенно жалую: у неё каркающий голос и мания чистоты. Она вечно путает бумаги у меня на письменном столе. Есть в ней что-то жуткое.

Убуфантка снова вздохнула. Её муж был творческой натурой, но не неряшливого, а скорее педантичного склада. «К чему ты клонишь?»

— Ну, в общем… мне нравится мысль, что вне четверга её, собственно, вообще не существует. В этом есть что-то освобождающее. А в последнее время я иногда мечтаю о том, чтобы самому быть только по четвергам. То есть существовать лишь один-единственный день в неделю.

— Вот как? — допытывалась убуфантка. — А чем же ты был бы в остальные дни недели?

— Ну — ничем! — сказал убуфант. — В этом-то и освобождение. И утешение.

— Понимаю… — задумчиво сказала убуфантка и на том остановилась. Она лишь ещё раз украдкой и скептически покосилась на мужа, а потом они продолжили пить вечерние коктейли и любоваться тем, как солнце очень медленно садилось за Сладкой пустыней.

Три дня спустя убуфантка вошла в мастерскую мужа. Он стоял у окна и пустым взглядом таращился в пустыню.

— Что ты делаешь? — спросила убуфантка.

— М-м? — отозвался он. — Э-э, вообще-то ничего.

— Ты ничего не делаешь?

— Ну да… мне приятно представлять, что меня не существует, — сказал убуфант. — Сегодня среда, — добавил он и улыбнулся.

В последующие недели убуфантка заметила в себе перемену. Чем дольше она размышляла над идеей мужа существовать только по четвергам, тем яснее понимала, что в этом есть нечто освобождающее. Нечто утешительное.

Однажды она доверилась своей уборщице, госпоже Беммельшрац. Госпожа Беммельшрац была ужаской и всегда приносила с собой собственную метлу.

— Мой муж теперь хочет быть только по четвергам, — сказала она и рассмеялась.

Госпожа Беммельшрац, которой её работодатель был так же неприятен, как она ему, тоже рассмеялась.

— В этой мысли есть что-то освобождающее, — сказала она. — Что-то утешительное. Вопрос только — для кого. — Затем обе рассмеялись.

Госпожа Беммельшрац дала убуфантке адрес. «Там есть аптека ужасок, где я покупаю своё весьма действенное средство от вредителей в подвале. Вы же знаете: пустынные крысы, скорпионы, тараканы и так далее. На всякую напасть найдётся своё зелье. Знаете ли вы, кстати, что оно действует и на убуфантов, причём всё выглядит так, будто случился инфаркт?» Она сделала короткую паузу. «И что в организме убуфанта его невозможно обнаружить при судебно-медицинской экспертизе?»

Убуфантка и ужаска долго смотрели друг на друга.

— Нет, этого я не знала, — ответила убуфантка.

Неделю спустя убуфант и его жена снова сидели на веранде и пили свои вечерние коктейли. Он пил олд-фешен, она — безалкогольную «Кровавую Мэри».

Незадолго до захода солнца убуфант схватился за сердце, сказал: «Ак!», а потом осел.

Жена проверила его пульс и посредством своего косметического зеркальца убедилась, что он больше не дышит. Затем она вызвала скорую помощь. Несколько дней спустя на кладбище убуфантов при широком участии убуфантийской общественности состоялись похороны.

С тех пор убуфантка каждый четверг ходила туда и клала на могилу супруга розу — растение, которое её муж при жизни люто ненавидел. Розу она всякий раз покупала в одном и том же цветочном магазине у кладбища, где её всегда обслуживал красивый молодой убуфант с татуировкой демонической розы на предплечье.

— Вы очень привлекательная убуфантка, — сказал однажды продавец цветов.

— Большое спасибо! — ответила она и покраснела. — И у вас очень красивое тату.

— А у вас есть… господин убуфант? — продолжил продавец цветов и тоже покраснел.

— Не совсем, — ответила убуфантка. — Мой муж, вообще-то, только по четвергам.

Два муравья-листореза

В одном муравейнике Большого Леса жили два муравья-листореза по имени 12345 и 12346. Они были довольно хорошими друзьями и называли друг друга прозвищами 45 и 46. Детство они провели на одной муравьиной улице: вместе играли еловыми иголками, охотились на тлей, ходили в одну начальную школу, а затем в одну гимназию и в многочисленных беседах снова и снова сходились во мнении, что хотят сделать со своей жизнью что-нибудь получше, чем просто резать листья, как большинство их сородичей.

Но едва после школы началась суровая взрослая жизнь, они постепенно всё больше отдалялись друг от друга, и их пути разошлись. Они по-прежнему жили в одном муравейнике, но тот был так похож на большой город и так разветвлён, что они могли годами обитать в нём, ни разу не повстречавшись.

12345 сдал муравьиный выпускной экзамен на «1,0», а затем изучал архитектуру муравейников и технику доения тлей, поскольку перспективы трудоустройства в обеих областях считались особенно хорошими и надёжными: и архитекторы муравейников, и техники по доению тлей нужны всегда.

— Чем больше подстраховок, тем надёжнее! — всякий раз отвечал он, когда кто-нибудь заговаривал с ним о чрезмерной нагрузке от двух специальностей. — План Б всегда надо держать в кармане!

12345 финансировал учёбу, работая курьером тлиного молока в службе доставки, которая привозила свежее тлиное молоко прямо к двери; заказать его можно было через сеть тактильной связи их муравьиного государства. Это был тяжкий хлеб, потому что находилось немало других муравьёв, тоже изучавших архитектуру муравейников и технику доения тлей и зарабатывавших на жизнь доставкой тлиного молока. Конкуренция поэтому была велика, а плата мала, тем более что службы доставки тлиного молока вели между собой жестокую борьбу за вытеснение конкурентов. Одни службы предлагали ароматизированное тлиное молоко со вкусом сосновой иголки или кедровым ароматом, другие — веганское тлиное молоко, которое вообще получали не от тлей, а отжимали из белых лисичек.

Ни праздности, ни отдыха 12345 вовсе не знал, и времени на досуг или знакомства с муравьиными девушками у него тоже не было. Праздность, досуг и самки муравьёв были предусмотрены в его жизненном плане лишь после того, как он окончит учёбу и найдёт надёжную работу.

Его друг 12346, напротив, выбрал совершенно иной жизненный путь. Незадолго до муравьиного выпускного экзамена он бросил школу и отказался от нормальной карьеры

Дёлерих перебрался в нижние уровни муравейника, где в пустующих пещерах обитали немногие другие муравьи, тоже не сумевшие ужиться с системой и попросту объявившие эти пещеры «занятыми». Вместе они поклонялись радикальному антиэусоциализму и вели вольнодумную богемную жизнь, во многом состоявшую из употребления таких дурманящих веществ Большого Леса, как чай из белены и перебродившее тлиное молоко, а также всевозможных художественных занятий. Дёлерих перебивался незаконной торговлей собственноручно собранными галлюциногенными грибами и играл на ударных в группе под названием ATROPIN. Отныне днём он спал значительно больше, чем ночью, и непринуждённо общался с постоянно менявшимися муравьиными девушками, которых привлекал небрежный образ жизни нижних уровней.

12345 же, получив дипломы и по архитектуре, и по технике доения тлей, предпочёл гораздо более консервативный образ жизни и стремился сделать карьеру архитектора. К несчастью, это случилось как раз в тот момент, когда отрасль строительства муравейников после долгого бума погрузилась в глубокий кризис. Катастрофический лесной пожар резко сократил число участков, пригодных для возведения муравейников.Эусоциальное жилищное строительствовошло в моду: вместо того чтобы поручать архитекторам возведение новых зданий, в уже существующих муравьиных городах просто стали селиться чуть теснее.

Бывший сокурсник, которого он случайно встретил в баре тлиного молока, одним предложением точно обрисовал их положение с работой: «Стоит лишь немного вытянуть усики — и непременно коснёшься безработного дипломированного архитектора».

Тем временем Дёлерих Мозгофидлер всё больше катился по наклонной. Концертов у ATROPIN становилось всё меньше; остальные участники группы объясняли это его дилетантской игрой на ударных и потому с ним расстались.

С тех пор он ещё усерднее налегал на перебродившее тлиное молоко, получил запрет на посещение почти всех кабаков нижних уровней за уход без оплаты и заработал расстройство пищевого поведения, граничившее с булимией.

Однажды, собирая за пределами муравейника дурман-траву, он в стельку пьяный ввязался в драку с муравьедом и лишь кое-как сумел, тяжело раненный телом и душой, доползти до своей пещеры. Там он отрёкся от прежнего образа жизни и перебродившего тлиного молока и решил написать книгу о своей реабилитации.

12345 тем временем упорно следовал своему плану Б и искал работу в отрасли техники доения тлей. Но он не учёл, что в этой отрасли уже возник избыток техников по доению тлей. Друг по учёбе, которого он случайно встретил в коридоре муравьиного бюро по трудоустройству, выразился так: «Больше всего шансов встретить другого дипломированного техника по доению тлей — в коридоре бюро по трудоустройству».

Наконец 12345 устроился на фабрику по нарезке листьев, где стоял у конвейера вместе с бывшими студентами архитектуры муравейников и техники доения тлей.

Дёлерих Мозгофидлер, в свою очередь, за год избавления от наркотической зависимости и полного аскетизма вымучил из себя книгу. Он дерзко скрестил в ней несколько жанров: отчасти это была автобиография, отчасти — антиутопический социальный роман, отчасти — хоррор, от которого не оторваться; молодая муравьиха в нём боролась с репрессивной системой угнетения и надзора, успешно преодолевала наркотическую зависимость и в конце, в захватывающей экшен-сцене, спасала свой муравейник и его обитателей от муравьеда. Он дал ей название:Зовите меня Дёлерихом!

Книга попала в нерв времени. Она мгновенно заняла первое место в списке бестселлеров «Курьера листорезов», продержалась там больше года и принесла своему автору славу и благосостояние.

Однажды, когда он проводил автограф-сессию в одном из фешенебельных книжных магазинов верхних уровней, к его столу подошёл муравей с потрёпанным и изнурённым видом и попросил автограф. Когда Дёлерих протянул ему подписанную книгу, их усики соприкоснулись, и настал драматический миг узнавания.

— Боже мой! — потрясённо воскликнул 12345. — 46! Я узнал тебя, только когда мы коснулись друг друга.

— У меня то же самое, 45! — ответил Дёлерих. — Наверное, потому, что все муравьи выглядят примерно одинаково. Даже для муравьёв.

Четыре музыкальных зверя

В Большом Лесу была чудесная поляна, поросшая особенно редкими и экзотическими деревьями, кустарниками, цветами, грибами и лесными травами. Среди них росли кастаньетовый каштан и тромбонная пихта, дикая лесная орешница и пикколо-лисичка, минима-мимоза и меццо-мангровник, бубенцовое деревце, колофонская хвойница, белкантонская белена, шалмейный шалот и гармоническая арфяная конопля, мелодичная дынная мелисса, эвритмический эвкалипт и многие другие благозвучные растения. Над поляной почти всегда витала монотонная мелодия, которую западный ветер извлекал из древесных крон, а сверчки и стрекозы, шмели и эльфийские осы сопровождали её ритмическим стрекотом, жужжанием и гудением.

На этой населённой бесчисленными лесными и полевыми мелкими животными поляне четверо летающих насекомых вместе провели большую часть детства и юности. Но по-настоящему их объединяла любовь к музыке. Это были рабочая пчела по имени Гарри, демонская оса Ларри, толстошмель Барри и светлячок по имени Джерри, предпочитавший, чтобы его звали Гринго.

Когда они достигли возраста, в котором большинство подростков — музыкально одарённых или нет — считает карьеру в музыкальной индустрии вполне реальной, они основали группу, которую назвалиЧетыре музыкальных зверя. Сначала Гринго предложил назвать еёГрибоголовые, потому что на выступлениях они все ради самоидентификации носили на голове грибные шляпки. Но от этого названия сразу отказались, чтобы привлечь и невегетарианскую публику. Ларри играл на арахисовой гитаре, Гарри — на миндальной мандолине и гусенице-гармошке, Гринго заведовал барабанами из грецких орехов, а Барри, который к тому же лучше всех гудел, пел и виртуозно играл на каштановом басу. Их редкие публичные выступления проходили в Какофонической каверне, или, для знатоков, просто Какоке, — подземном танцевальном притоне у опушки, похожем на пещеру, куда главным образом захаживали насекомые, черви, роющие и ползающие животные, которым природной музыки

Гарри был одним из множества рабочих в улье медоносных пчёл; его большой и совершенно несбыточной мечтой было однажды стать пчелиной королевой своего государства. Чтобы это компенсировать, на выступления группы он порой одевался так, что даже для рабочей пчелы и, по правде говоря, даже для эстрадного артиста это выглядело чересчур броско, гламурно и женственно. Его друзья считали это совершенно нормальным и даже полезным для сценического шоу, но иной раз грубые и нечуткие посетители Какоки из-за этого цеплялись к нему или высмеивали его. Однажды жук-навозник, уже изрядно перебравший, выкрикнул во время концертной паузы: «Эй, Гарри, забудь! Ты никогда не станешь пчелиной королевой!» В таких случаях всегда вмешивался Ларри. Как демонская оса, он от природы обладал вспыльчивым и воинственным нравом и особенно любил связываться с насекомыми и прочими животными крупнее себя. Он подошёл к краю сцены и крикнул: «Закрой своё грязное позорное рыло, лесной тролль, который катает дерьмо! Не то спущусь и набью его твоими же катышками.»

После этого обычно воцарялась тишина, потому что почти все животные на поляне, даже самые огромные, смертельно боялись Ларри. У демонской осы имелось ядовитое жало, чей укус почти для любой замонийской формы существования был опасен для жизни — а если и не убивал, то как минимум мог свести с ума. Поэтому никто, кто был в своём уме и хотел в нём остаться, с Ларри не связывался.

— Да брось ты его! — сказал Гарри, презрительно глядя на жука-навозника. — Это просто идиот. Я пчелиная королева в теле рабочей пчелы. Такие, как он, этого никогда не поймут. Однажды ты свяжешься с кем-нибудь тебе не по зубам — и тогда… Расслабься, амиго!

— До чего же мне хочется ужалить одного из этих идиотов! — мрачно ответил Ларри. — Всего один раз! Просто чтобы знать, каково это — прикончить кого-нибудь.

— Но это же самоубийство, старик! — вмешался Барри. — Если ты воспользуешься жалом, сам погибнешь. У вас, демонских ос, так устроено.

— Кому ты это говоришь, — вздохнул Ларри. — Я рассуждаю об ужалении, как убуфант — о полёте. Мне никогда не узнать, каково это на самом деле. В этом трагедия моей жизни.

— Раз, два, три, четыре… — крикнул Гринго и стукнул барабанными палочками друг о друга, чтобы положить конец неприятной теме. Затем они заиграли следующую вещь.

На репетициях между Гарри и Ларри то и дело вспыхивали горячие творческие споры, главным образом из-за стилистической направленности их песен. Гарри предпочитал мелодичные баллады с легко запоминающимися гармониями, лирическими текстами и влиянием флоринтской оперетты, тогда как Ларри тяготел к более жёсткой манере: большему темпу и более тяжёлым ритмам, циничным текстам и заимствованиям из тревожной фольклорной музыки волынок, арий ужасок и ангажированной протестной басотрясной музыки мидгардских гномов.

Из этих совершенно противоположных представлений о музыке рождались интересные, многослойные песни с резкими изломами и внезапными поворотами, криптическими текстами и кривыми аккордами; благодаря стилистическому разладу они были куда оригинальнее произведений других групп, выступавших в Какоке, напримерФрэнки Таракан и Доильщики тлей, Поющие сверчкиилиТарантула.

Особенно такие песни, как «Маточное желе», «Хлорофилловый сад» или «Эй, мистер Шмель, пожужжи со мной!», были вехами прогрессивной насекомой музыки Большого Леса. К несчастью, гости не слишком это ценили и часто сопровождали выступленияЧетырёх музыкальных зверей, опередивших своё время на световые годы, свистом, выкриками с мест и требованиями сыграть польку или марш.

Больше всех от этого страдал застенчивый и не слишком пробивной Барри, который предпочёл бы избрать более альтернативный и коммерческий музыкальный путь. Ему ни разу не удалось отстоять свои песенные идеи перед властной критикой Гарри и Ларри.

— Опять одна из твоих вечнозелёных? — всякий раз издевались оба, когда он хотел прожужжать им свои новейшие сочинения. — Ещё одна прилипчивая песенка? — Потом Гринго по-дурацки хохотал, а совершенно разочарованный Барри снова убирал свои композиции в ящик.

У самого Гринго вообще не было собственных творческих амбиций. Ему хватало того, что на каждом концерте он мог выдавать как можно более разнузданное барабанное соло, во время которого большинство гостей отправлялись за новыми напитками или в туалет. В остальное время он предпочитал экспериментировать с расширяющими сознание травами, такими как белкантонская белена и гармоническая арфяная конопля, и собирал кастаньеты из каштанов.

В конце концов у Какоки отозвали лицензию на продажу напитков из-за жалоб на нарушающий покой шум. Заведение пришлось закрыть, и уЧетырёх музыкальных зверейв одночасье отняли средства к существованию. Они решили распустить группу и разойтись каждый своей дорогой.

Вместе с гусеницей по имени Марти Гарри основал гитарный дуэтГарри и Марти, исполнявший главным образом чувственные баллады, особенно хорошо принимавшиеся женской публикой. Но вскоре им пришлось переименоваться вМэри и Гарри, после того как Марти превратилась в бабочку. С тех пор на выступлениях Мэри получала заметно больше внимания, чего Гарри долго выдержать не смог. Была ещё последняя гастрольная поездка, сопровождавшаяся диссонансами, а затем дуэт распался. Впоследствии Мэри сделала короткую посредственную сольную карьеру, прежде чем угодила в сеть ловца бабочек и была препарирована. Гарри немедленно и окончательно завязал с музыкальной карьерой и вернулся в свой улей.

Демонская оса Ларри выступал как оркестр из одного исполнителя и однажды связался с ринослоном — одним из самых крупных и сильных созданий Большого Леса.

Ринослон вовсе не замышлял ничего дурного и хотел лишь пересечь поляну, но этим помешал одному из выступлений Ларри, который после распада группы страдал от неконтролируемых приступов ярости. Слово за слово, и Ларри в первый и последний раз пустил в ход своё ядовитое жало. Жизни лишились не только ринослон, но и Ларри.

«Теперь я наконец знаю, каково это — прикончить кого-нибудь», — предположительно, таковы были его последние слова. «Но оно того не стоило. Чёрт, я вообще ничего при этом не почувствовал.»

Гринго экспериментировал с расширяющими сознание наркотиками и медовым ликёром ещё больше прежнего и кончил уличным музыкантом, который кое-как имитировал на пустых ореховых скорлупках соло легендарных барабанщиков. Стоило только угостить его чаем из белены, и он выкладывал историю группыЧетыре музыкальных зверяот основания до распада: «Тогда мы были лучшей группой Большого Леса! — всякий раз заканчивал он свой рассказ. — Но, к несчастью, никто, кроме нас, этого не знал. Потом мы распались.»

Из всех четверых самый заметный

— Что это за мелодии ты там гудишь? — спросила она Барри, когда тот ненадолго присел отдохнуть на листе. — Ты где-то их подцепил?

— Нет, — ответил Барри. — Я сам их придумал.

— Серьёзно? — изумилась крыса. — Респект, дружище! Да это же настоящие прилипчивые мелодии. — Она восхищённо промычала одну из них. — М-м… м-м… м-м… Серьёзно: это потенциальный хитовый материал! Если снабдить их хорошими текстами, из них могли бы выйти абсолютные вечнозелёные. Ты знаешь хорошего автора текстов? У тебя есть толковый агент?

— Уже нет, — ответил Барри. — Мои кореша Ларри и Гарри хорошо писали тексты, но они больше не в деле. А я сам не особо дружу со словами. Нет, автора текстов я не знаю. И агента тоже.

— Значит, сегодня, похоже, твой счастливый день! — ухмыльнулась крыса. — Потому что это можно изменить. — Она протянула Барри свою визитную карточку. На ней было написано:

Кон Чилли, как он сокращённо себя называл, заключил с Барри контракт и написал несколько текстов к его композициям. Они были не особенно хороши, но мелодии оказались настолько запоминающимися, что низкое качество стихов не имело особого значения. Так появилось полдюжины песен, и все они в течение одного года стали настоящими хитами Большого Леса:

«Сердце из мёда»

«Эти усики созданы для чувств»

«Когда скромницы-цветочки плачут нектаром»

«Плотоядных не целуют»

«Дай мне мёду, а не то будет кисленькое!»

и «Скажи мне, где цветы!»

Когда пришло время годового расчёта, разразился скандал. К несчастью, Барри не прочёл мелкий шрифт в контракте, который его автор текстов и импресарио собственноручно составил, а ознакомился только с первым параграфом. Там говорилось, что все доходы делятся пятьдесят на пятьдесят, и Барри счёл это справедливым, хотя основную творческую работу выполнял он.

Однако другой параграф, стоявший гораздо дальше в контракте и набранный значительно более мелким шрифтом, гласил, что агент может вычесть из этой суммы ещё двадцать пять процентов в качестве «агентского вознаграждения». И ещё двадцать пять процентов на «всяческие издержки на то, на сё и на всё прочее». В итоге Барри получал от доходов ровно ничего, а его партнёр по контракту — всё.

Барри, избегавший любых столкновений, отказался от судебной тяжбы и вступил в оккультную секту под названиемХрам Вечного Опыления, приверженцы которой верили, будто путь в рай лежит через цветок плотоядного растения. Это убеждение стоило Барри жизни.

На свою долю роялти Кон Чилли открыл в бывшем помещении Какоки элегантный ресторан высокой кухни, который назвал «Веганская таверна», сокращённо Вегата. На открытии выступилагруппа-воссоединение «Четыре музыкальных зверя»и исполнила попурри из самых популярных песен Барри.

Два брата-вампирогрифа, которые всегда были одного мнения

Жила-была в Сумрачных горах пара вампирогрифов, которая, как это водится у вампирогрифов, свила высоко в скалах гнездо, снесла в нём два яйца и высиживала их. Из яиц вылупились два птенца-вампирогрифа — братья Бо и Мо. Родители неустанно кормили их свежей падалью и кровью, пока те не оперились и не пришла пора покинуть гнездо.

Когда настал великий день, родители-вампирогрифы сделали всё, чтобы отметить его как можно торжественнее и достойнее. Они украсили гнездо гирляндами и растяжками с воодушевляющими лозунгами: «Только полёт прекраснее!» И: «Всем на выход!» Они приготовили роскошный завтрак из свежей падали и крови горной козы, погибшей в несчастном случае, и втайне радовались времени после вылета птенцов, когда наконец смогут снова заниматься в гнезде тем, чего не делают в присутствии детей.

— Вот и настало время! — торжественно дрожащим голосом воскликнул после завтрака отец-вампирогриф. — Вы теперь оперились, сыновья мои! Летите! Порхайте в большой мир! Летите! Летите!

— И помните, — добавила мать-вампирогриф, которая всегда тревожилась чуть больше отца, — при штопорном полёте всегда следите за встречными вампирогрифами! Уже бывали ужасные аварии.

— Как это — оперились? — непонимающе спросил Бо, заглатывая последний кусок падали. — Кто — я? Я никогда не летал.

— Я тоже, — добавил Мо. — Это же вовсе не наше дело, папа! Мы сидим в гнезде и немножко каркаем, пока вы не вернётесь с падалью.Вотэто и есть наше дело. И мне оно нравится! Оно дарит мне приятное чувство защищённости, семейной любви и разумного распределения обязанностей. Я называю этогнездовым уютом.

— Именно, — сказал Бо. — Зачем стремиться вдаль? Если при полётах случаются ужасные аварии, я вполне могу без них обойтись.

— Да, — поддакнул Мо. — Шуху недавно тоже рассказывал об опасных завихрениях, которые возникают, когда попадаешь в воздушный след птицы, летящей впереди. Говорят, от этого уже бывали тяжелораненые, даже погибшие.

— Ужасная мысль! — добавил Бо и содрогнулся. — По-моему, от одного этого рассказа у меня развилась самая настоящая авиафобия. При одной мысли о полёте у меня перья дыбом встают.

— Авиафобия? — озадаченно спросил отец.

— Боязнь полётов, — объяснила мать. — Это…

— Я знаю, что такое боязнь полётов! — сердито рявкнул отец. — Этот проклятый шуху! Только забивает им головы всякой чепухой.

— Вообще-тоярад, что он немного о них заботится, — сказала мать-вампирогриф. — Мы ведь всё время в разлётах, добываем падаль.

— Не подрывай мой авторитет! — крикнул отец. — Я как раз пытаюсь объяснить, что…

— Но на самом деле дело не в завихрениях и авариях, — перебил его Мо. — Гораздо больше меня тревожит кризис биоразнообразия.

— Кризис чего? — спросила мать.

— Он говорит об угрозе экологическому разнообразию, мама, — пояснил Бо. — Это и вправду серьёзная проблема, так говорит шуху. Вы знали, что численность позвоночных сократилась уже на шестьдесят процентов?

— Шуху? — вскипел отец. — Опять этот старый умник? Да что он вообще знает? Какое нам дело до позвоночных? Мы птицы.

— Птицы—позвоночные, — хором ответили Бо и Мо. Наступила неловкая пауза.

— Ну и что! — прорычал отец. — Это тоже шуху вам внушил: выставлять

— Не волнуйся! — крикнула мать. — Подумай о своём давлении.

— Тьфу! — сказал отец и упрямо скрестил крылья.

— И кстати, — сказал Мо, — я хотел бы ещё заметить, что вовсе не хочу быть вампирогрифом. Вот — сказал наконец. Наступила ещё одна неловкая пауза.

— И что ты этим хочешь сказать? — наконец спросил отец с настороженной интонацией. Он совсем иначе представлял себе ход торжества. И куда более празднично.

— Ну… — сказал Мо. — Я хочу сказать, э-э,конечноя гриф — с чисто биологической точки зрения. Тут ничего не попишешь. Но с чисто бихевиористской точки зрения я ещё не гриф.

— Бихевиористской? — На этот раз озадачилась мать.

— Я говорю о биологии поведения, — ответил Мо. — Взрослые вампирогрифы питаются падалью и кровью, верно?

— Ну да-а… — протянул отец. — И?

— Но ведь именно из-за этого у нас такая дурная репутация! Ты когда-нибудь видел грифа на гербе? Гарантированно нет. Там всегда орлы или соколы. В басмешках и притчах нам тоже редко достаются героические роли, правда? Мы недостаточно хороши даже для роли злодеев. Мы трусливые падальщики. Мародёры могил. Паразиты. Мы гиены небес.

— Гиены — очень благородные животные, — возразил отец. — Они вносят важный вклад во всеобщую гиену.

— Гигиену! — поправила мать.

— Это я и хотел сказать! — вскипел отец. — Господи! Вы совсем сбиваете меня с толку своей дурацкой болтовнёй!

— Но вампирогрифы всё-таки падальщики! — безжалостно продолжил Мо. — Как и вы оба, кстати, — посмотрим правде в глаза!Яже до сих пор не ободрал ни единого трупа. И Бо тоже. И мы хотели бы так всё и оставить.

— Ах вот оно что, — сказал отец. — А падаль жрать и кровь хлебать вы, значит, хотите? Пока мы делаем за вас всю грязную работу. — Потом он обменялся с матерью долгим понимающим взглядом.

Мо нежно обнял брата крылом. «Вот что мы, собственно, хотим сказать, наши горячо любимые кормильцы: мы хотели бы сохранить это состояние невинности, если вы не против».

— Отлично сказано, братец! — торжественно добавил Бо. — Я присоединяюсь к рассуждениям предыдущего оратора и надеюсь завершить их следующими словами: разве не прекраснее всего, когда в здоровой семье царят гармония и согласие? Вот над этим нам и следует трудиться. Предлагаю просто продолжать как прежде.

— Именно! — сказал Мо. — И эй! Вам разве не пора уже отправиться за свежей падалью? Я снова слегка проголодался.

Он потёр брюшко и выжидающе посмотрел на родителей большими глазами.

Родители-вампирогрифы медленно и молча поднялись, схватили обоих сыновей клювами за шиворот и широким взмахом выбросили из гнезда.

Бо был так парализован шоком, что даже не подумал воспользоваться крыльями. Он камнем полетел вниз, и уже через сто метров при ударе о скальную вершину его череп разлетелся вдребезги. Мёртвое тело рухнуло ещё на несколько сотен метров ниже.

Мо же сперва ещё кричал: «На помощь! На помощь!», «А-а-а!» и «Мама!», лишь затем инстинктивно расправил крылья и полетел. Сначала он летел неровно, суетливо петляя, но постепенно его полёт становился всё спокойнее и прямее — навстречу неопределённому будущему.

Один лягушонок лета не делает

Однажды бродячий лягушонок устраивался на работу в ресторан высокой кухни во Флоринте. На собеседовании с владельцем — полугномом и шеф-поваром, который был удостоен четырёх золотых поварских колпаков в«Замонийском ресторанном гиде»и знал, что лягушонки считаются особенно чувствительной к погоде формой существования, — соискатель настойчиво подчеркнул свою исключительную метеочувствительность и объяснил, как благодаря ей сможет увеличить доходы ресторана.

— Я — вложение, которое окупится звонкой монетой, — самоуверенно заявил лягушонок. — Я могу на дни и недели вперёд с точностью до миллибара, уровня озона, количества осадков и градуса Цельсия предсказывать погоду. Погода влияет на аппетит и пищевое поведение сильнее всего остального. Когда холодно, идёт дождь, бушует буря или валит снег, людям хочется сытной домашней еды: долго томлёного жаркого, туго нафаршированных уток, чизкейка и тирамису. На всё это требуется много времени и подготовки, всё надо точно планировать. Когда же светит солнце, им подавай лёгкие салаты, нежно припущенные овощи, гаспачо, карпаччо и суши. Верно?

Повар кивнул. Этот лягушонок разбирался в ресторанном деле.

— Всё это тоже надо безупречно планировать: закупать на рынке всё в нужном количестве, тщательно хранить, чистить и готовить. Если за несколько дней точно знаешь, какая будет погода, в вашем деле всегда опережаешь конкурентов, экономишь деньги и рабочее время. Я прав?

— Это мне понятно, — сказал хозяин. Этот лягушонок, похоже, разбирался не только в кулинарии и метеорологии, но и в экономике.

— И тут в игру вступаю я, — продолжил лягушонок. — Я ходячий барометр, гигрометр и термометр в обличье лягушонка. Моя коленная чашечка знает о погоде больше, чем целый выпуск дипломированных метеорологов. Короче говоря: я ваша гарантия прибыльного меню в любое время года. — Он протянул руку и улыбнулся. — По рукам? — спросил он.

— По рукам! — сказал повар и пожал её.

Уже на следующее утро лягушонок сделал свой первый прогноз перед собравшимся персоналом ресторана.

— В ближайшие дни над Замонией установится устойчивый антициклон, — предсказал он, — а его центр расположится над Флоринтом. Приток влажных тёплых воздушных масс из южных краёв обеспечит дальнейшее повышение температуры. Повсеместно ожидается дневной максимум от двадцати четырёх до двадцати восьми градусов, местами в течение дня возможны даже тридцать два градуса. Слабый до сильного юго-восточный ветер, к вечеру вероятность ливней и гроз.

Шеф-повар немедленно распорядился закупить в огромных количествах листовые салаты, нежные летние овощи, свежую рыбу и лимоны, а также лёгкие летние вина и низкокалорийные продукты для гриля — креветки, осьминогов и морские гребешки.

На следующий день с утра сперва пошёл дождь, стоял промозглый холод, затем надвинулся штормовой фронт, принёсший региону совершенно небывалую для этого времени года снежную бурю и затяжные морозы.

Ресторан почти пустовал, а те немногие гости, что пришли, разочаровались в меню и выпили лишь по капучино.

— Ну что ж, — сказал лягушонок, подводя вечером итоги, и пожал плечами. — Демонстрационный эффект! Пресловутый демон

На следующий день он дал такой прогноз: «В ближайшие дни погоду будут определять ложбины низкого давления полярного происхождения, надвигающиеся со стороны Морозных скал Северной Замонии; они принесут штормовые порывы ветра и заряды снежной крупы. По ночам — мокрый снег, заморозки на почве и гололедица. Минимальная температура — минус одиннадцать градусов; следует подготовить зимнюю одежду и запастись дровами для камина».

Поэтому шеф-повар велел центнерами закупать мясо для воскресного жаркого, целых гусей, уток и индеек, лепить крупные хлебные кнедли и готовить густые соусы, варить целые котлы карамельного пудинга и сытных похлёбок, взбивать сливки и вёдрами готовить масляный крем. На плите кипел огромный котёл глинтвейна, а двое помощников рубили дрова для камина.

На следующий день уже ранним утром солнце светило так ярко, словно ему за это платили. В течение дня температура стремительно поднималась, преждевременно распускались цветы, жужжали комары и порхали бабочки. Ближе к вечеру стало так жарко, что рыбы в прудах ушли на глубину, а все облака на небе испарились. Это был самый жаркий день года. Гости штурмом взяли ресторанную террасу, требовали большие порции мороженого, прохладительные напитки — и больше ничего.

— Задним умом все крепки! Это просто пресловутый второй проигрышный билет! — отмахнулся лягушонок. — И на лучшей ярмарке такие попадаются! По статистике у меня всё ещё девяносто восемь процентов попаданий — если мне дадут в общей сложности сто попыток. Не за один день Флоринт строился! Даже с худшего старта можно выиграть гонку. Мне просто надо было разогреться.

Но в следующие недели и месяцы всё продолжалось так же: если лягушонок предсказывал высокую температуру, столбик термометра опускался ниже нуля. Если пророчил дождь, зонтик можно было спокойно оставлять дома. Если объявлял мороз, впору была лёгкая летняя одежда — ни один его прогноз не попадал в цель. Сбитые с толку нелепым меню, перестали приходить даже постоянные гости ресторана.

Однажды хозяину наконец это надоело. Он загнал лягушонка в угол кухни и потребовал объяснений: «Ну давай, выкладывай начистоту: тебя подослали конкуренты, чтобы разорить меня? Это тот кретин, шеф-повар ресторана напротив? Тот, у которого пять золотых поварских колпаков в„Замонийском ресторанном гиде“?Если так, то вам это почти удалось. Я почти банкрот».

— Нет, — сказал лягушонок и заплакал. — Всё это только моя вина. Я совсем не похож на своих сородичей. Наверное, я единственный лягушонок во всей Замонии, который не чувствует погоду! Всё дело в генах! Моя мать не умеет плавать, а отец — квакать. На школьном спортивном празднике я проиграл в прыжках кроту. У меня нет ничего из того, что делает лягушонка настоящим лягушонком. Посмотри на меня! Вот как выглядит неудачник! — Он душераздирающе всхлипнул. «Кто возьмёт на работу лягушонка, который не умеет предсказывать погоду? Никто! Вот я и подумал: наглость города берёт! Просто притворюсь! По крайней мере, выгляжу я как исправный лягушонок. Да и кто способен в самом деле точно предсказать погоду на три дня вперёд? Вот я и надеялся, что мне хоть иногда повезёт угадать». Он сморкнулся в носовой платок. «Но мне не везёт. Я не умею предсказывать погоду и не умею прыгать. Никаких больших прыжков в этой жизни я уже не совершу! Мои лягушачьи ножки ни на что не годятся».

— Ну-ну! — сказал повар. — Всё зависит от того, как на это посмотреть. Твои слова трогают меня. И я могу тебя заверить: есть кое-что, для чего ты годишься.

— Правда? — Лягушонок шмыгнул носом. «Ты думаешь, я всё-таки на что-то гожусь?»

— Ещё бы! — сказал хозяин. — Каждый заслуживает второго шанса.

— В самом деле? — с надеждой спросил лягушонок. — И что же это может быть?

— Я мог бы тебя поцеловать, и тогда ты, возможно, превратишься в принца.

— Серьёзно? — ошеломлённо спросил лягушонок. — Ты бы это сделал?

— Конечно женет!— ответил повар и добродушно рассмеялся. — Это была всего лишь глупая шутка, чтобы разрядить обстановку. Нет, ты ведь сам однажды очень точно определил, для чего годишься. — Он порылся в ящике для столовых приборов. «Я ваша гарантия прибыльного меню в любое время года». Это были твои слова.

— Теперь я опять ничего не понимаю, — сказал лягушонок. — Я в замешательстве. Что, э-э, ты собрался делать этим большим транжирным ножом? Почему ты точишь его именно сейчас?

В тот же день повар записал в меню новое блюдо:«Сегодня свежие ножки местного лягушонка размера XXL . Встречаются крайне редко, цена по весу. Только пока есть в наличии».

Это был чудесный весенний день с умеренной температурой; лишь под вечер прошли небольшие кратковременные дожди.

Хапстреб, который хотел иметь всё и ничего

В Большом Лесу, неподалёку от Сумрачных гор, жил замонийский серопёрый хапстреб, у которого было всё, что отличает успешного хапстреба. Он построил большое крепкое гнездо, произвёл на свет с привлекательной хапстребихой двух здоровых хапстребят, которые к тому времени уже ходили в лесодеревенскую школу. Он добыл множество кротов и змей и трижды избирался «Птицей года» на своей поляне. Когда его дети оперились, он снова стал чаще охотиться вместе с женой; они специализировались на изысканных кряквах, которые перевариваются куда легче кротов.

Однажды вечером, лёжа в постели рядом с женой, он как бы между прочим заметил: «Хм… Сегодня у меня опять была эта странная колющая боль в груди. Ну, та, что отдаёт в левое крыло. Может, сходить к доктору Творогмазу?»

— У тебя ничего нет, — ответила жена. — Как всегда. Но, если тебя это тревожит, сходи к доктору Творогмазу.

— У вас ничего нет, — сказал доктор Творогмаз, тщательно обследовав хапстреба. — Кроме перенапряжённой вегетативной нервной системы и «теннисного крыла» от всей этой охоты. Радуйтесь, что дети уже вылетели из гнезда! Попробуйте насекомую диету и поддерживающую разговорную терапию. На Берёзовой поляне я знаю очень опытного и мудрого шуху-гуру, которого могу вам порекомендовать.

— Иметь, иметь, иметь, — сказал шуху-гуру после подробного анализа ужасок и соловейчикового теста. — Вот что определяет всё ваше мышление. Вы хотите иметь всё приятное — например собственность и здоровье — и

— Старый шуху посоветовал мне научиться обнимать страдания, — сказал хапстреб вечером, лёжа рядом с женой в перинной постели. — Я этого не понимаю.

— Лучше бы ты снова обнял меня, — язвительно ответила жена и повернулась на другой бок.

Внезапно хапстреб снова почувствовал эту странную боль в груди.

— У меня… у меня тут… — начал он.

— У тебя что? — сонно спросила жена.

— Ах, ничего… — ответил хапстреб. — У меня совсем ничего нет. Затем он задремал и мирно скончался от инфаркта во время фазы глубокого сна.

Йолльский троллекровопёс и царапка

Бруто, йолльский троллекровопёс, служивший следопытом в довольно грубой наёмной армии, впервые заметил это во вторник после полудня.

— Мне приказали взять след нескольких троллей и уничтожить их, — впоследствии рассказывал он царапке по имени Эхо 6 , которая тоже находилась в военном лагере в качестве разведчицы. «Пустяковое дело, обычное задание, в сущности прогулка по парку. Но вдруг мне отчаянно захотелось выгнуть спину горбом и зашипеть на наёмника, который отдал мне этот приказ».

— Знакомо, — ответила царапка. — У меня такое чувство возникает, вообще-то, всегда, когда мне говорят что-нибудь не по душе.

В ту ночь, при полной луне, Бруто не мог заснуть. Его одолевало почти неодолимое желание полазить по крышам и повыть на луну. Потом ему ещё очень хотелось порыться в нескольких мусорных баках и поесть царапкомяты.

— Это мне тоже знакомо, — сказала Эхо на следующее утро, когда Бруто ей всё рассказал. — Такое чувство бывает у меня в каждую полнолунную ночь.

— Но для ищейки это же ненормально! — сказал Бруто.

— Для ищейки ненормально и дружить с царапкой. Ты единственная ищейка среди моих друзей.

— Но что со мной не так? — отчаянно спросил Бруто. — Я схожу с ума?

— Нет, — сказала Эхо. — С тобой всё в полном порядке. Просто внутри тебя сидит царапка, которая хочет наружу. Такое случается и в лучших семьях.

— Только не в моей, — вздохнул Бруто. — Я происхожу из клана беспощадных охотников на троллей и ненавистников царапок. Если я расскажу им о своих фантазиях, меня упекут в психушку. По ночам мне снится, будто я вижу не в цвете, а в чёрно-белом.

— Тогда дело серьёзное, — решительно сказала Эхо. — Тебе нужно обратиться к Мастеру ужасок.

— К Мастеру ужасок? — испуганно спросил Бруто. — Ты имеешь в виду одного из тех типов, которые умеют превращать свинец в золото и всё такое? Они мне ужасно страшны.

— Они умеют превращать и много чего ещё, — сказала Эхо. — И в этом решение твоей проблемы: тебе нужно преобразование генома.

— Преобразование генома? — спросил Бруто. — Это как-то связано с гномоведением? Оно совсем не моя сильная сторона.

— Хромосомы! — воскликнула Эхо. — Биология! Генетика! Тебе нужна основательная перестройка наследственного материала. Я знаю одного довольно модного Мастера ужасок, который в этом здорово разбирается.

— Ах, не знаю, — заныл Бруто. — Наверное, это ужасно дорого.

— У меня перед этим Мастером ужасок есть заслуга! — сказала Эхо. — Он мне должен. Но сначала нам придётся дезертировать. Он живёт в Следвайе, это…

— Я знаю, где Следвайя, — сказал Бруто. — Очень далеко. Но дезертировать? Ты и правда сделаешь это ради меня?

— Эй! — сказала Эхо. — Для того друзья и нужны! К тому же эта военная муштра уже давно действует мне на нервы. Эти дурацкие шлемы! Мне всё время хочется горбиться и шипеть! Так больше продолжаться не может. Нам обоим срочно нужна радикальная перемена. Нет правильной жизни в неправильной.

И вот следующей ночью они тайком выбрались из лагеря. Выбросили шлемы, прошли через пол-Замонии и пережили множество душещипательных приключений — например, с говорящим домом, который рос на спине огромной рыбы, — но это уже другая история.

Наконец они добрались до Следвайи и там обнаружили, что упомянутый Мастер ужасок всё ещё жив, однако уже не вполне в своём уме. Эхо он принимал за собственную бабушку, а носки надевал поверх ботинок.

И всё же Эхо и Бруто решили поручить ему преобразование генома, поскольку даже в Замонии Мастера ужасок на деревьях не растут.

Первая попытка с треском провалилась. Из-за неверной формулы заклинания у Бруто выросли длинные заячьи уши и заячьи зубы, и несколько дней ему хотелось жениться на морковке. При второй попытке он стал отчасти прозрачным и уже не мог перестать йодлировать. Но на третьей наконец всё получилось.

— Тебе не кажется, что с царапкиными ушами я выгляжу как-то по-дурацки? — неуверенно спросил он Эхо, выбираясь из котла превращений.

—Au contraire!— восхищённо воскликнула Эхо и обняла его. — Я всё это время была влюблена в царапку, которая сидела внутри тебя. Но теперь я наконец могу её потрогать.

В ту же полнолунную ночь они поженились. Их обвенчал шуху, которого Эхо тоже знала с прежних времён: у него была лицензия на бракосочетание форм существования с преобразованным геномом. Эхо и Бруто купили ферму, где выращивали царапкомяту экологичными методами, и прожили вместе долгую и счастливую жизнь. А если они не умерли, то и поныне вместе воют на луну.

Серебряная Вдова и её маленький супруг

— Ты вообще помнишь, — спросила серебряная вдова своего значительно меньшего супруга за общим ужином, состоявшим из нескольких мух-полудневок, моттенхольмской моховой моли и блуждающего огонька, — в какой именно момент ты утратил общий сексуальный интерес к серебряным вдовам? — Она ненадолго умолкла, насторожённо наблюдая за супругом уголками всех восьми глаз, а затем продолжила: «Я имею в виду — к другим серебряным вдовам, не ко мне».

— М-м? — произнёс её муж, сделав вид, будто не расслышал вопроса. Он хотел выиграть время, потому что подозревал, что это вопрос с подвохом. «Что ты сказала, дорогая?»

—

— О, я понимаю, о чём ты! Это вопрос вроде: „Где вы были в тот миг, когда узнали, что мэра Атлантиды застрелила из арбалета фанатичная ужаска?“

— Нет, это не вопрос какого-то особого рода. Это просто вопрос.

Супруг понял, что оказался на опасно тонком льду. «Надо подумать, — подумал он. — Надо думать очень быстро».

— Это, э-э, должно быть, случилось, когда я впервые тебя увидел, любимая, — наконец нашёлся он. — При виде твоих семенных сумок меня просто сразило. Бац! Всё, навсегда! Я хотел оплодотворять только эти семенные сумки и никакие другие. — Он с трудом проглотил ножку насекомого. — У тебя… у тебя ещё и самые прекрасные восемь ног среди всехLatrodectae tredecimguttatae, с которыми мне доводилось знакомиться, — торопливо добавил он. — Кто стал бы тратить хотя бы одну мысль на другую носительницу хелицер? — Он едва сумел подавить вздох облегчения.

— Значит, ты знакомился и с другимиLatrodectae tredecimguttatae? — насторожённо спросила серебряная вдова. — Ах вот как? Они были… привлекательными?

— Привлекательными? Другие? — Он сделал вид, будто мучительно размышляет. — Нет, нет, боже мой — ни капельки! Я даже не помню, как они выглядели. Потому что не подходили под мой, э-э, тип добычи.

— У тебя есть тип добычи? — спросила серебряная вдова. — В самом деле? Вообще-то это предполагает, что ты всё-таки втайне интересуешься другими серебряными вдовами, верно? И какой же у тебя тип добычи?

Супруг понимал, что его следующий ответ должен прозвучать очень убедительно, поскольку от него, вероятно, зависела прочность их дальнейших отношений.

— Разумеется, такой, как ты! — ответил он. — А какой же ещё?

Наступила долгая пауза в разговоре, во время которой они разделили между собой блуждающий огонёк в качестве следующего блюда.

— Э-э… — протянул супруг после того, как они оба тщательно почистили хелицеры. — Можно мне тоже задать вопрос?

— Конечно, — ответила серебряная вдова. — Это же не допрос!

Он глубоко вдохнул. «Ты, наверное, тоже слышала этот дурацкий слух, будто серебряные вдовы съедают своих супругов сразу после первого полового акта. Не то чтобы я придавал этим разговорам какое-то значение, но… естьу тебяхоть какое-нибудь представление, откуда это взялось?»

— Да, я тоже такое слышала, — сказала серебряная вдова и отмахнулась тремя ногами. — Это всего лишь один из современных мифов. В этом нет ни слова правды.

— А, ты хочешь сказать, одна из тех теорий заговора? Вроде той, будто правящая верхушка Флоринта пьёт кровь гномьих детей?

— Именно! — сказала серебряная вдова и заскрежетала хелицерами, что у её вида соответствовало улыбке. — Это полнейшая чепуха. Как и вздор, будто акулы умеют чуять страх.

— Неправда! — воскликнула моттенхольмская моховая моль. — Это не ложный нарратив! Это правда! Серебряные вдовы действительно съедают своих супругов после того, как… — Но, прежде чем она успела закончить фразу, серебряная вдова откусила ей голову.

— Моли! — презрительно сказала она. — Кого интересует, что они там болтают? Зато на десерт они просто восхитительны.

— Именно, — сказал супруг. — Не то чтобы меня это и правда тревожило, но этот вздор всё-таки порой заставляет подсознательно задуматься. Оба немного деревянно рассмеялись.

— Кстати, — заметила затем серебряная вдова и снова заскрежетала хелицерами. — Как насчёт нашего первого акта спаривания? Давай наконец покончим с этим.

Книжнец, который хотел только кнотелить

Однажды книжнецу по имени Вудлик Ельцер Фонемаз надоело прятаться вместе с сородичами в герметично замкнутом мире Кожаного грота: катакомбы Книгорода, где находилась охраняемая среда обитания мирного народа книжнецов, считались слишком опасными.

— Так больше продолжаться не может! — объявил однажды Вудлик нескольким книжнецам во время общего купания в горячих источниках. — Если мы не хотим выродиться в совершенно замкнутый народ изоляционистов, надо срочно что-то сделать.

— Слышали, слышали! — воскликнул один из книжнецов. — Вудлик опять произносит одну из своих пламенных речей, нашпигованных иностранными словами. Что на этот раз? Наше однобокое питание? Наши нездоровые привычки сна?

Остальные рассмеялись, потому что Вудлик был известен тем, что регулярно и многословно подвергал сомнению традиции и обычаи Кожаного грота — с тех пор как один за другим съел многотомный словарь иностранных слов и учебник риторики. 7

— В прошлый раз, — сказал другой книжнец, — ты хотел заменить свечное освещение дрессированными светлячками. Мы месяцами блуждали в цветном полумраке и натыкались на сталактиты, пока не отменили эту дурь.

— Чем грандиознее идея, тем труднее её провести, — упрямо возразил Вудлик. — Нам нужно больше контактов с внешним миром. Нам нужно больше общения с некнижнецами. Иначе мы культурно зачахнем.

— Что ты имеешь в виду? — спросил ещё один книжнец. — Нам искать контакта с формами существования, которые, возможно, хотят нас съесть? Ты жить устал?

— Откуда ты знаешь, что они хотят нас съесть? — спросил в ответ Вудлик. — Ксенофобия обычно коренится в невежестве и обусловленности. В незнании обычаев и того, как развиваются другие. Быть может, порядки в катакомбах за это время изменились? Нам давно пора вновь проверить наши убеждения. Когда мы в последний раз общались с книгоохотником? Или с Ржавым Гномом? Или со сфинкххххой?

— И как это сделать? — спросил книжнец, сидевший ближе всех к Вудлику. — Книгоохотники понимают только язык насилия. Ржавые Гномы общаются не буквами, а числами. А сфинкххххи…

— Вот именно в этом и проблема, — перебил его Вудлик. — И, вероятно, одновременно её решение. В разных языках. Нам нужна единая система знаков.

— Общий язык? Языки тем и отличаются, что отличаются друг от друга. Один-единственный язык, обязательный для всех, — это внутреннее противоречие. И он совершенно противоречит нашим индивидуалистическим идеалам.

Другие книжнецы закивали и зациркали зубами. 8

— Это предубеждение на деле лишь отражает наше закостенелое мышление, сосредоточенное на собственном гроте, — возразил Вудлик. — Оно

— Ошибка в рассуждении! — вмешался другой книжнец. — Изобретя новый язык, ты всего лишь добавишь к другим системам знаков ещё одну. Тем самым ты только внесёшь ещё большую путаницу.

— Это и впрямь проблема, — признал Вудлик. — Над этим мне ещё, э-э, предстоит потрудиться.

В следующие месяцы Вудлик — совершенно вопреки своим радикальным взглядам на изоляционизм — забаррикадировался в своей жилой пещере. Он проглотил множество книг из библиотеки Кожаного грота и пренебрегал всеми социальными обязанностями. Проходившие мимо книжнецы порой слышали, как он громко разговаривает сам с собой и ругается. Тот, кто отваживался заглянуть в его пещеру, видел, как он неистово жестикулирует и строит странные гримасы. Некоторые книжнецы начали тревожиться за его здоровье и рассудок.

— Вудлик потихоньку сходит с ума, — сказал один. — Он уже несколько недель не купался.

— Вчера я видел, как он засунул один палец в рот, а другой — в ухо, — сообщил другой. — И при этом стоял на одной ноге и громко гудел.

Когда уже никто этого не ждал, Вудлик наконец покинул свою жилую пещеру, основательно выкупался в горячих источниках, а затем созвал собрание в амфитеатре Кожаного грота, на которое явились все книжнецы. Он вышел на сцену, положил на кафедру большую стопку пергаментов и прочитал доклад.

— Я тщательно исследовал, размышлял и экспериментировал, — начал он. — И, думаю, теперь у меня есть решение. Нам нужны не просто новые знаки. Не просто новый язык. Нет! Нам нужно и то и другое вместе: нам нужен язык знаков!

— Слышали, слышали! — воскликнул книжнец, который всегда охотно говорил: «Слышали, слышали!»

— Я говорю, — продолжил Вудлик, — о невербальной форме общения, которую изобрёл за последние недели. Она произведёт революцию в общении в катакомбах.

По толпе пробежал ропот.

— Я не жду, что вы сразу это поймёте. На этот раз идея особенно грандиозна, и потому ей будет особенно трудно пробиться.

— Ещё бы! — крикнул один книжнец, и все остальные рассмеялись.

— Речь идёт о многослойной форме общения, не требующей произносить слова, — невозмутимо продолжал поучать Вудлик. — О сочетании звукоподражательных звуков, издаваемых ртом, нёбом и глоткой; о языке, состоящем не из слов, а из знаков, жестов и выразительной мимики, который может выучить и практиковать всякий, кому есть что сообщить. Вудлик сопровождал свою речь выразительными жестами и гримасами. «Чтобы им пользоваться, — продолжил он, — надо размахивать руками в воздухе, одновременно издавая храпящие или булькающие звуки. Бить себя кулаком в грудь, шевелить губами или щёлкать языком — разрешается и свистеть. Руки, кисти и пальцы можно разнообразнейшим образом скрещивать, переплетать и завязывать узлами — так я и придумал название для своего языка. Я называю его: «кнотеление».

Вудлик так увлечённо переплёл пальцы, что казалось, будто он одновременно играл сам с собой в пальчиковую борьбу и армрестлинг.

— Одним лишь переменным кнотелением пальцев, — восторженно воскликнул он, — можно выразить сотни понятий и фраз, комплиментов и речевых штампов. В кнотеление также входят фырканье, хлопки в ладоши, отрыжка, лай, скулёж и рычание. Всё это сопровождает и дополняет обычные ограниченные средства выражения. Я приведу пример.

Вудлик так широко распахнул глаз, что тот стал казаться почти детски милым, а затем сложил губы бантиком. Одновременно он придал своим длинным пальцам форму контура сердца.

— Это означает, — гордо объявил Вудлик, — «Я пришёл с миром!» Этой фразой можно просто и недвусмысленно сообщить любому чужаку в катакомбах о своих миролюбивых намерениях.

Не дожидаясь реакции, Вудлик спустился к слушателям и раздал половину своих пергаментов. «Здесь я записал нынешний словарь кнотеления. Признаю, его ещё можно расширить, но рекомендую каждому, кто хочет держать руку на пульсе времени, уже сейчас хорошенько выучить его наизусть. Говорить и писать — это вчерашний день. Кнотеление — форма общения будущего».

С оставшимися пергаментами под мышкой он направился к выходу из Кожаного грота.

— Теперь я выйду из безопасного круга нашей общины и отправлюсь проповедовать кнотеление в остальных катакомбах, — дрожащим голосом крикнул он. — Прощайте! Вы ещё обо мне услышите. И услышите на языке кнотеления.

Когда Вудлик покинул Кожаный грот и вступил в катакомбы, его самоупоение улетучилось. Безграничная уверенность вдруг обернулась пронзительной паникой, и ему больше всего хотелось тут же повернуть назад и забиться в свою жилую пещеру. Но пути назад уже не было. Наконец он взял себя в руки и храбро зашагал вперёд.

— Особенно грандиозной идее, — снова и снова, как молитву, повторял он, — поначалу особенно трудно пробиться.

Первой формой существования, которую он встретил, оказался книгоохотник. В своей красной кожаной броне, выкрашенной кровью жертв, тот выглядел устрашающе. С маской-черепом, сделанной из отрубленной головы, он походил на ходячую смерть. Огромный книгоохотник остановился и поднял исполинский топор, покрытый засохшей кровью.

Вудлик собрал всё своё мужество, сделал несколько шагов к устрашающей фигуре, принял милый вид, сложил губы бантиком и придал пальцам форму своего мирного жеста.

Книгоохотник только уставился на него и ничего не сказал.

Долгое, мучительное время Вудлик слышал лишь призрачный ропот катакомб и шелест пленённых ветров, блуждавших в них.

Тогда книгоохотник опустил топор. — Твой жест трогает меня! — сказал он на удивление чистом замонийском, без акцента. — Ты хочешь сказать, что вырвешь мне сердце, если я осмелюсь сделать ещё хоть шаг.

Вудлик вовсе не это хотел выразить кнотелением, но благоразумно не стал прерывать речь книгоохотника.

— Ты безоружен, ты гораздо меньше и слабее меня, и всё же так бесстрашен и храбр. Это смягчает моё окаменевшее сердце, ведь ты тронул его в самый подходящий миг. Я так устал от вечных блужданий по катакомбам, от книгоохоты и убийств. Иногда мне хочется просто отдохнуть или непринуждённо с кем-нибудь поболтать. — Он вздохнул. — Но в катакомбах не отдыхают, если не хотят стать лёгкой добычей. И друг с другом здесь тоже не разговаривают. Здесь только отрезают друг другу головы и маринуют их в уксусе. Э-э… можно спросить, что это за рукопись у тебя с собой? Спрашиваю исключительно из профессионального интереса.

После этого книжнец и книгоохотник приятно и обстоятельно побеседовали; Вудлик подробно объяснил ему преимущества и тонкости кнотеления. Он дал заинтересованному книгоохотнику один из своих

— Всё вышло совсем не так, как я думал, — сказал Вудлик сам себе, когда книгоохотник исчез в одном из коридоров. — Но, в сущности, результат тот же.

Уверенность Вудлика снова возросла. «Может быть, — подумал он, — новым идеям вовсе не так трудно пробиться, если только излагать их достаточно уверенно». Едва он это подумал, как книжнец встретил двух Ржавых Гномов 9 , один из которых был заметно выше другого.

Ржавые Гномы, как знал Вудлик, общаются на языке, основанном на числах, поэтому и им он прежде всего показал свой мирный жест с сердечком и губами бантиком.

Но больший из двоих отреагировал не так, как ожидал Вудлик. Он услышал, как внутри тяжело бронированного гнома зазвенело и заскрежетало, затем металлическая шляпа гнома начала вращаться, пока один из находившихся в ней пушечных стволов не нацелился прямо на книжнеца. Как знал Вудлик, так гном мог выпускать ржавые стрелы, от которых мучительно умирали от заражения крови.

На несколько тягостных мгновений между ними воцарилась полная тишина, и Вудлик в отчаянии искал кнотельный жест, которым можно было бы разрядить обстановку.

— Простите, — проскрипел тут меньший гном металлическим голосом с электрическим потрескиванием. — Но мой отец говорит и думает только на нашем традиционном языке чисел, поэтому он не понял вашего жеста.

Он повернулся к большему гному и сказал ему нечто, что Вудлику послышалось примерно так: «Двадцать четыре Семнадцать Двенадцать в степени Два умножить на Восемьсот сорок три разделить на Двадцать два Четыре Пять Три запятая Семь» — или что-то в этом роде.

Внутри большого Ржавого Гнома снова заскрежетало и захрустело, когда пушечный ствол на его шляпе вновь шевельнулся и повернулся в противоположную сторону.

— Мой отец просто принадлежит к другому поколению, — продолжил скрипеть маленький гном, — вам следует его извинить. И этот ваш жест он тоже не может истолковать, потому что у нас, Ржавых Гномов, нет сердца: мы работаем от алхимических батарей. Но в общеобразовательной школе гномов, которую я имею честь посещать, с недавних пор преподают также замонийский, биологию и литературу. Поэтому я знаю, что такое кровообращение и сердце, а также что последнее в литературе часто служит метафорой любви и сочувствия. Поэтому я истолковал бы ваш жест как«Я пришёл с миром»— верно?»

— Э-э, да, — с облегчением ответил Вудлик и снова расслабился. — Именно это он и означает.

— Это очень красивый жест и ещё более красивое послание, — вежливо сказал маленький гном, — оно могло бы простым способом способствовать взаимопониманию и обмену между формами существования. Я это запомню. Могу я спросить, что это за рукопись вы носите с собой? Спрашиваю лишь из любознательности.

Вудлик объяснил маленькому гному принципы кнотеления и вручил ему один из пергаментов, который тот обещал выучить наизусть и передать своим школьным друзьям. Затем они расстались и разошлись каждый своей дорогой.

— Семь Восемь Двадцать три, — услышал книжнец, как маленький гном сказал ещё отцу. — Восемьдесят четыре минус Девятнадцать умножить на Сорок шесть в степени Два.

— Двенадцать, — ответил отец, и затем они исчезли в туннеле.

«Дело идёт как по маслу», — подумал Вудлик, шагая всё глубже в лабиринт. «Похоже, катакомбы стали куда более цивилизованным местом, чем были когда-то. Самое время привести их общественный образ в соответствие с реальностью».

Следующей формой существования, которую встретил Вудлик, была сфинкхххха. Она неподвижно подстерегала добычу на своих ходулях в тёмном коридоре, поэтому книжнец заметил её, лишь когда уже запутался в её клейких щупальцах.

Он немедленно сделал жест миролюбия, насколько позволяли туго опутавшие его тело путы, но ответа не получил. Сфинкхххха от природы была слепа и глуха и ориентировалась только осязанием, так что вообще не замечала, что он там кнотелит. Она плотно обмотала его своими прочными нитями и подвесила в своей хорошо охлаждаемой кладовой к другим живым припасам на следующую неделю. Затем она снова улеглась в засаду.

Юмор — дело серьёзное. Послесловие

Когда я решил перевести собрание «басмешек» Хильдегунста фон Мифореза, поначалу мне было не слишком уютно в собственной переводческой шкуре. Против этого рискованного предприятия имелись веские доводы.

Прежде всего — сам жанр. При слове «басни» читатель обычно представляет себе безнадёжно устаревший литературный жанр, чьи авторы, облачённые в развевающиеся простыни и увенчанные лавровыми венками, потчуют его историями о животных с приторно-нравоучительными концовками. Уж точно не современную литературу, не умный юмор, неожиданные повороты и остроумные диалоги. Отягощённый такими предубеждениями, я со скрепя сердце взялся за сборник басмешек Мифореза, чтение которого всё откладывал.

Но уже после первого прочтения я испытал облегчение. Предельно сжатые рассказы оказались не только занимательными, проницательными, оригинальными и смешными, но, главное, не приторно-нравоучительными. Они открыли мне совершенно новые стороны мышления автора и замонийской культуры. Я был в восторге.

Но оставалось ещё одно препятствие — особый юмор этих текстов. Как читатель я ничуть не возражаю против смешных текстов, но переводчику они доставляют массу хлопот. Ещё и потому, что Мифорез пользуется поджанром басни, существующим в таком виде только в замонийской литературе. Речь идёт о так называемой «смеховой басне» — юмористически-анархической замонийской короткой истории, которая, в отличие от классической басни о животных, не знает никакой морали; сокращённо она называется «басмешкой». Изобретение басмешки приписывают одарённому юмористу Руберту Язему, чей изящный стиль, по всей видимости, повлиял на трактовку Мифорезом этого мало разработанного жанра. Согласно определению главного свода правил замонийской литературы,Великого Эрхля,каждая басмешка должна содержать как минимум семь усмешек, три хохотка и одну шутливую развязку. По степени сложности с ней может сравниться разве что зантальфигорский диалектный сонет.

Литературный юмор доставляет переводчику меньше удовольствия, чем работы. Разница между серьёзным и смешным текстом — как между речью и пением или ходьбой и танцем: первое, в сущности, доступно каждому, второе требует таланта и навыка. Для перевода это означает следующее: изощрённые каламбуры нужно переводить адекватно, смешные имена — изобретать заново, а комический ритм прозы — выдерживать с метрономической точностью. Диалоги приходится бесконечно оттачивать, развязки должны попадать безупречно точно — и так далее. В тексте без комизма мелодия языка не играет большой роли, но в смешном тексте каждый

Трудность усугублялась тем, что в случае басмешек я имел дело с замонийским юмором. В этой невероятно богатой культуре Замонии существует бесчисленное множество разновидностей юмора, и каждая из них, в зависимости от формы существования или края, требует особого знания привычек, нравов и обычаев, правил, ритуалов и табу, диалектов, социолектов и мод. Значит, уже Мифорезу пришлось отыскать наименьший общий знаменатель шутки — так сказать, комический камертон, который неизменно звучит для его столь многослойной читательской аудитории. Осмелюсь утверждать, что для переводчика попасть в этот тон — задача ещё более трудная, чем для автора оригинала.

Чтобы привести лишь несколько примеров многоликости замонийского юмора: есть типичный юмор троллей-великанов — обычно грубый и топорный, его вполне удовлетворяют примитивные развязки. На другом конце шкалы находится юмор эйдетов, чья тонкая ирония чрезвычайно требовательна и постижима лишь несколькими мозгами. Между ними в области шуток возможно, по сути, почти всё: есть бюрократически регламентированный юмор наттиффтоффов, барочный юмор гральзундцев, классицистический юмор флоринтцев, мультикультурный юмор атлантийцев. Есть злорадный юмор штольневых троллей. Обонятельный юмор ольфактилов, старомодный юмор Большеногих Берт. Есть средневековый юмор гаргиллов, призрачный юмор небельхаймцев, софистический юмор обитателей Драконгора и почти лишённый юмора юмор вольпертингеров. Затем следует теософски окрашенный юмор дервишей-тройняшек, ехидный юмор гральзундских ореховых ведьм и болезненный юмор жителей Следвайи 10 . Проникнутый любовью к ближнему и добротой сердца юмор фернхахенов. Садистский юмор циклопов с Чёртовых скал. Есть также одержимый цитатами юмор книжнецев и библиофильский юмор книгородцев. Следовало бы упомянуть и шизоидный юмор двугномов, и кошмарный — ночных мар. А ещё есть строго логичный и одновременно аскетичный юмор остросвинов, а также одурманенный юмор пустынных гимпелей. Героический юмор пиратов-гномов. Перевёрнутый юмор кожемышей. Безмолвный юмор горных хутцев. Ужасный юмор ужасок. Я мог бы продолжать бесконечно.

Но замонийский юмор не только чрезвычайно разнообразен — его воздействие тоже может быть весьма своеобразным.

Так, например, тверпы принципиально смеются лишь под подвальными лестницами, поскольку смех, не накрытый подвальной лестницей, якобы нарушает строгие нравственные и религиозные правила строго ортодоксального тверпизма. У наттиффтоффов смех, как уже говорилось, строго регламентирован. Шутки всегда отпускаются сверху вниз. На практике это выглядит так: начальник рассказывает шутку, а подчинённый обязан над ней смеятьсяобязан. Нарушение этого общего направления шуток может обернуться неприятностями. Шутки, отпущенные снизу вверх, нередко влекут за собой дисциплинарные меры или общественное осуждение. Продолжительность смеха точно отмерена, а громкость строго регламентирована. Уроки смеха в школах наттиффтоффов служат не развитию юмора, а его регламентации. Слишком затянувшийся приступ смеха во время урока вполне может повлечь за собой исключение из школы, и наттиффтоффскому школьнику, с которым это случилось, придётся нелегко в профессиональной жизни. Ограничения по темам и табуированные темы юмора у наттиффтоффов встречаются сравнительно чаще, чем у других форм существования. Одинаково любимыми и запретными поводами для смеха служат предметы, которые можно найти на письменных столах в наттиффтоффских канцеляриях. Пользованный ластик, например, считается смешным, а неиспользованная штемпельная подушка — нет. Над скрепками и промокательной бумагой разрешается посмеиваться, прикрыв рот рукой, но смех над дыроколом — табу.

Монументальные трудности перевода сложного замонийского юмора всё же не смогли меня отпугнуть. Меня охватило настоящее чувство миссии по отношению к басмешкам! Эта малоизвестная грань творчества Мифореза непременно должна была стать доступной более широкой публике.

Первый перевод я выполнял в основном по простой схеме, которой придерживался и в работе с другими текстами Мифореза: как можно ближе к оригиналу и как можно дальше от самоуправства и ненужной модернизации.

Когда перевод наконец был закончен, я, как обычно, положил его на месяц в ящик стола — отлежаться и «дозреть», как я это называю, — чтобы затем ещё раз прочесть целиком и окончательно выправить. Так мне удаётся не отправлять в издательство перевод в недоработанном виде: некоторые ошибки и неточности порой замечаешь лишь с некоторой временной и эмоциональной дистанции.

Но, перечитав басмешки, я отрезвел. Мне совершенно перестало быть смешно. Они больше не были смешными — ни капельки. В отличие от чтения оригинала и работы над переводом, когда я порой буквально покатывался со смеху, теперь я не мог даже усмехнуться — ни разу. Куда подевались семь усмешек и три хохотка? В таком переводе басмешки читались как плохо переведённые инструкции по эксплуатации или правила хорошего тона из заслуженно забытой эпохи.

Что же пошло настолько фундаментально не так? Я снова сравнил оба текста — слово за словом, предложение за предложением. Дело было не в точности моего перевода. Работа была добротной и тщательной. Но куда исчезла шутка?

И тут меня осенило: то, что я считал единственно верным методом, и было самой проблемой: я переводил буквально — и тем самым сделал тексты совершенно непонятными и почти нечитаемыми.

Как давний знаток замонийской литературы и культуры этого континента, при первом чтении я находил басмешки Мифореза чрезвычайно смешными, но при буквальном переводе, сам того не заметив, лишил тексты всякого юмора. Для этого есть слово: «профессиональная слепота». Чтобы докопаться до сути проблемы, я снова заглянул в собственные тексты Мифореза: я помнил, что где-то он уже касался этой темы.

В послесловии к«Мастеру ужасок», художественной сказке, которую великий Гофид Леттеркерль первоначально написал на древнезамонийском языке, а Мифорез затем перевёл на новозамонийский, в оригинале«Эхо-царапочка»называется, я нашёл следующий примечательный отрывок:

«Я поэтому позволил себе„Эхо-царапочку“перевести на несколько более современный новозамонийский, чтобы вновь вернуть повесть в коллективное сознание и, надеюсь, помочь ей обрести новую популярность.

Я также позволил себе слегка обработать сказку. Кроме того, я взял на себя смелость кое-где немного дополнить повествование Гофида Леттеркерля, импровизируя. Ибо в чём ещё могла бы состоять творческая самостоятельность?»

Вот в чём суть! Что предосудительного в том, чтобы помочь произведению, которому грозит забвение, вновь обрести популярность? И почему творческая самостоятельность и импровизационное дополнение считались недопустимыми, если служили делу? Разве это не просто ограничения, которые я сам наложил на себя из лености мысли? Мастер же, переводя роман Леттеркерля, по-видимому, нисколько себя не стеснял.

В конце концов я решил обращаться с басмешками Мифореза так же непринуждённо и вольно, как он обращался с текстом Леттеркерля. И сделал то, от чего прежде настоятельно отговаривал бы любого другого переводчика: ямодернизировал. Я раззамонизировал текст — и радикально. Я использовал понятия, фразы, предметы, имена и отсылки

Оправдано ли моё решение перевести сборник басмешек«Единорожек, который хотел жить задом наперёд»столь вольно — что ж, пусть решит сам благосклонный читатель. Если мой перевод ему не по душе, у него остаётся возможность прочесть оригинал. Говоря словами бессмертного замонийского афориста Сурака Ларка:

«Переводить — значит переиначивать!»

Вальтер Моэрс

Сноски

1

Примеч. пер.: см.«13½ жизней капитана Синего Медведя»,с. 136.

2

Примеч. пер.: см.«Румо и чудеса в темноте»,с. 23 и далее.

3

Примеч. пер.: примитивная игра с картами из плавника.

4

Примеч. пер.: см.«Мастер ужасок»,с. 90 и далее.

5

Примеч. пер.: см.«Румо и чудеса в темноте»,с. 88 и далее.

6

Примеч. пер.: см.«Мастер ужасок».

7

Примеч. пер.: книжнецы питаются, читая книги. См.«Город Мечтающих Книг»,с. 218 и далее.

8

Примеч. пер.: цирканье зубами — это звук, которым книжнецы выражают одобрение. См.«Город Мечтающих Книг»,с. 204.

9

Примеч. пер.: Ржавые Гномы — ныне вымерший вид гномов из катакомб Книгорода. См.«Город Мечтающих Книг»,с. 300 и далее. А также«Мастер ужасок»,с. 197.

10

Примеч. пер.: см.«Мастер ужасок».